Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Почему это произошло

Нападение на Гавайские острова, как молния, поразило американских командующих на месте военных действий, но схватка с Японией не могла быть неожиданной для правящих кругов США. Пёрл-Харбор, или «День позора», как назвали его в Соединенных Штатах, был лишь логическим развитием и только очередным звеном в американо-японских отношениях. Рост межимпериалистических противоречий давно вел дело к такому исходу.

Еще в 1918 году В. И. Ленин, говоря о взаимоотношениях между Соединенными Штатами и Японией, подчеркивал: «Экономическое развитие этих стран в течение нескольких десятилетий подготовило бездну горючего материала, делающего неизбежной отчаянную схватку этих держав за господство над Тихим океаном и его побережьем. Вся дипломатическая и экономическая история Дальнего Востока делает совершенно несомненным, что на почве капитализма предотвратить назревающий острый конфликт между Японией и Америкой невозможно»{84}.

В. И. Ленин считал, что в данном случае виновниками предстоявшего вооруженного конфликта явятся как Токио, так и Вашингтон: «Вы знаете, что война между Японией и Америкой уже готова, она подготовлена десятилетиями, она не случайна; тактика не зависит от того, кто первый выстрелит. Это смешно. Вы прекрасно знаете, что японский капитализм и американский одинаково разбойны»{85}. Последующие события подтвердили справедливость ленинского анализа.

По большому счету Соединенные Штаты пожинали плоды своей политики в отношении Японии с конца XIX - начала XX века. В те времена Вашингтон в высшей степени благосклонно относился к Японии, больше того, серьезно поощрял ее империалистическую экспансию. Заодно с США выступала Англия, подписавшая в 1902 году договор с Японией, направленный против России. Опираясь на английскую поддержку, Япония решительно укрепила свои позиции в Корее и Южной Маньчжурии и смело вступила в конфликт с Россией.

В ходе русско-японской войны 1904-1905 годов за спиной Японии уже открыто стояли Соединенные Штаты. Политическая, экономическая и финансовая поддержка Вашингтона и Лондона дала возможность Японии возобладать над Россией. Однако в ближайшие годы, уже в первую мировую войну, выяснилось, что японские империалисты отплатили черной неблагодарностью своим англоамериканским покровителям. Те вскармливали японский [103] милитаризм против России, а Япония вознамерилась овладеть Китаем, стать ведущей силой на Дальнем Востоке и Тихом океане, а на первом этапе - захлопнуть перед США «двери» в Китай, сведя на нет традиционную американскую политику «открытых дверей» и «равных возможностей» в Китае.

После завершения первой мировой войны США ужесточили свою позицию в отношении Японии. Под сильнейшим американским нажимом на Вашингтонской конференции девяти держав в 1921-1922 годах японские империалисты были вынуждены расстаться со значительной частью своей добычи военных лет. Япония вернула Китаю занятую ею территорию, «арендованную» в свое время Германией. Японские представители поставили свои подписи под обязательством уважать суверенитет, независимость, территориальную и административную неприкосновенность Китая, уважать принципы «открытых дверей» и «равных возможностей» в этой стране. Англо-японский договор 1902 года ушел в прошлое.

США вместе с ведущими странами Западной Европы позаботились о том, чтобы ввести в надлежащие рамки японские морские вооружения. На конференции был подписан договор пяти держав (США, Англия, Япония, Франция, Италия), установивший тоннаж их линейных кораблей в пропорции 5 : 5 : 3 : 1,75 : 1,75. Ряд других соглашений на взаимной основе запрещал укрепление островных владений США, Англии и Японии. Вашингтонская конференция вызвала яростное недовольство японских милитаристов, резко усугубила их империалистические противоречия с Соединенными Штатами, которых в Токио считали главным виновником отступления и унижения Японии.

Зарницы на Дальнем Востоке

На первый взгляд Япония в те годы представлялась сплоченной, туго связанной железной дисциплиной нацией, руководители которой четко знали, как добиться своих целей. Западные политические наблюдатели были склонны усматривать в различных акциях японской политики отдельные проявления некоего обширного «зловещего плана» и, никогда не ставя под сомнение его реальность, расходились лишь в оценках существа замыслов японских империалистов. Исследователи, как водится, размышляли, вскрывали [104] сложные мотивы и т. д., в то время как японская государственная мысль была много проще.

Противоречия в курсе японской политики, а они, собственно, и служили отправной точкой для рассуждений о «сатанинской мудрости» Токио, порождались прозаическими обстоятельствами - особенностями тогдашнего государственного устройства Японии. Номинально правителем страны являлся император, назначавший премьер-министра и членов кабинета, не считаясь с парламентом. Он также контролировал армию и флот через соответствующих начальников штабов, подчинявшихся непосредственно трону.

На деле замещение высших правительственных постов производилось по совету старейших политических деятелей, ранее генро, а в описываемый период - своего рода коллегии бывших премьер-министров. Военный и военно-морской министры состояли на действительной службе. В своем официальном качестве они, а следовательно и кабинет, отвечали за снабжение вооруженных сил, но вопросы стратегии оставались в руках генерального штаба армии и главного морского штаба. Кабинет в целом обычно не информировался военщиной об их планах. Больше того, если военный и военно-морской министры того желали, они угрозой отставки могли привести к падению любой кабинет. Стабильность правительства обеспечивалась постоянным конфликтом между командованием армии и флота, непрерывно фрондировавших друг против друга в интересах достижения «национальной гармонии» и лучшего служения императору.

С начала 20-х годов страну лихорадило, милитаристы вовсю развернули свою деятельность и пропаганду. Бесчисленные легальные и тайные организации, предварительно ,дав клятвы в верности трону, громко требовали от очередного правительства динамической политики, мало считаясь с реальными возможностями Японии. Они порывались пойти войной на державы, имевшие несчастье соседствовать с Японией или в какой-то мере заинтересованные в делах Дальнего Востока и Тихого океана. Советский Союз, Китай, США, Англия - все они именовались врагами.

Политические экстремисты имели влиятельных покровителей в Токио, в сущности, они только забегали вперед. За кулисами их деятельность направляли подлинные хозяева страны - клика монополистов «дзайбацу», мечтавшая о покорении обширных районов планеты и эксплуатации [105] их богатств. Финансовый капитал, естественно, подкармливал яростных и алчных шовинистов. Те в меру сил и возможностей отрабатывали полученное. Острые приступы политического безумия щедро вознаграждались.

Отставной генерал-лейтенант Кохиро Сато порадовал своих соотечественников книжкой «Если Япония и Америка начнут войну», нашумевшей в 20-е и 30-е годы. Он открыл читателям, что Америка отравлена «золотым ядом», ненавидит Японию, чинит препятствия ее справедливым устремлениям. Но боевой дух самураев возобладает «над материальными ценностями, развратившими Соединенные Штаты». Исход войны решают мужество или трусость: в японском фольклоре установлено, что когда-то 50 японских пиратов завоевали 10 китайских провинций, а несколько тысяч самураев, высаженных в США, смогут нанести решительное поражение американцам. «Моя идея заключается в том, - писал Сато, - что если отряды таких воинов, презирающих смерть... будут брошены,на Сан-Франциско, то это будет в высшей степени интересно»{86}. Мнение ветерана русско-японской войны, который теперь собирался самурайским мечом поразить Америку, можно было скинуть со счетов, если бы речь шла только о бредовых идеях престарелого мемуариста. Появление книжонки Сато, однако, было возможно лишь в обстановке военного психоза, нагнетающегося сверху{*5}.

Не кто иной, как премьер-министр Японии в конце 20-х годов Гиити Танака 21 июля 1927 года обратился к императору с обширным меморандумом, предлагая проводить политику «железа и крови». Меморандум, ставший известным миру уже к концу 1927 года, гласил: «Если мы в будущем захотим захватить в свои руки контроль над Китаем, мы должны будем сокрушить Соединенные Штаты, то есть поступить с ними так, как мы поступили в русско-японской войне. Но для того чтобы завоевать Китай, мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию. Для того чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай. Если мы сумеем завоевать Китай, все остальные азиатские страны и страны Южных морей будут нас бояться и капитулируют перед нами». [106]

Танака лихо расправился на бумаге с великим северным соседом. «В программу нашего национального роста, - внушал он, - входит, по-видимому, необходимость вновь скрестить наши мечи с Россией на полях Монголии в целях овладения богатствами Северной Маньчжурии. Пока этот скрытый риф не будет взорван, наше судно не сможет пойти быстро вперед»{87}.

Милитаристы только горестно недоумевали, почему правительство медлит с претворением в жизнь столь прекрасной программы. Они торопили, убиваясь по поводу того, что Япония запоздала к разделу мира. Как-то японский представитель на сессии Института тихоокеанских отношений, проводившейся в Гонолулу, с трогательной откровенностью пожаловался американцам: «Япония нехотя, но хорошо усвоила уроки Запада... Однако ныне, когда она поднаторела в игре захватов, другие державы, большинство которых завладело всем необходимым им, внезапно преисполнились добродетелей и говорят, что пора прекращать эту игру», причем главный виновник - Соединенные Штаты, «эгоистично надоедающие всем и неразумно вмешивающиеся в естественные чаяния Японии»{88}.

Державам, которых токийские экстремисты объявили «врагами» Империи восходящего солнца, оставалось только гадать, какая из них окажется первой под ударом на деле, ибо на словах им всем доставалось, пожалуй, поровну. Последовательность японской агрессии, казалось, прояснилась в 1931 году. Япония захватила Маньчжурию, а вслед за тем вышла из Лиги Наций. Запад ограничился беззубыми протестами, а по существу ликовал - Япония вышла широким фронтом на границу с СССР. Стремительное развертывание в Маньчжурии Квантунской армии, казалось бы, убеждало, что война против СССР не за горами. В канун оккупации Маньчжурии в ней было 11,5 тысячи, а в 1935 году - 164 тысячи человек. Квантунской армией командовали отъявленные милитаристы, многие среди них были ветеранами русско-японской войны 1904-1905 годов, бесчинствовали в составе интервенционистских войск на советском Дальнем Востоке в 1918-1922 годах. Они рвались к реваншу.

Советскому Союзу пришлось заняться укреплением своих дальневосточных рубежей. Была сделана попытка образумить японские правящие круги. В декабре 1931 года мы предложили Японии подписать пакт о ненападении. Год думали в Токио и наконец ответили: время для этого «не созрело». [107]

Тем временем официальная пропаганда назойливо растолковывала самим японцам, что Империя восходящего солнца только обороняется. В бесчисленных речах тогдашний военный министр Садао Араки призывал к новым усилиям в «умиротворении» Азии. Его красноречие лежало в основе «шедевра» японской кинематографии, вышедшего на экраны летом 1933 года. Звуковое кино только делало первые шаги, и пропагандисты до конца использовали его возможности.

Внушительно и скорбно звучал голос диктора, читавшего одну из речей Араки: «Можем ли мы ожидать, что воды Тихого океана будут столь мирны, как сегодня? Святая миссия Японии - установить мир на Востоке... Лига Наций не уважает этой миссии... Осада Японии всем миром под водительством Лиги Наций во время «маньчжурского инцидента» показала это. Но придет день, когда мы заставим весь мир уважать наши национальные добродетели».

На экране появлялась карта - Япония в центре «нового порядка» в Азии, окруженная ее провинциями - Китаем, Индией, Сибирью, странами Южных морей. «Сограждане! - проникновенно спрашивал диктор словами Араки. - Неужели обстановка в Азии так и не претерпит никакого улучшения? Умоляю вас от всего сердца - давайте вместе приступим к делу!» Под торжественные звуки марша наплыв текста: «Свет идет с Востока!»

Подразумевалось, что зритель уходил с сеанса, потрясенный до глубины души чудесами кинотехники и отчаянным положением Японии.

Политический террор, установившийся в стране с 1930 года, представал в глазах обывателя в ином свете. Еще в ноябре 1930 года молодой «сверхпатриот» Сагойя тяжело ранил средь бела дня премьер-министра Осати Хамагути, виновного, по словам убийцы, в подрыве военной мощи страны. Сагойя отправили в тюрьму, а премьер-министр скончался в августе следующего года. В военных штабах вызревали бесконечные заговоры. 15 мая 1932 года в официальную резиденцию премьера Инукаи, прозванного «богом конституции», вошла группа взволнованных молодых людей и застрелила его. Отвратительное убийство 75-летнего старика и еще несколько убийств, случившихся в тот же день, у многих вызвали симпатии не к жертвам, а к преступникам. Когда убийцы предстали перед судом, зал заседания превратился в форум, на котором молодые фанатики произносили речи о верности трону. Суд формально приговорил виновных к пожизненному заключению. Но [108] председательствующий отечески посоветовал им беречь здоровье в узилище. И не зря: к 1940 году все «герои 15 мая» оказались на свободе.

Полиции в 30-е годы удалось обезвредить множество заговорщиков, некоторые из них попали под суд. Такая участь постигла организацию «солдат бога», планировавшую убийство поголовно всех членов правительства и установление военной диктатуры. В уже заготовленном манифесте, захваченном полицией, говорилось: «Солдаты бога отрицают все институты, построенные на социализме и либерализме... солдаты бога стремятся к уничтожению лидеров финансовых групп, лидеров политических партий, предателей в окружении императора и их наймитов, препятствующих прогрессу империи. Они произведут реставрацию империи и установят власть императора во всем мире». Заговорщики не успели провозгласить свой манифест, с этой задачей отлично справился суд, весьма и весьма торжественно огласивший его. Итог: «солдат бога» пожурили в судебном заседании, приняли во внимание их «патриотические мотивы» и отпустили восвояси.

Наконец, 26 февраля 1936 года взбунтовалась группа «молодого офицерства», поднявшая части первой дивизии и третьего полка императорской гвардии, расквартированные в Токио. В мятеже приняло участие около полутора тысяч офицеров и солдат. Они захватили военное министерство, штаб-квартиру полиции, несколько других официальных зданий и выпустили обязательный в таких случаях манифест в верности трону и заявление: «Яснее света, что наша страна стоит на пороге войны с Россией, Китаем, Англией и Америкой, которые собираются уничтожить нашу древнюю землю. Если мы не поднимемся сейчас и не уничтожим нечестивых и неверных тварей, окружающих трон и препятствующих истинным реформам, престиж императора будет повержен... Мы, дети нашей бесценной страны богов, приступаем к делу с чистыми сердцами. Пусть дух предков императора поможет нам в нашем подвиге».

Пока изумленные токийцы знакомились с манифестом, около 300 «детей бесценной страны богов» окружили дом премьер-министра Кэйсукэ Окада, убили его зятя и четырех полицейских. Окада, наверное, помнивший о судьбе своих предшественников, спрятался в чулан, где просидел два дня. Ему удалось ускользнуть из собственного дома, окруженного стражей мятежников, смешавшись с толпой плакальщиков, сопровождавших гроб с телом зятя на кладбище. [109]

Банды офицеров рыскали по городу в поисках ненавистных им деятелей. Мятежники ворвались в дом лорда-хранителя печати, бывшего премьера Макото Сайто. Его жена мужественно попыталась прикрыть своим телом мужа. Как объяснил один из мятежников на суде, «мы не хотели наносить вреда никому, за исключением ее мужа. Поэтому мы были вынуждены оттаскивать ее, подсовывая оружие под ее тело. Мы стреляли много раз, пока не решили, что старик мертв. Тут вошел солдат и попросил разрешения выстрелить в Сайто, мы дали и ему возможность произвести несколько выстрелов. Мы хотели, чтобы окончательно убедиться в смерти Сайто, перерезать ему еще глотку, но отказались от этой мысли, так как женщина намертво вцепилась в тело. Затем мы собрались у ворот дома и троекратно возгласили «банзай!» в честь императора». На теле Сайто оказалось сорок семь пулевых ран, у его жены, оставшейся в живых, прострелены обе руки. Неслыханное зверство в доме виднейшего государственного деятеля у всех на виду в самом центре столицы страны.

Так «с чистыми сердцами» бесчинствовали заговорщики, прикончив десяток людей, среди них несколько крупных государственных деятелей. Военное министерство в официальном заявлении о мятеже, пожалуй, уважительно именовало террористов «партией, поднявшейся, дабы очистить национальную конституцию». Против бандитов три дня не принимали никаких мер. Только 29 февраля от имени императора им предложили разойтись, что они нехотя сделали. На этот раз пятнадцать человек все же были расстреляны. Высокопоставленные генералы, в том числе Араки, связанные с заговором, отделались легким испугом - переводом в резерв.

«Молодое офицерство» не смогло возобладать над «группой контроля» в командовании армии. Входившие в нее милитаристы не видели необходимости в мятежах, они считали, что дело шло к установлению безраздельного главенства военщины над правительством. На их взгляд, легальный путь взятия власти давал возможность до конца использовать ресурсы нации на войну. Безответственные бунты и заговоры крайних экстремистов, однако, облегчали им путь к вершинам государственного правления, в стране поддерживалась постоянная напряженность.

События 26 февраля, как лакмусовая бумажка, проявили политическую обстановку в Японии, они позволили компетентным японистам сделать ценные выводы, Талантливый ученый-востоковед, выдающийся советский разведчик [110] Рихард Зорге{*6} отмечал: «События 26 февраля были преданы забвению в связи с началом японо-китайской войны, однако они стали неоценимым пособием для нас с точки зрения понимания внешней политики Японии и ее внутренней структуры»{89}. Блестящий публицист Р. Зорге даже в подцензурной «Франкфуртер цайтунг» сумел тонко передать обстановку тех лет в Японии. Он иронически отмечал неистовые усилия японских деятелей, «постоянно воюющих друг с другом за «лучшую историю»... Воспеваются подвиги, совершаемые с помощью обнаженного меча или ружейного приклада, самопожертвование мелких отрядов «камикадзе» - смертников... Начинает казаться, что читаешь самурайскую легенду»{90}.

Летом 1937 года Япония напала на Китай. Случилось это при первом правительстве князя Фумимаро Коноэ, сохранившего на Западе, несмотря на это, репутацию умеренного политического деятеля. Военные действия в Китае, развернувшиеся на громадных пространствах, против ожидания потребовали определенных усилий. Кампания оказалась не легкой прогулкой, а вылилась в затяжную войну. В какой-то мере бои в Китае поглотили энергию японских экстремистов, однако атмосфера в Токио не разрядилась. Милитаристы горько жаловались, что мир никак не подходит к пониманию «чистых помыслов» Японии.

Иосуке Мацуока, приобретший порядочный вес в политических кругах японской столицы, в октябре 1937 года высказался в большой статье:

«Экспансия Японии, равно как американская, столь же естественная, как и рост ребенка. Только одно может остановить рост ребенка - смерть... Но Япония не окажет этой приятной услуги и не умрет»{91}.

Под аккомпанемент изысканных объяснений, облеченных в формулировки, предназначенные для внешнего мира, и грубой милитаристской пропаганды, обрушенной на страну, все новые и новые контингенты японских войск отправлялись за море, на Азиатский материк. [111]

12 декабря 1937 года самолеты японского флота в ясную солнечную погоду потопили на Янцзы американскую канонерку «Пэнаи», принимавшую на борт эвакуировавшихся сотрудников посольства США в осажденном Нанкине. Американские дипломаты - свидетели наглых действий японских милитаристов - были вне себя. «То было тревожное время для нас в посольстве США в Токио, - негодовал задним числом Э. Лейтон, - посол Грю, помнивший, как после потопления броненосца «Мэн» в гавани Гаваны началась испано-американская война, ожидал от Вашингтона объявления войны и приказал персоналу посольства собирать вещи. В последующие дни в военном атташате кипела лихорадочная деятельность, мы старались выяснить факты и оценить их последствия. Было постыдно слушать, как наши интеллигентные друзья выражали свое искреннее и единодушное мнение: случившееся - «китайская пропаганда!»{92}.

Хотя, по свидетельству Лейтона, Грю объяснял Вашингтону, что конфликт нельзя больше урегулировать «бумажными пулями», правительство США не прибегло даже к ним. Оно приняло японские извинения и тем кончило дело. Иначе и быть не могло: США встали на путь «невмешательства» в войну в Китае. Этот образ действия американским политикам представлялся верхом государственной мудрости - попытаться защитить интересы США руками других, а основное бремя отпора японской агрессии возложить также на других, предпочтительно на Советский Союз.

В то время только СССР оказал китайскому народу действенную помощь против беспощадного врага. Вслед за подписанием 21 августа 1937 года договора о ненападении с Китаем СССР в последующие два года открыл ему кредиты на 250 миллионов долларов. С октября 1937 по сентябрь 1938 года Китай получил из СССР 985 самолетов, 82 танка, более 1300 орудий, 14 тысяч пулеметов, боеприпасы, оборудование и снаряжение. Коль скоро Япония блокировала побережье Китая, грузы из СССР перевозились по «дороге жизни», Синьцзянскому тракту в 3 тысячи километров от Алма-Аты через Синьцзян до Ланьчжоу. Срочные грузы доставлялись воздухом{93}.

В. И. Чуйков, впоследствии Маршал Советского Союза, был военным атташе СССР в Китае и главным военным советником при Чан Кайши. Он отмечал, что потерянные китайской армией тяжелая техника и самолеты были более чем компенсированы присланным из СССР. Но дело не [112] только в этом. «В первый период войны, - писал В. И. Чуйков, - летчики-добровольцы из СССР приняли на себя главный удар японских воздушных армад. Более 200 советских летчиков отдали жизни за свободу и национальную независимость китайского народа»{94}.

По мере развертывания японской агрессии Советский Союз был вынужден принимать все новые меры безопасности. 1 июля 1938 года советские армии на Дальнем Востоке были преобразованы в Дальневосточный Краснознаменный фронт. Решение как нельзя своевременное!

«Что следует ожидать от исхода войны с Китаем? - спрашивал Р. Зорге на страницах «Франкфуртер цайтунг» в конце ноября 1938 года. - На то, что будет положен конец дальнейшей военной активности и даже дальнейшему еще более усиленному вооружению, едва ли можно рассчитывать, сколько бы этого ни хотелось. Ведь уже сегодня общественности напоминают о том, что действительные противники Японии - Советский Союз и Англия»{95}.

Японская военщина связывала свои неудачи в войне в Азии с советской помощью китайскому народу и предприняла против СССР ряд провокаций. С 1936 года на границе с СССР было отмечено 231 нарушение, из них 35 крупных столкновений с применением оружия. Хищнический лов рыбы с нарушением советских территориальных вод, всегда вызывавший пограничные конфликты, в 1938 году приобрел неслыханный размах. Под прикрытием эсминцев, разведывательно-дозорных шхун и подводных лодок в советских территориальных водах по-разбойничьи промышляли не менее 1500 японских судов. 19 июля 1938 года в Токио банда хулиганов напала на советское полпредство{96}.

Милитаристы попробовали крепость советских границ в июле - августе 1938 года у озера Хасан, выдвинув смехотворные претензии на советские земли. Когда японскому дипломату М. Сигемицу в НКИД СССР показали подлинные карты, приложенные к международным соглашениям и удостоверявшие границу, он бросил: «По моему мнению, в этот критический момент говорить о каких-то картах неразумно. Это только осложнит дело». Красная Армия нанесла сокрушительное поражение обнаглевшим самураям и выбросила уцелевших агрессоров за пределы советских границ. Квантунской армии пришлось долго зализывать раны.

28 ноября 1938 года доселе малоизвестный генерал Хидэки Тодзио произнес трескучую речь. Незадолго перед [113] этим Тодзио назначили заместителем военного министра, и политические комментаторы справедливо расценили, что генерал точно сформулировал точку зрения командования армии. Тодзио сообщил, что Япония должна вооружаться и вооружаться, дабы быть в состоянии «вести войну на двух фронтах»: во-первых, против СССР, во-вторых, в Китае. Поскольку Англия и США также не желают усиления Японии, нужно «держаться на страже» и в отношении этих стран.

«Нью-Йорк таймс», изложив речь Тодзио, выделила только ее начало, подчеркнув в заголовке: «Тодзио предсказывает войну против СССР»{97}. На то у редакции газеты были серьезные причины.

Мацуока: «Эра демократии прикончена!»

Если бы противоречия между США и Японией развивались в «вакууме», тогда война между ними вспыхнула бы куда раньше 1941 года. Но американо-японские отношения составляли лишь часть всего комплекса международных отношений. В 30-е годы ясно обнаружилось стремление японского империализма напасть на Китай и Советский Союз и поставить под свой контроль Дальний Восток. Хотя при этом ущемлялись и американские интересы, на взгляд Вашингтона это облегчало борьбу с опаснейшим империалистическим противником: Япония брала на себя роль жандарма на Дальнем Востоке, а в затяжной войне против СССР Япония ослабла бы. И чем больше она увязала бы в вооруженной борьбе на Дальнем Востоке, тем легче становилась бы для Соединенных Штатов задача ее конечного разгрома. Все это заслуживало всяческого поощрения с точки зрения империалистических интересов США. Отсюда «невмешательство» Соединенных Штатов в агрессию против китайского народа, заботливое снабжение Японии стратегическими материалами, необходимыми для ведения войны, а главное - страстное ожидание антисоветскими кругами США нападения японских милитаристов на Советский Союз.

В глазах американских империалистов «антикоминтерновский пакт», созданный в 1936-1937 годах и прямо направленный против Советского Союза, служил верной порукой тому, что японская агрессия на советском Дальнем Востоке не будет изолированной, сольется с «крестовым походом» Германии и Италии против СССР с запада. Но [114] «антикоминтерновский пакт» не был военным союзом. Усилия дипломатии европейских держав «оси» с 1937 года были направлены на то, чтобы зафиксировать в новом договоре обязательства сторон поддерживать друг друга в войне. Договоренность между Берлином и Римом была достигнута заключением в мае 1939 года «Стального пакта» между Германией и Италией. Камнем преткновения оставалась Япония.

Токийские политики всегда были готовы подписать военный союз против Советского Союза, но дипломаты европейских фашистских держав настоятельно требовали, чтобы Япония приняла на себя обязательство воевать в любом случае, то есть и если возникнет война с Англией или Францией. Против этого возражали МИД Японии и командование японского флота. Неуступчивость моряков вызвала сильнейшее озлобление в армии, где иные офицеры стали поговаривать, что флот - «враг страны ? 1», а крайние экстремисты в армейских мундирах выражали готовность расправиться с изменниками, свившими презренное гнездо в военно-морском министерстве. Все это дошло до сведения командования флота, которое поздней весной 1939 года приняло контрмеры. Военно-морской министр и его заместитель окружили себя многочисленной охраной, в здании министерства установили пулеметы, поблизости постоянно дежурил батальон морской пехоты. Часовые в министерских подъездах и у здания отныне имели не только пистолеты, но для большего впечатления и мечи. Флотоводцы были готовы с оружием в руках отстаивать свою точку зрения.

Самая воинственная часть японской армии - квантунцы - решила продемонстрировать свою правоту. Естественно, решающим в их глазах доводом - силой оружия. В начале мая 1939 года японские войска развязали военные действия против Монгольской Народной Республики, попытавшись для начала захватить участок монгольской территории восточнее реки Халхин-Гол. СССР пришел на помощь союзной Монголии. Масштаб боев быстро расширялся, что и было целью Квантунской армии. В ее штабах рассчитывали, в случае если сражение на Халхин-Голе окажется победоносным, нанести молниеносный удар по советскому Дальнему Востоку. Было спланировано вторжение в Уссурийскую и Амурскую области, район Хабаровска и - ни больше, ни меньше - захват советского Приморского края!

Агрессоры просчитались. Переброшенные в Монголию [115] советские войска с участием монгольских частей быстро ликвидировали первоначальные успехи Квантунской армии. 1-я советская армейская группа под командованием комкора Г. К. Жукова нанесла ряд серьезных ударов по японским войскам, а в заключительной операции в конце августа окружила и наголову разбила развернутую в районе Халхин-Гола 6-ю особую японскую армию. В этой операции с обеих сторон участвовало свыше 800 самолетов, более 1000 орудий, много больше 1000 танков и 132 тысячи человек личного состава.

Японцы потеряли на Халхин-Голе до 61 тысячи человек{98}. Было уничтожено много японской военной техники, одних самолетов 660, примерно в два раза больше, чем потребовалось для разгрома американского Тихоокеанского флота в Пёрл-Харборе, захвачено в виде трофеев более 200 орудий, среди них тяжелые, доставленные из Порт-Артура. Японские потери на Халхин-Голе превысили потери Японии в людях и технике за первый год войны в Китае. В сражении на Халхин-Голе Г. К. Жуков с полной очевидностью доказал и несостоятельность Японии как военного союзника в борьбе против СССР.

Катастрофическое поражение японской армии в монгольских степях принудило поджигателей войны в Берлине и в Токио по-новому взглянуть друг на друга. Результаты раздумий в правительственных ведомствах Германии и Японии - Советский Союз могучая военная держава. Гитлеровское руководство сообразило, что начинать поход за мировое господство с войны против СССР явное самоубийство. В такой обстановке Германия предложила Советскому Союзу подписать договор о ненападении. Коль скоро западные державы сорвали многолетние попытки СССР создать фронт коллективной безопасности в Европе и, несомненно, стремились «канализировать» гитлеровскую агрессию на Восток, СССР согласился на подписание такого договора. Тем самым наша страна выводилась из-под непосредственного удара в Европе.

В Токио оценивали складывавшуюся обстановку с точки зрения того, что выгодно Японии. Правительство, возглавлявшееся Хиранума, раздирали противоречия. Противники подписания военного договора с Германией и Италией указывали: в Европе вот-вот вспыхнет война и Японии придется вступить в нее не потому, что это выгодно в данный момент, а в силу союзнических обязательств. Следовательно, предлагавшийся договор лишит ее свободы действий. Потребовалось более 70 заседаний совета «пяти министров [116] « - узкой коллегии внутри японского правительства, чтобы сломить сопротивление тех, кто был против вступления в союз с Германией и Италией на их условиях{99}. Приближение развязки на Халхин-Голе, несомненно, прекратило словопрения.

10 августа 1939 года в Берлин и Рим было послано сообщение о готовности Японии подписать договор с оговоркой, что она вступит в войну, когда сочтет возможным{100}. Ответ оказался отрицательным.

Сначала это озадачило правительство Хиранума, а когда 23 августа 1939 года стало известно о заключении договора о ненападении между Германией и СССР, негодованию в Токио не было пределов. Гитлеровское руководство не оценило доброй воли японского правительства, которое проявило максимум уступчивости, вверив судьбу империи в руки Германии. Разумеется, вслух не говорили того, что было на уме у многих, - проученные на Халхин-Голе самураи надеялись опереться на европейские державы «оси». Противники соглашения с ними, воспрянув духом, открыто злорадствовали, Хиранума и его сторонники были сконфужены, в военно-морском министерстве демонстративно убрали пулеметы из здания и отправили дежурный батальон, простоявший на вахте четыре месяца, в казармы. Направив Германии «строгий» протест против нарушения «антикоминтерновского пакта» и отчитав сотрудников своего берлинского посольства за халатное отношение к работе - упустили своевременно сообщить о последних шагах гитлеровской дипломатии, правительство Хиранума в обстановке всеобщего замешательства и взаимных обвинений в Токио ушло в отставку.

Как заметил М. Сигемицу, «стало очевидно, что Германия и Япония мыслили по-разному, а их цели и интересы не совсем совпадали. Поскольку «антикоминтерновский пакт» был превращен в клочок бумаги, постольку были ликвидированы обязательства по нему Японии. Япония вновь обрела свободу действий и могла начать все заново»{101}. Москва не только отвратила возможность создания единого фронта капиталистических государств против СССР, но и сорвала одновременное вступление в войну агрессивных держав, что явилось громадным выигрышем для всего человечества.

В это время американская дипломатия была озабочена следующим: во что выльется вновь обретенная «свобода действий» Японии? Поверенный в делах США в Токио с тревогой сообщал 23 августа 1939 года государственному [117] секретарю К. Хэллу: «...поскольку Германия сочла возможным прийти к соглашению с Россией, Япония может подумать о том, чтобы принять советское предложение о пакте о ненападении, которое остается в силе с 1931 года, когда оно впервые было выдвинуто Советским Союзом»{102}.

После начала второй мировой войны Япония заняла выжидательную позицию. Милитаристы, получившие крепкий урок у Халхин-Гола, не осмеливались больше посягать на безопасность границ Советского Союза и МНР. Борьба против китайского народа определенно затягивалась, а в войне против японских агрессоров Китай получал значительную помощь от Советского Союза. Уже по этим причинам северное направление агрессии представлялось крайне трудным. Взоры японских милитаристов обращаются в сторону Южных морей.

Как водилось тогда в Японии, экстремисты составили несколько заговоров, чтобы, подтолкнуть правительство к активным действиям. Они планировали убить премьера, ряд министров, взорвать американское и английское посольства в Токио и прикончить даже адмирала Ямамото! Все эти деятели, по мнению заговорщиков, были повинны в «мягкой» позиции Японии перед лицом США и Англии. Полиция успела схватить заговорщиков, 28 из них в 1940 году предстали перед судом. Самый суровый приговор - 5 лет тюрьмы.

Когда летом 1940 года Франция потерпела сокрушительное поражение, Бельгия и Голландия были оккупированы, а положение Англии казалось безнадежным, в Токио сочли, что перед Японией открылись необычайные возможности. Обширные колонии европейских держав отныне оказались «бесхозными», их некому было защищать. Теперь уже не экстремисты, а подлинные хозяева Японии, серьезные люди, взялись за практическую подготовку войны. Нараставшую агрессивность японских милитаристов можно только сопоставить с размерами добычи, которую они намеревались захватить в районе Южных морей.

Новая международная обстановка потребовала нового правительства. 16 июля 1940 года под давлением армии относительно умеренный кабинет, сформированный в густой тени Халхин-Гола, ушел в отставку. Новое правительство возглавил 49-летний князь Фумимаро Коноэ.

Премьер был в родственных отношениях с императорской семьей и пользовался большой популярностью среди правящей верхушки страны. Его симпатии к тоталитарному образу правления были общеизвестны. Впрочем, [118] князь был, мягко говоря, «гибким» политиком и очень странным человеком. Он панически боялся микробов и стерилизовал пищу кипятком и алкоголем, в толпе носил марлевую маску, прикрывавшую рот и нос. Коноэ грезил наяву и, чтобы забыться, принимал десять различных видов .снотворных таблеток. Но бок о бок с утонченным князем-интеллигентом встали люди совершенно иного склада.

Большинство членов кабинета принадлежало к так называемой Квантунской клике. Стоик и солдафон, генерал Хидэки Тодзио получил портфель военного министра, а ведение внешних дел было поручено другу Тодзио - Иосуке Мацуока, который в 30-е годы был президентом компании Южно-Маньчжурской железной дороги. Получив образование в США, Мацуока клялся в том, что выступает за улучшение японо-американских отношений, но в то же время объяснял: кабинет «чертовски склоняется к державам «оси» и выступает за новый порядок в Азии»{103}. Как льстиво заметил один из его подчиненных, Мацуока был подобен буревестнику, режущему воздух над бурным морем, Коноэ же был похож на застенчивую белочку, скрывающуюся в лесной чаще{104}.

Очень скоро Мацуока был прозван «Гитлером из папье-маше». Оттеснив Коноэ, он взялся энергично руководить внешней политикой Японии. Мацуока поспешил познакомить журналистов с личной оценкой последствий побед Германии и Италии в Европе. «Эра демократии, - воскликнул Мацуока на пресс-конференции 21 июля, - прикончена!»

Начиная с 1937 года каждое правительство в Токио получало в наследство от предшественников войну в Китае и открывало свою деятельность заявлением, что оно разрешит «китайскую проблему». На этот раз также говорилось о том, что «китайские дела будут полностью урегулированы», но предложенный метод оказался новым. Под предлогом того, что Китай нужно лишить помощи с юга, был сделан акцент на разрешении «южных проблем», а именно - Япония начала оказывать давление на власти Французского Индокитая и Голландской Индии, домогаясь далеко идущих уступок. 17 июня французская администрация закрыла дорогу в Китай из Ханоя.

Пришла очередь Англии. Токио настаивал, чтобы она закрыла границу с Гонконгом и Бирманскую дорогу. По дороге длиной 715 миль, проходившей через горы от Лашио до Чунцина, в Китай доставлялось до трех тысяч тонн грузов в месяц. Начальник японской разведки указал [119] английскому военному атташе в Токио на некую связь: «Если вы не закроете Бирманскую дорогу, мы овладеем Гонконгом». Хотя первым побуждением английского министра иностранных дел лорда Галифакса было «послать японцев ко всем чертям», У. Черчилль проявил большую осторожность. Англия просто не могла получить еще одного противника{105}, и 12 июля закрыла дорогу на три месяца.

Понимая, что экспансия на юг все же рано или поздно встретит сопротивление, Мацуока вернулся к заключению военного союза с Германией и Италией. Разбойники быстро урегулировали второстепенные вопросы, разделявшие их, и договорились о главном - взаимной помощи в борьбе за мировое господство. Противников оформления союза с европейскими державами «оси» в Токио осталось немного: некоторые изменили свои убеждения под влиянием успехов Германии, другие были изгнаны из внешнеполитической службы Японии - Мацуока, придя в МИД, устроил основательную «чистку» дипломатического аппарата. Кроме того, как свидетельствовал японский посол в Вашингтоне Китисабуро Номура, «дипломатическая машина стран «оси» щедро смазывалась из неограниченных фондов Германии, и немало пришлось дать взяток, чтобы «позолотить ручку» японским дипломатам, которым предстояло подписать пакт»{106}.

На заседании Тайного совета в Токио 26 сентября, на котором было принято окончательное решение о вступлении в союз с европейскими державами «оси», министры высказались с похвальной откровенностью. Они заверили членов Тайного совета, что договор необходим, так как Германия может заключить мир с Англией и полюбовно договориться с ней о разделе сфер влияния на Дальнем Востоке и Тихом океане. Поэтому следует без промедления «выявить решимость империи».

Только один член Тайного совета, ветеран японской дипломатии виконт Кикудзиро Исии, влил вместительную ложку дегтя в бочку меда. Он не протестовал против договора, а просто указал, что союзы с Германией еще никому не приносили добра. Исии напомнил слова Бисмарка: для заключения союза необходимы два партнера - наездник и осел, причем наездником должна быть всегда Германия. Что до Гитлера, заметил Исии, то он весьма ненадежный деятель, совсем недавно заключивший пакт с СССР. В общем, по словам престарелого дипломата, Япония должна быть очень и очень осмотрительной. [120]

Критерием искренности между союзниками - Германией, Италией и Японией, - пожалуй, служит необычайное обстоятельство: в основу переговоров о союзе был положен проект договора на английском языке! Партнеры по агрессивному предприятию явно опасались, что, если тексты на немецком, итальянском и японском языках будут признаны аутентичными, крючкотворы-юристы каждой из высоких договаривающихся сторон могут придать договору любое толкование.

Подписание Тройственного пакта состоялось в Берлине. В 1.15 дня 27 сентября 1940 года в громадный зал послов рейхсканцелярии мягкой, кошачьей походкой скользнул Гитлер. Трое, сидевшие у длинного стола, с готовностью вскочили, приветствуя фюрера, - министры иностранных дел Германии и Италии Риббентроп и Чиано, японский представитель Сабуро Курусу. Щелканье фотоаппаратов, пулеметный треск кинокамер, вспышки магния - и договор подписан.

Агрессоры заявляли: «Правительства Германии, Италии и Японии считают необходимым условием длительного мира, чтобы каждый народ занял достойное его место». Они указывали, что стремятся установить «новый порядок в великой Восточной Азии и в Европе», и приглашали другие страны присоединиться к ним, «чтобы таким образом осуществить свои надежды на мир во всем мире». Конкретно стороны договорились о том, что Япония уважает руководящую роль Германии и Италии в установлении «нового порядка» в Европе, последние делали аналогичное заявление в отношении роли Японии в «великой Восточной Азии». Ключевое значение имела статья 3 договора, по которой Германия, Италия и Япония обязывались оказывать взаимную помощь, «если одна из трех договаривающихся сторон подвергнется нападению какой-либо другой державы, которая сейчас не участвует в китайско-японском конфликте»{107}.

Агрессоры демонстрировали единство держав с тоталитарным образом правления. Правительство Коноэ одновременно с подписанием договора привело политическую структуру страны в соответствие с новыми задачами. Все легальные партии Японии «патриотично» самораспустились. Вместо них в середине октября 1940 года учредили Лигу содействия трону, чтобы «стомиллионная нация» шла в направлении, указанном правительством.

При подписании Тройственного пакта было произнесено немало слов о том, что договор Германии, Италии и'Японии [121] послужит делу мира. Фашистский министр иностранных дел Риббентроп заявил: «Договор является военным союзом между тремя сильнейшими державами на земле... Он принесет миру мир в кратчайший срок... Любая страна, которая вознамерится вмешаться на окончательной стадии разрешения проблем в Европе и Восточной Азии или напасть на любую державу, подписавшую этот пакт, встретит концентрированную мощь трех государств с более чем 250-миллионным населением». Составители пакта в своей фразеологии пороха не выдумали. С незапамятных времен зачинщики войны распинались в приверженности к миру. В Токио Мацуока уточнил: «безответственными элементами», способными «расширить» уже идущую войну, являются те, «кто пытается прямо или косвенно сорвать наши усилия по созданию нового порядка в Великой Восточной Азии, и даже те, кто прибегает ко всякого рода хитростям, чтобы затруднить движение Японии по пути выполнения ее великой исторической миссии - установления мира во всем мире»{109}.

Поставивший от имени японского правительства подпись под договором Сабуро Курусу был женат на американке. Разве все это в совокупности не говорило о том, что Тройственный пакт имел целью только укрепление мира и не был направлен против США?

«Европа прежде всего»

Дипломатия держав «оси» никого больше не могла обмануть. Объединение сил агрессоров предвещало превратить войну, пока ограниченную пределами Европы, в мировую. Фашистский блок бросил вызов всему миру и создал смертельную угрозу человечеству. Хотя присоединение Японии к Германии и Италии неизмеримо усилило опасность войны на Дальнем Востоке и Тихом океане, центр мощи фашистского блока по-прежнему лежал в Европе. Там находилась гитлеровская Германия.

Командование американских вооруженных сил, рассматривая обстановку, складывавшуюся в мире с чисто военной точки зрения, пришло к выводу, что враг ? 1 - Германия. Как генерал Дж. Маршалл, так и адмирал Г. Старк докладывали правительству: Соединенные Штаты не готовы к войне на два фронта - в Европе и на Тихом океане, и если возможен выбор, то основные усилия США должны предпринять в Европе. Что Соединенным Штатам придется воевать с державами «оси» - в Вашингтоне сомнений не [122] вызывало. Хотя вопрос о том, когда, как и где они поднимут оружие, оставался открытым{109}.

Пока что в Белом доме и государственном департаменте придерживались курса в отношении Японии, которому США твердо следовали в 30-е годы: ни в коем случае не обострять отношений с Токио. Практически это вылилось в «невмешательство» в японо-китайскую войну, больше того, в поощрение японской агрессии. Военная экономика Японии зависела от поставок из США, особенно металлолома и нефти. Что, в США были слепы к тем последствиям, которые это повлечет для них самих? Вовсе нет.

Весной 1941 года конгрессмен Дж. Кифи (от штата Вашингтон) говорил: «Вооружая Японию, Соединенные Штаты стали ее партнером по агрессии. За это преступление мы, равно как Япония, должны ответить перед судом справедливости мира. История не оправдает нас. Возмездие может настичь нас скоро»{110}. Другой конгрессмен, К. Андерсен (от штата Миннесота), спустя несколько месяцев уточнил: «Мы все знаем, что шансы 50 на 50, что наш флот встретится в смертельной схватке с японским флотом. Ему, наверное, придется сражаться с кораблями, построенными из металлолома, вывезенного из нашей страны, машины которых будут работать на нашей нефти»{111}.

В разгар второй мировой войны и избирательной кампании 1944 года сенатор Г. Шипстед, вернувшийся к событиям ее кануна, утверждал, что США не только снабжали Японию стратегическими материалами, но и помогали расплачиваться за них, а именно: «США в 1933 году начали политику ревальвации, которая... влекла за собой закупки золота и серебра по ценам значительно большим, чем существовали в момент вступления г-на Рузвельта в должность... Казначейство приобретало по взвинченным ценам золото, украденное в Маньчжурии, и серебро, вывозимое (японцами. - Н. Я.) из Китая. Мы же осыпали их таким количеством военного и промышленного оборудования, за которое японцы не были в состоянии расплатиться. Мы сами платили за него, финансируя и предоставляя бонусы при продаже драгоценных металлов и, конечно, закупая в больших количествах японские товары, что давало Японии еще валюту»{112}.

Равным образом информированное общественное мнение в Соединенных Штатах отнюдь не было в неведении, что американская политика обеспечивала материально ведение войны Японии в Китае. Как заметил американский публицист Дж. Флинн о действиях Вашингтона в период, [123] непосредственно предшествовавший Пёрл-Харбору: «На деле мы предоставляли больше помощи Японии, чем Китаю. В 1939 году экспорт США в Китай составил 56 600 000 долларов, в Японию - 232 000 000 долларов. Такая же картина была в 1940 году. Мы продали Японии громадное количество стали и металлолома, нефти и других материалов, с помощью которых она вела войну в Китае и готовилась к войне с нами. Правительство США посылало свои симпатии Китаю, а металлолом в Японию»{113}.

Могут возразить: приведенное суждение принадлежит тому, кто в свое время был среди яростных противников президента Ф. Рузвельта. Но в книге Г. Пранджа, вышедшей в 1986 году и являющейся попыткой доказать неизбежность того курса, который проводили США в отношении Японии, четко сказано: «В жестком утверждении Джона Т. Флинна о том, что до начала войны в Европе США «не помогали Китаю, а, напротив, помогали Японии», содержится много правды»{114}. Что, в самом деле, было невозможно по-иному вести дела с Японией? Конечно можно, и об этом с солдатской прямотой написал в своих мемуарах Маршал Советского Союза В. И. Чуйков, вспоминая о том, как он отправился в Китай советским военным атташе в самое критическое время - в декабре 1940 года.

В. И. Чуйков выезжал в Китай с группой советских военных советников и специалистов. «Вместе с нами Советское правительство, - писал В. И. Чуйков, - направляло в распоряжение Чан Кайши большую военную помощь: 150 самолетов-истребителей, 100 скоростных бомбардировщиков (СБ), около трехсот орудий, пятьсот автомашин ЗИС-5 г соответствующим оборудованием и запасными частями... Скажут: вот, дескать, благодетель. Разве не в интересах Советского Союза было вести войну с Японией руками-китайцев? Это приходилось мне слышать и в те годы, и позже. Но против Советского Союза Япония так и не выступила даже в самые трудные для нас годы войны, а Китай топила в крови. С этим очевидным и неоспоримым фактом нельзя не считаться тем, кто в какой-то мере хочет быть объективным»{115}.

При ретроспективном взгляде совершенно очевидно, кто был против кого и кому пришлось расплачиваться за собственные ошибки. Но в то время в Вашингтоне направление политики, избранное США, представлялось безупречно верным.

Американские деятели, непосредственно занятые проведением политики на Дальнем Востоке, отчетливо видели [124] взаимосвязь между ростом агрессивности Японии и успехами гитлеровской Германии. Посол США в Токио Джозеф Грю 12 сентября 1940 года направил в Вашингтон послание, которое рассматривал как «самое важное за все восемь лет» пребывания на этом посту{116}. Анализируя политику Японии, посол пришел к выводу, что эта страна «отбросила все соображения этики и морали, она стала бесстыдно и откровенно оппортунистической, стремясь при каждой возможности поживиться за счет слабости других. Американские интересы на Тихом океане определенно находятся под угрозой в результате ее экспансии на юг... Совершенно ясно, что Япония остерегается вольничать в еще большей степени в отношении американских интересов только потому, что уважает нашу потенциальную мощь, в равной степени очевидно, что она нарушала наши права пропорционально силе ее убеждения, что народ США не позволит использовать эту мощь. Нельзя исключать вероятность, что, если удастся подорвать это убеждение, тогда окажется возможным вновь использовать средства дипломатии». Но каким образом решить эту проблему?

Дж. Грю понимал, что Японию можно остановить только твердой политикой: учитывая слабость ее военно-экономического потенциала, на нее можно эффективно воздействовать экономическими санкциями. Применение последних, однако, повлекло бы за собой немедленное возмездие если не со стороны японского правительства, то «мог последовать внезапный удар флота или армии без предварительного уведомления правительства»{117}. Следовательно, разрешая в конечном счете подчиненную проблему - американо-японские отношения, Соединенные Штаты опрокинули бы всю свою внешнеполитическую стратегию - пока остаться в стороне от войны.

В доверительном письме Ф. Рузвельту 14 декабря 1940 года Дж. Грю обратился к нему как к «Фрэнку», старому приятелю еще со времен совместной учебы в привилегированной частной школе в Гротоне. «Мне совершенно ясно, что нам в один прекрасный день предстоит схватка и основной вопрос сводится к следующему: что более выгодно для нас - случится это скорее или позднее». В ответном письме 21 января 1941 года Ф. Рузвельт сообщил: «Я полностью согласен с твоими выводами». Объясняя взаимосвязь между событиями в Европе и на Дальнем Востоке, он подчеркнул: «Конфликт в Европе наверняка займет продолжительное время, и мы должны помнить, что, когда Англия победит, у нее может не остаться сил, необходимых [125] для того, чтобы пересмотреть территориальные изменения в западной и юго-западной части Тихого океана, которые могут произойти во время войны в Европе, если Японию не сдержать в определенных границах»{118}. Принципиально проблема, стоявшая перед Соединенными Штатами, была ясна в Вашингтоне. Оставалось изыскать средства для ее разрешения.

В январе - марте 1941 года в США состоялись совершенно секретные переговоры с английскими военными представителями. 27 марта был принят американо-английский план «АБЦ-1», предусматривавший участие США совместно с Англией в войне с державами «оси». Сущность его сводилась к тому, что в первую очередь предстоит нанести поражение Германии, а затем заняться Японией. До победоносного конца в Европе боевые действия на Тихом океане ограничатся стратегической обороной, войной на истощение. Эти соображения, выработанные совместно, были положены в основу пересмотренного плана действий американских вооруженных сил в войне - «Рейнбоу-5»{119}.

Хотя план «АБЦ-1» не был утвержден Ф. Рузвельтом, ибо Соединенные Штаты не желали утрачивать свободы в выборе наиболее целесообразного момента для вступления в войну, подготовка американских вооруженных сил отныне проводилась в соответствии с задачами, поставленными в нем. Принцип сосредоточения сил против Германии, основного форпоста держав «оси», был здравым с военной точки зрения - в Европе лежал центр тяжести второй мировой войны. Аксиомой стратегии является то, что в войне против коалиции необходимо бить по основному звену вражеского союза. План «АБЦ-1» отвечал и специальным интересам правящих кругов Соединенных Штатов - стараться вести войну чужими руками. Основное бремя, по крайней мере на ближайшее время, в Вашингтоне надеялись возложить на Англию.

Рузвельт и его ближайшее окружение считали, что Лондону тут деваться некуда. Все это, разумеется, не выставляло американских деятелей в благоприятном свете в глазах Черчилля и его приближенных. Влиятельный английский политик С. Криппс негодовал: «Американцы обращаются с нами, как с бедными родственниками. ФДР (Франклин Делано Рузвельт. - Н. Я.) ведет себя (с членами английского кабинета. - Н. Я.) как со своими слугами». Посол Англии в Вашингтоне лорд Галифакс сокрушался, что президент США «готов лгать, если это ему нужно», способен «в любой момент политиканствовать в ущерб нам»{120}. [126]

Поэтому стоит ли удивляться, что применительно к Дальнему Востоку и Тихому океану план «АБЦ-1» давал значительные преимущества США сравнительно с Англией. «Невмешательство» и даже поощрение японской агрессии Вашингтоном определялись совершенно другими соображениями: после принятия плана «АБЦ-1» было нетрудно изобразить это как действие в пользу глобальной стратегии противников держав «оси». Независимо от этих соображений, касавшихся исключительно США, признание Европы основным театром военных действий второй мировой войны намечало наиболее рациональный путь конечного разгрома держав «оси».

В марте 1941 года Мацуока отправился в Европу. Он посетил Берлин и Рим, где вел секретные переговоры с фашистскими главарями. К этому времени Германия, завершавшая подготовку к нападению на СССР, определила место Японии в стратегии держав «оси». Позиция Германии в переговорах с Японией была зафиксирована в директиве гитлеровского руководства от 5 марта 1941 года, которая гласила: «Цель сотрудничества, основывающегося на Тройственном пакте, должна заключаться в том, чтобы побудить Японию по возможности скорее предпринять активные действия на Дальнем Востоке. В результате там будут связаны крупные силы Англии, а центр тяжести интересов США будет перенесен на Тихий океан... Следует подчеркнуть, что общая цель в ведении войны должна заключаться в том, чтобы быстро повергнуть Англию и тем самым удержать США от вступления в войну»{121}.

Гитлер и Риббентроп внушали Мацуока убедить свое правительство с «молниеносной быстротой» захватить Сингапур - оплот английской мощи в районе Южных морей - и «тем самым разрубить гордиев узел». Они твердили о «необычной легкости операции», ибо «с Англией фактически покончено». Доказательство - цифры тоннажа потопленных английских судов. Мацуока заверил своих собеседников, что он не пощадит усилий, чтобы склонить кабинет в Токио к захвату Сингапура, хотя придется немало потрудиться. В Японии, объяснил Мацуока, есть «интеллигентские круги», оказывающие влияние даже на императорский двор. Чтобы ввести их в заблуждение, он, Мацуока, пока будет вести себя осторожно, но ведь существует старая японская поговорка: «Открой огонь - и это сплотит нацию».

Гитлер остался в счастливом убеждении, что подготовка к захвату Сингапура будет завершена к маю 1941 года, [127] а сама операция не заставит себя ждать. Все же с оговоркой. Фюрер нашел, что Мацуока «сочетает лицемерие американского миссионера-евангелиста с восточными пороками японца».

В Берлине и Риме японский министр иностранных дел попытался выяснить политику европейских держав «оси» в отношении Советского Союза. Он, вероятно, хотел узнать, что крылось за прощальными словами Гитлера японскому послу Курусу, отбывавшему в Японию в начале февраля: «Общие друзья могут в один прекрасный день стать общими врагами». Плюс рассуждения Риббентропа с новым японским послом генералом Хироси Осима в конце февраля: «Если рейху суждено воевать на Востоке - Советский Союз падет»{122}.

Хотя МИД Германии и командование вооруженных сил рекомендовали сообщить японцам о предстоявшей войне против СССР, Гитлер запретил передавать Мацуока какую-либо информацию. Частично это объяснялось соображениями сохранения военной тайны, но главная причина заключалась в том, что в Берлине тогда были твердо убеждены, что справятся с СССР собственными силами, и пока не хотели ни отвлекать Японию от агрессии на юге, ни делиться с ней плодами победы. Риббентроп, однако, в значительной степени на свой страх и риск предостерег Мацуока: на обратном пути в Москве «не заводить разговоры с русскими слишком далеко», ибо конфликт с СССР возможен. Он многозначительно добавил, имея в виду продвижение Японии на юг: «Если Россия когда-нибудь нападет на Японию, то Германия немедленно нанесет удар».

В правительственных канцеляриях Лондона и Вашингтона с затаенным дыханием следили за поездкой Мацуока. Подумать только, 150 000 берлинцев отбили каблуки, маршируя по Вильгельмплац в честь японского министра.

Несомненно, в Берлине фашистские заговорщики готовили новые ужасы для мира. Но что именно и как это выяснить? Американское и английское правительства ожидали, что Мацуока вернется в Японию через Англию и США. Рузвельт даже предложил Хэллу «выразить некоторое удивление тем, что Мацуока не собирался посетить Вашингтон на обратном пути»{123}. Однако японский министр иностранных дел предпочел вернуться через Советский Союз. Во время пребывания Мацуока в Москве Англия и США сделали попытку улучшить отношения с Японией и в то же время предостеречь ее от подписания пакта о нейтралитете с СССР. Американскому и английскому послам в Москве [128] пришлось немало потрудиться, чтобы встретиться с японским министром иностранных дел. Им удалось, наконец, настичь Мацуока на спектакле во МХАТе, где английский посол вручил ему соответствующее послание У. Черчилля.

Мацуока, не читая, сунул документ в карман и ответ дал 22 апреля 1941 года, уже вернувшись в Токио. Мацуока писал: «Вы, Ваше превосходительство, можете быть уверены, что внешняя политика Японии определяется после беспристрастного рассмотрения всех фактов и весьма тщательной оценки всех элементов положения, с которым она сталкивается. В то же время никогда не упускается из виду великая расовая цель и создание в конечном итоге условий, отвечающих тому, что в Японии называют «Хакко ицию» («восемь углов мира под одной крышей». - Н. Я.), - японской концепции мира, где не будет ни завоеваний, ни угнетения, ни эксплуатации какого бы то ни было народа. Коль скоро решение будет принято, то мне едва ли нужно указывать Вашему превосходительству, что оно будет претворяться в жизнь твердо, но весьма осмотрительно, с учетом всех деталей меняющейся обстановки». Извлечь что-либо рациональное из этого потока трескучих фраз было невозможно. Недаром в Берлине, оценив красноречие Мацуока, преподнесли ему при прощании знаменательный подарок - звуковую киноустановку.

Советский Союз остро ощущал угрозу фашистской агрессии всему человечеству. В канун войны советская дипломатия упорно работала, пытаясь создать систему коллективной безопасности для предотвращения нового мирового конфликта. В результате политики западных держав, пытавшихся направить агрессоров на СССР, решить эту задачу не удалось, в Европе разразилась война. Заключение СССР и Германии пакта о ненападении сорвало попытки организации коллективного «крестового похода» против Советского Союза. Умелое использование советской дипломатией противоречий в агрессивном лагере оказало громадное воздействие на обстановку на Дальнем Востоке.

Соединенные Штаты не были готовы к войне, и даже мысль о том, что придется в ближайшие месяцы поднять оружие, пугала высшее американское командование. Адмирал Г. Старк откомментировал весной 1941 года: «На доллары нельзя купить вчерашний день». Командующему Тихоокеанским флотом США 27 мая он пишет: «Вы, естественно, спрашиваете - предположим, японцы пойдут на Голландскую Индию. Что тогда мы будем делать? Я не [129] знаю и полагаю, что на нашей зеленой земле нет никого, кто мог бы сказать это вам»{124}.

Пока Советский Союз не был связан в Европе, японские лидеры опасались очертя голову броситься в военные авантюры, в первую очередь в сторону Южных морей. Летом 1940 года японские милитаристы не использовали благоприятной для себя обстановки только потому, что учитывали роль СССР как фактора мира на Дальнем Востоке и Тихом океане. На этот счет один из лидеров группировки, настаивавшей на южном направлении агрессии, генерал Койсо, не оставил никаких сомнений. В октябре 1940 года он публично предостерег: «Осуществляя движение на юг против волков, надо остерегаться тигра с северных ворот»{125}. После того как Германия, на взгляд токийских политиков, вероломно нарушила «антикоминтерновский пакт», подписав договор о ненападении с СССР, они все более склонялись к мысли, что пора нормализовать отношения между Советским Союзом и Японией.

13 апреля 1941 года в Москве был подписан пакт о нейтралитете между Советским Союзом и Японией сроком на пять лет. Заключение его вызвало известное замешательство в Берлине, а правительства Англии и США были повергнуты в смятение. Если гитлеровское руководство, хотя и неприятно пораженное самостоятельностью своего союзника, понимало, что Япония в конечном счете отплатила Германии той же монетой, то в Вашингтоне и Лондоне просто не могли простить «неблагодарности» японских милитаристов. Японцы нагло обманули ожидания американских и английских политиков, которые в предвидении войны между Японией и СССР давно создали тепличные условия для японской агрессии на Дальнем Востоке. Вместо похода на СССР, о чем Токио громогласно твердил многие годы, Япония подписала пакт о нейтралитете с Советским Союзом!

Американская печать не замедлила разъяснить фатальную ошибку Мацуока. Одна из статей такого рода настолько понравилась членам конгресса, что была включена в текст официального отчета о работе конгресса - «Конгрешнл рекорд». По тем временам немалое достижение. Как заметили Г. Прандж и дорабатывавшие после его смерти книгу «Пёрл-Харбор: вердикт истории» Д. Голдингейн и К. Диллон: «Если что и поражает на страницах «Конгрешнл рекорд» за 1941 год, так это почти полное отсутствие обсуждения или комментариев по поводу Дальнего Востока. [130]

Мелькают страницы, но не упоминается даже слово Япония»{126}.

В статье подчеркивалось: «Заключен пакт о взаимном нейтралитете, но отнюдь не пакт о ненападении. А это громадное различие. Если бы был подписан пакт о ненападении, то он явился бы большим облегчением для Японии, позволив ей проводить более смелую политику в отношении Соединенных Штатов в теперешней напряженной обстановке... Нынешний пакт не помешает России объявить войну Японии, когда последняя будет находиться в войне с США... Коротко говоря, Россия может быть и нейтральной в японо-американской войне и в то же время стать ее активным участником по собственному желанию»{127}. Анализ носил, несомненно, провокационный характер.

Профессиональные американские дипломаты, зная японских милитаристов, комментировали пакт далеко не истерически. Дж. Грю пометил в дневнике, что японская печать пишет о пакте «со сдержанным одобрением, но отнюдь не с энтузиазмом». Оценивая настроения в Токио, он выделил следующее: «Есть признаки, указывающие на то, что полной уверенности, влекущей за собой продвижение на юг, в отношении позиции северного соседа не испытывают». 21 апреля 1941 года он разъяснял государственному секретарю: «Будущее развитие советско-японских отношений в значительной степени зависит от того поворота, который примет война в Европе, и от размеров действительной или потенциальной угрозы Советскому Союзу»{128}.

Подписав договор о нейтралитете с Японией, Советский Союз, исходя из иных посылок, делал выводы, аналогичные положенным в основу плана «АБЦ-1», - о приоритете европейского театра. Хотя на верность японских милитаристов своим обязательствам полагаться не приходилось (Тодзио, например, категорически отрицал, что пакт способствовал принятию в Токио решения об экспансии на юг) и СССР был вынужден сохранить значительные силы на Дальнем Востоке, пакт о нейтралитете с Японией дал возможность стратегически разграничить Европу и Дальний Восток, сосредоточить внимание на опасности, исходившей от фашистской Германии.

Так развитие событий - угроза держав «оси» всему человечеству - закладывало объективные предпосылки для создания антигитлеровской коалиции. Но весной 1941 года ни Белый дом, ни государственный департамент не оценили по достоинству усилия Советского Союза. Там [131] не пожелали даже проследить очевидную связь между пактом о нейтралитете и непоколебимой решимостью СССР отстоять свои дальневосточные рубежи.

Э. Лейтон, решая ограниченную задачу защиты чести мундира своего кумира адмирала X. Киммеля, походя вскрыл глубинные мотивы реакции Вашингтона на советско-японский пакт о нейтралитете: «Президент со своими начальниками штабов проводили все новые сокращения Тихоокеанского флота не только из-за приверженности их к стратегии «Европа прежде всего». Когда в апреле принималось решение об этом... предполагалось, что сползание к решительной конфронтации на Тихом океане может быть предотвращено какими-то изощренными дипломатическими маневрами. Перспектива оттепели между Токио и Вашингтоном ослепила высшие штабы флота и армии в нашей столице и привела их к серьезнейшему промаху»{129}.

Воистину, кого боги хотят покарать, того лишают разума! Американские политики, хотя и имели перед глазами горькие плоды довоенной политики «невмешательства», по-прежнему не оставляли надежд, что можно отвести угрозу от США, побудив Японию избрать объектом агрессии Советский Союз.

Вашингтон: политика «баланса сил»

Традиции американской внешней политики, восходящие к «отцам-основателям» заокеанской республики, заключаются в том, что Соединенные Штаты всегда стремились извлекать выгоды для себя из войн в Европе и Азии. Собственно, на этом в известной степени и основывалось благополучие США. Их правительства не спешили вступать в крупные вооруженные конфликты, а выжидали ослабления борющихся сторон, чтобы затем бросить решающую гирю на весы войны и мира.

Политика США на первом этапе второй мировой войны дает тому блестящее доказательство. Хотя с самого начала конфликта Соединенные Штаты приняли сторону противников держав «оси», ибо агрессивный блок грозил самому национальному существованию, и США стали фактическим союзником Англии, американское правительство вовсе не горело желанием ввязаться в вооруженную схватку. Но в Вашингтоне ни на минуту не упускали из виду, что участие Соединенных Штатов во второй мировой войне неизбежно, и проводили обширную подготовку к этому как внутри [132] страны, так и внешнеполитически. Отсюда план «АБЦ-1», ленд-лиз и постепенное, пока в целом негласное, углубление американо-английского сотрудничества. Коротко говоря, Соединенные Штаты выдвигались на исходные позиции.

Весной 1941 года из крупных государств мира, помимо США, вне орбиты войны находились только Советский Союз и Япония. Это обстоятельство побуждало Вашингтон к еще большей осмотрительности: ни в коем случае не нарушать «очередности», дождаться прежде всего вовлечения в мировой конфликт СССР и Японии и потом, и только потом, определить собственную позицию.

Выполнение этого замысла открывало захватывающие перспективы перед империалистическими кругами США. Соединенные Штаты, рассуждали они, окажутся единственной великой державой, силы которой не испепелит пожар мировой войны. Народы Европы и Азии, проливающие кровь, тем самым приблизят наступление «Американского века» - мирового господства американской плутократии. Успех или неуспех этих планов в значительной степени зависел от того, что сделает и что не сделает американская дипломатия.

Что касается распространения войны в Европе, то уже в начале 1941 года в Вашингтоне получили важную информацию. С 1934 года в американском посольстве в Берлине служил в качестве торгового атташе С. Вуд. Официально он был дипломатом, но в действительности вел работу, имевшую мало общего с почтенной профессией. С. Вуд был разведчиком, располагавшим прочными связями в высоких сферах Берлина. Как-то в августе 1940 года он получил с утренней почтой конверт. В нем был билет на сеанс в кинотеатр, который Вуд не заказывал. Американец по роду своей профессии привык ничему не удивляться - в зале на соседнем кресле оказался один из его «знакомых». Во время сеанса сосед сунул в карман Вуда записку, содержавшую сенсационную новость: Гитлер собирается напасть на Советский Союз!

Информация была немедленно передана в Вашингтон. Руководство госдепартамента крайне скептически отнеслось к ней: со дня на день ожидалось германское вторжение в Англию. Тем не менее Вуду было поручено удвоить усилия. Его агент разъяснил: «Воздушные налеты на Англию - маскировка подлинных и хорошо разработанных планов Гитлера нанести внезапный, сокрушительный удар России».

18 декабря 1940 года Гитлер подписал директиву ? 21 - план «Барбаросса». Через несколько дней ее текст [133] был доставлен Вуду и переслан в Вашингтон. Теперь Хэлл больше не сомневался: другие источники тоже подтверждали сообщения из Берлина. Тщательная проверка, проведенная заместителем государственного секретаря Б. Лонгом, дала аналогичные результаты. В начале января 1941 года обо всем этом было доложено Ф. Рузвельту{130}.

Отныне государственные деятели Соединенных Штатов имели возможность более резко высказываться против политики нацистов. Даже человеку с посредственным интеллектом было очевидно, что в Берлине на пороге войны против СССР не рвались иметь еще одного могущественного противника - Соединенные Штаты. Кабинет Ф. Рузвельта состоял из неглупых людей, и поэтому было решено заодно предупредить Советский Союз о возможном нападении, что и сделал в начале 1941 года заместитель государственного секретаря С. Уэллес в беседе с советским послом К. А. Уманским. Так много надежнее: предупреждение из Вашингтона о планах нацистских заговорщиков сольется с вооруженной борьбой Советского Союза.

Одновременно, дабы гитлеровское руководство не упустило своих истинных интересов, ведомству Э. Гувера - Федеральному бюро расследований поручили подбрасывать германскому посольству в Вашингтоне стратегическую дезинформацию такого рода: «Из весьма надежного источника стало известно, что СССР намеревается пойти на новую военную агрессию, как только Германия будет связана крупными военными операциями» на Западе{131}.

Успехи английских криптографов и расторопность разведчиков дали возможность проникнуть в святая святых гитлеровского руководства - со второй половины 1940 года в специальном подразделении Интеллидженс сервис удалось дешифровать ряд немецких кодов. Черчилль, некоторые министры и высшее командование вооруженных сил отныне в основном были в курсе действий врага. Гитлеровцы же не допускали и мысли, что их коды, в первую очередь работа шифровальной машины «Энигма» («Загадка»), могут быть разгаданы противной стороной. Часть полученной информации английские спецслужбы сообщали своим американским коллегам.

Дешифровка радиоперехватов вермахта ввела Лондон в курс подготовки Германии к нападению на Советский Союз. 6 июня 1941 года личный представитель Рузвельта [134] У. Донован присутствовал на секретном инструктаже глав ряда подразделений Интеллидженс сервис. Начальник политической разведки Англии Р. Липер объяснил им: «Премьер-министр уполномочил меня открыть некоторые секретные данные, известные г-ну Черчиллю и начальникам штабов уже несколько недель. Он разрешил сказать вам и только вам, дабы вы могли скоординировать планы - Гитлер нападет на Советскую Россию. Вторжение произойдет в середине июня, в воскресенье 22 июня, то есть до него остается две недели и два дня».

По возвращении в Вашингтон Донован сообщил Рузвельту, что Черчилль отнюдь не собирается вводить в курс всего этого Москву: «Сталин мог бы понять происходящее. Но англичане считают весь аппарат в Блэчли (штаб-квартира служб дешифровки. - Н. Я.) слишком секретным. Они используют эту информацию для получения выгод иными путями»{132}.

Как бы то ни было, назревавшие события в Европе не требовали сверхчеловеческих усилий от американской внешней политики, но обстановка на Дальнем Востоке складывалась совершенно по-иному. Выяснить намерения Японии было почти невозможно не потому, что маска японской дипломатии была непроницаема, а потому, что она скрывала государственную тайну - в Токио так и не было достигнуто единства мнений о дальнейших действиях. Мацуока рассматривал Тройственный пакт как свой личный триумф, уже одно это усиливало оппозицию к его политике. Далеко не все в руководящих кругах Токио были готовы слепо следовать в фарватере германской политики. Сущность разногласий сводилась к тому, что если экстремисты, среди которых Мацуока был не последним, считали необходимым идти напролом, не останавливаясь перед войной, то «умеренные» деятели во главе с Коноэ надеялись вырвать уступки у США переговорами, поддержанными демонстрацией силы и шантажом.

Пытаясь склонить кабинет в пользу своих идей, Мацуока приводил поразительные аргументы. На заседании Координационного комитета{*7} 22 мая он высказался так: «Если мы тотчас не примем решения, не объединятся ли в конце концов Германия, Англия, США и СССР, [135] чтобы подчинить Японию? Есть также возможность, что Германия и СССР выступят против Японии, а США также вступят в войну. Мне хотелось бы выслушать мнение представителей командования на этот счет!»

Присутствовавшие пришли в замешательство. Молчание. Старики в расшитых мундирах переглядывались через полированный стол. Наконец военно-морской министр адмирал Косиро Оикава громко произнес: «Господа, министр иностранных дел рехнулся, разве не видно?» Обсуждение не состоялось, предположения Мацуока явно носили безумный характер. Генералы и адмиралы буквально удерживали за фалды фрака воинственного дипломата. Они все же считали, что возможности курса Коноэ пока не исчерпаны.

Еще осенью 1940 года между правительствами Японии и Соединенных Штатов завязываются неофициальные контакты. Начало им, по-видимому, положила американская сторона. В это время в Токио находились высокопоставленные представители католической церкви США - епископ Дж. Уолш и преподобный отец Дж. Дроут. Оба прибыли в Японию с внешне невинной целью: ознакомиться с положением католической паствы, вверенной попечению их японских духовных коллег. Очень скоро выяснилось, что Дж. Дроут далеко не чужд и мирских дел.

Убежденный антикоммунист и давний противник администрации Рузвельта, Дроут вознамерился единым махом создать некий японо-американский альянс. Все в интересах сокрушения коммунизма. Проекты в этом направлении сочинял Дроут, а епископ Уолш благословлял их. Через чиновника Кооперативного банка Японии Тадава Викава, женатого на американке, они завязали связь с официальными кругами, которым был передан документ об урегулировании американо-японских отношений. Проект предусматривал ни много ни мало как превращение Дальнего Востока в сферу монопольного владычества Японии и США, а также укрепление их позиций против СССР.

Предложения эти вызвали живейший интерес в японской столице. Даже непримиримый Мацуока счел необходимым конфиденциально побеседовать со скромными священнослужителями{133}. Коноэ также не терял времени. Он предложил Уолшу и Дроуту доставить правительству США секретное послание от него. Премьер объяснил, что он не может направить документ через официальные каналы, [136] опасаясь реакции экстремистских групп. Послание содержало поразительные предложения: японское правительство было готово если не формально, то по существу аннулировать Тройственный пакт, отозвать все японские войска из Китая и приступить к «изучению» основных экономических проблем, стоявших перед Японией и США.

Почти одновременно к Дж. Грю обратился Тетцума Хасимото, лидер очень влиятельной националистической организации «Черный Дракон». Хасимото заверял, что если бы он был американцем, то испытывал бы аналогичные чувства в отношении Тройственного пакта. Хасимото апеллировал к «американскому великодушию» и просил дать ему возможность посетить Вашингтон и встретиться с ответственными деятелями, дабы предотвратить сползание к войне. Грю рекомендовал государственному департаменту удовлетворить просьбу Хасимото.

Наконец, в начале ноября 1940 года японским послом в Вашингтоне был назначен 64-летний адмирал Китисабуро Номура, вызванный из отставки. Номура хорошо знали в Японии, он пользовался немалым влиянием. Высокий, по японским меркам, адмирал внушал уважение своими заслугами: в результате взрыва бомбы, брошенной в него в 1932 году в Шанхае, он потерял правый глаз, хромал, одна рука у него была искалечена. Он принял пост после долгих раздумий, рассматривая назначение «как трубный глас, зовущий рядового солдата к знаменам».

Перед выездом в США Номура совещался почти со всеми высшими генералами и адмиралами. Он даже совершил поездку на континент, где встретился с командующим Квантунской армией, генерал-губернатором Кореи и командующим японскими войсками в Китае. Было известно, что Номура выступал против Тройственного пакта и высказывался за улучшение отношений с США{134}. В Вашингтоне маневры японской стороны были расценены как добрые предзнаменования: кабинет Коноэ, если не считать несносного Мацуока, очевидно, хотел договориться с Соединенными Штатами. Немалые надежды внушал и новый посол: в годы первой мировой войны Номура был военно-морским атташе Японии в США и лично знаком с Рузвельтом, который, даже будучи президентом, в переписке с Номура именовал его своим «другом».

Величественного посла, неторопливо следовавшего к месту службы, обогнали неофициальные «дипломаты». В середине января Уолш и Дроут явились в Вашингтон. [137]

Привезенные ими предложения были тщательно изучены. Католик, министр почт Ф. Уокер представил Уолша и Дроута государственному секретарю, а 23 января 1941 года епископ и преподобный отец встретились в Белом доме с Президентом. Конфиденциальная беседа продолжалась более двух часов. Выяснилось, что в Токио домогались провозглашения США и Японией своего рода «доктрины Монро» для Дальнего Востока, американской экономической помощи, а также посредничества США в «урегулировании» японо-китайской войны. Если эти требования будут удовлетворены, Япония бралась выступить в защиту Соединенных Штатов в случае нападения на них Германии, пока не аннулируя своих обязательств по Тройственному пакту. Предложения носили фантастический характер, и их наверняка не могло бы принять любое ответственное японское правительство.

Хасимото выдвинул примерно аналогичные требования, настаивая, кроме того, на признании США «главенствующей роли Японии в Восточной Азии». Представитель «Черного Дракона» явно хватил через край.

Из этих бесед в Вашингтоне сделали заключение, что правительство Коноэ побаивается США. Орудия, направленные на Америку, не заряжены. Воинственные речи в Токио и тайные предложения привели к выводу, что Япония занимается обычным шантажем. Подводя итоги, главный советник государственного департамента по делам Дальнего Востока С. Хорнбек докладывал правительству: «Необходимо постоянно помнить об одном важнейшем факте - Япония не подготовлена к войне с Соединенными Штатами»{135}. Было решено оставить в стороне неофициальные контакты и начать переговоры обо всем с Номура, когда он прибудет в Вашингтон.

В начале февраля чрезвычайно тревожные вести пришли из Юго-Восточной Азии. Япония, давно оказывавшая все возраставшее давление на Таиланд, вмешалась в вооруженный конфликт между Таиландом и Французским Индокитаем. Она взяла на себя посредничество в установлении перемирия, одновременно проведя внушительную демонстрацию морской мощи в Юго-Восточной Азии. В Лондоне расценили эти действия как очередные шаги к продвижению в сторону Сингапура, Малайи и Бирмы. Англия не располагала достаточными силами в Юго-Восточной Азии и, будучи занята войной в Европе, не могла направить туда подкреплений. Правительство Черчилля возобновило давнюю просьбу - послать американские [138] военные корабли в Сингапур, чтобы предостеречь Японию, подчеркнув единство США и Англии. Правительство США отказалось.

Тогда английский посол в Вашингтоне лорд Галифакс предложил опубликовать «совместную декларацию США и Британской Империи - любое нападение на Голландскую Индию или на английские владения на Дальнем Востоке немедленно и безвозвратно вовлечет Японию в войну с Соединенными Штатами и Британской Империей»{136}. Чтобы объяснить американцам, что иного выхода нет, послу было поручено также сообщить в Вашингтоне, со ссылкой на английский комитет начальников штабов: война-де одной Англии с Японией «неизбежно приведет к затяжке войны с Германией и сделает конечный успех войны маловероятным без всестороннего участия в ней Соединенных Штатов»{137}. Все эти разъяснения мало помогли делу. Правительство Черчилля никак не могло смириться с тем, что США были готовы в случае необходимости воевать до последнего английского солдата и вовсе не стремились занять место на первой линии огня, что с отменной любезностью предлагал Лондон.

В ОП-20-Дж и СИС

Рузвельт и его соратники были убеждены, что они на верном пути. Уверены в этом не по наитию, а на основании, как им представлялось, твердого знания не только намерений, но и ближайших шагов противника. Почему?

Обращаясь к генезису нынешнего исполинского шпионского ведомства США - Агентства национальной безопасности, - американский исследователь Дж. Бамфорд с достоинством отметил: «Возникновение криптологии (во флоте заокеанской республики. - Н. Я.) можно проследить практически с первой передачи по радио с военного корабля в 1899 году». Криптологи флота сразу же вступили в острое соперничество со своими коллегами в армии и уже по этой причине «к декабрю 1941 года американская радиоразведка больше напоминала средневековое феодальное государство, чем нынешнюю империю АНБ»{138}. В те времена, объясняет Бамфорд, помимо армии и флота радиоразведкой занимались ФБР, береговая охрана, федеральная комиссия связи, а у семи нянек дитя без глазу. Теперь, разумеется, все по-иному - АНБ в несколько раз превышает по персоналу и расходам ЦРУ, а в ее штаб-квартире в городе Форт-Мид, поблизости от Вашингтона, [139] работает более 50 тысяч человек. Но до этого дошли методами проб и ошибок, усвоения многих уроков, главным из которых был Пёрл-Харбор. В негативном смысле.

В 20-е годы военно-морская разведка США сосредоточила внимание на раскрытии кодов японского флота. С весны 1920 года агенты ФБР регулярно тайком проникали в японское консульство в Нью-Йорке. Они нанесли немало ночных визитов со взломом в помещение консульства, ибо выполнение задания - сфотографировать японские шифровальные книги - оказалось весьма сложным делом. Тогдашняя фотоаппаратура была громоздкой, а книги на диво объемистыми. Около четырех лет потребовалось на перевод и обработку их, а вносимые японцами изменения повлекли серию новых взломов в 1926 - 1927 годах. Конечный результат - США во второй половине 20-х годов могли читать шифропереписку японского флота, так называемый «красный код». По цвету переплетов, в которых американские криптологи держали свое сокровище.

Усилия криптоаналитиков и взломщиков, естественно, обеспечили многие преимущества американскому флоту над японским. В ходе этой коллективной работы выделились работники, которым на ответственных постах в разведке было суждено встретить вторую мировую войну. С 1924 года отдел дешифровки японских кодов возглавил лейтенант Л. Саффорд. Среди его подчиненных оказались несколько женщин, проявивших себя отличными криптоаналитиками. В 1936 году Л. Саффорд был назначен начальником ОП-20-Дж (5-й отдел 20-го управления главнокомандования ВМС США), занимавшийся радиоперехватом и дешифровкой военно-морских кодов. Одна из подчиненных сотрудниц оставила по-женски меткое описание Л. Саффорда, который, хотя и был выпускником Аннаполиса, никак не походил на кадрового морского офицера. Он ходил в мятой форме, как будто спал в ней, «волосы дыбом, постоянно почесывал голову в затруднении. Говорил страшно быстро и непонятно», а его глаза все время бегали, как будто он высматривал какую-то опасность. «Безумный гений» - кличка Саффорда у подчиненных, единодушно признававших его выдающиеся математические способности.

Ключевой подотдел подразделения Саффорда - перевод и рассылка дешифрованных материалов - с 1940 года возглавил также выпускник Аннаполиса А. Крамер. Он провел несколько лет в Японии в 30-е годы и овладел [140] японским языком. По повадкам - полная противоположность начальнику отдела Саффорду - педант, сухарь, четко и ясно отдававший распоряжения (любимое словечко - «точно!»). И внешность: невероятная аккуратность, усы подстрижены волосок к волоску. Хотя Крамер был начальником подотдела в системе ОП-20-Дж, значился он за ОП-16-Ф2, то есть за дальневосточным управлением военно-морской разведки. «Это было сделано частично для того, чтобы сбить с толку японцев, которые могли бы извлечь определенные выводы об американских успехах в дешифровке японских кодов из того факта, что знающий японский язык офицер типа Крамера работал в отделе, занятом радиоперехватами»{139}.

По всей вероятности, предосторожности были сочтены нелишними из-за скандала, устроенного в начале 30-х годов бывшим руководителем службы дешифровки армии в 1917-1929 годах Г. Ярдли. Потеряв в результате ведомственных склок работу, Ярдли бедствовал * годы кризиса и, чтобы прокормиться, а весьма вероятно и отомстить чиновникам, не оценившим его, быстро написал и выпустил в 1931 году книгу «Американский черный кабинет». Ярдли, которого в США иногда именовали «отцом американской криптографии», занятно рассказал, как в этом «кабинете» перехватывалась и дешифровалась переписка десятков других государств. По его оценке, в 1917 - 1929 годах не менее 45 тысяч телеграмм!

Военное министерство США в ответ на запросы журналистов лихо отрицало само существование «черного. кабинета», государственный департамент повел кампанию дискредитации Ярдли, а когда он в ярости написал еще одну книгу все о том же и сдал рукопись в издательство, судебные исполнители в феврале 1933 года конфисковали ее. Тем дело и кончилось в США, а в Японии книгу Ярдли перевели, издали значительным тиражом. Японские экстремисты до отказа использовали ее для нагнетания вражды к США. Разве не доказал Ярдли, что гостеприимные хозяева Вашингтонской морской конференции в 1922 году читали секретную переписку делегации Японии с Токио? В результате этого Империя восходящего солнца оказалась обделенной в квотах на морские вооружения и т. д.

Помимо пропагандистской ценности для Японии выход книги Ярдли причинил серьезные неудобства американским криптографам. В Токио задумались над надежностью своих кодов и на всякий случай изменили их. В 1933 году [141] американские разведки сделали крайне неприятное открытие: «Взлом в служебном помещении военно-морского атташе в Токио, к счастью сорвавшийся, заставил Вашингтон заподозрить, что японцы имитируют как наши методы работы, так и коды»{140}. Резко обостряется «борьба умов» американских и японских криптографов, изобиловавшая драматическими эпизодами, включая поимку в результате дешифровки японских кодов американских военнослужащих, работавших на Японию. В целом перевес оказался на стороне США, хотя американцы по понятным причинам пуще огня боялись, чтобы их гласно увенчали лаврами. При осуждении, например, двух японских агентов - Томпсона и Фарнворса в 1937 году материалы, приведшие к их аресту (дешифрованные телеграммы), не предъявлялись в суде.

Главная причина, по которой американская разведка била своего противника, - Вашингтон располагал куда большими ресурсами в тайной войне. С 20-х годов военно-морская разведка США постепенно развертывает сеть постов перехвата радиограмм и переговоров по радио японского флота. Уже в 1925-1926 годах устраиваются первые такие посты в американских дипломатических представительствах в Шанхае и Пекине. В последующие десятилетия вводятся в строй мощные станции радиоперехвата: на Филиппинах, Гуаме, в Импириал Бридж в Калифорнии, во Флориде. Станции С на острове Байнбридж у Сиэтла на Тихоокеанском побережье США и станция X на острове Оаху были специально нацелены против Японии. Военная разведка имела свою сеть станций радиоперехвата - Форт-Нэнкок, штат Нью-Джерси; Сан-Франциско; Форт-Хьюстон; Сан-Антонио; в Панаме; Форт-Шафтер, Гонолулу; Форт-Миллс; Манила; Форт-Хант, Вирджиния; Рио-де-Жанейро.

Громадная, жестко централизованная система создавалась и функционировала так, чтобы практически ни одно сообщение, переданное из Японии японским кораблям или между ними, не прошло мимо внимания американской радиоразведки. Все перехваченные шифрограммы записывались и передавались в Вашингтон, военно-морская разведка к концу 1941 года соединила телетайпной связью ОП-20-Дж со станциями подслушивания на Американском континенте. «Станции подслушивания за границами США, как флота, так и армии, перехватывали японские шифрованные телеграммы, зашифровывали их в этом виде и передавали по радио в Вашингтон. Перешифровка производилась [142] для того, чтобы в Японии не могли узнать о размахе американских усилий в области криптоанализа». Количество шифрованных материалов, исходивших из Токио по мере приближения к войне, настолько возросло, что с 1940 года для упорядочения работы военно-морская и военная разведка США разделили между собой функции: по нечетным дням ими занималась первая, а по четным - вторая{141}.

В 1937 году американский флот вводит в действие против Японии Центрально-тихоокеанскую стратегическую сеть выявления местонахождения объектов. По гигантской дуге от Кавите на Филиппинах через Самоа, Мидуэй, Гавайи до Датч-Харбор на Аляске расположили специальные радиостанции с очень чувствительными антеннами. Принцип работы был прост: поворачивая антенну, добивались самой лучшей слышимости, прокладывали на карте направление сигнала, пересечение линий с нескольких станций указывало, где находится данное судно. Повторными прослушиваниями устанавливались его курс и скорость.

На исходе 30-х годов военно-морская разведка США льстила себя надеждой, что знает, где находится каждый японский корабль. При условии, разумеется, что потенциальный противник не прибегал к радиомолчанию. Но и на этот случай, как представлялось в Вашингтоне, был выход, а именно - анализ радиопереговоров. Так можно было установить позывные различных радиостанций, уточнить, кто и кому отдавал приказания, и т. д. Американцы недооценили эффективность контрмер - не только радиомолчание, но и частую смену позывных, ложные радиосообщения, имитацию оживленных переговоров по радио и т. д. Но для всего этого должно было пройти время, а тогда 100 с лишним офицеров и сотрудников, работавших в радиоотделе 14-го военно-морского округа на Гавайях (в целях сохранения тайны именовавшемся «оперативный разведывательный отдел»), были свято убеждены: ни один корабль под флагом Восходящего солнца не проскользнет незамеченным в западной (считая от США) части Тихого океана. Данные радиоразведки Центрально-тихоокеанской стратегической сети стекались именно в этот отдел, возглавлявшийся в 1941 году способным офицером Дж. Рошфором.

Отдел занимался и дешифровкой ряда японских кодов. Деликатная и строго секретная работа была четко расписана между различными американскими подразделениями [143] криптоанализа. Критерий - сложность, а следовательно, важность кода. Простейшие именовались «Ла», этой частицей начинались шифровки. Затем более сложные - «ПА-К2». Две группы этих кодов, всего около 10, легко дешифровались в отделе Рошфора, что и было задачей отдела. Кроме того, Рошфору приказали раскрыть «флагманский код», доступ к которому в японском флоте имели только старшие офицеры. Работа над «флагманским кодом», оказавшаяся безрезультатной, поглотила многие тысячи часов у работников отдела в ущерб дешифровке множества перехваченных документов, проходивших под кодами «Ла» и «ПА-К2». Их просто откладывали, а среди них было немало донесений хотя бы японского генконсульства в Гонолулу.

Дешифровкой важнейших систем занимались в Вашингтоне - от флота ОП-20-Дж и соответственно от армии - управление СИС. Криптоаналитики в целом успешно справлялись с расшифровкой основного кода японского флота, проходившего у американских разведчиков под литерами ДжН (японский флот) с указанием далее порядкового номера. Трудность работы над кодом заключалась не в том, что он вообще не поддавался расшифровке, а в очень частой смене шифровальных книг, которая сводила на нет сделанное. Коротко говоря, дешифровка отставала от событий. Во второй половине 1941 года японский флот перешел на код ДжН 25б. В ОП-20-Дж к исходу года прочитывали не более 10 процентов содержания перехваченных документов. Эти данные оставались в Вашингтоне и не передавались в штаб Киммеля, а сотрудникам Рошфора, во избежание дублирования работы, было запрещено заниматься кодом ДжН 25б.

Тут, вероятно, таится одна из главных причин, почему оказался возможным скрытный подход оперативного соединения Нагумо к Гавайям. Американские исследователи очень неохотно обращаются к тогдашней истории с кодом ДжН 25б. Редкое исключение - меланхолические рассуждения в 1985 году в книге Э. Лейтона, Р. Пино и Дж. Костелло «И я был Там»: «Нет никаких сомнений в том, что в Вашингтоне должны были получить обрывочные сведения из кода японского флота. Какие именно или насколько они были важны, судить трудно, ибо по сей день (1985 год! - Н. Я.) не был найден или рассекречен ни один первоначальный документ, содержащий дешифровку ДжН 25б. Следует отметить, что ни один такой [144] документ не был рассмотрен или предъявлен какой-нибудь комиссии, расследовавшей Пёрл-Харбор, включая расследование конгресса 1945 года. Это отнюдь не означает, что из документов разведки умышленно исключили неудобную важную часть и Вашингтон занимается обманом. Но случившееся, несомненно, еще один пример того, как командование ВМС не хочет признать, что из перехватов ДжН 25б можно было получить дополнительные данные о намерениях Японии...»{142}.

Со скорбными и малословными рассказами американских исследователей о трудах американских криптоаналитиков над кодами японского флота резко контрастируют победные реляции о том, как военная и военно-морская разведки раскрыли тайну вражеской шифровальной машины. В результате самый важный правительственный код Японии - «розовый» прочитывался без труда американцами. А коль скоро США тогда по технике превосходили Японию, то сконструированные американцами дубликаты шифровальных машин работали лучше, чем оригиналы.

Едва ли эту проблему решили криптоаналитики, как следует из официальной версии трубадуров американских разведок. Скорее это еще один пример «творческого содружества» науки с оперативниками, взломщиками и прочими. Во всяком случае вехой на пути раскрытия «розового кода» было посещение незваными «гостями» в отсутствие хозяина квартиры и служебного помещения японского военно-морского атташе в Вашингтоне. Визит со взломом под покровом ночи был нанесен по той основательной причине, что подслушивающая аппаратура зарегистрировала некие звуки, которые сотрудники ФБР приняли за работу шифровальной машины. Американским криптоаналитикам, видимо, удалось раскрыть этот код, ибо новая машина была модернизированным вариантом «красной» машины, введенной с середины 30-х годов в дипломатических представительствах Японии за рубежом. Сменившую ее машину американские криптоаналитики обозвали «розовой», отсюда название кода.

Японские специалисты не допускали и мысли, что «розовый код» может быть раскрыт - машина давала миллионы комбинаций. Тем не менее это случилось. Когда группа криптоаналитиков военной разведки во главе с У. Фридманом в августе 1940 года после 20-месячных трудов представила дешифрованные тексты «розового кода», в узком кругу руководителей разведки их прозвали «кудесниками [145] «. От этого прозвища и пошло название источника - «чудо». Шифровальная машина «розового кода» выглядела как увеличенная пишущая машинка, только с двумя клавиатурами. На одной отбивался текст, печатавшийся на другой в зашифрованном виде, и наоборот.

Эти машины как бы овеществили многолетние усилия более чем 700 работников ОП-20-Дж и 350-СИС. Ф. Рузвельт, К. Хэлл, Г. Стимсон, Ф. Нокс и высшее командование вооруженных сил - а только эти лица были в курсе «чуда» - не могли нарадоваться: важнейшая шифр-переписка Токио для них была теперь открытой книгой. Из 227 шифрованных документов между Токио и японским посольством в США, касавшихся американо-японских переговоров в феврале - декабре 1941 года, не были перехвачены только 4! В Вашингтоне посвященные в тайну не усмотрели парадокса: «чудо» вводило их только в курс высших политических тайн Токио. Но не военных. Для проникновения в военные тайны нужно было читать менее сложные, но многочисленные японские коды, а американские криптоаналитики раскрыли только часть из них.

Адмирал-дипломат Номура в США

14 февраля 1941 года Но мура наконец явился в Белый дом для беседы со своим старым «другом» Рузвельтом и Хэллом. Они договорились встретить Номура, говоря словами президента, «с постными физиономиями и прочитать ему серьезную нотацию». Государственные деятели США заняли места друг против друга, посадили между собой посла, и президент стал держать речь. О том, что и как было сказано, сам Ф. Рузвельт несколько спустя рассказывал со значительным чувством юмора.

Он напомнил, как в свое время «президент Мак-Кинли сделал все, чтобы избежать войны с Испанией, но случилась одна из тех ужасных вещей, которые называются инцидентами. Никто не знает, был ли «Мэн»{*8} потоплен испанцами или нет, но президент Мак-Кинли и Джон Хэй не могли сопротивляться требованиям американского народа начать войну (вздох). Когда японцы потопили «Пэнаи»{*9}, волна негодования охватила страну. Я и г-н Хэлл [146] (вот он сидит напротив) с большим трудом успокоили новую волну негодования и, благодарение богу, преуспели в этом (вздох). Я надеюсь, что адмирал Номура передаст своему правительству, что здесь прилагаются все усилия к тому, чтобы все было спокойно, однако терпение американского народа на исходе, и, если плотину прорвет (три вздоха), цивилизации придет конец»{143}.

Едва ли исторический экскурс мог произвести глубокое впечатление на Номура, а ссылки на гибель цивилизации звучали явным плагиатом: Мацуока в речи на завтраке, устроенном японо-американским обществом в связи с отъездом Номура в США, нарисовал куда более душераздирающую картину «гибели мировой культуры» в случае войны между США и Японией. Конкретно Номура не мог ни о чем говорить - Коноэ не озаботился проинформировать посла о сути начатых в Токио тайных переговоров.

В феврале 1941 года в Нью-Йорке появился Викава. Он был связан с Коноэ, для переписки с которым использовал особый шифр. Новый посланец встретился с Дж. Уолшем и Дж. Дроутом, с ними он уже имел дело в Токио. В начале марта эти трое выработали и передали Хэллу японскую программу переговоров. Прежние предложения повторялись, а договоренность между США и Японией надлежало увенчать исторической встречей Франклина Рузвельта и Фумимаро Коноэ на полпути - на Гавайских островах. Престарелого государственного секретаря озадачила сложность ходов японской дипломатии и то, что противная сторона осмеливалась хитрить, покушаясь на его монополию в этих делах. В свои 70 лет Хэлл ощущал себя достаточно сильным, чтобы переиграть любого.

Разве не сумел он из бревенчатой хижины в глухом штате Теннесси перебраться в кресло государственного секретаря еще в 1933 году. Никогда не дрогнув, сочетал ригоризм религиозного фундаменталиста с отнюдь не христианскими качествами - ничего не забывать и не прощать. Пуще всего он не терпел, когда посторонние совали нос в его дела, что сразу оказалось очень уместным для переговоров с Номура.

Коротко говоря, он предложил: переговоры с японским послом вести в номере отеля, чтобы не привлекать внимания. Этот порядок сохранялся до 7 декабря 1941 года. Собеседники были вежливы и никогда не повышали голосов даже в пылу острых споров. При первой встрече с Номура с глазу на глаз 8 марта Хэлл хотя и воздал должное усилиям «ответственных, чудесных и способных граждан» урегулировать американо-японские отношения, все же просил передать [147] этим «добрым людям», что не может вести переговоры с ними, если официальный представитель, Номура, не возьмет на себя ответственности. Посол был также крайне сконфужен, ибо находился в неведении о действиях Коноэ. Он ограничился тем, что часто и вежливо кланялся во время монолога Хэлла. Беседы не получилось.

Двинуть дело вперед попытался Рузвельт. 14 марта во время второй встречи с Номура президент весь светился благожелательностью и попытался показать глубокое понимание профессиональной этики, именуя Номура адмиралом, а не послом, и проблем, стоявших перед Японией. «Ему удалось поднять вопрос о Китае и настояниях Японии держать там войска для борьбы с коммунизмом. Он пытался убедить Номура, что китайские коммунисты вовсе не похожи на русских коммунистов, и поэтому страхи Японии необоснованны»{144}. Номура уклонился от обсуждения (как раз в эти дни Мацуока находился на пути в Европу), а в Токио направил раздраженную телеграмму, прося прислать ему в помощь офицера армии, чтобы тот объяснил послу, о чем идет речь. Тодзио распорядился командировать полковника Хидео Ивакуро{145}.

25 марта Ивакуро явился в Вашингтон и посвятил наконец Номура в переговоры, протекавшие пока без участия посла, а сам занял пост заместителя военного атташе. 9 апреля Хэлл получил японские предложения, которые повторяли проект, разработанный Уолшем и Дроутом. Япония подтвердила свою верность Тройственному пакту в случае нападения США на Германию. Что касается «урегулирования» японо-китайской войны, то президенту США предлагалось взять на себя посредничество и предложить Китаю следующие условия: вывод японских войск из Китая, учитывая при этом необходимость совместной борьбы с коммунизмом; применение к Китаю доктрины «открытых дверей» в японо-американской интерпретации, которую надлежит выработать позднее; признание Китаем захвата Японией Маньчжурии. Если Китай откажется принять эти предложения, США должны прекратить оказание ему помощи. В заключение предлагалось провести совещание Рузвельта с Коноэ в Гонолулу с предрешенной повесткой дня: восстановление торговых отношений между США и Японией, свободный доступ Японии к источникам сырья и предоставление ей займа.

Договариваться, собственно, было не о чем. Принятие этих предложений означало бы согласие Соединенных Штатов на японское господство на Дальнем Востоке. «С самого [148] начала я правильно понял, - писал Хэлл в своих мемуарах, - что на успех переговоров было менее одного шанса из двадцати, пятидесяти или ста. Прошлая и тогдашняя история Японии, ее откровенные честолюбивые устремления, возможность для экспансии, представившаяся в тот момент, когда неразбериха в Европе приковала наше основное внимание, и коренное различие между их и нашими взглядами на международные дела - все говорило против возможности достижения соглашения»{146}. Хэлл, однако, вступил в переговоры с Номура, предложив Японии 16 апреля в качестве предварительных условий признать «четыре принципа»: общие принципы уважения суверенитета всех стран, невмешательства в их внутренние дела, равенства экономических возможностей и обязательство не изменять статус-кво на Тихом океане не иначе как мирными средствами.

Как можно было совместить эти абстрактно-прекрасные принципы с обсуждением откровенно империалистической программы, выдвинутой Японией, государственный секретарь не объяснил ни тогда, ни в мемуарах. Крайне неловко пытается сделать это нынешняя официальная американская историография{*10}. В Токио поняли, и вполне обоснованно, что правительство США согласилось положить японский проект в основу для переговоров. Как заметил Тодзио, японское правительство уделяло больше внимания «практическому разрешению существовавших проблем, а не заявлениям об общих принципах»{147}. Почему-то Тодзио предпочел [149] не заметить, что проект этот был творением Уолша и Дроута и отражал взгляды Токио, но не Вашингтона!

Тут в Японию вернулся из Европы Мацуока. Он не выразил восторга по поводу проделанного Коноэ за его полуторамесячное отсутствие. Скоро в документах, поступавших из Токио в Вашингтон, стал заметен его почерк, японская дипломатия наглела на глазах. Рузвельт, ознакомившись с перехваченными и дешифрованными очередными инструкциями Мацуока Номура, только пожал плечами. «Они, - писал президент С. Уэллесу, - кажутся мне продуктом глубоко расстроенного мозга, неспособного спокойно или логично мыслить»{148}.

Прямые доказательства этого высшим руководителям США дал курьезный эпизод. 5 мая была перехвачена и дешифрована телеграмма Номура от МИД Японии: «Из в целом надежного источника информации стало известно, что правительство США почти наверняка читает ваши шифрованные сообщения. Пожалуйста, дайте нам знать, есть ли у вас подозрения на этот счет». ОП-20-Дж и СИС были повергнуты в панику: все труды с «розовым кодом» пойдут насмарку! Они резко ужесточили секретность. Военная разведка Дж-2 исключила президента США из списка лиц, получавших оригиналы перехватов «чуда»! В Дж-2 заподозрили, конечно, не президента, а его адъютанта генерала Ватсона, прозванного в Белом доме «папашей». «Папашу» засекли на том, что он выбросил листок с сообщением от «чуда» в корзину для бумаг. Только в ноябре 1941 года президент Ф. Рузвельт вернул себе право читать оригиналы перехватов «чуда»!{149}.

Что до японского посольства, то Номура провел служебное расследование и 20 мая доложил МИД Японии: «США читают некоторые наши коды, хотя я не знаю какие»{150}. Никаких последствий. Мацуока так ненавидел Номура, что не желал считаться с мнением адмирала даже в таком деле. Американские криптоаналитики вздохнули с облегчением.

А переговоры все шли, стороны обменивались различными проектами и контрпроектами, уточняли пункты и подпункты. В официальных документах фигурировало согласие США с поразительным пунктом «Совместная оборона (Японии и Китая. - Я. Я.) против вредоносной коммунистической деятельности, включая размещение японских войск на китайской территории. Вопрос подлежит дальнейшему обсуждению». Если Хэлл считал возможным вдаваться в такие вопросы, понятно удовлетворение японской стороны [150] ходом переговоров. Не случайно Номура и его помощники (Викава и Ивакуро были официально прикомандированы к японскому посольству) неоднократно заявляли за столом совещания, что их разделяют с американцами «только формулировки». 4 июня они даже заявили, что, «преодолев гору и долину, которые лежали между нами, мы должны лишь перебросить мостик через ручей»{151}.

Американская дипломатия только выигрывала время, демонстрируя миролюбие, чтобы избежать обострения отношений между Японией и США. В Вашингтоне ожидали нападения Германии на Советский Союз. А когда правительство США убедилось, что до начала германо-советской войны остались считанные часы, Хэлл взял иной тон.

21 июня 1941 года Номура получил из рук государственного секретаря «совершенно секретную» американскую ноту. Японии предписывалось выразить согласие с «четырьмя принципами» международных отношений, изложенными Хэллом в ходе переговоров; принять интерпретацию обязательств Японии по Тройственному пакту как договору, имеющему целью «предотвратить неспровоцированное расширение войны в Европе», а США обещали проводить свою политику в отношении войны в Европе «единственно и исключительно» с точки зрения своей национальной безопасности; прежде чем президент примет на себя посредничество в установлении мира между Японией и Китаем, Токио сообщит Вашингтону свои условия мирных переговоров. Хотя вопрос о выводе японских войск из Китая и статус Маньчжоу-Го подлежали дальнейшему обсуждению, США ожидали, что японо-китайское соглашение будет строиться «на взаимном уважении суверенитета и территории». Принципы равных экономических возможностей должны применяться не только к району юго-западной части Тихого океана, как предлагали раньше США, а ко всему Тихому океану.

И совершенно беспрецедентным было устное заявление, которое Хэлл сделал при вручении ноты японскому послу: «Тон недавних многочисленных публичных заявлений представителей японского правительства, подчеркивающих верность Тройственному пакту, выражает политику, которую нельзя игнорировать. До тех пор, пока такие лидеры проводят эту политику на своих официальных постах и, очевидно, пытаются воздействовать на японское общественное мнение в указанном направлении, разве мы не гонимся за миражем, рассчитывая, что принятие рассматриваемых предложений послужит основой для достижения желательных [151] результатов»{152}. Номура безуспешно попытался убедить Хэлла внести изменения в текст ноты, так как в таком виде она была неприемлема для передачи правительству. Хэлл не уступил.

Беседа состоялась за день до вероломного нападения Германии на Советский Союз.

22 июня и после...

В июне 1941 года Токио оказался хуже информированным о ближайших действиях союзника, чем Вашингтон о намерениях потенциального противника. Правда, японский посол в Берлине генерал-лейтенант Осима 6 июня сообщил, что Гитлер намеревается напасть на СССР. Посол довел до сведения своего правительства, что Германия, вероятно, хочет, чтобы Япония приняла участие в этой войне. Координационный комитет срочно обсудил телеграмму Осима и пришел к выводу, что посол не разобрался в обстановке. Германо-советской войны быть не может. Для перестраховки запросили мнение японского посла в Москве Татекава, который согласился с точкой зрения Координационного комитета. Новое донесение Осима 16 июня о том же самом не произвело решительно никакого впечатления.

В четыре часа дня по местному времени 22 июня 1941 года в Токио пришли известия о нападении Германии на Советский Союз. Японское правительство узнало об этом одновременно с остальным миром.

Вновь, как и в 1939 году, Германия ставила японских милитаристов перед совершившимся фактом. И снова в токийских кругах заговорили о том, что в Берлине не считаются с братьями по духу на Дальнем Востоке. Во весь рост встал вопрос об отношении к германо-советской войне. В тяжких испытаниях доверия к союзнику один Мацуока остался верен Тройственному пакту. Уже в 17.30 он был в императорском дворце. Там Мацуока попытался убедить императора в том, что пробил долгожданный час для нападения Японии на Советский Союз.

Император был настроен скептически. Командование доложило, что Квантунская армия еще не оправилась от разгрома у Халхин-Гола и слабее Советских Вооруженных Сил на Дальнем Востоке. Базы советской авиации и флота рядом, а от Владивостока до Токио по воздуху - рукой подать. Германия не уведомила заранее о своих намерениях, и поэтому для подготовки к войне против СССР потребуется по крайней мере шесть месяцев. Кроме того, кампания против [152] СССР не даст Японии остро необходимого сырья и нефти, запасы которых находились в районе Южных морей. И не лучше ли подождать, пока Германия ослабит Советский Союз?

Эти вопросы и стали предметом обсуждения Координационного комитета. С 25 июня по 1 июля состоялось шесть заседаний комитета. Принципиальных разногласий о необходимости до конца использовать возможности, открытые германо-советской войной, не было. Спорили лишь о направлении агрессии. Воинственный министр иностранных дел с пеной у рта доказывал, что Япония должна ударить немедленно на север, затем на юг, а в промежутке между этими прогулками «разрешить китайский инцидент». Когда ему указали, что у Японии просто не хватит сил, чтобы осуществить столь величественные замыслы, он заверил присутствовавших: «Соединенные Штаты не любят СССР и, по всей вероятности, не придут к нему на помощь, вступив в войну». С этим не спорили, но перспектива близкой войны против Советского Союза просто пугала.

Мацуока заикнулся было о том, что необходимо основывать внешнюю политику на моральных принципах, то есть верности Тройственному пакту.

- Господин Мацуока, - воскликнул Хиранума, в прошлом премьер-министр, а теперь министр внутренних дел. - Прошу вас, еще раз обдумайте проблемы, стоящие перед нами. Вы стоите за то, чтобы мы тотчас же нанесли удар по Советскому Союзу? Вы предлагаете нам, чтобы наша национальная политика состояла в немедленном развязывании войны против Советского Союза?

- Да, - ответил Мацуока.

- Я не оспариваю важность дипломатии, основывающейся на моральных принципах, - веско заметил начальник генерального штаба армии генерал Сугияма, - но, поскольку у нас в Китае связана большая армия, мы не можем действовать по-вашему. Верховное командование будет вести подготовку, однако ударим мы на север или нет, пока нельзя решить.

- Престиж Японии необычайно поднимется, если мы нападем на Советский Союз, когда он, как спелая хурма, будет готов упасть на землю, - присовокупил военный министр Тодзио.

Руководители Японии сочли, что высшая государственная мудрость состояла в том, чтобы выждать ослабления Советского Союза в войне с гитлеровской Германией. Впоследствии Коноэ в своих записках уточнил: «Хотя лидеры [153] правительства сумели отвести настойчивые требования о незамедлительном начале войны против Советского Союза, они были вынуждены в качестве компенсации согласиться на вооруженную оккупацию Французского Индокитая»{153}. Итак, агрессия на юг все же оказывалась второстепенным делом, в Токио по-прежнему рассматривали Советский Союз как главного противника.

Итоги обсуждения подвели на совещании с участием императора 2 июля, на котором была принята «Программа национальной политики империи в соответствии с изменением обстановки». Документ гласил:

«1. Императорское правительство преисполнено решимости вести политику, которая будет иметь своим результатом создание Великой Восточно-азиатской сферы совместного процветания и установление международного мира вне зависимости от того, какие международные события могут иметь место.

2. Императорское правительство будет продолжать свои усилия по разрешению китайского инцидента и стремиться создать надежную основу для безопасности страны. Это повлечет за собой продвижение в южные районы и в зависимости от будущих событий также разрешение советской проблемы.

3. Императорское правительство будет выполнять намеченную выше программу, невзирая на любые препятствия».

В ближайшее время намечалось предъявить новые требования к властям Французского Индокитая и поставить под полный контроль эту страну, имея в виду в дальнейшем предпринять действия против Малайи и Голландской Индии.

О Советском Союзе в программе было записано: «Хотя наше отношение к германо-советской войне основывается на духе «оси» трех держав, мы в настоящее время не будем вмешиваться в нее и сохраним независимую позицию, секретно завершая в то же время военную подготовку против Советского Союза... Если германо-советская война будет развиваться в направлении, благоприятном{*11} для империи, она, прибегнув к вооруженной силе, разрешит северную [154] проблему...»{154}. Боевая мощь Квантунской армии значительно увеличивалась.

В Маньчжурию непрерывным потоком направлялись подкрепления. 6 августа заместитель американского военного атташе в Китае докладывал: «Хотя нельзя сделать точных выводов из противоречивых сообщений, большинство склоняется к тому, что Япония вторгнется в Сибирь. В течение июня в Маньчжурию перебрасывались войска и различное снаряжение. Больше того, в Северном Китае изъято большое количество рельсов, подвижного состава, оборудования, и все это через Тяньцзинь направлено в Мукден». 25 сентября из Токио ему вторил американский военный атташе Г. Кресвелл: «Большая часть вновь мобилизуемой мощи Японии направляется в Маньчжурию. Здесь считают... что в случае краха России японцы разрешат северную проблему... с разрешения или без разрешения Германии». Да, подтвердил в середине сентября американский офицер связи в Сингапуре полковник Ф. Бринк, англичане считают, что они имеют «по крайней мере четыре месяца для укрепления своих стратегических позиций... ибо японцы сосредоточили свои силы для наступления на север и не могут быстро переключить их на южное направление».

К началу 1942 года численность Квантунской армии перевалила за миллион человек, количество танков удвоилось, а самолетов утроилось. В Корее была развернута новая армия. Как отмечается в специальном исследовании Центра по изучению международных отношений при Принстонском университете, «эта мобилизация и сосредоточение наземных и воздушных сил были величайшими во всей предшествовавшей истории японской армии... В Корею и Маньчжурию было завезено такое громадное количество вооружения и снаряжения, что, несмотря на позднейшие изъятия, около 50 процентов осталось в этом районе к концу войны на Тихом океане»{155}.

Решения императорского совещания, конечно, не остались тайной для правительства США. К этому времени «чудо» работало без сбоев.

У США имелось четыре комплекта оборудования для дешифровки японского «розового кода» - два в Вашингтоне, в распоряжении командования армии и флота, один у командующего американским флотом в азиатских водах на Филиппинских островах. Четвертый комплект первоначально предназначался для штаба командующего Тихоокеанским флотом адмирала X. Киммеля. Но летом 1941 года этот комплект был передан Англии{156}. Считалось, что флот [155] на Гавайских островах обеспечивается достаточным количеством информации из Вашингтона.

В перехваченных телеграммах, зашифрованных по «розовому коду», содержалось только то, что японское правительство считало возможным доверить своим представителям за рубежом, или сообщались решения, предназначенные для передачи Германии и Италии. А отношения внутри фашистской «оси» были далеки от искренности. В самом деле, 2 июля в Берлин была послана телеграмма: «Япония готова ко всем возможностям в отношении СССР, чтобы соединиться с Германией в активной борьбе с коммунизмом и уничтожении коммунистической системы в Восточной Сибири». Осима в тот же день помчался на Вильгельмштрассе, встретился с Риббентропом и вечером доложил начальству в Токио: «Передал указанную ноту и сказал Риббентропу, помимо прочего, следующее: «Мацуока вскоре добьется решения. Если бы вы, немцы, своевременно уведомили нас, что собираетесь скоро воевать с Россией, мы бы уже подготовились». Все же нужно было сделать коррективы на личные взгляды Осима{157}.

Великая держава не строит своей государственной политики на скупых строчках перехваченных и дешифрованных документов потенциального противника. Утверждать обратное смешно. Решения от 2 июля, естественно, не передавались шифром текстуально. В циркулярной ноте японского министерства иностранных дел сообщалась лишь их суть. О США говорилось только следующее: «Хотя будут использованы все средства, чтобы предотвратить вступление США в войну, в случае необходимости Япония будет действовать в соответствии с Тройственным пактом и решит, когда и как употребить силу»{158}. Из этого нельзя было извлечь многого.

Когда криптоаналитики ввели руководителей правительства США в курс дискуссии, развернувшейся в Токио после нападения Германии на Советский Союз, в Вашингтоне заключили, что, несмотря на оговорки в решениях совещания у императора, агрессия Японии против Советского Союза неизбежна. Основополагающей посылкой для этого вывода послужила несомненная подготовка Японии к войне с СССР, а доказательством того, что она разразится, - оценка командованием вооруженных сил США возможностей Советского Союза перед лицом натиска вермахта на Западе. Американский генералитет был убежден, что Германии потребуется от шести недель до двух месяцев для полного разгрома Советского Союза. Белый дом и государственный [156] департамент не ставили под сомнение профессиональное мнение военных. Поскольку в Токио приурочили открыть боевые действия против Советского Союза к тому моменту, когда силы Советской страны будут подорваны, - а в том, что именно так и случится, в Вашингтоне нисколько не сомневались, - постольку война между Японией и Советским Союзом представлялась совершенно несомненной.

Правильно проследив, как им представлялось, причинную связь между успехом агрессии Германии на Западе и выступлением Японии на Востоке, американские руководящие деятели положили этот вывод в основу практических действий. Уже 3 июля 1941 года Г. Старк информирует штаб X. Киммеля на Гавайских островах: «Из чрезвычайно надежного китайского источника» (о «чуде» ни слова!) стало известно, что «в течение двух недель Япония аннулирует пакт о нейтралитете с Россией и нападет на нее»{159}. 5 июля командующим американских гарнизонов на Филиппинских и Гавайских островах, в Карибском море и других местах было разослано предупреждение штаба армии США. Дж. Маршалл не исключал возможности японской агрессии против голландских или английских владений, но наиболее вероятным объектом считался Советский Союз: «Договор о нейтралитете будет аннулирован, и основные военные усилия Японии будут направлены против приморских областей России, возможно, в конце июля или будут отложены до краха в Европейской России»{160}.

После нападения гитлеровской Германии на Советский Союз Соединенные Штаты заявили, что они на стороне советского народа и готовы оказать нам помощь. Исполняющий обязанности государственного секретаря С. Уэллес на пресс-конференции 23 июня 1941 года объяснил: «Для Соединенных Штатов принципы и доктрины коммунистической диктатуры столь же нетерпимы и чужды, как принципы и доктрины нацистской диктатуры... По мнению правительства Соединенных Штатов, любая борьба против гитлеризма, любое сплочение сил, выступающих против гитлеризма, независимо от их происхождения, ускоряют конец нынешних германских руководителей и тем самым будут способствовать нашей собственной обороне и безопасности»{161}.

Командование американских вооруженных сил рассматривало советско-германскую войну под углом зрения национальной безопасности США. Командование флота потребовало немедленно вступить в войну в Европе с тем, чтобы Соединенные Штаты не остались в одиночестве перед грозной коалицией врагов, после того как Германия разгромит [157] Советский Союз и потерпит крах Англия. «В ближайшие сорок восемь часов после того, как возникла эта ситуация в России, - писал через месяц Г. Старк, - с одобрения военно-морского министра я отправился к президенту и заявил... что мы должны, не теряя ни минуты, воспользоваться психологической обстановкой, созданной русско-германским столкновением, начать немедленно эскортирование (конвоев в Англию. - Н. Я.) и заявить об этом, приступить к защите Западной Атлантики в широких масштабах. Такое заявление, за которым немедленно последуют наши действия, почти наверняка вовлечет нас в войну, и я считаю каждый день промедления с вступлением в войну опасным».

23 июня военно-морской министр Ф. Нокс писал президенту: «Гитлеру потребуется от шести недель до двух месяцев, чтобы расправиться с Россией. На мой взгляд, мы не должны упускать этих трех месяцев, не нанеся сильного удара, чем раньше, тем лучше». Военный министр Г. Стимсон в письме Ф. Рузвельту в тот же день настаивал: «Мы должны действовать быстро и преодолеть первоначальные трудности, прежде чем Германия вытащит ноги из русской трясины». Их поддержал министр внутренних дел Г. Икес, который писал президенту также 23 июня: «Если мы не вступим в войну сейчас, мы окажемся без единого союзника в мире, когда придет наш черед». Аналогичную позицию занимал и министр финансов Г. Моргентау{162}.

Сама страстность этих обращений к президенту показывала, что почти все министры не понимали курса тех, кто стоял у руля государственного корабля. Во внешней политике США имели в виду прямо противоположную цель - максимально долго остаться вне войны. Министры - Ф. Нокс, Г. Стимсон, Г. Икес, Г. Моргентау - были за вступление в войну с Германией, потому что она связана в борьбе с СССР. В глазах Ф. Рузвельта и К. Хэлла, занимавшихся внешней политикой, именно это служило самой надежной гарантией, что по крайней мере в ближайшее время столкновение с Германией невозможно. Воинственные члены кабинета, идолопоклонствуя перед святыней - планом «АБЦ-1», рассматривали Атлантику как американский фронт, а в Белом доме рассудили, что германо-советская война превратила ее в американский тыл. Опасность исходила лишь с Востока. Во внешнеполитическом уравнении, которое пытался решить государственный департамент, единственным неизвестным оставалась Япония.

После 22 июня 1941 года отношения с ней приобрели первостепенное значение для архитекторов американской [158] внешней политики: избежав вооруженного конфликта с Японией, Америка сохраняла возможность вступить во вторую мировую войну только тогда, когда это ей будет нужно. Но пассивное выжидание было бы гибельно для далеко идущих планов США: решения императорской конференции недвусмысленно свидетельствовали о том, что японская агрессия готовится и в сторону Южных морей. Американская дипломатия должна была действовать, но так, чтобы не подставить Соединенные Штаты под удар. Сложность задачи обусловила громадное разнообразие приемов, на первый взгляд, даже противоречивых.

В Вашингтоне терпеливо ждали ответа на резкую ноту Хэлла от 21 июня. Японское правительство медлило, и это было расценено как доброе предзнаменование: в Токио готовятся идти походом на СССР и японцам не до второстепенных дел. Правительство США жадно собирало любые сведения об умонастроениях японских политиков. 25 июня Хэллу доложили содержание беседы сотрудника госдепартамента Дж. Беллантина с заместителем японского военного атташе X. Ивакуро, который заметил: «Хотя в настоящее время мы не можем вести плодотворные переговоры, в будущем так может случиться, скажем, в результате разгрома России Германией и немецкого продвижения на Дальний Восток»{163}.

В Токио Дж. Грю все же решил на свой страх и риск прозондировать позицию Мацуока. Последний, заметно обнаглев, заявил, что политика Японии будет зависеть от «будущих событий», как-то: заключение союза между Англией и СССР или попытки Соединенных Штатов снабжать Советский Союз через Владивосток{164}. В Вашингтоне уже приняли меры на сей счет. Еще 22 июня С. Уэллес в беседе с английским послом Галифаксом выразил надежду, что «Англия не вступит в формальный союз с СССР». Уэллес подчеркнул, что «японцы рано или поздно нападут на Советский Союз, и если Англия заключит такой союз, тогда она будет вовлечена в военные действия на Дальнем Востоке»{165}. Что же касается морского пути в СССР через Владивосток, то перевозки из США производились в основном на советских судах.

Мацуока тем временем все повышал ставки. В связи с подготовкой ответа на американскую ноту от 21 июня он указал своим коллегам, что устное заявление Хэлла при вручении этой ноты Номура - недопустимое вмешательство во внутренние дела Японии, ибо государственный секретарь по существу настаивал на его отставке. Именно так, [159] патетически восклицал он, в 1905 году во время марокканского кризиса кайзер заставил уйти в отставку французского министра иностранных дел Делькассе. Ссылаясь на прецедент и личную обиду, он категорически потребовал, прежде чем давать ответ США, добиться, чтобы Хэлл взял назад свое устное заявление как «невежливое и неуместное». Коноэ еще не оставил надежд побудить США к уступкам в ходе переговоров. Требования Мацуока грозили сорвать их. Правительство воспротивилось. Тогда Мацуока единолично поручил Номура потребовать от Хэлла отказа от своего заявления. К глубочайшему изумлению Токио, Хэлл согласился{166}.

Политически близорукий Мацуока упивался этим как личным триумфом. Но правительство США менее всего было озабочено щадить чье-либо самолюбие. Незадолго перед этим получил предметный урок Черчилль. Всю весну 1941 года он умолял Рузвельта внушить Японии «страх перед войной на два фронта». Рузвельт не пошевелил и пальцем; напротив, как подчеркивает известный исследователь истории администрации Ф. Рузвельта, президент «поощрял продолжение переговоров (Номура с Хэллом. - Н. Я.). Они представлялись пока не только наилучшим средством воспрепятствовать войне, но и самым эффективным методом помочь умеренным в Японии оказать сопротивление, а возможно, возобладать над сторонниками решительных действий и прочных связей с Берлином»{167}.

В США вознамерились ни много ни мало направлять политические процессы Токио! Намерение честолюбивое, но, увы, не учитывавшее японские политические реалии. Конечно, поведение Мацуока стало нетерпимым, особое раздражение почти всего правительства вызывали его тесные связи с немцами. Коноэ и шедшие с ним имели веские основания подозревать, что чрезмерно самостоятельный министр иностранных дел прилагает все усилия к вступлению Японии в войну на стороне Германии. Он поддерживал постоянный контакт с германским послом в Токио Оттом. А Берлин, убеждаясь, что «блицкриг» забуксовал, обратил взоры к Токио, соблазняя его перспективами скорого разгрома Советского Союза. Гитлеровское руководство настойчиво убеждало своего союзника поднять оружие. Мацуока не только высказывался в пользу такого образа действий на заседаниях правительства, но и попытался сплотить вокруг себя общественное мнение. Он распорядился отпечатать большим тиражом одну из своих речей, в которой ратовал за войну рука об руку с Германией. Правительство [160] успело изъять тираж до начала распространения. В то же время по наущению гитлеровцев Мацуока вел дело к срыву переговоров с Соединенными Штатами. Его действия в конечном итоге лишали Токио свободы рук.

Неугодного министра нужно было убрать. Чтобы у Соединенных Штатов не создалось впечатления, будто Япония уступает их нажиму, 16 июля 1941 года в отставку ушел весь кабинет. Состав нового правительства был объявлен 18 июля. Все главные действующие лица остались на своих местах, пост министра иностранных дел занял адмирал Тэйдзиро Тоёда. Это правительство в Японии прозвали «кабинетом японо-американских переговоров».

Японские политики отдавали себе отчет в том, что теперь добиться отступления Соединенных Штатов труднее. Как объясняет М. Сигемицу в своих мемуарах, «участие России в войне немедленно сняло бремя, которое несла Англия, и соответственно усилило американские позиции. США отныне могли продвинуть их вперед. Им больше не было необходимости смягчать свое отношение к действиям Японии на Дальнем Востоке»{168}. На Токийском процессе главных японских военных преступников Тодзио подробно рассказал о том, что на этот счет правительство было единодушно. Не менее единодушно в Токио были и в том, что пробил час осуществить давние планы империалистической экспансии.

Президенту и государственному секретарю «чудо» - перехваченная и дешифрованная телеграмма из Токио японскому посольству в Вашингтоне - растолковало: «Перетасовка кабинета была необходима для того, чтобы ускорить решение вопросов, связанных с делами страны, и не преследует иных целей. Политика Японии не будет изменена. Она остается верной принципам Тройственного пакта»{169}. Руководители американской внешней политики не могли не понять, что Япония даст ответ Соединенным Штатам, но, по-видимому, иной, чем требовала, на их взгляд, германо-советская война. В Токио, оказывается, следовали собственной логике.

«Президент все еще лаял, а не кусал»

Еще в сентябре 1940 года Япония добилась от режима Виши согласия на ввод своих войск в северную часть Французского Индокитая. Дальнейшее овладение страной затянулось. В Тонкине, а затем в других частях Индокитая вспыхнули восстания, руководимые коммунистами. Против [161] повстанцев совместно действовали японские и французские колонизаторы. Только поздней весной 1941 года японские милитаристы были готовы овладеть оставшейся частью страны. «И если они несколько отложили решение, то лишь в ожидании прояснения отношений между Германией и СССР», - замечают В. Лангер и С. Глисон{170}.

Не прошло и месяца с начала германо-советской войны, как Япония потребовала от Виши разрешения занять стратегические пункты в Южном Индокитае. 21 - 23 июля были подписаны соответствующие соглашения, и японские войска общей численностью до 50 тысяч человек начали оккупацию южной части Французского Индокитая. Япония выходила на ближние подступы к Сингапуру, Голландской Индии и Филиппинским островам. Сомнений быть не могло - японская агрессия распространялась на юг.

В Вашингтоне были серьезно озабочены действиями японских милитаристов, которые избрали южное направление агрессии. На японское продвижение на юг Соединенные Штаты всегда реагировали крайне болезненно. За установлением в сентябре 1940 года японского контроля над северной частью Индокитая последовало введение системы лицензий на экспорт из США в Японию некоторых видов стратегических материалов и сырья. Ограничения эти остались в основном на бумаге: так, например, импорт чугуна, листовой стали и металлического лома Японии из США в 1941 году увеличился против 1940 года в среднем в четыре раза{171}. Крутых мер в области торговли с Японией правительство США проводить не собиралось.

Эта политика неоднократно ставилась под сомнение членами американского правительства, реалистически оценивавшими опасность японской агрессии для самих Соединенных Штатов. В начале 1941 года министр внутренних дел Г. Икес был назначен еще на один пост - руководителя управления по распределению горючего для целей национальной обороны. Г. Икес очень быстро выяснил, что громадное количество бензина и нефти, необходимых американским вооруженным силам, экспортируется в Японию. В конце июня своей властью он ввел эмбарго на вывоз горючего в Японию из портов Атлантического побережья и Мексиканского залива. Министр резонно рассудил, что нельзя допустить, чтобы японские корабли и самолеты, которые завтра будут действовать против США, заправлялись американским топливом и горючим.

Президент по-иному взглянул на дело. Он немедленно отменил распоряжение Икеса, спросив его: будет ли министр [162] выступать за эмбарго, если «введение его нарушит непрочное равновесие на чашах весов и побудит Японию выбрать между нападением на Россию и нападением на Голландскую Индию». Икес не постиг логику президента и обратился с просьбой об отставке с поста руководителя ведомства по распределению горючего в целях национальной обороны.

Рузвельт не принял отставки. Икес входил в состав кабинета, но не был в курсе святая святых политики США. Рузвельт счел необходимым объяснить министру: «Речь идет не об экономии горючего, а о внешней политике, которой занимается президент и под его руководством государственный секретарь. Соображения в этой области сейчас крайне деликатны и весьма секретны. Они не известны и не могут быть полностью известны Вам или кому-нибудь другому, за исключением двух указанных лиц. Мы оба - президент и государственный секретарь - полностью согласны в отношении экспорта нефти и других стратегических материалов, зная, что в настоящих условиях, как они им известны, данная политика наиболее выгодна для Соединенных Штатов»{172}.

И в другом письме Икесу 1 июля Рузвельт подчеркнул: «Мне кажется, Вам будет интересно знать, что на протяжении последней недели японцы дерутся между собой насмерть, пытаясь решить, на кого прыгнуть: на Россию, в сторону Южных морей (тем самым связав свою судьбу окончательно с Германией), или они будут продолжать «сидеть на заборе» и более дружественно относиться к нам. Никто не знает, какое решение будет принято в конечном счете, но, как Вы понимаете, для контроля над Атлантикой нам крайне необходимо сохранить мир на Тихом океане. У меня просто не хватает флота, и каждый небольшой инцидент на Тихом океане означает сокращение числа кораблей в Атлантике»{173}.

Занятие японскими войсками Южного Индокитая опрокинуло посылки, на которых строилась эта политика. Было необходимо предостеречь Японию, но как? Несколько дней в Вашингтоне шло тщательное обсуждение вопроса, во время которого основное внимание уделялось целесообразности наложения эмбарго на экспорт нефти в Японию. Правительство запросило наиболее компетентный в сложившихся условиях орган - командование военно-морского флота. 22 июля Г. Старк представил государственному департаменту рекомендации флота, конечный вывод которых гласил: «Введение эмбарго, вероятно, приведет к тому, что [163] без большой задержки последует нападение Японии на Малайю и Голландскую Индию и, возможно, к раннему вовлечению Соединенных Штатов в войну на Тихом океане. Если США решили вести войну на Тихом океане, тогда действия, ведущие к ней, следует отложить, если это возможно, до тех пор, пока Япония не будет связана войной в Сибири... Сейчас несвоевременно накладывать эмбарго на торговлю с Японией»{174}.

Хотя рекомендации командования флота полностью совпадали с предшествующей позицией правительства, адмиралы, очевидно, не брали в расчет, что если США не примут никаких мер в связи с вступлением японских войск в Южный Индокитай, то это лишь укрепит Токио в убеждении, будто Япония находится на верном пути. Давление на юге увеличится, а война против Советского Союза будет отложена. В этих условиях США решили продемонстрировать силу.

25 июля американское правительство ввело эмбарго на экспорт нефти в Японию и заморозило все японские активы в США на общую сумму 130 миллионов долларов{175}. На следующий день филиппинская армия была включена в вооруженные силы США. Военное министерство учредило новую инстанцию - командование американскими силами на Дальнем Востоке во главе с генералом Д. Макартуром. В связи с «ремонтом» закрыли для японского судоходства Панамский канал. Англия и власти Голландской Индии последовали за США, заявив о замораживании японских активов и прекращении торговли с ней. Япония ответила аналогичными действиями в отношении активов этих стран. Было произнесено немало громких слов с обеих сторон. Американская печать превозносила твердость правительства, а японские газеты с таким отчаянием убеждали своих читателей в том, что Японию «окружают», как будто петля голода уже затягивалась на шеях редакторов. Как обстояло дело в действительности?

Эмбарго не прекращало, а лишь ограничивало американо-японскую торговлю. Государственный департамент разъяснил органам, ведавшим торговлей с Японией, что они могут выдавать лицензии на экспорт в эту страну с тем, чтобы вывоз нефти (экспорт авиационного бензина воспрещался) равнялся примерно уровню 1935-1936 годов. Поскольку японские активы были заморожены, предписывалось следить за тем, чтобы стоимость экспорта примерно равнялась стоимости импорта. Ограничения должны были действовать три месяца, по истечении которых в зависимости [164] от политической обстановки торговлю можно было вновь расширить на основе клиринга, то есть безналичного расчета.

Когда в Лондоне выяснили, что кроется за американским «эмбарго», там были вынуждены срочно пересмотреть свое решение и открыть ограниченную торговлю с Японией. Власти Голландской Индии также пошли на это. В противном случае, как понимало английское правительство, риск войны брала на себя только Англия, а США оставались в стороне. Министр иностранных дел Японии Тоёда, который 26 июля в полном расстройстве чувств говорил Грю: «Я едва спал последние ночи»{176}, - вновь обрел душевный покой, «Итак, - записал Икес в своем дневнике, - мы снова дурачим страну, как и год назад»{177}. Проанализировав все эти события, те, кто закладывали фундамент официальной трактовки американской внешней политики - правоверные летописцы В. Лангер и С. Глисон, - написали: «Не будет преувеличением поэтому сказать, что президент все еще лаял, а не кусал»{178}.

«Бетти» недоумевает

26 июля Киммель написал длинное письмо, открывавшееся обращением «Дорогая Бетти». Он искал у адресата - главнокомандующего ВМС США совета. Прозвище «Бетти» адмирал Г. Старк получил еще на первом курсе военно-морского училища в Аннаполисе. Юноши забавлялись, заставляя Старка декламировать возглас героя войны за независимость Джона Старка: «Сегодня мы победим, или Бетти Старк останется вдовой!» Героическое намерение в стихах плохо вязалось с внешностью и повадками тихони-кадета, которые он сохранил на всю жизнь. Некий член кабинета Рузвельта отозвался о нем как о «робком и малоспособном человеке для занимаемого поста, самом слабом советнике президента».

Кадеты давно состарились, на плечах удачливых из них сверкали адмиральские погоны, но для однокашников Г. Старк оставался «дорогой Бетти».

Письмо было чуть ли не слезной мольбой объяснить, какова политика правительства Соединенных Штатов. Киммель писал:

«1. Необходимо держать командующего (Тихоокеанским. - Н. Я.) флотом в курсе политики министерства, решений и изменений в политике и решений, призванных встретить изменения в международной обстановке. [165]

а. До сих пор мы не получили официальных данных относительно позиции США в случае участия России в войне, в первую очередь в отношении содружества на Тихом океане, если оно будет вообще между США и Россией, если и когда обе державы примут активное участие в боевых действиях. В наших существующих планах Россия не предусмотрена и не предвидится координированных действий, совместного использования баз, общей системы связи и т. д. Новая обстановка открывает перед нами возможности, которые следует полностью использовать, и необходимо до конца воспользоваться возможностями взаимной помощи (разрядка моя. - Н. Я.). Конкретно прошу дать ответ на следующие вопросы:

1) Объявит ли Англия войну Японии, если японцы нападут на приморские провинции (России)?

2) Если ответ на первый пункт положительный, тогда окажем ли мы им активную поддержку, как предварительно предусмотрено в случае нападения на Голландскую Индию или Сингапур?

3) Если ответ на второй пункт положительный, тогда составляются ли планы совместных действий, оказания совместной помощи и т. д.?

4) Если ответ на первый пункт отрицательный, тогда какова будет позиция Англии? Какова будет наша позиция?

5) Если Англия объявит войну Японии, а мы не сделаем этого, какова наша позиция в отношении японского судоходства, патрулирования тихоокеанских вод, рейдеров и т. д.?

б. В зависимости от хода боевых действий обстановка в России, по-видимому, дает нам возможность укрепить нашу оборону на Дальнем Востоке, в особенности Гуам и Филиппины... По моему мнению, нам следует двинуть укрепление Гуама и ускорить укрепление Филиппин. Война России с державами оси может дать нам передышку (разрядка моя. - Н. Я.)» {179}.

Адмирала основательно занесло, он думал даже о сотрудничестве с СССР и просил ввести его в курс государственной политики на уровне Белого дома, а последнего не знала даже подавляющая часть членов правительства! Что мог ответить Старк? Письмо Киммеля от 26 июля Старку было не единственным обращением такого рода, его разве что отличала развернутая аргументация. Старк - «Бетти» проявил женскую изворотливость. 8 августа Киммель получил ответное письмо, подписанное «Бетти» в Вашингтоне 2 августа. Старк заверил, что по существу он [166] сможет ответить «довольно скоро», а пока отсылал его к своему письму «Рукастому».

Прозвище «Рукастый» среди старых выпускников Аннаполиса носил командир флагманского линкора Тихоокеанского флота «Пенсильвания» капитан Ч. Кук. 31 июля Старк писал ему: «Дорогой Рукастый... Сожги письмо после того, как покажешь его Киммелю. Ряд вопросов, которые недавно ставили вы, и ряд вопросов, которые ставит Киммель (на них я дам ответ по возможности скорее), принадлежат к числу тех, которые я сам все еще пытаюсь выяснить в Вашингтоне. Газеты дают вам по ним ровно столько информации, сколько я сам имею». Иными словами, Старк порекомендовал томившимся по фактам морякам на Гавайских островах читать газеты. Походя ; заметим, что своего обещания «дать ответ по возможности скорее» он так и не сдержал.

Оставив таким образом в стороне то, что в первую очередь интересовало Киммеля - политику США, Старк заключил письмо соображениями, ставшими, пожалуй, банальными в глазах командиров в Пёрл-Харборе: «Как вам, вероятно, известно из наших телеграмм и моих писем, мы считаем, что первоочередная цель Японии - Советское Приморье. Тернер (начальник оперативного управления штаба флота. - Я. Я.) считает, что Япония вторгнется туда в августе. Возможно, он прав. Обычно он бывает прав. Я придерживаюсь той точки зрения, что, хотя Япония в конце концов пойдет на Сибирь, она отложит выступление до приведения обстановки в Индокитае и Таиланде в желательное для нее состояние и до тех пор, пока не будет какого-либо прояснения в русско-германской войне»{180}. Что до перспектив ее, то «ничто по сей день не поколебало моей первоначальной оценки, что немцы достигнут своих ограниченных целей. Но Германия испытывает большие трудности, чем предполагала... Я нисколько не сомневаюсь, что немцы смогли бы очистить Ближний Восток, если бы они нанесли удар в этом направлении, вместо России. Что последует за русской кампанией, все еще под вопросом».

Всего этого Старк мог не писать, он трудился совершенно напрасно, его письмо (немедленно показанное Киммелю) не прибавило ничего нового к распухшим досье, где подшивались документы с предсказаниями неизбежного нападения Японии на СССР. Разумеется, как результат поражений Советского Союза от вермахта. Источники расходились только в сроках как первого, так и второго. [167]

Но расхождения были невелики и не относили выступление Японии против СССР дальше осени 1941 года.

В 1946 году объединенная комиссия конгресса, расследовавшая катастрофу в Пёрл-Харборе, крепко взялась за капитана Лейтона, имевшего несчастье возглавлять разведку Тихоокеанского флота на Гавайских островах в канун войны. На самые каверзные вопросы капитан отвечал как очень простодушный человек, каким, конечно, он не был в отставных адмиральских чинах спустя четыре десятилетия, когда с соавторами сочинял свои мемуары! А тогда, по свежим следам за победоносной войной, молодой Лейтон даже припомнил, что Киммель четыре или пять раз в эти критические месяцы повторял вслух: «Хотелось бы мне знать, что мы собираемся делать». Ссылки Лейтона на то, что он был в курсе «высшей политики», раззадорили допрашивавших его, они наконец выяснили лимиты тогдашних познаний начальника разведки. «Видите ли, - сказал он, - существовала какая-то географическая линия, известная лишь высшим властям, и, если бы японцы переступили ее, тогда против них предприняли бы действия либо англичане, либо голландцы, либо, возможно, мы. Но по этому поводу не было ни авторитетных разъяснений, ни документов. Я узнал об этом, сплетничая в коридоре, и доложил штабу флота». «Другими словами, - возмутился член комиссии конгрессмен Мэрфи, - вы, начальник разведки флота на Гавайях, занимались распространением коридорных сплетен!» Лейтон развел руками{181}.

И все же что это была за таинственная «линия»? Придется вновь вернуться в мир «высокой политики», куда по служебному положению в 1941 году не допускались любознательный Киммель и несчастливый Лейтон.

«Чудо» и УСС в руках Рузвельта

Они оказались под давлением неотразимых обстоятельств не одни, а в отличной компании. К «высокой политике» не подпускались не только военные моряки, но и подавляющая часть министров, не говоря уже о лидерах конгресса. Уже по этой причине безумно трудно точно реконструировать мотивы президента Франклина Д. Рузвельта. Один из его ближайших соратников, входивший в «мозговой трест» Р. Тагвелл, в 1957 году в большой книге с величайшим пессимизмом обрисовал перспективы для [168] историков, пытающихся углубиться в историю президентства Ф. Рузвельта.

Да, соглашается Тагвелл, «документов - грузовики, протоколов - прорва, писем - кипы». Но президент «соорудил всевозможные препятствия» на пути историков. В самом деле, «едва ли есть хоть одна надежная запись хоть одной беседы за всю жизнь Франклина Рузвельта... Нет ни одного протокола сотен заседаний кабинета и очень мало полных записей ключевых совещаний. Все это представляется столь неправдоподобным, что сочиняются самые различные истории, дабы объяснить отсутствие материалов. В библиотеке (Рузвельта. - Н. Я.) в Гайд-парке упорно твердят, что в подвале Белого дома, под кабинетом Рузвельта была тайно размещена звукозаписывающая аппаратура. Беседы президента записывались и сдавались на хранение, чтобы можно было сослаться на них в случае необходимости. Увы, это не так. Никогда никаких записей не производилось»{182}. Тагвелл либо не знал, либо избегал сказать правду, либо заблуждался.

В 1982 году празднование 100-летия со дня рождения Ф. Рузвельта заметно оживило открытие: правы те, кто утверждал, что президент имел возможность записывать и записывал, по крайней мере в канун войны, говорившееся в его кабинете. Тогда экспериментальная и поэтому очень большая по размерам звукозаписывающая установка была спрятана в подвале Белого дома. Микрофон был скрыт в настольной лампе на президентском столе. Сообщенное в начале 1982 года объясняет очень немногое. Еженедельник «Тайм» удивился, «почему записи были загадочно прекращены в ноябре 1940 года»{183}, чему не поверили профессионалы «плаща и кинжала» и т. д. Для наших целей нет необходимости входить в существо этих препирательств.

Важно другое - тогда были записаны рассуждения Ф. Рузвельта о том, как он полагал уместным разрешать японо-американские конфликты всего за год с небольшим до Пёрл-Харбора. Свой курс в отношении Японии Рузвельт считал производным от обстановки в Европе.

Восстановленная запись донесла голос Рузвельта. Он обращался к кому-то в кабинете - к кому конкретно понять нельзя, как всегда, президент переговаривал любого: «Вот газеты сообщают (японский премьер) говорит, что Япония будет считать актом войны, если мы будем оказывать помощь ее противникам. Что же это значит? (Рузвельт по своему обыкновению начал диалог с воображаемыми собеседниками. - Н. Я.). Что же означает слово «напасть», я [169] не знаю. Вполне возможно, по крайней мере вероятно, может статься так. Джэк Гарнер (вице-президент. - Н. Я.) дает один шанс из десяти, что, объединившись, Гитлер, Муссолини и Япония могут счесть, что они в состоянии остановить поток американских военных грузов в Англию - этих самолетов, пушек, кораблей, боеприпасов и в результате - повергнуть Англию.

Тут они могут предъявить нам ультиматум: «Если вы будете продолжать слать что-либо в Англию, мы будем рассматривать это как нападение на нас» (Рузвельт подчеркнул сказанное ударом по столу). Я тогда скажу: «Крайне прискорбно. Но мы не хотим воевать с вами. У нас есть контракты, и по нашим законам о нейтралитете любая воюющая страна имеет право закупать и увозить все у нас». Тогда они скажут: «После такой-то даты, если вы будете продолжать слать в Англию военные грузы, самолеты и другое, мы будем считать вас воюющей страной».

Прекрасно, что же мы ответим? Я скажу: «Очень прискорбно, но мы-то не считаем себя (Рузвельт продолжал, посмеиваясь) воюющей стороной. Мы не собираемся объявлять вам войну. Если вы считаете нас воюющей стороной, то мне вас жалко, мы таковой не являемся. Но если же вы будете исходить из этой предпосылки и каким-то образом нападете на нас, мы будем защищать свое, повторяю, мы будем защищать, но никак не больше».

Изложив этот сценарий с несомненным удовлетворением, Рузвельт вскоре после этого обратился к другому сценарию, который ему определенно нравился меньше. Видимо, по той причине, что с самого начала было видно: Вашингтон не сможет полностью контролировать развитие событий. Записи предшествовал смех Рузвельта, раскатистый, оглушающий. Постепенно отрывочные фразы между взрывами смеха: «руководитель японской ассоциации печати... сказал, что случилось, черт побери, самое гадкое... В США поднимается возмущение и мы-де готовы нажать на курок, если японцы хоть что-то сделают. Я знаю, что мы кое-чего не потерпим, общественное мнение не потерпит, если японцы займутся глупостями. Теперь же этот тип (глава японской ассоциации печати. - Н. Я.) телеграфирует Рою (Говард, глава американского газетного концерна. - Н. Я.) - войны не будет, я цитирую по памяти, на одном, на одном и единственном условии (президент ударами по столу подкрепляет свои слова), что США признают новую эру не только на Дальнем Востоке, но и на Востоке вообще. Единственным подтверждением этого признания [170] должна быть демилитаризация Соединенными Штатами своих морских, воздушных и военных баз на Уэйке, Мидуэе и в Пёрл-Харборе. Боже мой! Впервые какой-то дрянной япошка требует, чтобы мы убрались с Гавайев. И это тревожит меня больше всего на свете».

Тут послышались два мужских голоса, попытавшихся убедить президента, что тот «тип» в Токио не занимает ответственного поста. Рузвельт цедил сквозь зубы «Да-а», что отнюдь не означало согласия с собеседником, а служило только признаком того, что президент слушал. Наконец он энергично закончил беседу: «Единственно, что тревожит меня - немцы и япошки сговорятся, да тут еще и итальянцы и, черт возьми, они все действуют уже пять, нет, шесть лет и ни разу не поскользнулись и ни разу не ошиблись в оценке реакции международного общественного мнения... Но может наступить время, когда немцы и япошки, наконец, сглупят и вовлекут нас в войну. Единственная опасность нашего вступления в войну - они поскользнутся»{184}.

Рассуждения Франклина Д. Рузвельта приоткрывают плотную завесу над внутренним миром президента. Он не хотел сложа руки ожидать фатального - когда державы «оси» наконец «поскользнутся», а ощущал в себе силы стать поводырем тех, кто в Токио определял политику Японии, и благополучно перевести их через «скользкое» место. Другими словами, попытаться внушить японским вершителям судеб своей страны, как именно им следует действовать. Рассекреченные в США только в 1981 году сотни тысяч страниц документов о предыстории Пёрл-Харбора (в том числе материалы «чуда» и дешифровки некоторых других (но не всех!) кодов) в какой-то мере позволили перевести представление об этом замысле Рузвельта из сферы в основном предположений, хотя и обоснованных, на почву фактов.

В соратники и младшие партнеры этого предприятия Рузвельт взял премьер-министра Великобритании Уинстона С. Черчилля. Хотя их взгляды на вступление США в войну в Европе были противоположными - Рузвельт делал все, чтобы не допустить этого, а Черчилль делал все, чтобы вовлечь их как можно скорее, - оба лидера были едины в оценке противника в Азии - Японии, да и азиатских народов вообще. Еще более сплачивали их имперские предрассудки, которые они разделяли со своим ближайшим политическим окружением, причем американцы в этом отношении оставляли позади себя англичан. [171]

В начале 1942 года Рузвельт снисходительно выразил сочувствие Черчиллю за то, что «вы, ребята, так намучились с бирманцами за последние 50 лет. Я их терпеть не могу. Вы бы посадили всю эту банду на раскаленную сковородку, окружили ее стеной и изжарили бы их в собственном соку»{185}.

На протяжении всей войны на Тихом океане расовые соображения накладывали отпечаток на американо-английскую стратегию. Главнокомандующий ВМС США адмирал Э. Кинг в годы войны настаивал, например, что Новую Зеландию и Австралию нужно спасти, ибо это страны «белого человека», а Черчилль объяснял кабинету: «Мы не можем бездействовать, допустив, чтобы желтая раса завладела британскими доминионами» и т. д. и т. п. В целом, замечает английский проф. К. Торн, исследовавший «обстановку накануне Пёрл-Харбора»: «Один из важнейших аспектов войны на Тихом океане в 1941 - 1945 годах - то была расовая война, и именно так ее нужно рассматривать в перспективе более чем ста лет»{186}.

Оптимизма в том, что США и Англия возобладают над противником, включая японцев, президенту и премьеру было не занимать. Как воскликнул Черчилль в разгар войны: «Зачем извиняться по поводу превосходства англосаксов над другими (расами)? Конечно мы высшая раса!»{197} Рузвельт и Черчилль пытались строить образ действия США и Англии в войне так, чтобы добыть победу преимущественно руками других и с минимальными издержками для себя. Важнейшей и наисекретнейшей частью этой политики было стремление побудить врага делать шаги, пагубные для него. Рузвельт и Черчилль были убеждены - описанными методами они переиграют правительства стран-противников. Да и союзников тоже. В число таковых, о чем, наверное, Черчилль догадывался, Рузвельт включал и Англию.

Проведение этого курса требовало соблюдения величайшей секретности и особых подразделений в сети спецслужб. В Англии в 1940 году Черчилль учредил Управление специальных операций. В США Рузвельт вскоре после нападения Германии на СССР, 11 июля 1941 года, организовал Управление «координатора информации», во главе которого поставил своего давнего друга У. Донована. От этого управления, переименованного на следующий год в Управление стратегических служб (УСС), ведет свою родословную ЦРУ. Ведомство У. Донована летом 1941 года расправляло крылья. По замыслу президента, оно должно было поставить на службу тайной войны лучшие умы в [172] общественных науках. Собранной профессуре для начала вменялось на основании глубокого анализа самой разнообразной разведывательной информации разрабатывать стратегию нанесения врагу поражения чужими, включая его собственные, руками.

Полковник У. Донован, по основной профессии юрист с Уолл-стрита, был своего рода ветераном американской разведки, включая службу советником при Колчаке в 1919 году. Тогда он люто возненавидел «большевизм», осуждал его публично в самых резких выражениях и рекомендовал правительству США накануне краха колчаковщины поставить сибирской контрреволюции вооружение и снаряжение для армии в 600 тысяч человек. Тогда же, в 1919-1920 годах, Донован завязал таинственные связи в Токио и с генералами японских интервенционистских войск в России. Теперь, в 1941 году, спустя менее 20 лет он в определенном смысле вступал на знакомую почву, с тем различием, что имел за собой полную поддержку президента, прикомандировавшего ему для связи своего старшего сына капитана Джеймса Рузвельта и имевшего возможность опереться на знания и опыт крупнейших американских ученых-обществоведов. «Коллегию кардиналов», как звал их Донован.

УСС оказалось бесценным для Вашингтона в войне, но первые шаги ведомства и Донована в 1941 году были не очень успешными. По той простой причине, что создание Рузвельтом личной разведки встретили в штыки соперники в этой деликатной области. Самый обстоятельный американский биограф У. Донована справедливо заметил:

«Белое пятно в деятельности Донована, которое ставит в тупик, - по всей вероятности устранение его от событий, приведших к Пёрл-Харбору, что означало и отстранение его от источника информации, известного в правительстве как «чудо». Хотя в исполнительном приказе президента о создании этой организации ясно говорилось: Доновану должна предоставляться вся информация, имеющая касательство к национальной безопасности, начальник штаба армии генерал Джордж К. Маршалл исключил его из числа получателей материалов «чуда». Это один из самых таинственных и тревожных эпизодов неразберихи с Пёрл-Харбором. Если бы данные «чуда» были переданы «коллегии кардиналов» для изучения и анализа, нет никаких сомнений в том, что своевременно было бы выяснено намерение японцев нанести удар по Пёрл-Харбору и американские вооруженные силы сумели бы принять активные меры обороны»{188}. [173]

Действия Дж. Маршалла легко отнести за счет межведомственного соперничества, но скорее они результат непонимания, точнее, незнания им, профессиональным военным, новой эры в разведке, которую открывал Ф. Рузвельт. Донован пока не получил дешифровок «чуда», но он не мог не понимать необходимости освещения положения на Дальнем Востоке и Тихом океане. Он, конечно, принял соответствующие меры. По крайней мере известно, по словам его лучшего английского биографа, следующее: «В августе 1941 года Донован решил: необычайно важно узнать, что планируют японцы. Донован знал, что Гитлер желает вступления Японии в войну. Он получил тревожные сообщения об этом из Японии от людей, с которыми он завязал связи еще в Сибири в 1919 году. Донован попросил Эдгара Энзеля Моурера (один из крупнейших американских журналистов. - Н. Я.) немедленно выехать на Восток. Моурер ехал под предлогом написания статей для газеты «Чикаго дейли ньюс», но в действительности имел поручение разузнать что только можно о намерениях Японии»{189}. В ближайшие два месяца он объехал Китай, побывал в Гонконге, Сайгоне, Ханое, Батавии, Сингапуре, Бангкоке. Побеседовал с генералом Макартуром на Филиппинах и адмиралом Киммелем на Гавайях. Таковы были возможности Донована!

В том августе 1941 года, когда Моурер выехал на Дальний Восток, состоялось первое американо-английское совещание «в верхах».

Коноэ теряется в догадках

Ф. Рузвельт наконец лично встретился с У. Черчиллем на Ньюфаундленде. Состоялась Атлантическая конференция, посвященная определению стратегии США и Англии в войне. Президент и премьер, помимо прочего, обстоятельно обсудили, что делать с Японией. Англичане указывали, что только твердая позиция США, не считающаяся с угрозой войны на Тихом океане, может остановить Японию. За возвышенными речами английских деятелей о единстве англо-саксонского мира американцы без труда разглядели желание защитить колониальные владения Англии на Дальнем Востоке руками Соединенных Штатов.

Рузвельт с трудом принял английское предложение, чтобы США одновременно с Англией, ее доминионами и Голландией предупредили Японию, что ее дальнейшая [174] агрессия заставит эти державы применить оружие. Он объяснял англичанам, что цель США - хотя бы на месяц отсрочить войну на Тихом океане. Черчилль немедленно предложил текст соответствующей декларации. В пункте первом документа Японию предупреждали, что в случае ее нового продвижения в юго-западной части Тихого океана США «предпримут меры, даже если они могут привести к войне между Соединенными Штатами и Японией». А в пункте втором указывалось, что, если при применении указанных мер третья держава «станет объектом агрессии Японии», США окажут ей помощь.

Президент заметил, что достаточно первого пункта, о втором вообще говорить не нужно. Он указал, что по возвращении в США лично переговорит обо всем с Номура. Черчилль ликовал. Ему казалось, что тревоги позади - Соединенные Штаты берутся защитить и британские владения. На радостях он оповещает кабинет в Лондоне: «Президент сообщил, что немедленно телеграфирует м-ру Корделлу Хэллу, который устроит встречу президента с японским послом сразу же по возвращении в Вашингтон для вручения важного документа. Президент по возможности скоро встретится с послом и передаст ему письменное заявление. Я попросил копию заявления, но мне при отъезде ответили, что ее еще не составили. Президент, однако, заверил меня многократно, что он включил в текст слова, приведенные выше (пункт первый декларации. - Я. Я.)... Я убежден, что он не смягчит формулировку»{190}.

Что касается политики США в случае нападения Японии на СССР, то Рузвельт пообещал дополнительно устно предупредить Номура, что, «поскольку СССР является дружественной державой, США не заинтересованы в равной степени в любом конфликте в северо-западной части Тихого океана». Даже если бы эти слова были произнесены, они остались бы словами. Как заметил компетентный американский историк Р. Даусон, «стремясь отсрочить схватку с Японией по возможности на более длительный срок, Соединенные Штаты едва ли приняли решение действовать, если бы Япония вторглась в Сибирь или блокировала Владивосток»{191}.

Но как быть с заверениями Черчиллю? Теперь английский премьер мог на деле увидеть результаты того, что «оставил инициативу всецело в руках президента»{192}. По возвращении в Вашингтон Рузвельт и не помышлял выполнять свое обещание. Он посоветовался с Хэллом, и оба пришли к выводу, что ни в коем случае не нужно создавать [175] у японцев впечатление существования какой-либо договоренности с англичанами. Стоит говорить только от имени одних Соединенных Штатов. А чтобы не возбуждать ненужных толков в Лондоне и избегнуть затруднительных объяснений с Черчиллем по поводу нарушения слова, английскому правительству ничего не сообщать. Итак, с сокрушенным сердцем писали авторы официальной английской истории второй мировой войны, «с глубокой печалью следует констатировать, что доверие Черчилля было обмануто»{193}.

17 августа Рузвельт пригласил Номура и подтвердил, что если Япония пойдет на дальнейшие действия для установления господства над соседними странами при помощи силы или угрозы силой, то США предпримут все возможные шаги для охраны своих «законных прав и интересов»{194}. Где же находились границы этих «законных прав и интересов»? Рузвельт, естественно, не уточнил их в беседе с Номура. Но для себя в Вашингтоне уже давно установили пределы допустимого японского продвижения.

Впервые такие пределы определили на совещании военных представителей Англии, Голландии и США в Сингапуре в апреле 1941 года. Генерал Дж. Маршалл и адмирал Г. Старк полагали, что США должны вступить в войну с Японией, если она нападет на американские, английские, голландские владения на Дальнем Востоке и Тихом океане, или начнет продвижение за пределы района - в Таиланде западнее 100° восточной долготы или южнее 10° северной широты, - или попытается захватить Португальский Тимор, Новую Каледонию и острова Товарищества. Командование вооруженных сил США не видело необходимости вступать в бой с Японией, если она двинется против Советского Союза. Чтобы до войны США с Японией дело не дошло, необходимо было растолковать Японии, какие пути агрессии для нее открыты, а какие закрыты.

Рузвельт предложил Номура возобновить американо-японские переговоры{195}, практически приостановленные оккупацией Японией Южного Индокитая. Хотя к этому времени посол был разочарован в них, о чем поставил в известность свое правительство и, следовательно, через «чудо» и Рузвельта, он не мог не выполнить последнего приказа Токио. Он достал листок бумаги из кармана и зачитал также уже известное президенту: Коноэ возобновляет старое японское предложение о личной встрече с Рузвельтом. Президент согласился, правда, не «на полпути в Тихом океане», а на Аляске в середине октября. Но в качестве [176] предварительного условия возобновления переговоров президент просил «японское правительство любезно сообщить более ясно, чем до сих пор, о своей нынешней позиции и планах»{196}.

Правительство Коноэ судорожно ухватилось за согласие Рузвельта. Обстановка в Токио к этому времени крайне обострилась. После 25 июля экстремисты взывали к мщению. Их тезис - положение Японии напоминает положение рыбы в пруду, из которого медленно, но верно выкачивают воду, - получил повсеместное распространение. Некоторые видные лидеры, поддерживавшие Коноэ, подвергались угрозе прямой физической расправы. 14 августа произошло неудачное покушение на жизнь Хиранума, у него была прострелена шея. Полиция забеспокоилась, в донесениях правительству она проводила многозначительные параллели с обстановкой 26 февраля 1936 года. На автомобиль, в котором ехал Коноэ, было совершено нападение{197}. Полиции удалось схватить четырех «сверхпатриотов», именовавших себя «отрядом небесного мщения». 18 сентября, в 10-летнюю годовщину начала японского вторжения в Маньчжурию{198}, они намеревались воздать должное Коноэ за все его дела, в том числе за отставку Мацуока. Пришлось прикомандировать к Коноэ и его сторонникам отряды охранников.

Американское предложение, помимо прочего, давало возможность Коноэ хоть на время убраться из Токио. Побудительные мотивы самого Коноэ, стремившегося к встрече с Рузвельтом, слишком понятны. Аристократ до кончиков ногтей, он исповедовал кредо своего сословия - подобные встречи решают судьбы государств. Японское правительство без промедления начало подготовку к конференции: был подобран состав делегации, куда включили генералов и адмиралов, известных своим «миролюбием», выделен специальный корабль, оснащенный мощной радиостанцией. 28 августа Номура вручил Рузвельту ответ Коноэ с согласием на встречу.

Относительно просимых заверений о своих намерениях японское правительство заявило: войска из Индокитая будут выведены по урегулировании «китайского инцидента». Япония не предпримет никаких военных действий в отношении соседних стран. Коноэ особо выделял: «Что касается советско-японских отношений, то японское правительство равным образом заявляет, что оно не примет никаких военных мер до тех пор, пока Советский Союз останется верным пакту о нейтралитете»{199}. Этих заверений в Вашингтоне [177] не ждали. Соответственно ответа Японии не последовало.

В правительственных ведомствах Соединенных Штатов не могли взять в толк, что в Токио куда более трезво оценивали мощь Советского Союза, чем многие политики США. Не вообще, а на основании скрупулезного анализа динамики вооруженной борьбы на советско-германском фронте. Один из виднейших работников главного морского штаба С. Утида занес в свой дневник 8 августа: «С июля не видно больших изменений в ходе борьбы между Россией и Германией. Русское сопротивление непоколебимо. Поэтому Япония не может начать операции против России в Сибири в 1941 году»{200}. Так сочли в главном морском штабе. 9 августа и генеральный штаб армии принял решение - никаких операций против СССР в 1941 году не проводить{201}. «Встречу (с Рузвельтом. - Н. Я.), - говорил Коноэ на совещании с военным и военно-морским министрами, - нужно провести скоро. Ход войны между Германией и СССР показывает, что кульминационный пункт будет достигнут где-то в середине сентября. Если, как предсказывают определенные круги, в боевых действиях наступит застой, тогда нет оснований оптимистически взирать на будущее Германии. В этом случае Америка займет более твердую позицию и больше не захочет вести переговоры с Японией... Учитывая возможность неблагоприятного развития событий для Германии, представляется делом первостепенной важности, не допуская ни одного дня отсрочки, достичь соглашения с Америкой!»{202} Военный и военно-морской министры согласились.

Сведения о предстоящей встрече Рузвельта с Коноэ просочились в печать и стали поводом для спекулятивных предположений об американо-японских переговорах. Японское правительство обратилось с просьбой к США - выступить с совместным заявлением о том, что встреча произойдет около 20 сентября.

3 сентября Рузвельт пригласил Номура в Белый дом. На беседе присутствовал Хэлл. Президент с большим сочувствием отнесся к трудностям Коноэ, но привлек внимание посла к тому, что и сам находится в трудном положении. Рузвельт взял на себя труд прочитать пресловутые «четыре принципа», сообщенные Номура Хэллом в начале переговоров, подтвердил приверженность США к ним и осведомился, на какие уступки пойдет Япония, чтобы могло состояться «совещание в верхах»{203}. [178]

Погоня за миражем

Когда в начале сентября выяснилось, что Соединенные Штаты уклоняются от уточнения своей позиции, Координационный комитет в Токио взялся за выяснение военных возможностей Японии. 5 сентября император собрал Коноэ, начальников штабов армии и флота. Он осведомился у военных, сколько времени потребуется для кампании против США на Тихом океане. Генерал Сугияма браво отрапортовал: три месяца. Император резко напомнил генералу, что тот был военным министром в 1937 году, когда возник «китайский инцидент». Тогда Сугияма обещал, что все будет кончено в один месяц, прошло уже четыре года, а войне в Китае нет ни конца, ни края. В смятении Сугияма принялся подробно объяснять, что громадные просторы Китая не дали возможности провести операции по плану. На это император раздраженно возразил, что если Китай велик, то Тихий океан безбрежен. Генерал смешался, понурил голову и замолк. На помощь пришел начальник главного морского штаба адмирал Нагано. Он с большим тактом заметил, что положение Японии напоминает состояние тяжелобольного, которому предстоит операция. Без нее больной угаснет, но и операция опасна. По мнению вооруженных сил, необходимо попытаться добиться успеха путем переговоров, если это не удастся, тогда пойти на операцию - начать войну.

6 сентября состоялось ключевое совещание у императора, на котором договорились, что, если Япония к началу октября не осуществит своих «минимальных требований» в переговорах с Соединенными Штатами, тогда «мы немедленно примем решение о подготовке к войне против США, Англии и Голландии». Военщина была очень довольна. Октябрь был избран по настоянию военных в интересах успеха: наилучшая погода для десантных операций стояла в ноябре, в декабре действовать было бы труднее, а январь исключался из-за северо-восточных ветров. Участники совещания с большой долей лицемерия сетовали на США. После принятия решения император скорбно процитировал старинное стихотворение примерно такого содержания: «Моря простираются во все стороны от наших берегов, и мое сердце говорит народам мира: почему ветры волнуют море и нарушают мир между нами?»{204} Сделал паузу и сообщил, что стихотворение написал его дед, император Мэйдзи, и он напомнил его, чтобы все поняли миролюбивые чаяния деда. [179]

После совещания у императора 6 сентября военные занялись реальным делом - форсированной подготовкой к войне, включая операцию против Пёрл-Харбора, а политики устремились в погоню за миражем - возможностью добиться удовлетворения японских требований путем переговоров с Соединенными Штатами.

Уже вечером 6 сентября Коноэ пригласил Грю на тайное совещание. Они встретились в доме общего знакомого. Посол приехал в автомобиле, с которого были сняты все знаки, указывавшие на принадлежность машины к дипломатическому корпусу. За поздним обедом премьеру и послу прислуживала только дочь хозяина дома; Коноэ заверил Грю, что о встрече никто не знает (на самом деле он получил согласие основных министров на нее). Премьер, разумеется, умолчал, что днем состоялось совещание у императора. Но Грю все равно почувствовал нечто необычное: собеседник заклинал его устроить встречу с Рузвельтом, ибо, хотя позиция Хэлла, как выразился Коноэ, «была блестящей с точки зрения принципа», конкретные проблемы можно решить лишь с президентом.

Грю немедленно сообщил в Вашингтон об усилиях японского правительства достичь «конструктивного примирения»{205}. Хэлл и К°, однако, по-прежнему приглашали японцев присоединиться к высоким принципам международных отношений.

Несмотря на новые просьбы Коноэ сообщить предложения США, американские руководители уклонялись от определенного ответа. Многочисленные документы, которыми обменялись в сентябре и первой половине октября США и Япония, не подвинули переговоры ни на шаг. Американская сторона в лучшем случае предлагала японцам еще раз изучить ноту Хэлла от 21 июня. В ответ японские представители прямо обвинили американских дипломатов в том, что они отказываются «выложить карты на стол».

Грю, находившийся в Токио и имевший возможность вплотную наблюдать политическую обстановку в столице Японии, не мог понять неуступчивости собственного правительства. 29 сентября он предупредил Вашингтон: если встреча между Коноэ и Рузвельтом не произойдет, тогда правительство падет и будет заменено «военной диктатурой, которая не захочет избежать столкновения в лоб с Соединенными Штатами»{206}. Отправив телеграмму, посол пометил в своем дневнике: «Для премьер-министра Японии потрясти все прецеденты и традиции, а в этой стране их так чтят, и выразить желание явиться со шляпой в руке для [180] встречи с президентом США на американской земле - одно это служит мерилом решимости правительства ликвидировать громадный вред, причиненный отчуждением нашей могучей и потенциально разгневанной страны»{207}. Однако Рузвельт упорно отклонял все попытки японского правительства убедить его встретиться с Коноэ.

Неуступчивость Соединенных Штатов привела к резкому падению престижа правительства Коноэ в Японии. Напрасно он силился убедить военных, что на переговорах с Рузвельтом, если когда они и состоятся, он будет с ними. Напрасно он обращал внимание на список «миролюбивых» генералов и адмиралов, включенных в делегацию. Они принадлежали к крайней военщине, некоторые из них знали даже о подготовке Пёрл-Харбора! Главный представитель от флота - адмирал Иосида, в прошлом военно-морской министр. От армии - заместитель начальника генерального штаба генерал-лейтенант Осаму Цукада. А чего стоил «маньчжурский Лоуренс» генерал-лейтенант Кэндзи Доихара, возглавлявший японские спецслужбы в Китае. Экстремистам все было мало, они требовали призвать более энергичных людей к управлению страной.

Тодзио пришел

20 сентября на очередном заседании Координационного комитета военные предъявили Коноэ ультиматум - вынести решение о начале военных действий не позднее 15 октября. В противном случае вооруженные силы не смогут должным образом подготовиться к операциям в конце года. Военные планировщики рассчитали, что весенняя распутица в Сибири кончается в марте. После чего возможны операции против Советского Союза. Исходя из этого, на овладение районом Южных морей отводилось 120 дней. Следовательно, войну против США и Англии нельзя начать позднее начала декабря{208}.

Коноэ впал в отчаяние. Он уехал «отдыхать». Злоязычные в столице давно заметили странное совпадение: стоило назреть кризису, как премьер ощущал острую потребность в отдыхе. 1 октября он вернулся к делам, а 2 октября пришел, наконец, ответ из Вашингтона: Рузвельт отклонил предложение о встрече.

Коноэ поделился с коллегами давней мечтой стать монахом в буддийском монастыре. Тодзио заметил, что в жизни человека бывают такие случаи, когда ему лучше прыгнуть с закрытыми глазами с террасы Кийомиятцудера [181] (буддийский храм в окрестностях Киото), нависшей над обрывом. Коноэ согласился, что такая идея может прийти человеку в голову, но он, как премьер страны, не может согласиться, что именно так следует решать проблемы, стоящие перед Японией.

Семейные праздники обычно смягчают сердца людей. По этой причине, а также для безотлагательного вынесения решения о дальнейшей политике князь Коноэ приурочил совещание руководителей правительства ко дню своего рождения - 12 октября. В это воскресенье ему исполнилось пятьдесят лет. Министры собрались в доме именинника. Пристойной, приличествующей случаю беседы не получилось.

- Мы стоим на распутье и должны решить либо в пользу мира, либо в пользу войны. Я считаю, что решение целиком и полностью зависит от премьера, - холодно заметил военно-морской министр.

- Я бы высказался за продолжение переговоров... - нерешительно начал Коноэ. Тодзио прервал князя и, чеканя фразы, произнес:

- Решение премьера поспешно. Коротко говоря, вопрос сводится к следующему: есть или нет возможность успешно завершить переговоры. Вести переговоры, в которых нет надежды на успех, и в конечном итоге упустить благоприятные условия для начала военных действий чревато серьезными последствиями.

Повернувшись к министру иностранных дел, Тодзио осведомился, есть ли возможность добиться сдвигов в переговорах. Тот ответил, что основное разногласие - вопрос о пребывании японских войск в Китае. Если армия уступит, тогда, быть может, можно рассчитывать на успех переговоров.

- Пребывание войск в Китае - вопрос жизни и смерти для армии, и здесь никакие уступки невозможны, - отрезал Тодзио.

- Разве нельзя, - мягко заметил Коноэ, - на время забыть о славе и пожать плоды, выполнить формальности, на которых настаивает Америка, причем результат будет тот же самый, что и «размещение войск»{209}.

Тодзио не хотел и слышать об этом. Четырехчасовое совещание окончилось безрезультатно, день рождения Коноэ был безвозвратно испорчен. Гости разошлись сумрачные, а у князя опустились руки. Он видел, что дни его премьерства сочтены.

14 октября Коноэ сделал последнюю попытку, переговорив [182] до начала заседания кабинета с глазу на глаз с Тодзио. Он обратил внимание генерала на то, что никто не может предсказать продолжительность войны с США, если Япония решится «выпустить стрелу из лука». Может быть, пять лет, может быть, десять. Князь провел параллель с курсом Японии в русско-японскую войну в 1904 году, что так любили делать многие лидеры в Токио. Он напомнил, что 4 февраля 1904 года перед окончательным решением о нападении на Россию император вызвал доверенного советника маркиза Ито и спросил его, есть ли вероятность полной победы. Ито ответил, что нет, но Япония сможет закрепить первоначальные успехи быстрым заключением мира при посредничестве Соединенных Штатов.

Ныне, взывал князь, такой третьей державы-посредницы сыскать невозможно. А дела Германии на восточном фронте идут неважно. Не лучше ли, предложил Коноэ, как-то разрешить «китайский инцидент», подождать исхода войны в Европе и сыграть решающую роль на мирной конференции, опираясь на военную мощь империи.

Тодзио не тронула взволнованная речь Коноэ. Он мрачно заметил, что премьер уделяет слишком много внимания слабостям Японии, забыв, что и у Соединенных Штатов есть слабые места. «Вообще я думаю, что разногласия в политике порождаются несходством наших характеров», - заявил Тодзио и откланялся.

На заседание кабинета, состоявшееся позднее в тот же день, Тодзио явился в состоянии крайнего озлобления. Нисколько не сдерживаясь, он обрушился на политиков. Министры замерли на своих местах. Попытка Тоёда объяснить цели дипломатии вызвала яростный приступ бешенства у Тодзио. Он исступленно бранился, обвинял дипломатов в том, что они срывают все и вся. Впервые кабинет увидел Тодзио в действии. После его нападок на Тоёда никому не захотелось продолжать дискуссию. Военщина устами Тодзио дала ясно понять, что нынешний кабинет неприемлем. Военный министр ушел, оставив правительство в растерянности. Вскоре через посланца он передал Коноэ: пусть премьер больше не ищет встречи с ним, генерал не может за себя поручиться.

В политических кругах Японии давно горько шутили: если хотите узнать, какова внешняя политика страны, не нужно терять время и обращаться к премьеру или к министру иностранных дел, сходите в генеральный штаб. Разрешение правительственного кризиса 15-17 октября 1941 года подтвердило правоту острословов. [183]

Военщина пошла напролом. Представители генерального штаба уведомили политиков, что, если правительство не окажется полностью в руках армии, возникнут «внутренние беспорядки». Дальнейших разъяснений не требовалось: события 30-х годов еще были свежи в памяти. Тодзио и его сторонники усиленно нагнетали тревогу. Именно в эти дни, узнав, что в Токио работает запеленгованный радиопередатчик, Тодзио приказал арестовать двух германских подданных - Зорге и Клаузена. Разумеется, в момент ареста никто в японской охранке не подозревал, что они советские разведчики. Тодзио просто не хотел оставить ни одного камня нетронутым, чтобы подорвать положение ненавистного Коноэ, при правлении которого в столице работали тайные передатчики.

16 октября правительство Коноэ подало в отставку. Все приходит своим чередом. В конце декабря 1945 года Коноэ покончил с собой. Он оставил документ, в котором, как обратила внимание «Нью-Йорк таймс», возлагал «вину за войну на Тихом океане и катастрофу своей страны на всех, исключая себя... Но в его премьерство началась война Японии против Китая, он совместно с Мацуока сколотил фашистский союз с Германией и Италией... В момент прозрения после капитуляции Японии Коноэ искренне признал, что японское правительство долго было «двуглавым драконом, правительство обещало одно, а другая голова - военные приказывали другое»...{210}.

17 октября император вызвал Тодзио и поручил ему формирование нового кабинета. 57-летний генерал согласился. По дороге из императорского дворца он объехал наисвятейшие места: гробницу императора Мэйдзи, памятник герою русско-японской войны Того и храм Ясукуни. Он смиренно просил богов наставить его на истинный путь. Они, вероятно, подсказали состав нового правительства, метко прозванного немногочисленными либералами «ненадежнейшей маньчжурской бандой». Новый премьер сохранил за собой пост военного министра и еще взял портфель министра внутренних дел. Открывается эра «сёгуната Тодзио», испуганно шептались по углам токийцы.

18 октября было официально объявлено о создании правительства Тодзио и о присвоении премьеру ранга полного генерала. Напутствие императора оказалось беспрецедентным: Тодзио было сказано, что новое правительство не связано никакими предшествующими решениями. Приняв пост, Тодзио немедленно вызвал начальника управления шифров и кодов Кадзуро Камеяма. Премьер [184] напомнил ему о книге Ярдли и потребовал доложить, надежны ли действующие коды. Камеяма поторопился заверить сурового генерала, что «на этот раз у нас все в порядке»{211}.

В Соединенных Штатах популярнейший журнал «Лайф» сообщил читающей публике: приход Тодзио - победа «нацистов», от нового кабинета «попахивает порохом». Но, разъяснил журнал, «Тодзио давно рвется в бой. В 1937 году он заявил: «Япония должна быть готова воевать одновременно с Китаем и Россией». Она уже воюет с Китаем, а сосредоточение 25 японских дивизий на советской границе выглядит, как будто Япония собирается вот-вот броситься на Россию»{212}.

«Они направляются на север»

В середине октября советник японского посольства в Вашингтоне Хидэнари Терасаки встретился с начальником оперативного управления штаба флота США адмиралом Ричмондом Тернером. Встреча носила полуофициальный характер, и поэтому обычно сдержанный Терасаки дал волю своим чувствам. Он заявил: «Соединенные Штаты стоят на крайне идеалистических позициях относительно Дальнего Востока... Но разговоры о принципах - всего лишь любимый конек богачей. Если оставить в стороне принципы, то, на мой взгляд, ваша цель заключается в том, чтобы заставить нас воевать в Китае, пока мы не будем истощены. С другой стороны, вы сами проводите очень реалистическую политику в Центральной Америке. Не будем говорить о Панаме, мы можем найти массу современных примеров, подтверждающих мою мысль... Материально мы, японцы, беднее американцев. Я не знаю, чем закончится война между нами, но даже если мы потерпим поражение, Япония будет драться до конца»{213}.

16 октября на первой полосе «Нью-Йорк таймс» появилось сообщение из Токио о публичном выступлении начальника японской морской разведки капитана Хидео Хирада. США и Япония, говорил он, «подошли к тому пункту, когда их дороги разойдутся... Америка, чувствующая себя неуверенной в нынешней обстановке, проводит громадное расширение флота. Однако Америка не может вести одновременно операции в Атлантическом и Тихом океанах. Императорский флот готов к худшему и завершил всю необходимую подготовку. Больше того, императорский [185] флот горит желанием действовать, если это окажется необходимым».

Если даже ответственные японские деятели заговорили таким языком, тогда отпадали сомнения, что кризис в американо-японских отношениях мог быть разрешен только силой оружия. Однако в Вашингтоне слепо верили, что Япония начнет войну, но не против Соединенных Штатов. Под это убеждение в американских ведомствах снизу доверху подгоняли факты, которые допускали иное толкование.

В октябре 1941 года в Вашингтон приехал один из крупных английских военных деятелей, лорд Маунтбэттен. Он попросил разрешения у Старка проехать на Гавайи и ознакомиться с состоянием Пёрл-Харбора. Ради бога, ответствовал адмирал, но только с условием прочитать лекцию американским офицерам об опыте борьбы с немецкими подводными лодками в Атлантике. Лекция в Пёрл-Харборе прошла с блеском, а по ее окончании флотская молодежь осадила маститого докладчика вопросами, как США могут вступить в войну.

Польщенный вниманием аудитории, Маунтбэттен вооружился указкой и ткнул в Пёрл-Харбор на карте Тихого океана. «Переждав громкие возгласы недоумения и несогласия, Маунтбэттен объяснил американской аудитории, почему он указал на Пёрл-Харбор как на место, где США вступят в войну. Он подчеркнул, что Япония традиционно начинает военные действия внезапным нападением. Так случилось в ночь 9 февраля 1904 года, когда русский флот был атакован на якорной стоянке в Порт-Артуре, и с этого началась русско-японская война.

Маунтбэттен также рассказал о внезапной английской атаке с воздуха против итальянского флота на якорной стоянке в Таранто 11 ноября 1940 года». По возвращении в Вашингтон Маунтбэттен получил часовую аудиенцию у Старка, которому попытался внушить, что в свете уроков Таранто американские корабли в Пёрл-Харборе беззащитны в случае налета палубной авиации. Старк внимательно выслушал англичанина и благодушно заключил беседу: «Боюсь, что претворение в жизнь даже части ваших рекомендаций сделает ваш визит в США очень дорогим для американского флота»{214}.

15 октября Рузвельт сообщает Черчиллю о несомненных, как ему представлялось, последствиях прихода к власти нового правительства: положение с японцами определенно ухудшилось, «и я думаю, что они направляются [186] на север (разрядка моя. - Н. Я.), однако ввиду этого вам и мне обеспечена двухмесячная передышка на Дальнем Востоке»{215}. На следующий день правительство Коноэ ушло в отставку. Как реагировали на это Соединенные Штаты? Хотя американские историки написали библиотеки книг по вопросам внешней политики, этот важнейший вопрос почти не освещается. Вот объяснение Лангера и Глисона в книге, вышедшей в 1954 году: «Президент, узнав об отставке Коноэ, немедленно отменил обычное заседание правительства и в течение двух часов совещался с министрами: Хэллом, Стимсоном, Ноксом, генералом Маршаллом, адмиралом Старком и Гарри Гопкинсом. К сожалению, нет никаких сведений об этом совещании, за исключением пометки в дневнике Стимсона: «Мы стоим перед деликатной проблемой вести дипломатические дела так, чтобы Япония оказалась неправой, чтобы она первой совершила дурное - сделала первый открытый шаг!»{216}

Спустя почти тридцать лет и громадные книги Г. Пранджа «Мы спали на рассвете» (1981) и «Пёрл-Харбор: вердикт истории» (1986) не только не добавили ничего нового, но основательно запутали уже сказанное. Прандж привел процитированные слова Стимсона и «разъяснил»: «В последующие годы историки ревизионистской школы судорожно хватались за такие прискорбно неудачные формулировки, как свидетельство того, что Рузвельт умышленно подстрекнул японцев начать войну на Тихом океане и особенно напасть на Пёрл-Харбор. На деле военный министр выразил одну из самоочевидных истин, известных всем, но о которых (особенно в правительственных кругах) редко говорят вслух: ни одно правительство не желает предстать перед своим народом и потомками в неприглядном свете»{217}.

Как ни петляют американские историки, оказавшиеся перед высокой стеной секретности, все же можно в общих чертах представить если не выводы совещания у президента, то его общий тон. На это проливает свет директива Старка, направленная Киммелю 16 октября. «Отставка японского кабинета создала серьезную обстановку. Если будет сформировано новое правительство, оно, по-видимому, будет крайне националистическим и антиамериканским. Если у власти останется кабинет Коноэ, он будет действовать, имея другой мандат, не предусматривающий сближение с США. В любом случае наиболее возможна война между Японией и Россией (разрядка [187] моя. - Н. Я.). Поскольку в Японии считают США и Англию ответственными за ее нынешнее отчаянное положение, есть вероятность того, что Япония может напасть и на эти две державы». О том, каковы были шансы последнего по сравнению с агрессией Японии против СССР, красноречиво говорит следующее: Старк изменил в проекте «вероятна» на «возможна» при подготовке директивы, а также предписал командующему Тихоокеанским флотом «принять должные меры предосторожности... но не провоцировать Японию»{218}.

Ход мысли Г. Старка виден из его письма 17 октября, в котором объяснялась отданная накануне директива: «Дорогой Киммель! Дела у нас здесь последние двадцать суток идут ни шатко ни валко, а впрочем, ты знаешь все, что мы делаем. Лично я не верю, что Япония может пойти на нас войной, и в директиве, посланной тебе, я говорю о «вероятности», больше того, я значительно смягчил в окончательной редакции представленный мне проект директивы. Быть может, я не прав, но надеюсь, что это не так. В любом случае после долгой возни в Белом доме решили, что нам все же нужно быть начеку... Ты, наверно, помнишь то письмо, мое письмо, в котором я сообщал мнение оперативного управления, предсказывавшего нападение Японии на Сибирь в августе. Тогда я писал, что Япония не сделает ни одного определенного шага в этом направлении, пока обстановка не прояснится. Я думаю, что все это произойдет автоматически»{219}. Действительно, во второй половине октября положение на советско-германском фронте было очень тяжелым для СССР.

Естественно, эти документы подробно обсуждались Киммелем и Шортом. Впоследствии генерал Шорт свидетельствовал: в штабах на Гавайях из них заключили, что «была очень большая вероятность войны между Россией и Японией... Это ослабило, с моей точки зрения, возможность немедленной войны между США и Японией, ибо они (в Вашингтоне. - Н. Я.), очевидно, считали наиболее вероятной японо-русскую войну»{220}. Напрасно скромничал генерал Шорт и сваливал все на Вашингтон. Его собственный разведотдел в ориентировке намерений Японии на 12.00 17 октября докладывал командованию, то есть тому же Шорту: «Основное направление политики Японии... останется неизменным, ожидается, что Япония скоро бросит военный вызов державе или группе держав, противодействующих этой политике». Затем перечислялись возможные действия Японии: «1. Нападение на Россию с [188] востока. 2. Оказание давления на Индокитай и Таиланд для получения военных баз и гарантий экономического сотрудничества. 3. Нападение на английские владения на Дальнем Востоке. 4. Оборона против американского нападения в поддержку Англии»{221}. Вот так!

Английское правительство было всецело согласно с США, что Япония в ближайшее время нападет на СССР. Однако, рассматривая эту перспективу с точки зрения национальных интересов Англии, в Лондоне считали неразумным допустить, чтобы державы «оси» били своих противников «поодиночке» - в данном случае Советский Союз. Английское правительство осведомлялось, что «сделают Соединенные Штаты в случае нападения Японии на Россию».

Американские расчеты строились на том, что 18 октября правительство сформировал генерал Хидэки Тодзио. Он был тесно связан с Квантунской армией и рассматривался американскими политиками как сторонник Германии. Аналогичных взглядов придерживались и в Лондоне. Руководство английской разведки на Дальнем Востоке докладывало: «Новый премьер настроен всецело прогермански. Считается, что японцы бросятся на Владивосток и Приморье, как только предстанет неизбежным распад советского сопротивления... Пока русские сильнее в Сибири, несмотря на возможные изъятия войск оттуда, но Приморье и Владивосток могут быть, без всякого сомнения, захвачены японцами»{222}.

В Вашингтоне, да и в Лондоне было упущено из виду только то небольшое обстоятельство, что как Тодзио, так и новый министр иностранных дел Сигэнори Того, в прошлом посол в Москве, лучше, чем кто-либо другой в Токио, понимали силу Советского Союза и сложность войны против него.

22 октября Хэлл ответил англичанам: «Правительство США еще не решило, что делать в случае нападения Японии на СССР»{223}. Английское правительство в ответ высказалось за совместное предостережение (США, Англии и СССР) Японии «против блокады Владивостока или нападения на Сибирь». Соединенные Штаты отказались. Почему?

Хэлл, пишут Лангер и Глисон, «решил на время рассматривать японскую агрессию в целом, а не заниматься ее отдельными проявлениями. Тем не менее Вашингтон решил отныне направлять поставки в Россию через Архангельск, а не Владивосток»{224}. Объяснение «научных светил» из УСС и ЦРУ решительно ничего не проясняет. Дело было, [189] конечно, в том, что влиятельные силы в Соединенных Штатах старались не сделать ничего, что могло бы отвратить Японию от агрессии против Советского Союза.

«Б-17»: через Гавайи на Филиппины

В разведывательном управлении штаба армии США - Дж-2 - офицеры имели доступ ко всем материалам, к каким имел и президент. Они видели глобальные замыслы агрессоров - Германии и Японии - и понимали, что основной фронт второй мировой войны держит Красная Армия, защищающая на советской земле и американцев. Простой здравый смысл и элементарное чувство самосохранения подсказывали - нельзя допустить, чтобы на Востоке Советскому Союзу нанесли предательский удар в спину. Этими бесхитростными мыслями офицеры управления делились со своим правительством.

2 октября руководство управления направило «наверх» пространную аналитическую записку, в которой глубоко, со всех точек зрения рассмотрело позицию США в переговорах с Японией. К этому времени было известно, что главное препятствие на пути договоренности - это требование Хэлла, чтобы Япония вывела войска из Китая. На первый взгляд честнейшая позиция, продиктованная пламенной заботой о жертве агрессии - китайском народе, о чем внушительно трактовали тогда американские средства массовой информации с трескучими ссылками на благороднейшие традиции внешней политики США.

Люди военные, американские разведчики, однако, оставили в стороне риторику и написали вещи, определенно неприятные для политиков, а именно: «На этой стадии выполнения национального стратегического плана прекращение боевых действий в Китае, за которым последует вывод японских войск - 21 дивизии, 20 бригад и 1000 самолетов, - нанесет величайший ущерб нашим интересам. В случае возвращения в Японию таких сил они окажутся потенциально взрывными и их сможет поставить под контроль только военная олигархия. Эти милитаристские элементы подавят или уничтожат умеренные элементы, заменив их беспокойными шовинистами, не обладающими ни способностью, ни склонностью поддерживать дипломатические отношения с любой демократической страной.

Если японские войска будут переведены из Китая в Индокитай или в Маньчжоу-Го, они, несомненно, выплеснутся [190] в прилегающие районы, и наши интересы окажутся под еще большей угрозой».

Разведчики подчеркивали, что с 1932 года Квантунская армия «была абсолютно независимой от перетасовок кабинета в Токио...

Из изложенного представляется необходимым сковать максимальные японские силы в Китае по крайней мере на ближайшее время. Другими словами, мы должны немедленно положить конец нашим попыткам добиться вывода японских сил из Китая...

США должны сделать все возможное для помощи России в борьбе против Гитлера. Поэтому любые шаги с нашей стороны, которые высвободят японские (прогерманские) силы для удара по России с тыла, безрассудны». Что касается американо-японской встречи в «верхах», то, по мнению управления, «ни встреча лидеров, ни экономические уступки в это время не принесут ощутимой выгоды Соединенным Штатам, если Япония до этой встречи не даст твердого обязательства порвать с державами «оси». Непосредственная цель Соединенных Штатов - любым путем ослабить Гитлера. Японская гарантия не нападать на Сибирь освободит Россию психологически и в военном отношении и даст ей возможность оказывать более сильное сопротивление Гитлеру. Имея в виду указанное, обязательным предварительным условием предлагаемого совещания должен быть окончательный разрыв Японии с осью и гарантия, искренность которой должна быть бесспорной, не нападать на Россию в Сибири»{225}.

Нам уже известно, что именно в день поступления аналитической записки в Белый дом - 2 октября - Рузвельт окончательно отклонил японское предложение о встрече с Коноэ. Но сделано это было вовсе не так, как ожидало управление: президент практически не объяснил мотивов. По всей вероятности, офицеры управления в результате этого начали подходить к пониманию смысла попыток Вашингтона не допустить, чтобы в Токио «поскользнулись» на внешнеполитической стезе.

В связи с падением правительства Коноэ неугомонные разведчики сочинили новый меморандум, направленный правительству 16 октября. Они сообщили: падение правительства - «логический результат того, что министр иностранных дел Тоёда не смог добиться ослабления американского экономического давления на Японию... и давления националистов в пользу прекращения японо-американских мирных переговоров». Кто от этого пострадает? Составители [191] документа подчеркивали: «Теперь японская армия, а не флот будет оказывать решающее влияние. Командование армии не замедлит воспользоваться любым ослаблением сибирской армии, вызванной русскими неудачами в Европе»{226}. Иными словами, разведчики прозрачно намекнули, что они проникли в суть игры влиятельных кругов в Вашингтоне.

Если Белый дом, как мы видели, успокоился с появлением на посту премьера Тодзио, то разведывательное управление забило тревогу. 21 октября оно поторопилось доложить правительству: «В тот самый момент, когда Квантунская армия сочтет, что она превосходит Сибирскую армию по силам в соотношении 2 к 1, весьма вероятно, что она начнет наступление независимо от политики и намерений правительства в Токио. А если это соотношение станет 3 к 1 или больше, то вероятность станет неизбежностью». Доклад завершался категорическими рекомендациями: «В наших лучших интересах... принять все возможные меры, чтобы сохранить нынешнее равновесие в силах русских и Квантунской армии»{227}.

Влиятельные и компетентные офицеры в командовании американской армии изыскивали пути, разумеется в национальных интересах США, чтобы предотвратить ухудшение положения Советского Союза в результате японской агрессии. Соединенные Штаты имели полную возможность предостеречь Японию против нападения на СССР. Больше того, коль скоро это нападение представлялось Вашингтону неизбежным, такое предостережение было совершенно обязательно в интересах коалиционной войны против держав «оси». Слово оставалось за правительством США.

Оно прозвучало. 23 октября «Нью-Йорк таймс» оповестила, что отныне главный поток грузов в СССР будет направляться не через Владивосток, а через Архангельск. Газета объяснила, что Вашингтон таким образом стремится избежать инцидентов с Японией. На следующий день Белый дом возмутился и с негодованием опроверг объяснение газеты{228}, однако американские суда больше не появлялись на путях к Владивостоку.

Как видно из американской документации, на том и закончилась эскапада разведывательного управления, оно перестало досаждать правительству своими прожектами. По-видимому, офицерам, совершившим вылазку в политику, указали их место. Как именно, представить нетрудно - в армии нет недостатка в уставах, наставлениях и инструкциях. И, конечно, все это было проделано в отборных [192] терминах просвещенной «демократии», существующей в США, - утверждений о верховенстве политиков над военными, в чем и состояло, по официальной американской доктрине, их преимущество над тоталитарными режимами, погрязшими в тупом милитаризме.

Различие между профессиональными военными и высокими политиками выявляет отличие описанных рекомендаций разведчиков от советов президенту военного министра Г. Стимсона, направленных в те дни. 21 октября он обратился с пространной докладной к Рузвельту. Стимсон подробно обосновывал свою мысль, что единственное эффективное средство в руках США для обуздания Японии - сосредоточить на Дальнем Востоке и Тихом океане мощные силы бомбардировочной авиации. Он настаивал на всемерном усилении соединений бомбардировщиков на Филиппинах.

Стимсон, как и немало других высокопоставленных американских военных, переоценивал возможности бомбардировщиков «Б-17». Он писал: «Внезапно в юго-западной части Тихого океана открылась стратегическая возможность первостепенного значения, революционизировавшая все наши проблемы в этой области, накопившиеся за двадцать лет. Если раньше мы не могли влиять на события в этом регионе, то теперь мы наделены в высшей степени эффективным средством. Больше того, мы едва ли даже понимаем собственные возможности в этом отношении». Всего 128 бомбардировщиков «Б-17» считалось достаточным для отражения японского вторжения на Филиппины!

Американские авиаторы поразмыслили и решили, что этих сил хватит еще и на то, чтобы разгромить с воздуха важнейшие промышленные объекты Японии. Для вящей убедительности Стимсон распорядился графически изобразить на приложенной к докладной карте, как именно бесподобные «Б-17» расправятся с японскими городами. В радиусе круга с центром на Филиппинах с юга и другого с центром во Владивостоке (!) оказывался Токио. Радиус действия «Б-17» не позволял действовать только с Филиппин. Поэтому предполагались «челночные» операции - вылет с Филиппин, бомбардировка Японии, посадка у Владивостока и обратно. Увлеченный такой перспективой генерал Макартур потребовал выслать ему на Филиппины «600 полетных карт с местонахождением индустриальных объектов в самой Японии». Уже в ноябре он получил многие сотни листов подробных карт и приказал разослать их по аэродромам.

Хотя только в начале сентября 1941 года первые «Б-17» [193] приземлились на филиппинских аэродромах и должно было пройти немало времени, прежде чем на островах собралось бы 128 потребных машин (промышленность только-только налаживала их выпуск), Стимсон и Маршалл внесли серьезнейшие коррективы в американские планы. Если до конца лета 1941 года штабные планировщики в соответствии с прежними планами исходили из того, что с началом войны с Японией Филиппины придется сдать, то с принятием на вооружение «Б-17» они с возрастающей уверенностью готовили операции с опорой на архипелаг. Следствием этого совершенно непонятного задним числом оптимизма было то, что Гавайи признавались глубоким тылом американского фронта на Тихом океане. Старшим авиационным начальникам на островах пришлось смириться с тем, что «Б-17» появлялись там, как прекрасный мираж, и тут же исчезали. Гавайи превращались в промежуточный аэродром на пути перегонки бомбардировщиков из Калифорнии на Филиппины.

Итак, «южная клешня» американской мощи (по выражению Стимсона) вытягивалась на 5000 миль на запад до Филиппин. После войны генерал Дж. Маршалл объяснил, что лежало в основе драматического изменения американских военных планов: «Если бы мы смогли создать более или менее надежную оборону Филиппин, особенно с помощью тяжелых бомбардировщиков, на которые авиаторы тогда возлагали величайшие надежды, мы считали, что сумели бы остановить японское продвижение и их вступление в войну вообще, ибо они не могли не опасаться за судьбы своих городов, если не смогут взять Филиппины»{229}.

Дальше - больше. Рисуя в самых радужных красках преимущества описанного образа действия, Стимсон так заключал докладную президенту: «Еще одна возможность открывается в северо-западной части Тихого океана. Гавань и порт Владивостока - одни из трех ворот России. Ворота в Архангельске могут захлопнуться в любой момент. Пропускная способность ворот через Персидский залив недостаточна. Близость Аляски к Сибири и Камчатке, возможности, которые там есть (хотя мы еще не удостоверились в них), дают нам случай использовать эти бомбардировщики в дополнение к указанным действиям с юга. Этот район может послужить базой для северной клешни американского влияния и мощи на этот раз не только для защиты против японской агрессии, но и для сохранения оборонительной мощи России в Европе... Контроль над [194] западной частью Тихого океана, который будет таким образом установлен, явится едва ли не серьезнейшим предостережением Японии, равно как средством гарантии России. Есть все основания ожидать, что таким образом можно оторвать Японию от держав «оси»{230}.

Но расчеты эти и всяческие упования на то, что американская авиация разместится на нашей земле, делались без хозяина Сибири и Камчатки - Советского Союза. Как бы ни были прекрасны в глазах американского обывателя побуждения Стимсона, это могло навлечь на советский Дальний Восток японскую агрессию.

Ничто не могло поколебать посвященных в Вашингтоне - нападение Японии на Советский Союз абсолютно гарантировано. Безраздельное господство этого убеждения затянуло вплоть до сегодняшнего дня поиски в США виновников внезапности нападения на Пёрл-Харбор, ибо разве не злой умысел, и он один, конкретных лиц повинен во всеобщем ослеплении пребывавших на высших постах в Вашингтоне? Упускается из виду куда более прозаическое объяснение: верили, потому что хотели верить.

В конце 70-х годов по следам за Уотергейтом в США обнаружили «архизлодея» - бывшего директора ФБР Э. Гувера! Летом 1941 года в США приехал югослав Д. Попов, завербованный немецким абвером. В Берлине он считался отличным агентом, на деле патриот Попов работал на английскую разведку под кличкой Трайскл. Среди поручений абвера был вопросник, составленный, несомненно, японцами и касавшийся оборонительных сооружений в Пёрл-Харборе. Попову, помимо прочего, поручалось выехать на Гавайи и убедиться во всем собственными глазами. Очевидно, что в данном случае германская разведка бралась помочь своим японским коллегам.

Дальше, по словам видного историографа английских спецслужб У. Стивенсона, случилось невероятное: по приезде в США английская разведка связала Попова с ФБР. «Он должным образом доложил, что, по мнению немцев, японские моряки твердо убеждены - они могут вывести из строя большую часть американского Тихоокеанского флота, используя тактику англичан в Таранто, применяя, как и англичане, торпеды, приспособленные для небольших глубин, и перед лицом казалось бы непреодолимого сопротивления, то есть в условиях Пёрл-Харбора». Попов передал ФБР вопросник о Пёрл-Харборе.

Увы, сокрушается Стивенсон, личность Трайскла возмутила Гувера, сама кличка («трехколесный велосипед [195] «. - Н. Я.) для него была оскорблением. «Кличку избрали из-за его сексуального атлетизма, - писал ядовито впоследствии Гувер (убежденный гомосексуалист), - он предпочитал находиться в постели с двумя женщинами одновременно...» Контакты Трайскла в высших сферах, экзотические вкусы и экстравагантный стиль жизни, по его мнению, служили отличной маскировкой. ФБР с отвращением взирало на это, игнорируя мнение английских защитников Трайскла, указывавших на выполненные им с блеском опасные поручения. Гувера не заинтересовал вопросник о Пёрл-Харборе! Видя отношение ФБР, английские разведчики мудро посоветовали Попову убраться из США и укрыли его в Канаде. С тем в небытие ушло предостережение Трайскла о Пёрл-Харборе»{231}.

В декабрьском номере за 1982 год ведущего исторического журнала «Америкэн хисторикл ревью» Дж. Братцел и Л. Рут из Мичиганского университета напечатали сенсационную статью «Пёрл-Харбор, микроточки и Э. Гувер» о результатах розысков в архиве Рузвельта в Гайд-парке и в материалах ФБР. Они утверждали, что Гувер не доложил Рузвельту сообщенное Поповым. «Вашингтон пост» обнародовал на своих страницах написанное ими для специализированного профессионального журнала, предпослав статье заголовок «Знал ли Гувер о Пёрл-Харборе? Историки заявляют: директор ФБР замолчал предупреждения». В статье, помимо прочего, сказано:

«В войне слов по поводу того, кого следует винить за внезапность японского нападения на Пёрл-Харбор 41 год тому назад, появляются новые факты, свидетельствующие о том, что покойный директор ФБР Эдгар Гувер несет долю ответственности за путаницу в разведывательных органах. В результате США не придали значения ни одному из предупреждений о том, что нападение неизбежно... Историки пишут, что Попов был принят Эдгаром Гувером, который отчитал его за поездку в Майами с незамужней девицей... и не доложил ни один из вопросов, которые ставили немцы о Пёрл-Харборе президенту». Игнорировало и предупреждение Попова и ФБР: «Ждите нападения на Пёрл-Харбор еще до конца года» и т. д.{232}

В ответ на эти статьи ФБР весной 1983 года рассекретило несколько документов (периода с 30 сентября по 8 ноября 1941 года) о пребывании Попова в США. Оказалось, что ФБР передало информацию Попова об интересе немцев к Пёрл-Харбору, но, «как отметил историк американских спецслужб Томас Ф. Трой, в то время США страшно [196] опасались прежде всего саботажа (на Гавайях). В вопроснике не было и намека на то, что можно ожидать японского нападения с воздуха на Пёрл-Харбор»{233}. Все это, вероятно, так. Примечательно разве то, что в 1983 году ФБР защищало честь мундира своего покойного директора. Т. Трой в газетной статье, то есть рассчитанной на массового читателя, прошел мимо сказанного в специальных сочинениях, а именно: «Гувер лично приказал, чтобы Попову запретили выехать в Пёрл-Харбор, а тогда можно было бы точно выяснить мотивы держав «оси», и даже угрожал арестовать Попова по закону Манна, предусматривавшему уголовное преследование лиц, перевозящих женщин через границы штатов в аморальных целях»{234}.

Осенью 1941 года в ФБР были глубоко убеждены в своей правоте и шли в ногу с другими американскими спецслужбами. Как раз в ноябре вернулся в Вашингтон Э. Моурер. Донован собрал высших генералов выслушать его доклад. Моурер живо описал тревожные настроения в странах Дальнего Востока и заверил, что из нескольких дюжин влиятельных людей, с которыми он беседовал, только один нервный бизнесмен в Маниле ожидал войны Японии с США. Много спустя Моурер припоминал: «Я рассказал адмиралу Киммелю о том, что сказал мне этот человек, он рассмеялся от всей души... Большинство этих людей считали, что японцы нападут на Россию, только немногие думали, что японцы бросятся на юг - на Голландскую Ост-Индию и Сингапур. Я рассказал также о том чудаке (предсказавшем войну с США. - Н. Я.) и помню, как генералы обменялись понимающими взглядами»{235}. Надо думать, они полагали - докладчик транжирил время в поездке на слабоумного. Моурер представил в высшие вашингтонские инстанции докладную на 57 страницах. Документ, излагавший описанную речь перед генералами, был датирован 3 декабря!{236}

«Розовый код» и «код ветров»

Случилось так, что Соединенные Штаты и Япония приняли важнейшие решения в один день - 5 ноября. Им предшествовала цепь событий как в Вашингтоне, так и в Токио. Американское правительство понимало, что после прихода к власти кабинета Тодзио не за горами решительные шаги Японии. Нужно было заранее определить свою позицию, а для этого изучить соотношение военных и [197] политических возможностей страны. 5 ноября командование вооруженных сил США представило президенту развернутые рекомендации. Высшие военные деятели вновь указали, что главная цель США - нанести поражение Германии, а в войне против Японии следует придерживаться стратегической обороны, ибо неограниченное наступление на Тихом океане поглотит ресурсы, необходимые для Европы. Схватки с Японией следует избегать до тех пор, пока США не накопят достаточных военных сил на Тихом океане.

Если же Япония в ближайшее время встанет на путь вооруженной агрессии, «тогда военные действия против Японии следует предпринять в одном или нескольких нижеследующих случаях: 1) открытый акт войны японских вооруженных сил против территории или подмандатных территорий Соединенных Штатов, Британского Содружества или Голландской Ост-Индии; 2) продвижение японских войск в Таиланд, к западу от 100° восточной долготы, или южнее 10° северной широты, или вторжение на Португальский Тимор, Новую Каледонию или острова Товарищества... 3) если войны с Японией нельзя избежать, тогда на время нее следует придерживаться установленных стратегических планов, то есть военные операции должны носить в основном оборонительный характер с целью удержания территории и ослабления японской экономики; 4) учитывая глобальную стратегию, японское продвижение против Куньмина, в Таиланде, за исключением указанного выше, или нападение на Россию не оправдывают вмешательства Соединенных Штатов против Японии » (разрядка моя. - Н. Я.). Исходя из всего этого, высшее командование вооруженных сил США считало, что отношения с Японией не следует вести к разрыву. Рекомендации завершала лаконичная фраза: «Никаких ультиматумов Японии не предъявлять»{237}. Ф. Рузвельт согласился с этими доводами.

Заранее решив не помогать СССР, американские стратеги с легкостью необыкновенной постановили требовать и получить от нашей страны помощь, если сами США окажутся в войне. Поводом для этого могло быть использование бомбардировщиков «Б-17» генералом Макартуром против Японии. С осени 1941 года все новые бомбардировщики этого типа отправлялись на Филиппины. В начале декабря спланировали собрать и послать на архипелаг сразу 48 «Б-17», что более чем удвоило бы их количество там. Генерал Дж. Маршалл, которого буквально распирала [198] гордость по поводу сил, сосредоточившихся у Макартура, 15 ноября созвал семь известных американских корреспондентов на секретную пресс-конференцию.

На Филиппинах, проникновенно внушал он газетчикам, «достигнуто самое большое сосредоточение тяжелых бомбардировщиков в мире». Это-то примерно о 40 бомбардировщиках «Б-17»! Эти самолеты-де не только защитят острова, но и сожгут «бумажные» города Японии. Востроглазый журналист быстро прикинул в уме - «Б-17», вылетевшие с Филиппин бомбить Токио, не смогут вернуться назад. Горючего не хватит. Маршалл благодушно отвел тревожный вопрос: «Русские с радостью разрешат американским летчикам использовать как базу Владивосток»{238}. Непостижимо! Как будто Советскому Союзу было мало войны в критические месяцы 1941 года с европейскими державами «оси»!

В то время как в США строили подобные планы в ожидании нападения Японии на других, в Токио по уши погрязли в реальных подсчетах, в суровой военной бухгалтерии. Координационный комитет почти не прерывал заседаний. 23 октября согласились, что нет иного пути, кроме войны, однако военный потенциал США в 7-8 раз больше японского. Поэтому «нет никакой возможности полностью возобладать над США в случае войны с ними». Вывод: следует провести скоротечную кампанию с ограниченными целями.

Министр иностранных дел Того на заседании 1 ноября все же попытался вырвать у военных ответ, какими силами располагает Япония для войны с США. Это оказалось делом нелегким, пришлось прозаседать 17 часов! Наконец Тодзио ответил, что министру «следует успокоиться и довериться верховному командованию». Военно-морской министр адмирал Симада поддержал Тодзио, заверив Того, что «японский флот потопит американский». Последний пробормотал что-то в том смысле, что «абсурдно основывать расчеты на предположениях», но согласился с военными{239}.

5 ноября в Токио состоялось, наконец, решающее заседание Тайного совета у императора. Участники решили, что переговоры с США следует пока продолжить и вручить американскому правительству два варианта предложений Японии, условно названных план А и план Б. Если до 25 ноября правительство США не примет одного из этих планов, тогда война.

План А предусматривал: Япония соглашается с принципом отказа от дискриминации в международной торговле [199] на Тихом океане и в Китае, если этот принцип будет признан и в остальном мире; что касается Тройственного пакта, то японское правительство согласно не расширять сферы «самообороны» и желает избежать распространения европейской войны на Тихий океан; после заключения мира между Японией и Китаем японские войска останутся на 25 лет в Северном Китае, на границе МНР и острове Хайнань.

Если США отвергнут план А, тогда надлежало передать план Б, носивший характер модус вивенди. Япония обязывалась воздержаться от дальнейшей экспансии в обмен на ослабление американских ограничений на торговлю с ней.

Японское правительство согласилось с намеченным военными ориентировочным днем начала войны - 8 декабря (по токийскому времени). Началось развертывание вооруженных сил в предвидении войны с США, Англией и Голландией с тем, чтобы независимо от состояния переговоров в этот день безусловно поднять оружие. Выдвижение вооруженных сил и дипломатические переговоры отныне шли параллельно.

Ключевой фигурой в японо-американских переговорах стал Номура. Адмирал к этому времени устал и был издерган бесцельным топтанием на месте. Попав в шестерни чудовищной дипломатической машины, Номура не понимал, что от него лично мало что зависело, и в неуспехе своей миссии был склонен винить только себя, проклиная слабое знание английского языка. Когда пало правительство Коноэ, Номура обратился с просьбой об отставке в МИД Японии, полагая, что ему, тугому на ухо послу, не место в жаркой дипломатической схватке. Он объяснил, что не верит в возможность достижения соглашения и не имеет ни малейшего желания продолжать «это лицемерное существование, обманывая других людей». Из Токио последовал ответ: новое правительство искренне стремится урегулировать отношения с США{240}. Номура остался на своем посту.

Токио удовлетворило настойчивые просьбы посла прислать ему помощника. Им был избран Курусу, старый друг Номура, в прошлом японский посол в Берлине, подписавший Тройственный пакт. Чрезвычайные и полномочные послы Империи восходящего солнца вели переговоры, не зная о подлинных намерениях собственного правительства. Когда уже разразилась война, фашистская дипломатия возвела это в особую доблесть. Гитлер в начале января 1942 года с восторгом рассказывал своим приближенным: [200] «Осима объяснил мне, что для обмана американцев японцы направили Номура и Курусу, ибо было известно, что они всегда стояли за достижение взаимопонимания с Соединенными Штатами. Действительно, когда хочешь обмануть противника, симулируя слабость, не следует использовать мужественного человека, прося его симулировать слабость! Лучше выбрать такого, кто слаб духом!»{241}

В начале ноября Курусу выехал в США. С собой он вез только прекрасное знание английского языка: все инструкции, включая тексты планов А и Б, уже были переданы телеграфом Номура. Ему поручалось представить американскому правительству план А, в случае его отклонения вручение плана Б должно было состояться с участием Курусу. Рузвельт и Хэлл были своевременно осведомлены обо всем, что творилось на японской дипломатической кухне: американская разведка перехватывала и дешифровывала всю переписку между Токио и японским посольством в Вашингтоне. В Белом доме и государственном департаменте знали как содержание двух планов, так и то, что Токио установил предельный срок ведения переговоров с Соединенными Штатами - 25 ноября, сообщенный телеграммой под ? 736 от 5 ноября. Было над чем поразмыслить. Надо было бы, конечно, в первую очередь поразмыслить над самой датой 25 ноября. В этот день, как мы знаем, «Кидо Бутай» уходил в набег на Гавайи. Но, видимо, ни Белый дом, ни командование вооруженных сил не задумывались, почему Токио связывал успех или неуспех переговоров с точно указанным днем.

7 ноября Номура вручил план А Хэллу. 10 ноября посла принял президент. Хотя 6 ноября Рузвельт говорил Стимсону, что он может предложить японцам модус вивенди на шесть месяцев, при встрече с Номура президент ограничился очередной бессодержательной лекцией о прелестях мира, необходимости способствовать процветанию человечества и т. д. По получении сообщения о реакции президента на план А Того был разъярен.

Он немедленно телеграфировал Номура, напомнив, что дату 25 ноября «абсолютно нельзя изменить». Телеграмма была дешифрована и доложена Рузвельту и Хэллу. 15 ноября Номура выслушал окончательный вердикт Хэлла по поводу плана А: японские предложения относительно международной торговли и Тройственного пакта неприемлемы. Если бы стороны договорились по ним, тогда «мы бы могли сесть рядом как братья и как-то разрешить вопрос о размещении японских войск в Китае»{242}. Хэлл еще [201] ласково втолковал Номура, что толпа линчует его, государственного секретаря, если он придет к соглашению с Японией, связанной твердыми обязательствами с Германией. План А, следовательно, отвергался.

А «чудо» ежедневно зловеще нашептывало президенту и государственному секретарю, что Япония ведет не войну нервов, а действительно в ближайшие недели возьмется за оружие. 15 ноября Того телеграфирует Номура: «Срок, установленный моим ? 736, абсолютно нельзя изменить. Поэтому, пожалуйста, сделайте все, чтобы США усмотрели истинный свет и стало возможным подписание соглашения к этой дате»{243}. Телеграмма была дешифрована и доложена в день отправки.

Напряжение в Японии нарастало. Когда 17 ноября открылась 77-я чрезвычайная сессия японского парламента, в нижней палате от имени Лиги содействия трону взял слово депутат, политик-ветеран Тосио Симада. Он заклинал правительство «перестать пастись у дороги», ибо «нацию сжигает пожар», Япония «объект невидимого воздушного налета». США и Англия не перестают издеваться над Японией, но, напомнил Симада, даже над Буддой нельзя смеяться больше трех раз, вообще два раза - максимум для святого. Он сказал: «Раковая опухоль на Тихом океане гнездится в умах высокомерных американских лидеров, которые стремятся к мировому господству». Симада, высказав предположение, что для борьбы с раком необходим «большой нож», спросил, «когда правительство разрешит нации взять скальпель», а также внес резолюцию, в которой между прочим говорилось: «Совершенно очевидно, что основная причина нынешнего конфликта держав «оси» с английским, американским и советским народами - ненасытное стремление Соединенных Штатов к мировому господству... Но терпение японцев не неистощимо, ему есть предел»{244}. Палата единогласно одобрила резолюцию. Такова была атмосфера в Японии, когда Курусу прибыл в Соединенные Штаты.

16 ноября посольству Японии в Вашингтоне передается подробная инструкция об уничтожении «в случае чрезвычайных обстоятельств» шифровальных машин. В тот же день Того в четвертый раз, начиная с 5 ноября, указывает Номура: «По вашему мнению, мы должны терпеливо сидеть, ожидая, какой оборот примет война (в Европе. - Н. Я.). Однако с крайним сожалением я вынужден указать, что в создавшихся условиях об этом не может быть и речи. Я установил предельный срок для окончания этих переговоров [202] в телеграмме ? 736, и он не будет изменен. Пожалуйста, постарайтесь понять это. Вы сами видите, как мало осталось времени, и поэтому не позволяйте Соединенным Штатам увести нас в сторону и еще затягивать переговоры. Требуйте, чтобы они приняли решение на основе наших предложений, и сделайте все, что в ваших силах, чтобы добиться немедленного разрешения вопроса»{245}. «Чудо» как всегда оказалось на высоте. Телеграмма была дешифрована и доложена 17 ноября, в тот самый день, когда Курусу прилетел в Вашингтон. Номура привел его к президенту и государственному секретарю.

Новый обмен мнениями в течение трех дней оказался бесплодным. Оно и понятно. «Рузвельт, - суммировал переговоры в эти дни Дж. Барнс, - снова настаивал на выводе японских войск из Китая. Как только коренные вопросы будут разрешены, говорил он, «я с удовольствием познакомлю» Японию с Китаем, а детали утрясутся. Курусу никак не прореагировал, тогда Рузвельт по обыкновению стал читать проповеди, а еще сказал - нет серьезных противоречий, препятствующих достижению соглашения. Пустые слова. Во все возраставшей степени становилось ясно, что между двумя странами почти не было непонимания, только противоречия. Несмотря на значительную путаницу, оба правительства понимали друг друга слишком хорошо. Противоречивы были их интересы. Они не могли прийти к согласию»{246}.

Чтобы как-то остановить речи словоохотливых собеседников, Курусу сухо заметил Хэллу: «Необходима немедленная помощь, и если пациенту нужна тысяча долларов на лечение, то триста долларов не помогут»{247}.

19 ноября Токио информирует некоторые японские посольства и миссии, аккредитованные за рубежом: «В случае возникновения чрезвычайных обстоятельств (опасность разрыва наших дипломатических отношений) и разрыва международной системы связи следующие предостережения будут включены в середину ежедневных бюллетеней о погоде, передающихся из Японии на коротких волнах: 1) в случае опасности в японо-американских отношениях - «восточный ветер, дождь», 2) в японо-советских отношениях - «северный ветер, облачно», 3) в японо-английских отношениях - «западный ветер, ясно»{248}.

Руководители американской разведки полностью оценили важность этой и последующей телеграммы, уточнявшей детали, дешифрованных 26-28 ноября. Несколько радиостанций перевели на круглосуточную работу - прослушивать [203] и записывать все радиопередачи Токио. В результате если раньше в неделю поступало 3-4 фута телетайпных лент с японскими радиопередачами, то теперь в день получали 200 футов таких лент. Всем работникам, имевшим касательство к «чуду», раздали карточки, на которых было указано значение условных фраз.

Как адмиралы, так и молодые офицеры, в той или иной мере занятые в системе разведки, всегда имели при себе эти карточки, уносили их с собой домой на случай экстренного ночного вызова. Вашингтон настороженно ждал.

Официальные переговоры к этому времени вызывали у Хэлла тошнотворное чувство. Ему надоело, по собственным словам, «двигаться вокруг да вокруг по одному и тому же кругу». Посвященный в тайну «чуда» государственный секретарь прилагал нечеловеческие усилия, чтобы сдерживаться, когда его поучали, как руководить внешней политикой. Интересы сохранения государственной тайны и профессиональная этика не позволяли ему обуздать непрошеных советчиков. Он только горько жаловался своему заместителю А. Берли: «Все эти советчики ходят ко мне с ножами и дубинами»{249}.

20 ноября Номура и Курусу вручили Хэллу несколько смягченный план Б: оба правительства обязуются не продвигать своих сил в любые районы Юго-Восточной Азии и южной части Тихого океана, за исключением Индокитая, где уже находятся японские войска; японское правительство выводит свои войска из Индокитая по установлении мира между Японией и Китаем; Япония и США будут сотрудничать в целях получения необходимого сырья из Голландской Индии; Япония и США обязываются восстановить свои торговые отношения, а США будут поставлять Япониилеобходимое количество нефти; США обязываются воздерживаться от принятия таких мер, которые помешают установлению мира между Японией и Китаем{250}. В Токио уверовали, что Соединенные Штаты пойдут на предлагавшийся модус вивенди, и снабдили Номура и Курусу преамбулой к ожидавшемуся соглашению, текстами нот, которыми надлежало обменяться с английским и голландским правительствами.

Когда Хэлл принимал документ от японских послов, у Номура и Курусу сложилось впечатление, будто американское правительство согласится с ним. Номура радостно извещает Токио: 20 ноября «главный праздник Америки. Они называют его «Днем благодарения». Несмотря на это Хэлл не только согласился побеседовать с нами, но, по-видимому, [204] был рад повидаться с нами обоими, со мной и послом Курусу, когда мы пришли к нему»{251}. Хэлл пообещал послам «благожелательно рассмотреть» японские предложения{252}. Это обнадежило Того, и он добился в Токио небольшой, последней отсрочки. 22 ноября министр телеграфирует послам:

«Нам страшно трудно изменить дату, установленную в моей телеграмме ? 736. Вы должны знать это, но я знаю и то, что вы прилагаете сверхчеловеческие усилия. Придерживайтесь нашей политики и делайте все возможное. Не щадите никаких усилий, чтобы добиться желательного для нас решения. Вы не можете и догадаться о причинах, по которым мы хотим урегулировать японо-американские отношения к 25, однако если в течение ближайших трех или четырех дней вы сможете закончить ваши переговоры с американцами, если подписание соглашения может быть завершено к 29 (давайте я напишу эту дату для вас прописью - к двадцать девятому), если окажется возможным обменяться соответствующими нотами, если мы сможем добиться понимания с Англией и Голландией и, коротко говоря, если все будет завершено, мы согласны ждать до этого дня. Но эту дату абсолютно нельзя изменить. После нее события будут развиваться автоматически. Пожалуйста, помните это и приложите еще большие усилия, чем раньше. Об этом в настоящее время должны знать только вы - двое послов»{253}.

Того переоценил надежность японского кода, его инструкции немедленно стали известны значительно большему кругу лиц - телеграмма была перехвачена, дешифрована, переведена и доложена руководителям США в день передачи - 22 ноября. Президент и государственный секретарь держали в руках новое доказательство того, если еще требовалось таковое, что быть или не быть войне на Тихом океане и Дальнем Востоке зависит от американского ответа.

Американский ультиматум 26 ноября

Если правительство США стремилось к тому, чтобы оттянуть вооруженный конфликт с Японией (а имеющиеся документы подтверждают это), то Соединенные Штаты должны были пойти на модус вивенди. Государственный департамент и командование вооруженных сил, зная об этой установке правительства, считали ее разумной. [205]

21 ноября у Хэлла состоялось совещание, на котором рассматривались предложения о модус вивенди, разработанные госдепартаментом. Они не слишком отличались от японского плана Б. Что касается японских предложений, то генерал Л. Джероу, представлявший на совещании командование армии, подчеркнул: «Документ удовлетворителен с военной точки зрения... Принятие этих предложений дает возможность достичь одной из наших главных целей - избежать войны с Японией... Особо следует выделить, что модус вивенди остро необходим для успеха наших военных усилий в Европе»{254}.

22 ноября государственный департамент выработал американский проект модус вивенди сроком на 90 дней. Его отличие от японского плана Б заключалось главным образом в том, что США требовали немедленного вывода японских войск из Южного Индокитая, а в северной части страны должно было остаться не более 25 тысяч японских солдат. Остальные американские условия в общем совпадали с японскими предложениями. 22 ноября Хэлл ознакомил английского и китайского послов, посланников Австралии и Голландии с американским проектом. Все согласились. Хэлл считал возможным уже 24 ноября дать этот ответ Японии. Действия американской дипломатии до вечера этого дня представляется возможным проследить с большей или меньшей степенью точности. Объяснить мотивы американского правительства в последующие 12 дней, до начала войны, значительно труднее.

Утром 25 ноября состоялось полуторачасовое совещание Хэлла, Стимсона и Нокса. Участники согласились, что нужно передать американские предложения Японии. О том, что еще говорилось на этом совещании, данных нет. В 11 часов утра все трое прибыли в Белый дом, где с участием Маршалла и Старка состоялось новое полуторачасовое совещание у президента. О нем почти нет сведений, за исключением загадочной записи в дневнике Стимсона: «Президент, вместо того чтобы обсуждать «Виктори пэрэйд» (условное обозначение действий США в случае участия в войне в Европе. - Н. Я.), занялся только вопросом об отношениях с Японией. Он указал, что на нас, по-видимому, будет совершено нападение, быть может, не позднее следующего понедельника (30 ноября. - Н. Я.), ибо японцы, как известно, атакуют без предупреждения. Что нам делать? Проблема сводится к тому, как нам сманеврировать, чтобы Япония сделала первый выстрел, и в то же время не допустить большой опасности для нас самих. [206]

Это трудная задача»{255}. На совещании были высказаны предположения, что Япония может двинуться в сторону Южных морей, однако американские владения не подвергнутся нападению. Тем не менее было решено передать Номура и Курусу американские предложения о модус вивенди.

Военные участники совещания, четверо из шести присутствовавших, были глубоко удовлетворены. Они получали время для военной подготовки на Тихом океане. С таким впечатлением оба министра - Стимсон и Нокс и главкомы армии и флота - Маршалл и Старк ушли из Белого дома.

Сразу же после заседания Старк пишет Киммелю: «Я не знаю, что будут делать США. Разрази меня гром, если я знаю. Я бы хотел знать. Я знаю только одно: мы можем совершить любой поступок и к этому нужно быть готовым, а, может быть, мы ничего не будем делать, но все же скорее всего я склоняюсь в сторону «любого» поступка»{256}. Едва ли эта информация помогла Киммелю. На следующий день после совещания с военными президент и государственный секретарь приняли решение, противоположное согласованному с военными руководителями.

Как и почему это случилось? Нет сомнения в том, что в Белом доме должное внимание было уделено сообщениям, поступившим из Берлина 25 ноября 1941 года, - там с большой помпой был продлен на пять лет «антикоминтерновский пакт». На это в Вашингтоне смотрели серьезно{*12}. Тут же поступили разведывательные данные, указывавшие, что Япония, по-видимому, собирается «поскользнуться», оправдав самые мрачные опасения Рузвельта. Было замечено 30-50 судов южнее Формозы (Тайваня), следовавших, по-видимому, к берегам Индокитая.

Вечером 25 ноября Стимсон отправил докладную об этом президенту, а с утра на следующий день позвонил ему и осведомился о судьбе документа. «Президент буквально взорвался, так сказать взлетел в воздух, - записал Стимсон в дневнике. - Он сказал, что пока не видел докладной, но вся обстановка изменилась. Это свидетельство вероломства японцев. Они ведут переговоры о полнейшем перемирии - полном выводе войск (из Китая. - Н. Я.) и в то же время направляют эту экспедицию в Индокитай»{257}. [207]

Рузвельт преисполнился решимости проучить японское правительство. Он вызвал Хэлла и потребовал взять твердый тон в переговорах. Проект модус вивенди был отброшен. В большой спешке в государственном департаменте был подготовлен пространный документ - «программа десяти пунктов». Эти «пункты» первоначально предлагались для дальнейшего обсуждения в случае принятия модус вивенди. Теперь, когда от него отказались, им предпослали вступление - о приверженности США к высшим принципам мира и т. д.

Конкретно США предлагали Японии заключить многосторонний пакт о ненападении на Дальнем Востоке; подписать коллективный договор о целостности Индокитая; вывести все войска из Китая; США и Япония будут поддерживать в Китае только чунцинский режим; оба правительства вступят в переговоры о заключении торгового договора. Наконец, ни одно из соглашений, участниками которого являются соответственно США и Япония, не должно толковаться как противоречащее данному американо-японскому соглашению. Таковы были основные положения этого документа. Коротко говоря, Соединенные Штаты предлагали Японии восстановить по доброй воле положение, существовавшее на 18 сентября 1931 года, то есть до начала японских захватов. На всем протяжении американо-японских переговоров в 1941 году правительство США не выдвигало условий, хотя бы отдаленно напоминавших «программу десяти пунктов».

В пять часов вечера 26 ноября Хэлл вручил подготовленный в пожарном порядке ответ Номура и Курусу. Послы, бегло прочитав документ, не могли поверить глазам. Они осведомились о судьбе модус вивенди. Хэлл заявил, что в руках послов ответ. Государственный секретарь заметил, что «его линчуют, если выяснится, что нефть поставляется в Японию». Номура возразил: «Иногда государственные деятели, придерживающиеся твердых убеждений, не имеют симпатий у общественного мнения. Только мудрецы могут понять будущее и порой нести мученический венец, однако жизнь коротка и каждый должен выполнить свой долг». Курусу присовокупил: американский ответ «равносилен концу переговоров»{258}. Хэлл, по словам Курусу, остался «тверд как скала». На том и расстались.

Действительно, американский ответ, который написали чиновники госдепартамента под руководством Хэлла 26 ноября 1941 года, был программой-максимум, когда-либо выдвигавшейся Соединенными Штатами в отношении [208] Дальнего Востока и Тихого океана. Крупнейший американский историк первой половины XX века Чарлз А. Бирд подчеркнул:

«Никогда в истории американских дипломатических отношений с Востоком, если можно доверять опубликованным материалам, правительство США не предлагало Японии немедленно убраться из Китая под замаскированной угрозой войны и под давлением экономических санкций, которые могли привести к войне. Даже самые отчаянные империалисты, действовавшие под эгидой республиканской партии, никогда не осмеливались официально применять этой доктрины в отношениях с Японией... соблюдать в Китае политические и экономические принципы, когда-то сформулированные в лозунге, на первый взгляд носящем справедливый характер - Открытые Двери, а на деле старую формулу республиканской партии, предусматривающую американское вмешательство в Китае, и также руководствоваться принципами международной морали, изложенными Хэллом... Президент Рузвельт пошел на то, что не осмеливались сделать империалисты-республиканцы: он поддержал решительными экономическими санкциями опасный, хотя и обветшалый жупел Открытых Дверей, а в переговорах с Японией довел дело до выдвижения максимальной программы, которая вела к войне на два фронта. Антиимпериалисты, как демократы, так и республиканцы, могли легко различить в меморандуме его смысл - старый империализм в новых одеждах»{259}.

Хотя личные нападки Бирда на Рузвельта придают особый колорит его суждениям, суть дела изложена в контексте как традиций внешней политики США, так и традиционных американских интерпретаций.

Старик Бирд, профессиональный историк, правильно указал на суть американских требований, но совершенно упустил подоплеку, которую имели в виду составители «программы десяти пунктов». Они угрожающе указывали Японии, что влечет для нее агрессия в южном направлении, но отнюдь не закрывали дверь для продолжения переговоров, если Токио бросит затеи, внезапно вызвавшие к жизни беспримерный документ. Сам Хэлл сразу после войны писал: «Документ, врученный японцам 26 ноября, был не больше чем подтверждением давних основополагающих принципов нашей страны». И еще сообщил: «В нем решительно не было ничего, что бы не приняла с радостью миролюбивая нация, проводящая миролюбивую политику»{260}. [209]

Главный советник Хэлла по делам Дальнего Востока в госдепартаменте, как и надлежит подчиненному, поторопился поздравить начальника с ответом 26 ноября. В самых отборных выражениях Хорнбек писал Хэллу на следующий день: «Документ, врученный Вами японцам, на сто процентов соответствует принципам, которые Вы повторно декларировали и которые Вы постоянно отстаивали... Я считаю, что он не может быть раскритикован ни с какой точки зрения и ему нельзя противопоставить сколько-нибудь весомых аргументов». Надо думать, Хэлл с величайшим удовлетворением прочитал эти строки, но вот дальше Хорнбек продемонстрировал понимание дела, которое едва ли обрадовало государственного секретаря, написав с большой проницательностью: «Но по сути своей это отнюдь не честный до конца документ, ибо если на словах его целью является способствовать поддержанию мира на Тихом океане, максимум, что мы можем ожидать от него, - выигрыш времени для укрепления обороны, мы надеемся получить преимущество над японцами». Нужно ли говорить, что Хэлл в немедленном пространном ответе Хорнбеку благочестиво отрицал само предположение о подобных намерениях{261}.

Японские государственные деятели оказались людьми попроще. Они не постигли тонкости хитроумной логики американцев. Депеша Номура с текстом ответа Хэлла пришла во время заседания Координационного комитета. Тодзио жадно схватил ее, прочитал вслух и воззрился на присутствовавших. Молчание прервал чей-то возглас: «Это ультиматум!» Наверное, все же фарисейский: японское правительство допустило опубликование его текста только после начала войны, причем весь тираж газеты, напечатавшей американский ответ, был конфискован. «Ультиматум», по словам Того, ударил его прямо «в солнечное сплетение».

Ах, сокрушается современный американский историк Дж. Толанд, почему императорское правительство не проникло в суть замысла Хэлла? «Ведь что возмутило всех присутствовавших тогда в зале заседания, - пишет Толанд, - это категорическое требование очистить весь Китай. Завоевание Маньчжурии потребовало немалой крови и пота. Утрата ее означала экономическую катастрофу. Ни одна держава, обладавшая достоинством, не могла пойти на это.

Предложения Хэлла были порождены негодованием и нетерпимостью, однако оскорбительный абзац был трагически неверно понят. Для Хэлла слово «Китай» не включало [210] Маньчжурию, и он отнюдь не намеревался требовать, чтобы японцы расстались с этой территорией. Конечно, в американской ноте нужно было ясно сказать об этом. Исключение Маньчжурии не сделало бы ноту Хэлла приемлемой, но это могло бы дать возможность министру иностранных дел Того уговорить милитаристов продолжить переговоры, во всяком случае отодвинуть крайний срок, истекавший к 30 ноября.

Вот так и случилось, что две великие державы, которых объединял страх перед Азией под господством коммунизма, встали на путь, ведший к столкновению. Кого винить? Япония, конечно, почти целиком несла ответственность за то, что встала на дорогу войны... Но как могли США с их богатейшими ресурсами и землями, не опасавшиеся нападения, понять положение крошечной, перенаселенной, островной империи, почти не имевшей естественных ресурсов, находившейся под постоянной угрозой нашествия беспощадного соседа - Советского Союза?.. Япония и Америка никогда бы не оказались на грани войны, если бы не случился социальный и экономический взрыв в Европе после первой мировой войны... И война, которую не нужно было вести, стала неизбежностью»{262}.

Что же, объяснение как объяснение, не хуже других. Упускается из виду - и очень обдуманно - решающее обстоятельство - «ультиматум» Хэлла имел в виду не спровоцировать Японию на войну против Соединенных Штатов, а, напротив, отбить у нее охоту к продвижению на юг. Чтобы Англия и эмигрантское правительство Голландии не сорвали игры Вашингтона, Ф. Рузвельт 27 ноября поручил передать им: США не дают никаких гарантий, что придут на помощь в случае нападения Японии на английские и голландские владения{263}.

Влиятельные силы в Вашингтоне продолжали попытки побудить Токио направить агрессию в другом направлении - против Советского Союза.

Американские историки, особенно те, кто задним числом обосновывают разумность образа действия, предлагавшегося «изоляционистами», сводят все к тому, что Ф. Рузвельт вовлек США в войну без особой на то необходимости. Действительно, Соединенные Штаты внезапно оказались в войне - Пёрл-Харбор тому достаточное доказательство. Но это было следствием не продуманной политики, а громадного политического промаха.

Понятно, что в этом направлении творческая мысль американских официальных историков не работает, они [211] только сетуют, как делали Лангер и Глисон: «До тех пор и если не будут добыты дополнительные документы, о роли как президента, так и государственного секретаря Хэлла можно только гадать»{264}. Или, как пессимистически заявлял в 1950 году профессор С. Бемис, «историки еще сотни лет будут спорить о характере и деталях переговоров Хэлл - Номура в 1941 году»{265}. Предсказание оправдывается с величайшей точностью. Спустя три с половиной десятилетия у Г. Пранджа в книге 1986 года читаем: «Более подробно о ноте Хэлла смотрите в книге «Мы спали на рассвете», глава 49». Открываем указанную главу в его же книге 1981 года, к которой нас отослали, и читаем: «Этот документ позднее прославился как нота Хэлла, или «программа десяти пунктов». Мы не можем здесь рассматривать подробно эти вопросы». Это-то в книге почти в 900 страниц убористого текста и освещающей менее года предыстории и истории Пёрл-Харбора!{266} Так и «спорят» современные американские историки.

Факты неоспоримо говорят о том, что американский ответ, или ультиматум, от 26 ноября и был «большой дубиной», при помощи которой США иной раз добивались своих целей. На исходе 1941 года хотели толкнуть Японию против Советского Союза, а самим остаться в стороне.

Если не принять этого тезиса, следует согласиться либо с политическими спекулянтами в США, которые обвиняют Ф. Рузвельта в том, что он умышленно подставил Тихоокеанский флот как приманку для Японии, чтобы получить повод и вовлечь американский народ в войну, либо заподозрить эпидемию массового безумия в Вашингтоне: зная о подступавшей войне, там не приняли никаких мер предосторожности. Но руководители внешней политики Соединенных Штатов пребывали в здравом уме и твердой памяти.

«Чудо из чудес», беспомощность «чуда»

В Вашингтоне твердо считали, что нападение Японии на Советский Союз последует тогда, когда военное положение нашей страны резко ухудшится. Там было известно также о том, что подготовка Японии к войне против СССР займет примерно шесть месяцев. В конце ноября 1941 года, с точки зрения американских политиков, оба эти условия были налицо: немецко-фашистские полчища осаждали героический Ленинград, пробились на ближайшие подступы [212] к Москве и все еще продвигались, на юге вышли к Дону, а из Японии поступали сообщения о громадном усилении Квантунской армии, занявшей исходные позиции на советской границе{*13}. Дислокация японских вооруженных сил в целом едва ли могла быть секретом для американской разведки. Из 51 дивизии, которыми располагала Япония в ноябре 1941 года, 21 дивизия находилась в Китае, 13 - в Маньчжурии, 7 дивизий требовалось для обороны метрополии и, следовательно, лишь 11 дивизий можно было использовать в других районах. Равным образом из 5 воздушных флотов 3 находились на материке и на Японских островах и лишь 2 были свободны. Описанная дислокация сухопутных сил и авиации отражала подготовку Японии к войне против СССР.

В этих условиях действительно трудно было поверить, чтобы Япония начала войну против США и Англии, против которых можно было бросить (и так действительно случилось) лишь 11 дивизий, то есть около 20 процентов японской армии{267}. В то же время «чудо» и все службы дешифровки продолжали оповещать о завершении подготовки японских вооруженных сил во всех районах, где бы они ни находились. В этом потоке информации терялись телеграммы Токио японскому генеральному консульству в Гонолулу и обратно. Но вся масса перехваченных сообщений давала основания полагать, что в Токио решение о направлении агрессии будет принято в самый последний момент. «Код ветров» убедительно свидетельствовал о том, что война возможна против любого из трех противников - США, СССР и Англии.

Американские политики то посулами, то угрозами стремились не допустить, чтобы Япония «поскользнулась». Еще 29 октября 1941 года С. Хорнбек подчеркнул в меморандуме Хэллу: «Япония не будет склонна предпринимать [213] новые военные авантюры в тех районах, где она имеет основания ожидать, что встретит энергичное сопротивление, а скорее нанесет удар по слабым районам, которые легко захватить»{268}. 27 ноября, на следующий день после вручения ультиматума, ликующий Хорнбек докладывает правительству свое мнение: «Сегодня меньше оснований, чем неделю назад, ожидать, что Япония пойдет войной на нас. Если бы можно было заключать пари, то нижеподписавшийся поставит пять против одного, что США не будут в войне с Японией или до 15 декабря (то есть к тому времени, когда, по словам генерала Джероу, завершится передислокация наших войск), три против одного, что США не будут воевать с Японией до или 15 января (то есть через семь недель), один против одного, что США не будут воевать с Японией до или 1 марта (то есть более чем через 90 дней, в течение которых, по мнению наших стратегов, мы выиграем время для дальнейшей подготовки)... Коротко говоря, нижеподписавшийся не верит, что страна стоит на пороге скорой войны на Тихом океане»{269}.

26 ноября Хэлл и взялся разъяснить Японии, что Соединенные Штаты наконец заняли твердую позицию. Теперь, рассуждали в Вашингтоне, перед лицом вооруженных до зубов США («Б-17» на Филиппинах!) Япония сделает свой выбор и устремится на север, против Советского Союза, истекающего кровью в смертельной схватке с Германией и ее европейскими сателлитами. Но в Токио лучше представляли военные возможности СССР, чем в Соединенных Штатах. Того заметил в своих мемуарах: «После начала германо-советской войны я испытывал значительные опасения по поводу военных перспектив Германии и никогда не мог избавиться от опасений, что эта война закончится для нее так же, как война 1914-1918 годов»{270}. Американские политические деятели на поверку оказались куда более легковерными в отношении глупейших измышлений геббельсовской пропаганды, твердившей о неминуемом «крахе» СССР.

Американский ответ от 26 ноября положил конец последним колебаниям в Токио. События начали «развиваться автоматически».

В этот день, 26 ноября, молодой антрополог д-р Г. Филд, выполнявший поручения Рузвельта, был вызван к доверенному секретарю президента Грейс Талли. Обычно разговорчивая, Талли на этот раз была необычайно сдержанна. Она чуть ли не тоном приказа поручила Филду отправиться к директору бюро цензов Дж. Кэпту и потребовать [214] от него, чтобы немедленно был составлен поименный список всех японцев и американцев японского происхождения, проживающих в США, с точным адресом каждого. За основу взять переписи 1930 и 1940 годов, списки в запечатанных конвертах «на мое имя передать лично через часового у главного входа (Белого дома. - Н. Я.). Он даст вам расписку за каждый конверт», - сказала Талли и закончила инструктаж: «поручение чрезвычайной важности» и «совершенно секретное».

Кэпт, услышав о задании, воздел руки к потолку кабинета - таких поручений бюро цензов никогда не получало, и потребуются месяцы и месяцы работы, чтобы справиться с ним. Филд указал на срочность дела. Пресловутая американская деловитость показала себя. Сотрудников бюро засадили за круглосуточную работу. На время ее солдаты морской пехоты встали часовыми вокруг здания бюро цензов. Из 110 миллионов карточек на тогдашнее население США при помощи счетных машин были отсортированы все лица восточного происхождения. Из них отобрали имена и адреса 126 947 японцев и американцев японского происхождения. 3 декабря Филд доставил последний конверт в Белый дом. Копии списков разослали ФБР, губернаторам штатов и командующим военными округами{271}. Коль скоро до Японии далеко, президент, надо думать, готовился схватиться с неприятелем доступным, под рукой, проживающим в США. И посему заранее велел обзавестись адресами, врага нужно знать в лицо!

Командование вооруженных сил США узнало об ультиматуме, предъявленном Японии, не от собственного правительства, а от «чуда» - с помощью перехваченной и дешифрованной телеграммы японского посольства в Вашингтоне. Пораженный до глубины души Стимсон утром 27 ноября связался по телефону с Хэллом, спросив, какая судьба постигла проект, согласованный на совещании у президента 25 ноября, - предложить Японии трехмесячное «перемирие». Хэлл безмятежно ответил, что он вообще прекратил переговоры. «Я умываю руки в этом деле, - сказал он, - теперь все дело зависит от Вас и Нокса, армии и флота». Тогда Стимсон позвонил президенту. Рузвельт радостно подтвердил, что переговоры «закончились великолепнейшим заявлением, подготовленным Хэллом»{272}.

Утром 27 ноября командующие вооруженными силами США собрались на совещание. Сошлись на том, что, «если переговоры закончатся без достижения соглашения, Япония может напасть». Вновь перечислили возможные [215] объекты агрессии. Как обычно, среди них видное место заняли «приморские провинции» СССР. О Гавайях никто и не заикался. Накануне вечером генерал Маршалл заверил своих советников: «Риск нападения на острова слишком велик, чтобы Япония могла пойти на него»{273}. Решили все же быть начеку.

С согласия президента 27 ноября командование армии и флота послало предупреждение командующим на местах, в том числе и на Гавайские острова. Боясь, чтобы подготовительные меры не были использованы японцами как повод для нападения, командующих особо предупреждали действовать осмотрительно, не вызывая ненужной тревоги среди гражданского населения. О том, как поняли эти указания из Вашингтона на Гавайских островах, мы уже видели. На том в столице Соединенных Штатов успокоились.

30 ноября Тодзио выступил с речью, которая вызвала тревожные комментарии американской печати, но не поколебала каменного спокойствия правительства. Через несколько дней взял слово Того. Он заявил: «На основании соглашения с Францией мы заняли Южный Индокитай для совместной обороны. Едва просохли наши следы, и вот появляется старый, добрый дядюшка Сэм и захватывает Голландскую Гвиану (эта территория была оккупирована США «с целью защиты» 24 ноября 1941 года. - Н. Я.). Если США в собственных интересах понадобится любая американская страна, тогда под флагом совместной обороны они захватят ее, как только что доказали». В Японии высоко взметнулся гребень волны антиамериканских настроений. В Вашингтоне продолжали ждать.

Рузвельт и Хэлл глубокой осенью 1941 года по-прежнему верили в то, что «чудо» и другие средства перехвата своевременно введут их в курс намерений Японии. В это время американцы дешифровывали в день в среднем 58-75 документов, а как-то это число возросло даже до 130. Некоторые документы занимали по 15 страниц машинописного текста. «Чудо» так отладили, что Хэлл получал телеграммы, адресованные Номура и Курусу, за час до адресатов. Дешифрованные японские материалы докладывались президенту и другим допущенным к ним дважды в день - утром и вечером. Ответственные - Д. Крамер от флота и Р. Браттон от армии - поочередно (через день) объезжали правительственные ведомства с папками, в каждой из которых было примерно по 25 важнейших документов, отобранных по их усмотрению из перехваченных и дешифрованных. [216]

Изобилие материалов вызвало недовольство Дж. Маршалла. Он высказался в том смысле, что ему, «чтобы прочитать все, нужно уйти в отставку с поста начальника штаба армии». Браттон отреагировал - стал помечать красной галочкой наиважнейшие документы среди 25 важнейших в ежедневной добыче разведки. Аккуратнейший Крамер предпочитал не марать документы, а отмечать заслуживающие внимания среди них цветными закладками.

Оба офицера попытались облегчить высокопоставленным получателям чтение дешифрованных материалов. Они стали представлять краткие аннотации их содержания. Такая система долго не продержалась, и первым против нее выступил президент. Ссылаясь на осложнение отношений с Японией, он потребовал представления материалов только в оригинале. В Дж-2, памятуя о майском скандале с генералом Ватсоном, по-видимому, заупрямились, что наложило отпечаток на межведомственное решение 12 ноября Оп-20-Дж и СИС. Военная разведка Дж-2 взяла на себя обеспечение материалами Хэлла, оставив Белый дом в компетенции флота{274}.

Требование представлять документы в оригинале отражало досаду Рузвельта, первого должностного лица государства. Вероятно, это было еще и следствием советов У. Черчилля. В середине 1941 года он отказался принимать резюме дешифрованных сообщений «Энигмы», властно заявив подчиненным: «Такая форма коллективной мудрости меня не устраивает, я предпочитаю знакомиться с оригиналами... таким образом я скорее приходил к собственным выводам»{275}. Трудно сказать, какую пользу объективно извлек из этого образа действия английский премьер-министр, но пошедший по его пятам американский президент, несомненно, осложнил себе жизнь. Он наверняка потратил массу времени, читая дешифровки, и, если судить по Пёрл-Харбору, без видимого толку...

1 декабря было дешифровано указание МИД Японии в Лондон, Гонконг, Сингапур и Манилу - уничтожить в посольствах и миссиях шифровальные машины и сжечь шифры. Посольство в Вашингтоне исключалось. В другой телеграмме в тот же день посольству в столице США предписывалось: «Когда поступит указание об уничтожении шифров, обратитесь к нашему военно-морскому атташе. У него есть для этого специальные химикаты». Это обнадежило. [217]

«Северный ветер, облачно» или «восточный ветер, дождь»?

На Гавайях 1 декабря радиоотдел 14-го военно-морского округа Дж. Рошфора был повергнут в глубокий траур. В полночь японский флот внезапно изменил свои позывные, действовавшие всего тридцать дней. На отдел снова свалилось титаническое бремя - идентифицировать 20 000 позывных радиостанций на военных кораблях, торговых судах и берегу. Принципиально ничего нового в этом не было, в прошлом позывные регулярно изменялись, но с интервалами в полгода. А теперь всего месяц, за который было достигнуто не так много.

С проклятиями, тяжкими вздохами и жалобами на пропащую жизнь криптоаналитики Рошфора на Гавайях и в других подразделениях радиоразведки засели за работу. Единственный светлый луч - в считанные часы они убедились, что радиообмен сообщениями в японском флоте примерно повторяет наблюдавшийся в июле 1941 года во время оккупации Южного Индокитая. Тогда перехваты показывали - по радио передаются распоряжения командных инстанций эскадрам и кораблям в море, но не наоборот. Это говорило о том, что флот уже выполнял задания, как и выяснилось впоследствии. Особенно примечательно - в радиоперехватах не фигурировали авианосцы. Криптоаналитики сделали вывод - эти корабли оставались во внутренних водах империи в качестве резерва. Когда канула в прошлое сумятица, вызванная операциями в Южных морях, подтвердилось: да, японские авианосцы не покидали родных вод. Теперь отдел Рошфора во всеоружии опыта сразу установил резкий скачок радиоуказаний в регионе Южных морей, то есть развитие ожидавшихся операций в направлении Сингапура и Таиланда. Как и в июле, криптоаналитики на Гавайях поместили авианосцы 1-го воздушного флота на базы в Японии - в южной части Кюсю и Куре! О чем и доложили командным инстанциям.

В этот же богатый событиями день 1 декабря «чудо» осведомило Рузвельта и Хэлла насчет последних инструкций Номура и Курусу о том, что хотя крайний срок, поставленный Токио в переговорах с США, прошел, тем не менее, «чтобы не допустить ненужной подозрительности со стороны Соединенных Штатов, мы информируем печать и т. д. - несмотря на определенные разногласия между Японией и США, переговоры продолжаются. Это только для [218] вашего сведения». Послам вменялось посетить Хэлла и «сделать необходимые представления» в связи с тем, что США отвергли предложения Японии о модус вивенди»{276}.

Номура и Курусу соответственно пришли к Хэллу, знавшему от «чуда» о цели их визита. Он заверил послов: «США будут рады предоставлять Японии любое нужное ей сырье и материалы, как только военные правители страны покажут, что Япония намеревается проводить мирную политику». Но он тотчас же поспешил добавить: «Мы не предлагаем сотрудничества с этими лидерами». Сразу после беседы с послами Хэлл отправился к президенту. Они сошлись на том, что Япония вот-вот поднимет оружие{277}.

Японская и американская печать широко оповестили о выходе 2 декабря из Иокогама в Сан-Франциско с заходом в Гонолулу судна «Татута Мару». На его борту были иностранцы, выехавшие из Японии. «Татута Мару», сообщали газеты по обе стороны Тихого океана, придет в двадцатых числах декабря в Сан-Франциско и заберет японцев, покидающих США, затем с той же целью посетит два мексиканских порта и 27 декабря отправится в Японию. Плавание «Татута Мару» было задумано как маскировка. Капитана судна предупредили, что примерно 8 декабря он получит важный приказ по радио и должен будет? выполнить его. Опасаясь, чтобы американцы на борту не заставили экипаж следовать в США, как предусматривав лось, японские разведчики тайком снабдили судно оружием{278}.

Из этой мозаики фактов не складывалась четкая картина, тем более что личные убеждения американских деятелей никак не уступали им по значимости. В самом деле, что из того, что японские авианосцы - основная ударная сила флота - якобы находились во внутренних водах метрополии? Рассуждая уже после войны, начальник оперативного управления штаба флота адмирал Р. Тернер вернулся к своим настроениям осенью 1941 года. Он признался: «Я не верил, что возможна война (Японии) против США, англичан или голландцев в течение по крайней мере месяца (какого именно, Тернер не уточнил. - Я. Я.).

Совершенно по-другому дело обстояло у русских, ибо Япония находится очень близко от русских. У них уже была армия в Маньчжурии, развернутая или нет, мы не знали. Равным образом Япония держала большую часть своего флота в своих водах. Поэтому действия против России можно было предпринять с максимальной быстротой»{279}. В конце ноября - начале декабря 1941 года командование [219] американского флота, «потерявшее» основные японские авианосцы и, как ему представлялось, обнаружившее их в водах японской метрополии, успокоилось. Япония вот-вот, наверное, обрушится на СССР.

Последние доказательства этого, по-видимому, принесли сообщения по «коду ветров».

4 декабря станция радиоперехвата флота в Челтенхеме, штат Мэриленд, приняла долгожданный сигнал, передававшийся для сведения посольства в Лондоне, с которым больше нельзя было снестись шифром. Капитан II ранга Л. Саффорд так рассказывал после войны о достопамятном происшествии: «Вот, наконец, она», - сказал Крамер, вручая мне телеграмму с «кодом ветров». Именно для перехвата этой телеграммы и были мобилизованы все наши возможности. Мы достигли выдающегося успеха. Эта информация давала возможность обезопасить американский Тихоокеанский флот от внезапного нападения в Пёрл-Харборе, то есть такого нападения, которому русские подверглись в свое время в Порт-Артуре. Именно к этому готовилась радиоразведка флота со дня своего основания - к войне с Японией». Саффорд утверждает, что перехваченный сигнал («западный ветер, ясно» и «восточный ветер, дождь», означавший войну Японии против Англии и США) немедленно доложили начальнику управления связи флота контр-адмиралу Л. Нойсу, который разослал его по разметке - президенту, военному и военно-морскому министрам. Саффорд давал эти показания под присягой в 1946 году объединенной комиссии конгресса, расследовавшей обстоятельства нападения на Пёрл-Харбор.

Другие работники разведки под присягой дали противоположные показания. Начальник дальневосточного отдела военно-морской разведки капитан А. Макколлум подтвердил, что 4 или 5 декабря была перехвачена телеграмма с «кодом ветров», однако она гласила: «Северный ветер, облачно», то есть война против Советского Союза. Посоветовавшись с Крамером, он решил, что это был обычный прогноз погоды. Так что же было получено в действительности и что было доложено президенту? Проверить, кто прав, не удалось: те, кому по разметке была направлена дешифрованная телеграмма, начисто отрицали ее существование. Когда комиссия конгресса обратилась к сверхсекретным архивным папкам, выяснилось, что чьи-то заботливые руки изъяли документ. Очень тщательные поиски не дали никакого результата. В описях остался только порядковый номер - исходящий 7001, под которым, по-видимому, [220] значился этот документ. Какие-то силы в Вашингтоне были заинтересованы в том, чтобы истина никогда не была установлена{280}.

История не из тех, которыми гордятся американские государственные мужи, и поэтому предельно запутанная. Обширная выдержка из показаний объединенной комиссии конгресса ключевого свидетеля адмирала Р. Тернера живо иллюстрирует это. Адмирал, кстати, не был таким агнцем, каким держал себя под присягой, а прославился на весь флот как пьяница, склонный к рукоприкладству, самодур, проливавший зря кровь моряков в войне на Тихом океане. Надо думать, он с трудом сдерживал себя, ведя кроткий диалог с главным советником комиссии Митчеллом.

«Митчелл. Давали ли вам до 7 декабря (1941 года) какое-нибудь «исполнительное послание» по коду ветров с условными словами «восточный ветер, дождь»; «западный ветер, ясно»; «северный ветер, облачно», означающие: «война с США», «война с Англией», «война с Россией»?

Значилось ли подобное сообщение среди полученной вами информации?

Вы поняли мой вопрос?

Адмирал Тернер. Я все понял. Но хочу начать с того, что случилось, и только потом дам вам прямой ответ.

Митчелл. Хорошо, пусть будет по-вашему.

Адмирал Тернер. Днем в пятницу, как я думаю...

Кифи (конгрессмен). Какого числа?

Адмирал Тернер. 5 декабря адмирал Нойс позвонил мне по телефону или по внутренней связи, сейчас не помню, и сказал: «Сообщение о погоде» или, быть может, слова, означавшие «пришло первое сообщение о погоде». Я спросил, что в нем? Он ответил: «Северный ветер, ясно». А я сказал: «Тут что-то не то». Он ответил: «И я так думаю» и положил трубку.

Я никогда не видел самого текста и не знаю, откуда он взял это сообщение. До недавнего времени думал, что это было аутентичное сообщение. С тех пор, как я вернулся (в США после войны. - Н. Я.), я заключил: дело обстояло совершенно по-иному, но никто так и не объяснил мне. Ведь если бы сообщение было аутентичным, я убежден, мне бы представили копию его.

Митчелл. Если бы в нем имели в виду войну с США, тогда в таком сообщении шла бы фраза «восточный ветер, дождь»?

Адмирал Тернер. Да, сэр. [221]

Митчелл. Вы видели ее когда-нибудь?

Адмирал Тернер. Нет, сэр.

Митчелл. Войну с Россией означала фраза «северный ветер, облачно».

Адмирал Тернер. Может быть, там значилось «облачно» вместо «ясно», но ведь указывалось «северный ветер», что смехотворно.

Митчелл. Может быть, это освежит вашу память. В докладе станции прослушивания Федеральной комиссии связи указано: эта станция перехватила сводку погоды радио Токио, переданную примерно в 22 часа по Гринвичу 4 декабря. Работник станции, владеющий японским языком, доложил, что он слышал следующее: «Сегодня в Токио северный ветер, довольно сильный, может стать облачно, завтра облачно и прекрасная погода».

Теперь обратите внимание, что это сообщение по смыслу близко подходит к фразе «северный ветер, облачно», что означает войну с Россией, но этот работник услышал не совсем это. Таково и было сообщение?

Адмирал Тернер. Я думаю, это так. Это ближе к тому, что я помню «северный ветер, ясно». Но послушайте, говорилось-то осторожно.

Митчелл. Может быть, он правильно поступил, сказав: «Северный ветер, может стать облачно», что означает в момент, когда он говорил, было ясно, разве не так?

Вот другое сообщение, перехваченное Федеральной комиссией связи примерно в 21.30 по Гринвичу 7 декабря. Нет, я напутал. Речь идет о перехвате в 21.30 5 декабря: «Сегодня северный ветер, утром облачно, днем ясно». И это не совсем подходит к фразе «северный ветер, облачно». Не это ли сообщение?

Адмирал Тернер. Быть может, так оно и есть. Не знаю. Он позвонил мне только раз в конце дня 5 декабря между 22 и 23 часами по Гринвичу.

Митчелл. Вы уверены, что было сказано: «северный ветер», а не «западный ветер»?

Адмирал Тернер. Я уверен - было сказано «северный ветер», так как сам поставил это под сомнение»{281}.

Обсуждение истории с «кодом ветров» заняло еще сотни страниц «слушаний» объединенной комиссии конгресса, но не прояснило больше, чем сказал адмирал Тернер. Сказал в здравом уме и твердой памяти, ибо когда адмирал давал показания в комиссии, «он жил гостем в доме своего бывшего адъютанта капитана У. Мотта, прилагавшего отчаянные усилия, чтобы Тернер успевал протрезветь к слушаниям [222] «{282}. Так что адмирал Тернер в 1945 году был авторитетным свидетелем происходившего в 1941 году в высшей военно-морской иерархии США.

Действия правительства Соединенных Штатов в эти критические дни говорят сами за себя и не оставляют ни малейших сомнений в том, что соответствующая телеграмма была перехвачена, хотя Тернер и другие, по-видимому, ошибочно прочли «война против СССР» вместо «война против США». Предположение не является слишком смелым. В пользу его можно привести свидетельство человека, который никак не заинтересован в том, чтобы выставить к позорному столбу собственное правительство, о главном историографе американского флота профессоре С. Морисоне. Этот очень крупный американский историк описал операции ВМС США в минувшую войну. Его труды в Соединенных Штатах - самый авторитетный источник по проблеме.

В одной из своих книг, вышедшей в 1963 году, профессор Морисон заметил: «Положение офицеров разведки армии и флота в Вашингтоне напоминало положение женщины, пытающейся посоветоваться по телефону с доктором о здоровье своего больного ребенка, в то время как соседи выкрикивают ей прямо в уши противоположные советы, собаки лают, дети плачут, а мимо дома с грохотом проходят грузовики. Личные качества людей также играли роль. Вице-адмирал Тернер, руководивший оперативным управлением штаба флота, держался предвзятых мнений, и с ним было трудно работать. Он запретил всем офицерам, владевшим японским языком, заниматься дешифровкой и переводом, и даже начальнику разведки флота - делать выводы из перехваченных документов, настаивая на том, что только он лично будет делать это. А сам Тернер до конца ноября непоколебимо считал, что Япония нападет на Россию, а не на владения Англии и США»{283}.

Уместная и компетентная характеристика Морисоном Тернера дает недостающее звено. Ясно, что он не мог предупредить правительство о нависшей опасности, которое само, впрочем, недалеко ушло от начальника оперативного управления штаба флота. Только поэтому американские вооруженные силы не были подняты по тревоге. Телеграмма с «кодом ветров» рассеяла последние сомнения, если они вообще были: в Вашингтоне сочли, что США в безопасности. [223]

«Мы должны пожертвовать нашими дипломатами»

Последние дни угасающего мира в Токио. Некоторые японские политики, хотя уже не занимавшие ответственных постов, сделали посильную, а следовательно, слабую попытку предотвратить войну. Среди них наиболее активным оказался бывший японский посол в Лондоне Сигэру Иосида. Он ухитрился получить полный текст американской ноты от 26 ноября и отметил слова, которые открывали документ: «Строго секретный, предварительный и без обязательств». Никто в японском правительстве не обратил на них внимания. Иосида же заключил: нота не ультиматум, а имеет в виду продолжение переговоров.

Сделав это открытие, он бросился 29 ноября к Того. «Каковы бы ни были истинные намерения, кроющиеся за документом, - горячо внушал Иосида министру, - нам никоим образом не предъявлен ультиматум... и если вы не можете предотвратить объявление войны Японией Соединенным Штатам - подайте в отставку. Это прервет работу кабинета и заставит задуматься даже армию. Если же в результате вы будете убиты, то вас постигнет счастливый конец». Того не обратил внимания на тонкий анализ документа, а рекомендованный Иосида образ действия, по-видимому, не устраивал министра. Он не торопился надеть мученический венец.

Чиновники МИД Японии были заняты совершенно иным: они делали официальный перевод на японский язык ноты от 26 ноября в усиленном варианте, то есть придавали ее и без того резкому содержанию определенно угрожающий характер. Тем временем Иосида встретился с Грю, последний заверил его, что нота никоим образом не ультиматум{*14}, а «просто указывает основу, на которой можно [224] вести дальнейшие переговоры между Японией и США»{284}. Посол вызвался объяснить это лично Того. Однако министр отклонил настойчивые предложения Грю встретиться с ним. На то были веские причины - время слов прошло.

На заседании Координационного комитета 29 ноября Того осторожно осведомился у адмирала Нагано:

« - Скажите, на какой день намечено выступление. Иначе я не смогу вести дипломатические дела.

- Ладно, я отвечу вам, - сказал Нагано и, понизив голос, сообщил, - 8 декабря (7 декабря по вашингтонскому времени. - Н. Я.). Еще есть время, и вы бы занялись такой дипломатией, которая поможет выиграть войну.

- Но мы не можем продолжать держать наших дипломатов в неведении, - заметил Того.

Кто-то из присутствующих (в протоколе заседания не указано) немедленно произнес:

- Мы должны пожертвовать нашими дипломатами. Нам нужно вести дипломатию так, чтобы США до самого последнего момента продолжали думать о них, мы же будем ставить перед ними все новые вопросы, держа в тайне наши подлинные планы»{285}.

1 декабря Координационный комитет принял окончательное решение о войне против США, Англии и Голландии. Докладчик Тодзио подчеркнул: «Теперь ясно, что японские требования не могут быть удовлетворены путем переговоров». Днем начала войны было подтверждено 8 декабря по токийскому времени (7 декабря по гавайскому времени). Военные заверили комитет, что в отношении Советского Союза будет проявляться «величайшая бдительность»{286}.

Хотя правительство приняло решение, ставившее на карту судьбу страны, за исключением военных никто из его членов не знал об оперативных планах командования. В особой тайне сохранялась «Операция 2» - налет на Пёрл-Харбор.

Но как быть с международным правом? Командование вооруженных сил предложило министру иностранных дел Того вручить ноту с фактическим объявлением войны 7 декабря в 12.30 по вашингтонскому времени. По расчетам штабов бомбы начнут падать на Пёрл-Харбор ровно через час после этого. Следовательно, Япония открывала боевые [225] действия, предупредив о них. Но потом адмирал Нагано и генерал Сугияма спохватились: а не много ли - давать американцам час? 5 декабря их представители явились к Того и предложили изменить время вручения на 13.00. Министр все же полюбопытствовал, сколько времени пройдет между передачей ноты и первыми выстрелами. Посланцы военных очень сухо ответили, что это «военная тайна». Того не стал настаивать, тем более они заверили его, что дело шло лишь об исправлении некой «ошибки» в подсчетах.

Была и еще одна забота - окончательно договориться с европейскими державами «оси». 28 ноября германское посольство в Вашингтоне информировало Берлин о том, что Хэлл вручил японцам практически ультиматум, «результатом которого будет немедленный разрыв переговоров». Гитлер поручил Риббентропу передать Осима: американо-японские переговоры рухнули. Если Япония решилась воевать с США и Англией, пусть не колеблется, это в лучших интересах «оси». Пораженный Осима осведомился, должен ли он заключить, что Германия и США скоро окажутся в войне? «Рузвельт фанатик, - напыжился Риббентроп, - совершенно нельзя предугадать, что он сделает». Рейхсминистр заверил, что Германия выступит на стороне Японии против США.

1 декабря Осима сообщил обо всем в Токио, и в тот же день в Берлин пошел ему ответ Того. Министр поручал послу: «Сообщите самым доверительным образом (Гитлеру и Риббентропу. - Н. Я.), что существует величайшая опасность внезапного возникновения войны между англо-саксонскими державами и Японией... Заявите им, что наше движение на юг отнюдь не означает ослабления давления на СССР и, если Россия войдет в более тесные отношения с Англией и США и окажет нам вооруженное сопротивление, мы готовы обрушить на нее всю нашу мощь. Однако в данный момент нам выгоднее сделать акцент на юге».

Незримые японским дипломатам читатели - американские разведчики - приняли к сведению этот обмен сообщениями между Берлином и Токио. Макколлум в большом разочаровании откомментировал: «Японцы извиняются перед немцами за то, что не бросились на Россию». Педантичный Крамер отметил другое: японцы впервые «открылись перед немцами и сообщили своим союзникам о ходе переговоров»{287}. 2 декабря японское правительство попросило у Германии и Италии формальные обязательства о том, что они будут воевать совместно с Японией [226] против Соединенных Штатов и не заключат сепаратного мира. Муссолини ничему не удивлялся. Он дал заверения, высказавшись в привычной для него манере, что японо-американская война неизбежна «ввиду крайнего тупоголовия Соединенных Штатов и склочной натуры президента Рузвельта»{288}. В 4 часа утра 5 декабря Риббентроп передал Осима больше, чем просил Токио: текст германо-итальянско-японского договора о совместном ведении войны и незаключении сепаратного мира{289}.

Американская и английская разведки тем временем доложили о том, что конвои с японскими войсками, эскортируемые военными кораблями, движутся на юг. Одновременно усилилась концентрация японских войск в Индокитае. Вашингтон был несколько озадачен. Хэлл осведомился у Номура и Курусу, что это значит. Ответ, который они дали по поручению Токио, был явно лживым. Об этой беседе А. Берли записал в дневнике: Хэлл «хорошенько облаял (японских послов) и пробрал их за то, что Япония делает, особенно в свете заявления Тодзио». Вернувшись из государственного департамента, Курусу по телефону (используя условный код) заклинал Токио: «Помогите нам! Премьеру и министру иностранных дел следует изменить тон своих речей! Понимаете? Будьте более сдержанны!»{290}.

Острый обмен мнениями по официальным каналам совершенно не затрагивал уже сложившийся в Вашингтоне стереотип взгляда на ближайшие действия Японии. Любая попытка сломать его была обречена на провал, как узнал на собственном опыте некий полковник О. Садтлер. Он, ведавший секретной связью в штабе армии, по должности знакомился с перехватами японской шифр-переписки и с тревогой следил за нарастающим напряжением в отношениях с Токио, неоднократно обсуждал это с руководством Дж-2. Услышав от Нойса, что получено сообщение по «коду ветров», Садтлер решил проявить инициативу. Он сочинил предупреждение: «Надежные источники сообщают - война с Японией разразится очень скоро. Примите все меры, чтобы предотвратить повторение Порт-Артура. Информируйте флот. Маршалл»{291}.

Полковник отправился по канцеляриям руководства, домогаясь подписи предупреждения Дж. Маршаллом. Он предполагал направить его по отдаленным гарнизонам, включая Пёрл-Харбор. Садтлера практически высмеяли. В тот самый день, когда он обивал пороги приемных высоких чинов - 5 декабря, Дж-2 ориентировал правительство [227] и государственный департамент: Япония «имеет перед собой множество стратегических целей, однако по ряду причин она не может с надеждой на успех сосредоточить для достижения их достаточное количество сил. Исключение в этом отношении составляет возможность серьезного ослабления русских сил в Восточной Сибири». И далее эти цели перечислялись следующим образом: «А. Напасть на Сибирь. В. Напасть на провинцию Юньнань, перерезать Бирманскую дорогу, чтобы быстро покончить с войной в Китае. С. Оккупировать Таиланд. О. Через Таиланд напасть 1) на Бирму и Бирманскую дорогу; 2) на Малайю. Е. Напасть на Филиппины и Гонконг, готовясь к наступлению на Сингапур или Голландскую Индию...»{292}.

Имея на руках данные о подозрительных и широких передвижениях японских войск и приведенную оценку ближайших целей Токио, Белый дом больше не медлит. Старая идея - личное обращение президента к императору - претворяется в жизнь. Решено на самом высшем уровне предостеречь Японию. То, что в служебных документах разведки излагалось сухим, скучнейшим языком, приличествующим творчеству канцеляристов, под пером политических лидеров приобрело волнующий характер. Одновременно содержание было решительным образом извращено. Президент ни словом не обмолвился о том, что фигурировало на первом месте среди возможных объектов японской агрессии - «напасть на Сибирь», а говорил только о губительных последствиях японского продвижения на юг.

В личном послании императору Рузвельт сокрушался: «События, совершающиеся на Тихом океане, грозят лишить наши народы и все человечество благ длительного мира между нашими странами». Он указал дальше, что в результате концентрации японских войск в Индокитае «совершенно понятно, что народы Филиппин, сотен островов Голландской Индии, Малайи и Таиланда задаются вопросом - не собираются ли японские войска нанести удар» по ним. Рузвельт давал заверения от имени США, брался получить гарантии от властей Голландской Индии, Малайи и правительства Таиланда и даже Китая о том, что никто из них не нападет на Индокитай. В заключение президент настаивал на том, что ни один из перечисленных им азиатских народов не может «бесконечно сидеть на бочке с динамитом», и просил императора предпринять действия, чтобы «рассеять тучи войны»{293}. [228]

Текст послания передан открытым текстом Дж. Грю в Токио в 9 часов вечера 6 декабря. Послание, задержанное доставкой в Токио, передали послу уже после начала войны.

Эхо в Вашингтоне

В течение дня 6 декабря с 12 до 21 часа американские криптоаналитики были заняты дешифровкой перехваченного пространного документа - ответа японского правительства на ультиматум Хэлла от 26 ноября. Документ передавался четырнадцатью частями. Номура и Курусу были предупреждены, что о времени вручения ответа они будут уведомлены отдельной телеграммой, и особо о том, чтобы не доверять оформление документа в интересах соблюдения тайны машинисткам. Хотя в тексте меморандума не было ничего нового - подробно излагался ход американо-японских переговоров в 1941 году, - его тон говорил о том, что Япония намеревается порвать отношения с Соединенными Штатами. В 21.30 Крамер доставил в Белый дом и передал помощнику военно-морского адъютанта президента капитану III ранга Л. Шульцу текст расшифрованных и переведенных 13 пунктов японского ответа. Шульц взял папку и, получив разрешение, явился в кабинет президента. Там находились Ф. Рузвельт и Г. Гопкинс.

Президент углубился в чтение документа, а затем передал его Гопкинсу. Последний также прочитал. Рузвельт проронил: «Это война». Гопкинс согласился. В присутствии Шульца Рузвельт обсудил с Гопкинсом известную дислокацию японских сил. Гопкинс сказал, что дело явно идет к войне. Очень плохо, что Соединенные Штаты не могут упредить противника, первыми нанести удар и лишить японцев преимуществ внезапности. Президент кивнул и заметил: «Нет, мы не можем этого сделать. Мы демократический и миролюбивый народ». И, вероятно, вспомнив, что говорит в присутствии Шульца, возвысил голос и добавил: «Но у нас хорошая репутация». Единственное, что сделал президент вечером 6 декабря в связи с этими событиями, попытался связаться с Г. Старком по телефону. Рузвельту ответили, что адмирал находится в Национальном театре на спектакле «Принц-студент». Рузвельт не захотел вызывать его из театра, так как это, несомненно, было бы замечено публикой и вызвало ненужные толки{294}.

По возвращении из театра Старку доложили, что звонил Рузвельт. Когда после войны адмирала спрашивали, о чем [229] он говорил с президентом поздно вечером 6 декабря, он заявил, что вообще не помнит, был ли какой-нибудь разговор. Что касается Дж. Маршалла, то секретарь штаба армии полковник Б. Смит, выставивший накануне полковника О. Садтлера, не счел нужным 6 декабря передавать документ Маршаллу, который начисто забыл, что он делал вечером этого дня. Ноксу были посланы тринадцать частей японского ответа. О его реакции, равно как Хэлла и Стимсона, которые не могли не быть извещены, ничего не известно.

Около 7 часов в воскресенье 7 декабря в японское посольство поступила шифровка, оказавшаяся заключительной частью меморандума, переданного накануне. Она была, как обычно, перехвачена, дешифрована и приготовлена к рассылке - последняя, четырнадцатая часть японского меморандума. Она гласила: «Очевидно, намерение американского правительства состоит в том, чтобы тайно сговориться с Великобританией и другими странами и помешать усилиям Японии установить мир путем создания нового порядка в Восточной Азии, а также в том, чтобы сохранить англо-американские права и интересы, вытекающие из состояния войны между Японией и Китаем. Такое намерение явно обнаружилось в ходе настоящих переговоров. Таким образом, искренняя надежда японского правительства урегулировать японо-американские отношения и сохранить и укрепить мир в зоне Тихого океана путем сотрудничества с американским правительством была окончательно потеряна. Японское правительство сожалеет, но не может не уведомить американское правительство, что ввиду указанной позиции американского правительства достижение соглашения путем дальнейших переговоров японское правительство считает невозможным».

Номура и Курусу предписывалось вручить ответ Хэллу в 13.00 по вашингтонскому времени (7.30 утра по гавайскому времени){295}. Намерения Японии были совершенно очевидны, а указание часа передачи меморандума имело особенно зловещий смысл.

В 9 часов утра документ был доставлен в кабинет Старка. Прочитав его, адмирал воскликнул: «Боже мой! Это означает войну. Я должен немедленно предупредить Киммеля». Однако Старк не сделал этого, а попытался найти Маршалла. Генерал совершал обычную утреннюю верховую прогулку в окрестностях Вашингтона. Вице-адмирал Уилкинсон все же посоветовал позвонить по прямому телефону с кодирующим устройством Киммелю. [230]

Присутствовавший капитан А. Макколлум застыл в удивлении - Старк, помешанный на соблюдении военной тайны, положил руку на трубку телефона! Но «Бетти» в его характере взяла верх. «Нет, - нерешительно произнес он, - я лучше позвоню президенту». Телефонный узел Белого дома ответил: президент занят. С видимым облегчением Старк положил трубку и объявил: он дождется возвращения Маршалла.

В 10 часов утра военно-морской адъютант президента Берделл принес Рузвельту четырнадцатую часть японского ответа. Президент еще не встал и просмотрел ее в постели. Он заметил: «Похоже на то, что японцы собираются разорвать отношения» - и отпустил адъютанта. Вошел личный врач президента адмирал Р. Макинтайр, занявшийся осмотром пациента, на что потребовалось два часа. В течение их было запрещено беспокоить президента и по телефону, в чем убедился Старк.

В 10.30 в кабинете государственного секретаря собрались Хэлл, Стимсон и Нокс. Они занялись рутинным делом - обсуждением проекта послания президента конгрессу. Совещание прервал Крамер, который примерно в 10.45, взмыленный, бегом, принес расшифрованное указание Токио Номура и Курусу вручить ноту в 13.00. Хэлл высказал твердое убеждение в том, что «Япония готовит какой-то дьявольский ход». Все трое принялись гадать, где будет нанесен удар. На всякий случай решили подготовить ультиматум Японии. Хэлл продиктовал стенографистке текст: «Учитывая жизненно важные интересы США, Великобритании и Голландской Индии, любое выдвижение японских экспедиционных сил в воды вблизи Филиппин или в Южно-Китайское море южнее 10° северной широты будет по необходимости рассматриваться указанными правительствами как враждебный акт». Свершив государственное дело, трое министров в 12.00 прервали труды и отправились на ленч.

В 11.25 Маршалл, окончив верховую прогулку и приняв душ, появился, наконец, на службе. Неторопливо прочитал документ. Посвященные в «чудо» помощники гарцевали от нетерпения перед столом Маршалла, напрасно пытаясь привлечь его внимание к тому, что ноту надлежало вручить в 13.00. Затем Маршалл переговорил по телефону со Старком. Они решили, что отдаленным гарнизонам, включая Гавайские острова, нужно направить предупреждение в штабы армии. Специального предупреждения флоту не посылать. Маршалл написал телеграмму: «Сегодня [231] в 13.00 по восточному поясному времени Япония намерена сделать представление, равносильное ультиматуму. Японские послы имеют указание о немедленном уничтожении своих шифровальных машин. Что именно может быть предпринято в назначенный час, нам неизвестно, однако будьте в соответствующей готовности. С настоящей телеграммой ознакомьте военно-морское командование»{296}.

Генерал Маршалл имел богатый выбор возможностей для скорейшей передачи предупреждения. На его столе стоял телефон с кодирующим устройством, обеспечивавший прямую связь со штабом Шорта. ФБР располагало собственной телефонной линией с Гавайскими островами. Старк предложил использовать радиостанцию военно-морского флота, более мощную, чем радиостанция армии. Маршалл избрал путь, который оказался самым медленным, - в 11.52 телеграмма была передана на радиостанцию армии. Там потеряли драгоценное время, разбирая почерк генерала, - Маршалл отнюдь не был мастером каллиграфии. С трудом разобрали текст и зашифровали его.

С Гавайскими островами связаться через армейскую радиостанцию не удалось, - как назло, мешали атмосферные помехи, и телеграмму направили через обычные коммерческие каналы связи - компанию «Вестерн юнион». На шифрограмме отправитель - штаб армии - не проставил грифа «срочно». По получении на станции компании в Гонолулу (через три минуты после 13.00 по вашингтонскому времени) ее положили в ящик почты для форта Шафтер. Юноше-посыльному еще предстояло на мотоцикле привезти шифровку в штаб генерала Шорта.

Она была исправно передана и вручена адресату. Через несколько часов после окончания налета на Пёрл-Харбор{*15}. [232]

С отправкой предупреждения на Гавайские острова государственные и военные деятели в Вашингтоне сочли свою миссию оконченной, за исключением Хэлла, знавшего, что ему придется получить от Номура и Курусу пространный документ, текст которого он уже изучил. Офицеры разведки еще посудачили, пытаясь решить, что именно собирается предпринять Япония в 13.00. Они подсчитали поясное время и высказали предположение, что в этот час - на рассвете или до него - в Тонкинском заливе или у Филиппин может что-нибудь произойти. О Гавайях никто не думал - там будет 7.30 утра.

Рузвельт и Гопкинс заперлись на втором этаже Белого дома в Овальном кабинете. Президент в рубашке с короткими рукавами, без галстука разбирал свою коллекцию марок. Гопкинс, как всегда небрежно одетый, валялся на диване, играя с любимой собакой президента Фала. Все телефоны выключены, и узлу связи отдан строжайший приказ - не тревожить воскресного отдыха президента. Сели обедать, болтая о пустяках. Вскоре после часа дня раздался телефонный звонок. Недовольный президент - он как раз завершал обед - взял трубку. Звонил Нокс.

Военно-морской министр неуверенно начал: «Господин президент, похоже на то, что японцы напали на Пёрл-Харбор...» - «Не может быть», - в смятении воскликнул президент. Но это было горькой правдой. Через несколько минут в Вашингтоне все, кому полагалось, знали о том, что произошло. Теперь генерал Маршалл счел возможным связаться по телефону со штабом Шорта. Во время разговора он отчетливо слышал в телефонной трубке грохот разрывов японских бомб.

Рузвельт позвонил Хэллу и сообщил, что произошло. На мгновение государственный секретарь потерял дар речи. Президент посоветовал не подавать и виду, что он знает о налете на Пёрл-Харбор. Встретить послов формально, холодно и выставить из кабинета.

Пёрл-Харбор: стратегический успех или провал

На Токийском процессе главных японских военных преступников в 1946-1948 годах американское обвинение разоблачало адские планы японских милитаристов, придав особое значение тому, что уведомление, которое можно рассматривать как объявление войны, было вручено Хэллу [233] после начала нападения на Пёрл-Харбор. Жизнь много проще, чем представляют ее изощренные умы, иссушенные юриспруденцией.

Текст ноты, подлежавший вручению Хэллу, стал передаваться в японское посольство с утра 6 декабря. Приступив к работе, японские шифровальщики с удовольствием обнаружили, что МИД не обременяет посольских переводом - перед ними был английский текст. Приятное открытие задало темп, часам к 6 расшифровали восемь из поступивших тринадцати частей документа. Затем перерыв: шифровальный отдел в полном составе проследовал на прощальный вечер в отель «Мейфлауэр», устроенный X. Терасаки, главой японского шпионажа в Западном полушарии, в связи с отъездом. В теплой, дружеской атмосфере вино и подогретое сакэ лилось рекой, однако долг превыше всего - около 10 часов вечера шифровальщики вернулись в отдел и вдохновенно подготовили к полуночи еще пять частей.

Что делать дальше? В первую очередь следовало бы позаботиться об оформлении меморандума, то есть перепечатывать начисто документ по мере расшифровки. Нетрудно было сообразить, что, поскольку Того запретил доверять это дело машинисткам, перепечатка пространного документа (22 страницы) кем-нибудь из дипломатического персонала выльется в длительную процедуру. Простая мысль никого не осенила. Всю ночь шифровальщики томились в посольстве в ожидании заключительной части документа. Чтобы занять время, они довершили приказанное ранее уничтожение шифровальных машин, а на рассвете разошлись по домам.

Около 7 часов утра 7 декабря дежурный по шифровальному отделу принял пачку телеграмм из Токио. Среди них - четырнадцатую часть меморандума. Он по телефону вызвал своих коллег, которые часам к 10 утра уселись за работу. Они начали с более длинных телеграмм, зная по опыту, что эти важнее. В 11.30 шифровальщик Юти Иосида с ужасом прочитал расшифрованное короткое сообщение - вручить ноту Хэллу в 13.00. Немедленно к Номура! Посол тут же связался с госдепартаментом и договорился о встрече, затем - бегом в шифровальный отдел. Там первый секретарь Окумура по своей воле с раннего утра прилежно перепечатывал начисто ноту. Однако похвальное трудолюбие единственного старшего дипломата в посольстве, считавшегося владеющим машинкой, не могло изменить простого факта: он печатал двумя пальцами. [234]

Лишь к полудню Окумура завершил этот процесс, справившись с тринадцатью частями. Шифровальщики никак не могли дать заключительную часть, и у Окумура нашлось время критически осмотреть дело своих пальцев. Он заявил, что непристойно вручать столь плохо изготовленный документ, и засел за машинку переписывать самые грязные страницы. Тут подоспели две телеграммы из Токио с незначительными поправками к тексту, шифровальщики принесли четырнадцатую часть, а Номура беспрестанно просовывал голову в дверь, осведомляясь, как идут дела. Конечный итог оказался плачевным - лишь в 13.50 Окумура передал дрожавшему от нетерпения послу готовый текст.

Номура и Курусу лавиной скатились по лестнице посольства, прыгнули в машину и через четырнадцать минут стояли у дверей кабинета Хэлла. Государственный секретарь задним числом негодовал на безответственность японских дипломатов. Он разгневанно писал в мемуарах: «Последняя встреча Номура со мной была организована таким же глупейшим образом, каким он вел переговоры с самого начала. Намерение его правительства, приказавшего провести встречу в час дня, заключалось в том, чтобы вручить ноту за несколько минут до удара по Пёрл-Харбору. Посольство Номура испортило все это, задержав расшифровку. Тем не менее, поскольку Номура понимал необходимость явиться в указанный час, ему бы следовало встретиться со мной точно в час дня, хотя бы у него на руках были тогда лишь первые строки ноты, дав указание посольству подвозить оставшийся текст по мере готовности»{297}.

Хэлл отлично знал, о чем собирались говорить с ним послы. Он продержал их в приемной четверть часа, затем двери кабинета распахнулись. Номура и Курусу наконец смогли выполнить миссию, возложенную на них императорским правительством. О встрече Хэлла с послами госдепартамент передал в печать следующее официальное заявление:

«В 1 час дня японский посол обратился с просьбой, чтобы государственный секретарь принял японских представителей. Встреча была назначена на 1.45 дня. Японские представители прибыли на прием к государственному секретарю в 2.05. Государственный секретарь принял их в 2.20 дня. Японский посол вручил государственному секретарю документ, который рассматривается как ответ на документ, переданный ему государственным секретарем [235] 26 ноября. Государственный секретарь Хэлл внимательно прочитал заявление, врученное ему японскими представителями, затем повернулся к японскому послу и с величайшим негодованием сказал: «Я должен заявить, что во время всех моих переговоров с вами на протяжении последних девяти месяцев я не сказал ни одного слова неправды. Это абсолютно ясно из документов. За все мои пятьдесят лет государственной службы я никогда не видел документа, преисполненного такой гнусной ложью и извращениями - гнусной ложью и извращениями в таких размерах, что до сегодняшнего дня я никогда бы не поверил, чтобы хоть одно правительство на нашей планете было способно на это»{298}.

Хэлл величественно кивнул головой в сторону двери. Послы, молча откланявшись, покинули кабинет в крайнем замешательстве: они еще не знали о Пёрл-Харборе. Чиновник, закрывавший дверь в кабинет, слышал, как благороднейший государственный секретарь бормотал: «мерзавцы, мерзавцы», а дальше непечатная брань{299}.

Легко понять чувства Хэлла. В Вашингтоне, затеяв сложную дипломатическую игру, подверглись той участи, которую готовили другим. Руководителям американской внешней политики оставалось винить только самих себя, а ничто не вызывает такого гнева, как осознание собственного промаха.

* * *

Сильнейшие эмоции вызывает по сей день у политиков, стратегов и историков несравненно более значительный промах - отказ адмирала Нагумо 7 декабря 1941 года продолжить боевые действия у Гавайских островов. В этом пункте сходятся адмиралы, воевавшие друг против друга в ту войну. Победитель Ямамото через год, когда японский флот был уже обожжен войной, заметил в доверительной беседе с другим японским адмиралом: «События показали, что отказ от нанесения второго удара по Пёрл-Харбору был грубейшей ошибкой»{300}. Побежденный Киммель доложил объединенной комиссии конгресса в 1946 году: «Если бы они (японцы) уничтожили тогда запасы нефти, хранившиеся в наземных хранилищах... это бы заставило наш флот отойти к (Тихоокеанскому) побережью США, ибо (на Гавайях) не было нефти для обеспечения операций флота»{301}.

Но вот что писал, безусловно наделенный даром литератора, М. Футида в 1951 году: «Говоря о причинах отхода [236] Нагумо, следует остановиться на гораздо менее логичных рассуждениях, которым часто предаются после войны. Для многих казалось непонятным, почему японцы сразу не захватили Гавайские острова и ограничились ударом по Пёрл-Харбору. Подобные рассуждения возникли благодаря крупному успеху, которым неожиданно закончилось наше нападение. Когда принималось решение о проведении операции, мы вовсе не были уверены в успехе. В то время мы чувствовали себя так, как если бы нам предстояло выдергивать перья из хвоста орла, и, естественно, захват Гавайских островов не входил в наши планы»{302}.

Удар по Пёрл-Харбору, являвшийся вспомогательной операцией, создал условия для успешного выполнения основного плана войны - продвижения и захватов на юге. Впрочем, и этот тезис оспаривается, по крайней мере американскими экспертами. Господствующую в военно-исторической науке США точку зрения на Пёрл-Харбор профессор С. Морисон четко сформулировал давным-давно. В журнальной статье в 1961 году, в канун 20-летней годовщины Пёрл-Харбора, он воскликнул: «Внезапное нападение на Пёрл-Харбор было не «стратегической необходимостью» (о чем японцы толковали даже после войны), а стратегическим слабоумием. Во всей истории войн нет другой операции, которая оказалась бы столь фатальной для агрессора. Тактически - при ударе по Пёрл-Харбору ошибочно сосредоточились на кораблях, а не на портовых сооружениях и нефтехранилищах. Стратегически - этот удар был полнейшим идиотизмом. На высшем политическом уровне - катастрофой»{303}.

Для профессионального историка поразительные издержки стиля. В серьезной монографии спустя два года он был более сдержан, но суть аргументации не изменилась: «Решение (на эту операцию. - Н. Я.) для человека с таким интеллектом, как Ямамото, представляется странным, ибо оно отражало не только неверную, а просто катастрофическую стратегию... Учитывая слабость флота в Пёрл-Харборе (о чем он отлично знал) и длительный период времени, который потребовался бы для подхода его в филиппинские воды, совершенно непонятно, почему Ямамото считал необходимым уничтожить флот в самом начале войны. По всей вероятности, он считал, что Япония не может допустить «существования флота» (одна из концепций Мэхана) на своем фланге, даже если этот флот находился на расстоянии тысяч миль»{304}.

Зная, что Морисон в свое время был крупнейшим [237] американским историком флота, японские адмиралы вступились за своих павших флотоводцев и стратегию императорского флота. Адмирал С. Такаги, которому, видимо, все было ясно, лаконично написал: «Критика Пёрл-Харбора Морисоном, который был вынужден извратить историю войны в интересах американского флота, всегда будет вызывать смех в будущем». Адмирал С. Фукудоме, однако, счел нужным подробно разобрать и опровергнуть доводы критиканов: «Если припомнить, что успех воздушного налета на Пёрл-Харбор свел на нет план американского флота «Рейнбоу-5» и ему потребовалось два года для восстановления сил, а тем временем мы смогли без перерывов овладеть Южной Зоной Ресурсов, мы, изучающие стратегию, не можем согласиться с критикой д-ра Морисона японской тактики. Если бы японский флот не провел атаку против Гавайев и, следовательно, столкнулся бы с американским флотом, продвигавшимся по плану «Рейнбоу-5» к Маршалловым островам и западным Каролинским островам, японский флот не смог бы нанести флоту противника большего ущерба, чем добился в Пёрл-Харборе»{305}.

Вот так и идет эта дискуссия, оживившаяся в 40-ю годовщину Пёрл-Харбора. Профессор Г. Прандж дал свое взвешенное, по американской мерке, и самое авторитетное в западной историографии суждение на сегодняшний день:

«Не воспользовавшись шоком, замешательством и смятением на Оаху, не использовав полностью преимущества свирепого нападения на корабли Киммеля, не превратив в пыль базу Пёрл-Харбор, не уничтожив громадные запасы топлива на Оаху, не разыскав и не пустив на дно американские авианосцы, Япония совершила первую и, вероятно, самую большую стратегическую ошибку во всей войне на Тихом океане».

В подтверждение своих выводов Прандж привел немаловажные мнения выдающихся участников и влиятельных очевидцев тогдашних драматических событий. Среди них первым по достоинству (и кто дерзнет оспорить разумный выбор?) он поставил М. Гэнда, который заявил: «Гавайи были ключом к последующим операциям на Тихом океане. Хозяин Пёрл-Харбора крепко держит в своих руках центральную часть Тихого океана. Пока Япония не овладела и не укрепилась в Пёрл-Харборе, она не могла нанести поражения американскому флоту»{306}.

Гэнда стоял на этом до, во время и после Пёрл-Харбора. [238]

Не изменил своей точки зрения всю жизнь. «Если бы меня послушали, - заявил он в одном из послевоенных интервью американским журналистам, - мы бы вторглись на Гавайи. После удара по Пёрл-Харбору и другим объектам на Оаху мы без большого труда овладели бы Гонолулу. Тем самым мы лишили бы американский флот самой лучшей островной базы на Тихом океане. В результате мы перерезали бы жизненную артерию Австралии, и этот континент упал бы в наши руки, как перезревшая слива».

Так почему, почему не поплыли в декабре 1941 года к Гавайям под прикрытием 1-го воздушного флота транспорты с войсками?

«Мы не захватили Гавайские острова, ибо у нас не было ни одного солдата для их оккупации. Армия берегла своих солдат для воины против России»{307}, - заключил свои сетования Гэнда.

Как гитлеровская Германия по дороге к войне прошлась по всей континентальной Европе, так и Япония попыталась предварить войну против СССР, поход на север серией кампаний на востоке, юге и западе. Подготовка к смертельной схватке с Советским Союзом определила лицо всей войны на Тихом океане и Дальнем Востоке, обрекла стратегию японских вооруженных сил на катастрофический провал. Таков вердикт истории по поводу Пёрл-Харбора. [239]

Дальше