Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Как это произошло

Для милитаристов мир - передышка между войнами. Политики ищут, находят и указывают вероятного врага, генералы и адмиралы готовят вверенные им вооруженные силы для защиты отечества.

На протяжении нескольких десятилетий, с начала XX века, Соединенные Штаты и Япония были такими противниками. Грядущая и неизбежная схватка стала откровенно обсуждаться в печати уже после русско-японской войны 1904-1905 годов. Вашингтон тогда сделал крайне неприятное и тревожное открытие: оказав помощь Японии в войне против России, США вместо признательности получили в ее лице соперника и противника. В Токио определенно думали о том, как бы ограничить американское влияние на Тихом океане и Дальнем Востоке, а еще лучше изгнать отсюда, разумеется силой, Соединенные Штаты.

Обозначившиеся в начале века империалистические распри между Японией и США облекались в формулировки наимоднейших тогда теорий социального дарвинизма в международных делах - сильнейшая нация неизбежно затопчет слабейшую. В Америке истово верили доктринам адмирала А. Мэхана о примате морской мощи и т. д. Все это состояло на вооружении философствовавших американских империалистов. Но очень скоро выяснилось: хваленое идейное оружие - обоюдоострое, им быстро овладели недавние протеже США - военные лидеры Японии.

Вот тогда, в начале века, отметил в конце 70-х годов большой знаток дальневосточных дел английский профессор К. Торн, в Японии также согласились: пора решать, «западной или восточной цивилизации господствовать на земле», а посему «более чем за тридцать лет до Пёрл-Харбора... по обе стороны Тихого океана... окрепло убеждение - война между Японией и Соединенными Штатами неизбежна»{3}.

Американец X. Ли уже в 1909 году в книге «Доблесть Невежества» описал будущую японо-американскую войну. Он красноречиво рассказал, как падут форпосты США - Филиппины, Гавайи и в руках Японии окажется Аляска. Книга нашла неожиданно прилежных читателей - офицеров армии и флота Японии. В переводе на японский язык она была названа без затей: «Война между Японией и Америкой» и распродана очень порядочным по тем временам тиражом - 40 тысяч экземпляров.

В 1925 году обозреватель английской газеты «Дейли [11] телеграф» Г. Байвотер внезапно разразился книгой - «Великая Тихоокеанская Война». Бойкий журналист предрекал - внезапное нападение на Пёрл-Харбор совершенно обязательно для успешного овладения Филиппинами и Гуамом. Надо думать, тогдашний японский военно-морской атташе в Вашингтоне Исороку Ямамото не пропустил книги, рецензию на которую поместил на первой странице «Нью-Йорк таймс бук ревью».

Пока вслед за авторами таких книг заинтригованные читатели совершали волнительные прогулки в будущее, военные были заняты своим прозаическим делом: в штабах разрабатывались планы сокрушения неприятеля, изыскивались пути и средства нанесения ему удара. В 96-томной американской официальной истории участия армии США во второй мировой войне сказано: «...стратегия войны с Японией на Тихом океане была единственной областью американского военного планирования, которая имела длительную и непрерывную историю»{4}. Америка и Япония разделены тысячами километров океана, поэтому оперативные планы разрабатывались в первую очередь в штабах флотов.

Вплоть до второй половины 30-х годов американские стратеги исходили из того, что США и Япония померятся силами один на один. По этой причине, а также в интересах сохранения военной тайны, план войны с Японией зашифровывался как «одноцветный» - план «Орандж» («Оранжевый»), Когда в 1936-1937 годах возникла фашистская «ось» - политический союз Германии, Японии и Италии, - пришлось иметь в виду возможность коалиционной войны с обеих сторон. Поэтому были составлены «многоцветные» планы. Основным из них был план «Рейнбоу-2» («Радуга»). Он предусматривал согласованные действия США, Англии и Франции, причем между ними предполагалось «разделение труда»: англичане и французы воюют главным образом в Европе, а американцы громят Японию. Американский флот будет направлен в западную часть Тихого океана.

При предполагавшемся соотношении сил и с учетом расстояний, в Вашингтоне рассудили, что Филиппины и Гуам на первом этапе боевых действий придется списать со счетов. Они будут отвоеваны на заключительной стадии войны. План «Рейнбоу-2» был утвержден объединенным советом армии и флота США 30 июля 1939 года. В соответствии с ним и проводилась подготовка к войне с Японией, а в случае необходимости в план вносились изменения. [12] План безоговорочно подтверждал необычайную важность Гавайских островов как базы для флота США. На всех стадиях разработки и уточнения этого документа.

Тихоокеанский флот США, созданный приказом президента В. Вильсона в июне 1919 года, в 20-е годы неоднократно выдвигался к Гавайским островам, где базировался в гавани Пёрл-Харбор на острове Оаху.

В 1932 году американские флотоводцы провели совместные маневры с сухопутными войсками в гавайских водах. Отрабатывалась оборона островов от нападения с моря и воздуха. Командующий нападавшей стороны адмирал Г. Ярнелл с эскадрой вышел с баз в Калифорнии. В море он перестроил свою эскадру: оставив позади линкоры и крейсеры прикрытия, устремился к Гавайским островам с двумя авианосцами «Саратога» и «Лексингтон». На Гавайях предвкушали появление в виду островов всей эскадры и собрались дать ей «сражение» в традиционном стиле. Но Ярнелл не оправдал этих ожиданий. За полчаса до рассвета 7 февраля он поднял с подошедших на 40 миль к Гавайям авианосцев 152 самолета. С первыми лучами солнца они подвергли внезапной «бомбардировке» аэродромы вблизи Пёрл-Харбора, «уничтожили» на них самолеты и завоевали полное господство в воздухе. Урок был ясен. Тем не менее главный посредник на маневрах заключил: «Сомнительно нанесение сильного удара с воздуха по Оаху перед лицом сильной авиации, защищающей остров. Авианосцы будут поражены, а нападающие самолеты понесут большие потери».

В Японии внимательно изучили результаты маневров, но пришли к иным выводам. В 1936 году японская военно-морская академия выпустила «Исследование стратегии и тактики в операциях против США». Японские эксперты записали: «В случае базирования главных сил американского флота в Пёрл-Харборе военные действия надлежит открыть внезапными ударами с воздуха»{5}.

Совместные учения флота и армии США в апреле 1937 года подтвердили справедливость японского анализа. К Гавайям теперь подступила американская эскадра - 111 военных кораблей, имевших на авианосцах около 400 самолетов. Вновь аэродромы Оаху были внезапно «разгромлены» с воздуха, а на следующий день без сопротивления прошла высадка десанта. Посредники сочли, что потери «нападавшей» стороны - один линкор. И все.

Серия маневров в 30-е годы преисполнила гордостью американских адмиралов - вот на какие свершения способен [13] флот США! То, что эти свершения может не только повторить, но и превзойти флот другой державы, им как-то не приходило в голову. Как и то, что «противник», оборонявший на учениях острова, по существу, подыгрывал атакующим, вероятно, во славу американского оружия.

Американские флотоводцы водили свои эскадры к Гавайям с баз в Калифорнии. Приход флота на Гавайи обычно совпадал с очередным обострением международной обстановки. Постоянные базы флота оставались на западном побережье Американского континента, куда корабли возвращались после непродолжительного пребывания на Гавайях.

Когда 1 сентября 1939 года началась война в Европе, распорядок был изменен. С января 1940 года основные силы Тихоокеанского флота сосредоточились на Гавайских островах - сначала под предлогом маневров, а 7 мая 1940 года флот получил официальное предписание - остаться в Пёрл-Харборе на неопределенное время. По мнению командования вооруженных сил США, корабли здесь находились в полнейшей безопасности{6}.

Государственный секретарь США К. Хэлл со временем заметил: выдвигая флот на Гавайи, правительство руководствовалось теми же мотивами, что и человек, «держащий в доме заряженную двустволку при переговорах с бандитом»{7}. Действительно, опираясь на Пёрл-Харбор, флот мог эффективно действовать против Японии в случае войны, а уже одно присутствие его на Гавайских островах оказывало влияние на японскую политику в дни мира. Так считали не только в Вашингтоне, но и в Токио как в канун войны, так и после ее завершения, когда подводились итоги.

Заместитель государственного секретаря С. Уэллес подчеркивал: «Если бы флот ушел с Гавайских островов, японские военные лорды несомненно истолковали бы это отступление как то, что США смирились с распространением господства Японии на весь Тихий океан и Азию»{8}. Один из японских флотоводцев, адмирал Сигэру Фукудоме, в свою очередь доказывал: «Американский флот, выдвинувшийся на Гавайи, мог без большого труда проследовать в западную часть Тихого океана, создав тем самым явную угрозу Японии. Пока флот оставался на Гавайях, складывалась стратегическая обстановка, несравненно более напряженная и угрожающая Японии, чем тогда, когда флот был на базах на Тихоокеанском побережье США»{9}. [14]

Особенность политической обстановки в Японии в те годы заключалась в том, что делами страны вершила клика милитаристов. Между руководителями армии и флота существовали коренные разногласия по поводу направления агрессии. Командование армии стояло за войну с Советским Союзом, флот требовал предварительно захватить владения колониальных держав в Южных морях, чтобы обеспечить Японию ресурсами для длительной борьбы. Но адмиралы остро осознавали ограниченность экономического потенциала страны, что определило военно-морскую стратегию. Они с достаточной долей реализма предполагали, что боевые действия не удастся перенести к берегам Америки, напротив, работники главного морского штаба резонно ожидали наступления США. Решительное сражение они надеялись дать на подступах к метрополии, перехватив американский флот.

Крылатой среди японских военных моряков тогда стала фраза: «Мы уверены не в том, что враг не нападет на нас, а в нашей готовности встретить его, когда он придет»{10}. Японские адмиралы знали, что верфи страны не могут тягаться с американской судостроительной промышленностью, в предстоявших боях они полагались не на количественное, а на качественное превосходство. Была поставлена цель создать сбалансированные военно-морские силы, основой которых стали бы первоклассные линейные корабли. Флагман японского флота - линкор «Ямато» был крупнейшим в мире военным кораблем своего времени. Его водоизмещение составляло 72 тысячи тонн, орудия главного калибра не имели равных на флоте Соединенных Штатов.

В конце 30-х годов стратегическое мышление в Японии приобрело и другое направление. Первоначальный толчок тому дали успехи авиации, а понимание ограниченности ресурсов страны без излишних теоретических экскурсов поставило изучение проблемы на практическую почву. Некоторые командующие японского флота пришли к выводу, что использование самолетов с авианосцев против боевых кораблей даст возможность одержать победу над превосходящими американскими силами.

Они не только теоретизировали, но и претворяли свои воззрения в жизнь, добившись строительства гигантских по тем временам авианосцев водоизмещением по 30 тысяч тонн. В американском капитальном труде «Пёрл-Харбор: вердикт истории», вышедшем в 1986 году, в котором подведены итоги почти полувекового изучения проблемы, подчеркивается: «Япония в 1941 году имела самую лучшую [15] палубную авиацию в мире... В японском флоте нашлись проницательные и решительные лидеры, которые из имевшихся сил и средств сумели создать 1-й воздушный флот, тем самым став основоположниками создания крупных ударных авианосных соединений. Когда они расширили его до 6 авианосцев, он превратился в самое мощное ударное соединение, выходившее до той поры в море»{11}.

Для адмиралов «хасирского флота», как иной раз именовались японские линейные корабли - по месту их якорной стоянки у острова Хасира, все это казалось опасным еретическим заблуждением. Но сторонники палубной авиации стояли на своем, противопоставляя словам консерваторов стройную стратегическую концепцию.

Дискуссия оказалась непродолжительной, и не потому, что стороны пришли к компромиссу, а потому, что подошло время выступать.

В качестве ближайших целей войны в Токио намечали оккупацию обширного района на юге и создание оборонительного периметра по линии, соединяющей Курильские и Маршалловы острова (включая остров Уэйк), архипелаг Бисмарка, острова Тимор, Ява, Суматра, а также Малайю и Бирму. Нападение на владения колониальных держав неизбежно влекло за собой войну с США, Англией и Голландией.

Если последних двух держав в то время в Токио не опасались, то по-иному обстояло дело с Соединенными Штатами, которые пока не принимали участия в войне в Европе. Появление на театре военных действий сильного Тихоокеанского флота США могло бы затруднить овладение районом Южных морей, затянуть боевые действия. В результате Япония оказалась бы вовлеченной в длительную войну: к ней она не была готова и выдержать ее не смогла бы. Было необходимо без промедления принять решение о том, как нейтрализовать американский флот. «Линкорные адмиралы», определявшие стратегию главного морского штаба, пытались отстоять известный вариант - встретить американцев на пути в Японию, однако новаторы в военно-морском деле указали, что это поставит под угрозу удар на основном направлении - в сторону Южных морей.

Новый главнокомандующий Объединенным флотом адмирал Исороку Ямамото, назначенный на этот пост в августе 1940 года, прямо указал тогдашнему премьер-министру князю Коноэ: «Если мне скажут воевать, тогда в первые шесть - двенадцать месяцев войны против США и [16] Англии я буду действовать стремительно и продемонстрирую непрерывную цепь побед. Но я должен предупредить: если война продлится два или три года, я не уверен в конечной победе»{12}. В случае длительной войны с США, писал Ямамото в частном письме, «нам недостаточно взять Гуам и Филиппины, даже Гавайи и Сан-Франциско. Нам потребуется взять Вашингтон и подписать мирный договор в Белом доме»{13}. Последнее явно превосходило возможности Японии.

Итак, чтобы не допустить затяжной войны и разорвать заколдованный круг, Ямамото предложил одновременно с наступлением на юг нанести удар с воздуха по Пёрл-Харбору.

Операция Z»

В 1941 году Ямамото минуло 57 лет. За его плечами было сорок лет безупречной службы в императорском флоте. Разведка США характеризовала Ямамото как «исключительно способного, энергичного и сообразительного человека». Адмирала помнили в США по годам его службы в Вашингтоне японским военно-морским атташе.

В 80-е годы, вглядываясь через дымку лет уже в далекое прошлое, американский контр-адмирал Э. Лейтон рисовал впечатляющий портрет Ямамото в расцвете сил. Лейтону было что вспомнить: кадровый разведчик, в 20-е и 30-е годы он работал в военно-морском атташате США в Токио. В отличие от тех, кто писал о Пёрл-Харборе после 1945 года, Лейтон счел возможным рассказать кое-что только после рассекречивания в 80-е годы 500 тысяч документов разведывательных ведомств США. Свободно владевший японским языком, Лейтон, пожалуй, даже ходил в добрых знакомых Ямамото в конце 30-х годов, то есть в то время, когда адмирал был заместителем военно-морского министра.

«На исходе 30-х годов, - напомнил Лейтон в мемуарах, вышедших в 1985 году, - всем наблюдателям было ясно, что жизнь Ямамото в опасности. Я поддерживал с ним служебные и светские отношения, а сходство наших интересов переросло в дружбу. Я пристально следил за его деятельностью. Мне довелось непосредственно наблюдать, как на посту заместителя военно-морского министра он рисковал своей популярностью и даже жизнью, отвращая очередное правительство от конфронтации с США по поводу войны в Китае... Ведь 30 августа он был назначен [17] командующим Объединенным флотом ради спасения его жизни»{14}.

Да, экстремисты, рвавшиеся к войне, действительно угрожали тогда Ямамото. Адмирала засыпали посланиями самого дурного тона. «Если не исправишься, - говорилось в одном из них, - от тебя избавятся либо взрывчаткой, либо бомбой»{15}. Откуда экстремистам было знать, что душой подготовки флота к войне и был Ямамото. Судя по мемуарам, Лейтон не сообразил, что адмирал вполне мог быть первоклассным актером. На нередких попойках японских морских офицеров, где бывал Лейтон, «хозяин (Ямамото), казалось, выхлестывал столько же стаканов виски, что и гости. Позднее я выяснил, что Ямамото следовал старому китайскому обычаю пить в таких случаях холодный чай», - только и припомнил Лейтон.

Японский «друг» американского разведчика, как видим, носил непроницаемую маску. Лейтону оставалось только гадать, что скрывается за ней. Чем он и занимался. Он долго размышлял по поводу фразы Ямамото, брошенной после выигрыша очередной партии в карты: «Наука и умение всегда превзойдут удачу и суеверие»{16}. Пытались понять Ямамото и другие американские разведчики, компенсируя скудость информации далеко идущими выводами.

Глубокие психологи из разведки встречались с Ямамото за карточным столом, где сделали немаловажные наблюдения. Адмирал любил играть в покер. По тому, как он чрезвычайно ловко манипулировал в игре оставшимися тремя пальцами на левой руке (результат ранения в Цусимском сражении, во время которого Ямамото находился на борту флагмана «Микаса»), его американские партнеры заключили, что адмирал - натура необычайно азартная. По этой причине, а также потому, что Ямамото был чемпионом императорского флота игры в го (японские шахматы) и многим другим, компетентные американские органы твердо решили, что соединениям под водительством адмирала будет присущ боевой, наступательный дух. Славная для воина репутация оказала адмиралу дурную услугу{*1}. [18]

Когда у Ямамото впервые зародилась мысль о налете на Пёрл-Харбор, сказать трудно: по понятным причинам он не был допрошен на процессе главных японских военных преступников в Токио после войны. Очевидно лишь то, что память о русско-японской войне никогда не покидала адмирала. И на исходе шестого десятка жизни, в феврале 1941 года Ямамото доверился сослуживцу, старому «морскому волку» адмиралу Дзисабуро Одзава. Принимая гостя в своей роскошной каюте на борту флагмана линкора «Нагато», Ямамото говорил: «При изучении истории русско-японской войны самый главный урок для меня - наш флот начал ее с ночного нападения на русских в Порт-Артуре. На мой взгляд, это самое выдающееся стратегическое достижение войны. К сожалению, мы не довели атаку до конца и не достигли полностью удовлетворительных результатов».

Ямамото был преисполнен решимости не повторять ошибку. Коль скоро, по мнению передовых офицеров, самолет сменял корабль как ударное средство флота, Ямамото и его сторонники еще в 30-е годы приложили немалые усилия к подготовке авиационных соединений к войне. Душой подготовки был контр-адмирал Тамон Ямагути, закадычный друг Ямамото. К 1940 году оба могли с удовлетворением обозревать пройденный путь: Япония располагала значительным числом опытных летчиков и штурманов для палубной авиации. Известия о том, что американский флот постоянно базируется на Пёрл-Харборе, окрылили их - время и средства на подготовку были потрачены не зря.

Тут подоспели вести из Европы - операция типа задуманной проверена в бою. В ночь на 11 ноября 1940 года английский авианосец «Иллюстриос» подошел на 170 миль к итальянской базе Таранто в Ионическом море и поднял в воздух 21 торпедоносец. Штурманы в светлую лунную ночь без труда привели ударную группу к цели. Сброшенные торпеды поразили в гавани Таранто три итальянских линкора: один из них затонул, два других были надолго выведены из строя.

Об уроках Таранто с оттенком сарказма (памятуя о том, что выявилось впоследствии) написал английский [19] журналист Р. Кольер, военный корреспондент и контрразведчик: «Мораль операции в Таранто не упустил военно-морской министр Рузвельта Фрэнк Нокс. «Успех английской атаки с воздуха торпедами по кораблям, стоящим на якоре в гавани, - писал он военному министру Стимсону, - подсказывает: нужно немедленно принять меры предосторожности для защиты Пёрл-Харбора от внезапной атаки в случае войны между США и Японией».

Нокс не мог знать, что командующий японским Объединенным флотом адмирал И сороку Ямамото также принял близко к сердцу уроки Таранто. В сейфе на борту «Нагато» Ямамото хранил отпечатанное на ротаторе руководство «Образ действия, мощь и защита американского флота в районе Гавайев». 500 страниц текста{17}. Практические выводы? Письмо Нокса последствий не имело, а Ямамото после Таранто окончательно уверовал, что он на верном пути.

7 января 1941 года он подал военно-морскому министру Косиро Оикава докладную на 9 страницах «Соображения о подготовке войны», впервые официально обосновав налет на Пёрл-Харбор. Не ожидая окончательной санкции правительства, через неделю Ямамото в доверительном порядке в письме на трех страницах довел свою идею до сведения своего душевного друга - начальника штаба 11 -го воздушного флота контр-адмирала Такахиро Ониси. Ониси был тем человеком, кто мог оценить дерзкий план. Впоследствии он стал основателем отрядов «камикадзе» - летчиков-смертников. Ониси горячо поддержал Ямамото. Однако подчиненные ему соединения при всем желании их командующего не могли участвовать в рейде на Гавайские острова - в его подчинении были в основном самолеты базовой авиации, уже назначенные для действий на юге. Еще в конце 1940 года Ямамото попросил подыскать ему «летчика, чья прошлая служба не сделала его сторонником традиционных операций»{18}. Ему назвали Минору Гэнда.

Гэнда служил в штабе 1-го воздушного флота, находившегося под командованием вице-адмирала Тюити Нагумо. Это соединение флота и было способно нанести молниеносный удар: в него входили шесть новейших авианосцев. Однако личность командующего вице-адмирала Нагумо мало соответствовала наступательным возможностям авианосного соединения. Адмирал был сторонником осторожных действий, жаловался на больные ноги и с большим подозрением относился к боеспособности [20] превосходных новых авианосцев. Он был убежден, что одна-две бомбы легко отправят любой из этих громадных кораблей на дно. На взгляд Нагумо, было легкомысленно ставить под угрозу дорогие во всех отношениях корабли в самом начале войны.

Естественно, что Гэнда, человек совершенно иного склада, не мог довериться своему непосредственному начальнику. В прошлом отчаянный летчик-истребитель, Гэнда командовал отрядом летчиков, прославившихся на флоте как «фокусники Гэнда». При этом тогда 36-летний Гэнда был способным военным теоретиком - с 1935 года он разрабатывал тактику массированного применения авианосцев, названную противником «гэндизмом». В середине 30-х годов молодой Гэнда завоевал доверие Ониси, что было отнюдь не легким делом. Адмирал, особенно навеселе, не задумываясь орал даже на Ямамото! Ониси отправил Гэнда учиться в военно-морской колледж («пусть тебе это покажется глупым... но нужно создать базу для дальнейшего движения вверх»). Сокурсники Гэнда, которым он с готовностью и не слушая их возражений излагал свои идеи, считали эксцентричного офицера «рехнувшимся».

Они никак не могли уяснить различия между построением в воздухе ударной авиационной группы, поднятой с авианосцев, находящихся на большом расстоянии друг от друга, и вылетом такой же группы с авианосцев, идущих в сомкнутом строю. Доспорить с упрямцами не удалось. Гэнда отправился воевать в Китай, послужил военно-морским атташе в Лондоне и только в ноябре 1940 года возобновил службу на авианосцах. Получив задание изучить возможность нападения на Пёрл-Харбор, Гэнда горячо взялся за дело. Представилась возможность на практике показать то, что не видели глупцы. Через десять дней он доложил свои выводы. Операция рискованна, но возможна. Для этого необходимо использовать все шесть авианосцев, отобрать наиболее опытных летчиков. Залог успеха - строгое соблюдение тайны, с тем чтобы достичь внезапности. Шансы на успех - 60 из 100. Ониси, консультировавший Гэнда, счел, что и того много, он остановился на 40.

Горячо одобряя идею Ямамото - внезапный удар по Пёрл-Харбору, Гэнда не оставил камня на камне от предложенного адмиралом образа действий. Ямамото полагал, что авианосцы подойдут к Гавайям на 500-600 миль и с них стартуют самолеты. Разбомбив американский флот в Пёрл-Харборе, они лягут на обратный курс и, исчерпав запас [21] горючего, закончат полет в океане. Эсминцы и подводные лодки, развернутые на возможном пути отхода самолетов, подберут тех летчиков, кто выживет после посадки на воду.

Гэнда, не щадя самолюбия Ямамото, и не его одного, резко возразил: да, духи предков зовут воина, но смерть приходит не в поражении, а как назвать приводнение? Нет, авианосцы должны подойти на такое расстояние к Гавайским островам, чтобы принять самолеты после атаки, снова вооружить их и быть готовыми к новой схватке с врагом. Гэнда не менее сурово раскритиковал «узость» взглядов Ямамото на атаку с воздуха. Адмирал предлагал бросить против американского флота только торпедоносцы, то есть прибегнуть к самой сложной операции. Гэнда потребовал вместе с торпедоносцами ввести в дело бомбардировщики, работающие с горизонтального полета и с пикирования.

С этими доводами Ямамото и Ониси согласились. Но Гэнда так и не удалось переубедить адмиралов, что объектами нападения должны быть не только корабли, но и сооружения военно-морской базы. Особенно ощетинился Ониси против конечного предложения Гэнда: «За ударом по Гавайям мы должны высадить крупный десант на острова. Если Гавайи будут захвачены, Америка утратит свою самую большую передовую базу, тем самым мы создадим отличные условия для проведения наших операций». По мнению Гэнда, для захвата островов нужно было не более 10-15 тысяч хорошо вооруженных и оснащенных войск. Ониси поставил точку в дискуссии, сухо указав: «При наших наличных силах мы не можем наступать одновременно на востоке и на юге»{19}. Морскому летчику Гэнда, видимо, не пришло в голову спросить: да, это верно в отношении флота, но где многомиллионная армия?

Вероятно, на это просто не хватало времени, ибо решение тактических вопросов подавило стратегические размышления. Нужно было решить, наконец, как поразить американские корабли в гавани. Было хорошо известно, что тогдашние торпеды можно было сбрасывать с самолетов только там, где глубина воды не менее 25 метров. В противном случае они зарывались в грунт на дне. Глубина гавани Пёрл-Харбора составляла в среднем 10 метров и только на фарватере достигала 15 метров. Кроме того, американцы имели обыкновение швартовать линейные корабли у стенки парами, иными словами, даже если удастся добиться попадания в один корабль, другой все равно оказывался [22] в безопасности. Гэнда взялся в кратчайший срок приспособить торпеды для использования в мелководной гавани.

Под его руководством начались сверхсекретные эксперименты. Сначала дело не ладилось: 800-килограммовые торпеды, сброшенные с самолетов над небольшими глубинами, взметнув тучи ила, неизменно застревали на дне. Немногочисленные участники и зрители испытаний - опытные летчики - соболезнующе качали головами. Как ни изменялись приемы сбрасывания, результаты не радовали. Только к октябрю улыбнулась удача: простые деревянные стабилизаторы, укрепленные на корпусе, решили проблему. Теперь торпеды годились и на мелководье. Гэнда торжествовал - найдено «абсолютное оружие». Однако успех убедил не всех.

Параллельно с экспериментами Гэнда отрабатывались приемы бомбардировки линкоров с воздуха. Оказалось, однако, что у авиации нет бомб, способных пробить довольно толстую палубную броню крупных кораблей американского флота. Пришлось прибегнуть к импровизации. Практичные работники материально-технической службы флота нашли выход: к 15- и 16-дюймовым бронебойным снарядам приделали стабилизаторы. Испытания превзошли все ожидания: не оставалось ни малейших сомнений, что эти снаряды пробьют броню. Средства для разгрома американского флота были подготовлены. Оставалось убедить главный морской штаб в целесообразности удара по Пёрл-Харбору. Этим и занялся Ямамото.

Для начала адмирал проявил великое лукавство, вероятно, самую примечательную черту своего характера. Предстоявший налет на американскую базу Пёрл-Харбор он зашифровал в апреле как «операция Z». Это было напоминанием о сигнале, поднятом адмиралом Того перед началом сражения с русским флотом в Цусимском проливе. Он подчеркнуто делал акцент на том, что не проводит различия между противниками Японии. Это, однако, не подвинуло решение вопроса, причем по причинам, которые никак не предвидел Ямамото: в пылу подготовки военно-технических аспектов операции он упустил, что война не больше чем продолжение политики.

Как заметил Э. Лейтон о тех месяцах в Токио: «Серьезное оперативное планирование нельзя было начать, пока имперский генеральный штаб не разрешил стратегических противоречий. Армия по-прежнему стояла за наступление на русских в Сибири... флот стремился ударом на юг захватить [23] нефть и иные ресурсы голландской Восточной Индии... Эти вопросы и терзали японское правительство»{20}. Только в августе 1941 года Ямамото решил, что пришло время информировать командование флота. Идею операции, наконец, доложили начальнику главного морского штаба Осами Нагано и тридцати ведущим работникам. В 62 года Нагано был самым старым адмиралом на действительной службе, в его представлении линкор оставался основой морской мощи.

11-20 сентября в военно-морском колледже на ежегодной штабной игре были проиграны операции флота в грядущей войне. Нагано и оперативное управление главного морского штаба настаивали на консервативном образе действия: двинуться на юг и, если США вмешаются, встретить врага поближе к Японии. Они поставили вопрос в лоб: разве исчерпаны ресурсы так и не испробованной на деле доктрины японских флотоводцев «егеки сакусен» («действия из засады»)? В противовес американскому плану «Орандж» эта доктрина предусматривала выдвижение на маршрут Тихоокеанского флота США, следующего на запад, японских подводных лодок. В результате к месту решительной схватки у Маршалловых островов американские эскадры придут изрядно потрепанными{21}. Были приведены и другие доводы: разве не может случиться так, что Соединенные Штаты вообще не будут препятствовать вооруженной рукой японским захватам в странах Южных морей и ограничатся дипломатическими протестами?

Если вся игра проводилась в глубокой тайне, то тройной секретностью была окружена ее часть, касавшаяся Пёрл-Харбора. В изолированном зале собралось тридцать с небольшим адмиралов и старших офицеров. В присутствии Ямамото они провели нападение «синих» (японцы) на «красных» (американцы). По мере того как соединение Нагумо приближалось на карте к Гавайям, напряжение в зале нарастало. Посредники дают вводные - за три дня до условной даты нанесения удара «красные» заметили неопознанную подводную лодку к югу от островов, за день - увидели нефтяное пятно на поверхности: подтекала топливная цистерна на подводной лодке, идущей в погруженном положении.

Радиус воздушного патрулирования с островов немедленно был увеличен с 400 до 600 миль, и днем американский разведывательный самолет обнаружил корабли 1-го воздушного флота. Самолет был уничтожен, не успев передать свое донесение до конца, но дозорные японские подлодки [24] доложили - 10 вражеских крейсеров держат курс на корабли Нагумо. Адмирал тем не менее вышел в точку подъема самолетов в 200 милях от Гавайев. У Пёрл-Харбора их встретили тучи американских истребителей и массированный зенитный огонь. Вернулось менее половины самолетов. Итог: американским кораблям нанесены незначительные повреждения. Тут на соединение обрушилась авиация «красных», которая пустила на дно два авианосца и несколько других кораблей, примерно треть состава 1-го воздушного флота.

Помрачневшие руководители игры предложили другой вариант - Нагумо подходит на закате на 450 миль к островам и, резко увеличив ход, покрывает за ночь 250 миль. Самолеты взмывают в воздух на рассвете, до начала работы американской патрульной авиации. Внезапность достигнута! В Пёрл-Харборе потоплены 4 линкора, 2 авианосца, 3 крейсера, серьезно повреждены линкор, авианосец, 3 крейсера. Самолеты «красных» настигают Нагумо при отходе, топят авианосец и наносят повреждения еще нескольким кораблям. Итоги более чем удовлетворительные, особенно с учетом того, что американская авиация на Гавайях практически уничтожена.

Нагумо никак не робкого десятка. Тем не менее он помертвел. Адмирал не верил результатам игры, посредники определенно подыгрывали «синим». С величайшим подозрением Нагумо отнесся к идее подойти к Гавайям через северную часть Тихого океана. На этом маршруте даже скрытность обеспечить трудно. А зимний океан? Как дозаправлять хотя бы эсминцы, танцующие на гигантских волнах у массивных танкеров? Не говоря уже о более крупных кораблях. И после такого перехода лукавые посредники сулят ему «успех»! Ямамото, широко улыбаясь, обнял поникшего Нагумо за плечи и утешил: «Не беспокойся. Я возьму на себя всю ответственность». Адмирал Фукудоме добавил: «Если ты погибнешь в этой операции, в память о тебе воздвигнут храмы».

Штабная игра не убедила, а разубедила даже Ониси. Вместе с начальником штаба 1-го воздушного флота контр-адмиралом Рэйносукэ Кусака в конце сентября он явился к Ямамото. Командующий встретил двух почтенных адмиралов в своей каюте в окружении молодых офицеров. Они выслушали доводы Ониси и Кусака - отвлечение авианосцев для удара по Пёрл-Харбору лишит достаточного воздушного прикрытия армию вторжения на Филиппины. Последствия понятны. Отношения между [25] Японией и США ухудшаются с каждым днем, следовательно, повышается бдительность на Гавайях и внезапность проблематична.

Ямамото предложил высказаться молодежи, что офицеры и сделали с нескрываемым удовольствием, разбивая аргументацию адмиралов. Экспансивный Кусака не выдержал. Пренебрегая не только воинской дисциплиной, но и приличием, принятым в японском обществе, он вспылил:

- Вы морской стратег-любитель, - бросил Кусака в лицо Ямамото. - Ваши идеи наносят ущерб Японии. Вся операция - азартная игра.

- Да, я люблю такие игры, - огрызнулся Ямамото. - Вы говорите, что эта игра, так я и выиграю ее.

Помедлив, Ямамото заключил:

- Я прекрасно понимаю точку зрения вас обоих. Но я верю в операцию. Без нее нельзя выполнить весь план войны на Тихом океане.

После яростного объяснения, остывший Ониси остался поиграть в шахматы с Ямамото на борту флагмана, а надутый Кусака откланялся. Провожая его к трапу, Ямамото сумел ободрить оппонента. Он снова заверил, что понимает опасения Кусака, но «нападение на Пёрл-Харбор нужно провести, невзирая на потери. Поэтому с этого момента потрудитесь приложить все усилия к наилучшему выполнению задачи». Ямамото еще просил передать самый горячий привет Нагумо, понимая, что тот с нетерпением ждет результатов визита.

Были еще споры. Но Ямамото упорно твердил: американский флот - главная угроза Японии, не устранив его, нельзя рассчитывать на удачу во всей войне. Дело дошло до острого объяснения: Ямамото пригрозил, что в случае отказа от удара по Пёрл-Харбору он уйдет в отставку со всем штабом. Во время ожесточенных дискуссий и руководство главного морского штаба познакомилось с изречениями Ямамото, которые давно заучили назубок подчиненные адмирала: «Нужно проникнуть в логово тигра, чтобы взять тигрят», «Загнанная в угол крыса кусает кота», «Мудрый ястреб прячет когти» и т. д.{22} Говорят, что адмирал прибег к крайнему средству: если больные ноги Нагумо мешают ему вести ударное соединение через холодные зимние воды, Ямамото готов лично возглавить набег на Гавайские острова. Перед этим натиском, в котором логика сочеталась с плохо замаскированным оскорблением профессиональной чести, главный морской штаб уступил. Была отдана предварительная директива, предусматривавшая [26] в общем плане войны операцию против Пёрл-Харбора.

Адмирал Кусака до конца оправдал доверие Ямамото. Оставив сомнения, он с головой погрузился в подготовку к походу. Пришлось, помимо прочего, повести невидимую войну с интендантством. Чиновники-бюрократы в. Токио никак не могли взять в толк, зачем ему необходимо восемь танкеров. Но Кусака знал: если оперативное соединение не будет располагать этими танкерами, тогда придется идти в бой, имея четыре авианосца вместо шести, Потребовалось несколько недель, чтобы доказать очевидную истину в надлежащих инстанциях. Далее - как раздобыть зимнее обмундирование для соединения? Занятые по горло интенданты снаряжали войска для действий в тропиках. Требование зимних вещей вызвало бы ненужные толки и пересуды. Подчиненные Кусака заявили изумленным работникам тыла: «На войне нельзя заранее знать, где окажешься в конце концов», - и подали на склады заявки как на летнее, так и на зимнее обмундирование. Двойной комплект одежды выдали, а военную тайну сохранили даже от собственных интендантов.

Пока вопрос все еще решался в высших сферах, среди летчиков уже шел отбор подходящих кандидатов. Капитан I ранга Мицуо Футида был крайне удивлен, когда его неожиданно вернули на флагманский авианосец 1-го воздушного флота «Акаги» для дальнейшего прохождения службы. Футида оставил авианосец всего год назад. Вездесущий Гэнда, одноклассник и приятель Футида по военно-морскому училищу, объяснил: «Не волнуйся. Мы хотим, чтобы ты вел наши самолеты, когда пробьет час атаковать Пёрл-Харбор». Некоторым группам пилотов, взяв с них клятву хранить все в тайне, адмирал Ямамото лично разъяснил будущую задачу.

Торпеды для «мелкой гавани Владивостока»

Пожалуй, вся предшествующая служба 39-летнего Мицуо Футида подготовила его к той работе, которую вверил ему Ямамото по рекомендации Гэнда - старшего авиационного начальника 1-го воздушного флота. В послужном списке Футида налет более трех тысяч часов, участие в боях в Китае. Боевой летчик и опытный штабист, он окончил военно-морской колледж на год позже Гэнда. Военный интеллигент, но, увы, пытавшийся внешне подражать [27] Гитлеру - чаплинские усики, надутый вид. Отработать свинцовый взгляд не удалось - по натуре он был добродушен.

На авианосцы пришли лучшие военные летчики. С. Мурата считался «асом-торпедоносцем» всего флота, о Т. Эгуса отзывались как о «пилоте пикирующего бомбардировщика ? 1 всей Японии», С. Итайя, вероятно, не имел равных в истребительной авиации. Под предводительством Футида они возглавили групповую подготовку летчиков каждый по своему профилю, ибо к этому времени завершилась индивидуальная учеба, начатая еще в мае.

Тогда Гэнда подобрал на Кюсю, самом южном острове Японии, район, который при большом воображении можно было принять за нечто похожее на Пёрл-Харбор на острове Оаху. На юго-восточном побережье Кюсю в глубине живописного залива лежит город Кагосима. С поздней весны в небе над городом ревели моторы самолетов, внезапно появлявшихся со стороны моря и выполнявших маневры, непонятные, впрочем, не только для обывателей, но и для большинства летчиков. Так продолжалось до одного дня ранней осени, когда Футида выстроил летчиков и объявил, что они закончили предварительную подготовку, отрабатывая действия в морском сражении, теперь пришло время научиться атаковать корабли на якорной стоянке.

Футида небрежно, будто речь шла об обыкновенном задании, объяснил: за набором высоты 2000 метров резкое снижение, с интервалами в 500 метров торпедоносцы проскальзывают через узкую долину, проходят на высоте 40 метров над Кагосима, выскочив к заливу, с 20 метров сбрасывают воображаемые торпеды. Затем отход и снова все сначала. И так день за днем. Добрые жители Кагосима всерьез задумались над дисциплиной на флоте, а квартал публичных домов города заметно оживился: молоденькие пилоты очень дерзки. Крестьяне в других местах тренировки летчиков негодовали: перепуганные самолетами на бреющем полете куры перестали нестись.

Тем временем с меньшим шумом прошла подготовка бомбардировщиков. Путем проб и ошибок Футида установил: оптимальная высота бомбометания с горизонтального полета - 3000 метров, лучше работать не уставными девятками, а пятерками самолетов. До 70 процентов бомб поражали цели. Что до пикировщиков, то Эгуса доказал и показал - нужно сбрасывать бомбы и выходить из пике на высоте 450, а не 600 метров, как было принято по уставу. Точность выше! Приняли. В разгар боевой подготовки [28] летного состава Ямамото как-то с удовлетворением произнес: «Да, на Объединенном флоте есть адмиралы, настроенные против удара по Пёрл-Харбору. Вероятно, лучше полагаться на молодых офицеров, которым можно доверять».

Эти молодые решали все на свой страх и риск. Действия торпедоносцев оказались бы совершенно бесполезными, если бы американские корабли были защищены противоторпедными сетями. Сколько ни бились, проблему решить не удавалось. Но не отменять же удар торпедоносцев! Футида и Мурата нашли решение: несколько летчиков должны направить свои самолеты в борт кораблей и ценой своих жизней проделать в сетях большие отверстия для торпед следующих самолетов. Гэнда одобрил идею, которую они решили довести до сведения пилотов на последних инструктажах.

В начале ноября 1-й воздушный флот почти в полном составе провел маневры. Воспользовавшись тем, что оперативное соединение впервые собралось вместе в заливе Ариаке, поблизости от Кагосима, Нагумо вызвал на флагманский авианосец «Акаги» начальствующих лиц со всех кораблей. Он обратился к ним с короткой речью: «Судя по дипломатической обстановке, война с Соединенными Штатами, кажется, неизбежна. В этом случае мы нападем на американский флот на Гавайях. Хотя не все детали операции уточнены, капитаны I ранга Гэнда и Футида составили общий план. Сейчас они объяснят его вам. Если после их объяснений у вас будут вопросы, вы вольны спрашивать». Толкам и пересудам среди офицеров пришел конец - они впервые услышали: цель - Пёрл-Харбор. Всеобщий восторг...

3, 5 и 7 ноября авианосцы, уйдя на 200 миль от побережья, поднимали в воздух самолеты, которые «атаковали» линкоры Объединенного флота, стоявшие в заливе Ариаке. План атаки на Пёрл-Харбор воспроизводился во всех деталях, включая бомбежку наземных аэродромов. Футида вел атакующих, Гэнда с группой офицеров на борту объектов «атаки» придирчиво наблюдал, отмечая успехи и промахи. После атаки авианосцы принимали самолеты и возвращались на стоянку флота в залив Ариаке. Следовали многочасовые беспощадные разборы маневров. Гэнда, впрочем, никогда не удавалось удовлетворить, он без труда находил все новые поводы для недовольства.

Если теперешние огорчения Гэнда во многом были все же надуманными, то Футида рвал и метал. И по очень [29] серьезной причине. Сложность операции в его глазах усугубилась во много раз - в ноябре Футида узнал, что обожаемый кумир адмирал Ямамото санкционировал участие в операции еще подводных лодок. Выяснились подробности поистине поразительные.

Когда в сентябре был принят предварительный план удара по Пёрл-Харбору, в нем предусматривалось выдвижение японских подводных лодок в гавайские воды. Теперь оказалось, что командование подводного флота, с нетерпением ожидавшее войны, внесло в план свои коррективы: лодки должны не только подстерегать врага, но и принять участие в нападении на американский флот в самой гавани Пёрл-Харбора.

К этому времени были построены и прошли испытания карликовые подводные лодки. Утлое суденышко водоизмещением 46 тонн с экипажем из двух человек несло две торпеды и имело ограниченный запас хода - около 100 миль при скорости в 4 узла. Однако предусматривалось, что в случае необходимости эта подводная лодка могла идти в погруженном состоянии 50 минут со скоростью 19 узлов. Их доставляли к месту действия большие подводные лодки-носители. Осенью 1941 года японский флот имел пять сверхмалых подводных лодок. На океанских подводных лодках типа «И-24» позади рубки были установлены стальные зажимы, замками которых управляли изнутри судна. Этими зажимами сверхмалые подводные лодки и крепились к лодкам-носителям.

Хотя возможности карликовых лодок вызывали самые серьезные сомнения, подводники настойчиво просили Ямамото разрешить использовать их в день нападения на Пёрл-Харбор. Ямамото усматривал в этом больше вреда, чем пользы: он опасался, что присутствие подводных лодок, которые должны подойти к Гавайским островам заблаговременно, может быть обнаружено американцами, что сорвет внезапность удара авиации. Но подводники буквально ходили по пятам за адмиралом. Как заметил Ямамото, «если они войдут в бухту, то никогда оттуда не вернутся, и такой вход в бухту не вызывается необходимостью»{23}. Однако в конце концов подводники взяли верх.

Эту слабость Футида никогда так и не простил Ямамото. Он никак не мог понять своего рода стариковской привязанности адмирала к подводным лодкам. Логика Футида была безупречной: если атака с воздуха удастся, зачем подводные лодки? Если авиация не преуспеет, какая польза от пяти «труб», как именовали карликовые подводные лодки [30] на своем жаргоне офицеры флота. Но одно не вызывает сомнения, серьезно предостерегал Футида, американцы неизбежно обнаружат подход подводных лодок к Гавайям, что может сорвать внезапность всей операции против Пёрл-Харбора.

Оказалось, однако, что усилий Футида недостаточно, чтобы сломить традиции флота. Он не переспорил и не убедил адмиралов.

Автору и горячему стороннику плана - капитану Найодзи Иваса - была оказана высокая честь лично руководить действиями карликовых лодок. Ямамото внес лишь одно изменение: решение о входе в гавань должно быть принято самостоятельно командой лодки, а командиры лодок-носителей получили приказ принять на борт оставшихся в живых после атаки. Экипажи карликовых лодок пропустили слова Ямамото мимо ушей. По традиции древних японских воинов молодые моряки сознательно шли на смерть. «Мы опадем, как цветы вишни на землю», - объяснил впоследствии младший лейтенант Кацуо Сака-маки{24}, единственный уцелевший из десяти подводников, принявших участие в атаке на Пёрл-Харбор. «Но ведь каждый из моих летчиков имеет больше шансов, чем 50 на 50, умереть за императора», - горячился Футида.

Но тогда, в ноябре 1941 года, дальнейшие дискуссии были излишни - на разных базах корабли 1-го воздушного флота собирались в поход. Авианосцы принимали на борт свои группы самолетов и по одному исчезали за горизонтом. Куда? На берегу никто не знал. Пока остались на якоре в заливе Саеки несколько крупных кораблей во главе с «Акаги». 17 ноября в залив буднично вошел линкор «Нагато». Без эскорта. Ямамото с высшими чинами своего штаба прибыли напутствовать на подвиг командование 1-го воздушного флота. Ямамото обратился с речью к примерно 100 офицерам, собравшимся на полетной палубе «Акаги».

Немногие пережившие войну на всю жизнь запомнили Ямамото в этот час. Адмирал говорил не заглядывая в записки, ветер иногда заглушал его речь. «Япония за свою блистательную историю сражалась со многими достойными противниками: монголами, китайцами, русскими, - глуховато, размеренно говорил он, - но в этой операции мы встретимся с самым сильным и изворотливым врагом». Он внимательно осмотрел строй офицеров и продолжил: «Американский командующий (адмирал Киммель. - Н. Я.) - человек незаурядный. Такому относительно молодому [31] адмиралу не доверили бы Тихоокеанский флот, если бы он не был способным, мужественным и смелым. Мы можем ожидать, что он будет мужественно сражаться. Больше того, известно, что он дальновиден и осторожен, поэтому вполне возможно, им приняты строжайшие меры предосторожности. Помните: может оказаться так, что атака не будет внезапной. Может быть, вам придется с боем пробиваться к цели».

Некоторые из оставшихся в живых в той войне вспоминали, что при этих словах они похолодели. Одно дело атаковать на учениях со вводной «внезапность утрачена», и совсем другое, когда об этом предупреждает командующий Объединенным флотом. Футида держался браво, всем видом показывая - уж он-то со своими пилотами готов лететь хоть в зубы дьявола. Ямамото с видимым чувством благодарности крепко пожал ему одному руку перед строем. Затем все спустились в кают-компанию, серьезно, с достоинством выпили сакэ и трижды негромко возгласили «банзай!» в честь императора. Экипаж, а на борту «Акаги» почти две тысячи человек, пока не должен знать о цели операции.

Ямамото вернулся на борт «Нагато». Корабли Нагумо тут же подняли якоря и, набирая ход, ушли в море. Ямамото через сильный бинокль следил за ними несколько часов, пока они не скрылись из виду.

В Японии было сделано все, чтобы не заметили ухода 1-го воздушного флота. Аэродромы, с которых летали на учения пилоты Футида, приняли самолеты 12-го смешанного авиационного корпуса. Они продолжили вылеты, имитируя по мере возможности действия своих предшественников. Командование тыла флота отпустило в отпуск всех, кого можно было высвободить с баз. Нельзя было допустить, чтобы в палитре портовой жизни поубавилось синего цвета, формы военных моряков.

Корабли Нагумо ушли к тайному месту сбора - заливу Танкан (Хитокапу) на острове Итуруп в группе Курильских островов. Отстал только авианосец «Кага», который должен был забрать драгоценный груз - модернизированные торпеды. Их никак не удавалось подготовить в срок. Только благодаря сверхчеловеческим усилиям управляющего отделением концерна «Мицубиси» в Нагасаки Юкиро Фукуда удалось 17 ноября сдать заказ на «Кага». Фукуда, исполнив долг, заговорщицки подмигнул офицерам, принявшим торпеды: они пригодятся «в мелкой гавани Владивостока». Офицеры вежливо улыбнулись{25}. [32]

Разведка и контрразведка: в США и на Гавайях

Многое, если не все, зависело от разведки. Оперативное соединение отправлялось за тысячи миль от основного театра войны, существенно ослабляя японские силы. Ямамото надеялся поймать врага в мышеловке - Пёрл-Харборе. Но нужно было быть уверенным не только в том, что главные силы американского Тихоокеанского флота окажутся там в день нападения, но и знать точное расположение кораблей в гавани. Сообщить обо всем этом должны были разведчики.

В канун второй мировой войны размах японской шпионской работы в Соединенных Штатах был весьма значителен. Руководство разведкой осуществлялось не слишком целеустремленно, тем не менее, а быть может в результате этого, японские агенты собирали громадное количество самой разнообразной информации, буквально затопляя ею свои разведывательные центры. Отсюда понятные трудности при ее оценке. Но в случае необходимости можно было детально изучить тот или иной аспект военной подготовки Соединенных Штатов. Кроме того, по-видимому, происходил обмен информацией на высшем уровне с разведывательными службами союзников Японии - Германии и Италии.

Между Японией и США шла ожесточенная тайная война, спецслужбы обеих стран неплохо представляли возможности друг друга и обменивались беспощадными ударами. Еще в 1923 году погиб тайный агент корпуса американской морской пехоты Э. Эллис, отправленный на подмандатные острова - Каролинские, Маршалловы и Марианские. Он работал под видом натуралиста и должен был разведать, как японский флот использовал их в своих целях вопреки мандату Лиги Наций. Японские власти с прискорбием сообщили, что Эллис умер от неизвестной болезни. Исследовать причины его смерти они разрешили Л. Зембишу - главному фармацевту американского Госпиталя в Иокогама. Он привез в Токио пепел Эллиса, но сам был в невменяемом состоянии от наркотиков и вскоре погиб.

Довольно эффективно пресекая поползновения американской разведки, японские разведчики в 30-е годы резко расширили свою деятельность. Третье управление главного морского штаба, работавшее против США, сначала стало практиковать засылку штатских лиц для сбора информации об американском флоте. Результаты оказались удручающими. [33] Технические данные перевирались, идеологическое содержание донесений дошло до абсурда. Например: «Американцы идут добровольцами во флот для бесплатных кругосветных путешествий и в случае войны они ударятся в бегство».

Японские разведчики изменили свою кадровую политику, и под видом командированных для изучения языка в США хлынули морские офицеры. Они собирали сведения о флоте, морском строительстве, радиосвязи и т. д. Не остались вне их внимания новейшие методы разведки. В 1933 году четверо американских разведчиков под видом метеорологов провели год на судах американских линий, курсировавших между японскими портами. Они занимались радиоразведкой. Увы, без большого успеха. Но японские разведчики в этом преуспели.

С 1937 года лейтенант Тогами с подручным полтора года разъезжали по США поближе к военно-морским базам с мощной радиоустановкой в багажнике автомашины. Сотни часов терпеливого прослушивания эфира дали бесценные данные об американском флоте. Помимо прочего, вне всяких сомнений, была установлена его худшая подготовка к действиям ночью по сравнению с японским флотом. Это дорого обошлось американцам в первый год войны на Тихом океане. Выполнив свою миссию, Тогами благополучно отбыл в Японию.

Американские разведчики и контрразведчики, конечно, не дремали. Но по сравнению с японскими действовали хотя и напористо, но топорно. ФБР следило за 342 лицами, подозреваемыми в том, что они японские агенты. На Тихоокеанском побережье США, где в основном жили американцы японского происхождения, контрразведчики 12-го военно-морского округа с центром в Сан-Франциско держали в фокусе своего внимания всех «подозрительных». Хотя данные этой операции так и не рассекречены, известно, например, что подслушивались не только телефонные разговоры между местными японскими бизнесменами, но обязательно контролировалась вся телефонная, теле- и радиосвязь с Японией и странами Дальнего Востока.

С 1938 года контрразведчики округа систематически тайком проникали в служебные помещения японских фирм, вскрывали сейфы и т. д. В 1940 году они загорелись желанием раздобыть код, на который перейдет японский торговый флот после объявления мобилизации. Они ухитрились подбросить наркотики в сейф капитана японского судна, стоявшего в порту Сан-Педро в Калифорнии. Затем при [34] таможенном досмотре контрразведчики «нашли» наркотики и, несмотря на яростные протесты капитана, отправили содержимое сейфа на берег. Там в складе у причала книгу с кодом быстро сфотографировали и вернули впавшему в прострацию капитану. Конечно, как только он вернулся в Японию и доложил о случившемся, код был изменен, но все равно обладание полным текстом старого кода было неоценимой помощью при дешифровке нового.

По сей день специалисты в США спорят по поводу того, чья разведка оказалась эффективнее в канун войны - американская или японская. С учетом случившегося вскоре в Пёрл-Харборе ответ очевиден. Американские объяснения профессиональных промахов выдержаны, однако, в духе отборной риторики насчет демократии. Как с величайшей серьезностью написал тот же Э. Лейтон: «Американский успех (с описанным похищением кода на торговом судне. - Н. Я.) был, однако, каплей по сравнению с ведром информации, которую тайные агенты Японии, например Тачибана, добывали в США. В противоположность Японии мы, свободная страна, не имели контроля полицейского государства и тех ограничений, которые затрудняли там сбор информации, в чем я лично убедился, работая заместителем военно-морского атташе в Токио»{26}.

Ссылки на «американскую демократию» в такого рода делах играют сугубо служебную роль. Не дело Тачибана представляет интерес, а американская реакция на него, ибо она вводит в высшую математику американских спецслужб. Итару Тачибана обосновался в Лос-Анджелесе для «изучения» английского языка. Для прикрытия шпионажа и извлечения дополнительных доходов (к содержанию капитан-лейтенанта императорского флота) он стал хозяином нескольких публичных домов. Он был очень активен и промахнулся: взял для выполнения тайных заданий на Гавайях осведомителя американских спецслужб. По просьбе военно-морской контрразведки и собственным соображениям ФБР арестовало Тачибана. При обыске нашли столько документов, что потребовалось срочно вызвать из Вашингтона трех переводчиков, чтобы разобраться в добыче. Улики, сообщники - все было налицо. Но государственный секретарь К. Хэлл не счел полезным предавать его суду, ибо в это время дипломатические «переговоры с японцами вступили в критическую фазу». 21 июня 1941 года Тачибана выслали из США. В Токио в третьем управлении сразу нашли применение его талантам, включив в подготовку операции против Пёрл-Харбора. [35]

Для правительства США не было секретом, что консульства и иные учреждения держав «оси» были гнездами шпионажа. 16 июня 1941 года госдепартамент распорядился закрыть все 24 немецкие консульства, 21 июня - все итальянские. В конце месяца ФБР арестовало 29 лиц, обвиненных в шпионаже в пользу Германии. «Ни одна из этих мер не создала затруднений японцам, - сообщает профессор Г. Прандж. - По различным причинам госдепартамент предпочитал, чтобы японские консульства по-прежнему работали. Согласно одному источнику, американские власти содержали «целую банду опытных взломщиков», которые тайно проникали в японское консульство в Нью-Йорке. Они фотографировали найденные документы и аккуратно клали туда, откуда брали. Нью-йоркское консульство было таким ценным источником информации, что органы военных разведок умоляли госдепартамент не трогать его... Консульства Хирохито (император Японии. - Н. Я.), вероятно, были более полезны открытыми, чем в случае их закрытия»{27}. Надо думать, спецслужбы США почитали это верхом мудрости. Пристально наблюдая, как казалось звездам американской разведки, за каждым шагом противника, они надеялись, используя и дезинформацию, побуждать японские консульства докладывать Токио то, что отвечало высшим интересам США. На бумаге выглядело гладко и многообещающе, а что получилось на деле, продемонстрировала, в частности, тайная война американских и японских спецслужб на острове Оаху.

Гавайские острова давно были объектом пристального внимания японской разведки. Получение оттуда информации оперативного характера, необходимой для подготовки удара по Пёрл-Харбору, не представляло особых затруднений. Помимо открытых источников - разнообразных сведений, предававшихся американцами огласке, Япония использовала обширную агентурную сеть. Воды Тихого океана бороздили бесчисленные рыболовные суда, которые занимались промыслом не только у Гавайских островов, но и у побережья Северной Америки, от Аляски до Панамского канала. Этот «рыболовный» флот собирал в свои сети военно-стратегическую информацию. Должный контроль над этой деятельностью, истинное значение которой не составляло секрета, установить не удавалось.

На самих Гавайских островах проживало много японцев и американцев японского происхождения. В 1941 году таких лиц только на острове Оаху было 83 тысячи, а всего на [36] Гавайских островах - 160 тысяч человек, из них на 7 декабря 1941 года 35 тысяч сохраняли японское подданство. Среди этого населения теоретически было нетрудно навербовать агентов. Президент Франклин Д. Рузвельт еще 10 августа 1936 года приказал главнокомандующему ВМС США: «Установить тайную слежку за любым японцем, американским гражданином или нет, проживающим на Оаху, замеченном в том, что он встречает японские суда или имеет какие-либо контакты с членами их экипажей». Предлагалось составить списки таких лиц, все они подлежали «заключению в концентрационные лагеря в случае чрезвычайного положения». Президент потребовал представить ему «дополнительные рекомендации после изучения этого вопроса». Указание президента возбудило подозрения в отношении всех японцев на Гавайях, а в спецслужбах создало обстановку шпиономании. Фокус их внимания переключился на тысячи и тысячи людей, которые не имели отношения к какой-либо подрывной или шпионской работе.

Между тем штаб-квартирой шпионажа было генеральное консульство Японии в Гонолулу, имевшее право шифр-переписки с Токио. Ему подчинялось 234 консульских агента, разбросанных по Гавайским островам. Во исполнение приказа президента военная контрразведка к 1941 году собрала против 217 консульских агентов материалы, позволявшие арестовать их за нарушение закона о регистрации как «агентов» иностранной державы. ФБР и военно-морская разведка доложили генеральному прокурору США: против 40 консульских агентов имеются улики, позволяющие отдать их под суд за шпионаж. На передовом фронте борьбы с вражеской агентурой выступали контрразведчики вооруженных сил, ФБР держалось в тени. Больше того, в официальной истории ведомства сказано: «В 1940 году Гувер (директор ФБР. - Н. Я.) отказался нести основную ответственность за расследование шпионажа, саботажа и подрывной работы на Гавайях, ибо отделение ФБР в Гонолулу не имело для этого ни должного количества людей, ни необходимого опыта»{28}. Видимо, по этой причине, как подчеркнуто в специальном исследовании о ФБР, «хотя и выражался скептицизм в отношении ФБР из-за того, что оно не сумело своевременно узнать и предупредить военных о японском нападении на Пёрл-Харбор, правительственные расследования не поставили этого в вину ФБР»{29}.

Коль скоро политический сыск был умышленно выведен из игры, Вашингтон не затруднялся объяснять что-либо [37] подробно и контрразведчикам вооруженных сил. 25 июля 1941 года военный министр приказал им не предпринимать никаких мер против японской агентуры на Гавайях, а ограничиться предупреждением. Летом и осенью 1941 года один из комитетов палаты представителей объявил о намерении расследовать японскую подрывную работу в США, а сенаторы Г. Жиллет и Э. Джонсон 2 октября 1941 года внесли резолюции с тем же предложением, особо выделив «деятельность японских консульских представителей на Гавайях»{30}. Президент и государственный секретарь, разумеется, не могли поступить здесь так, как с военными, - приказать и все тут. Но вежливые увещевания Белого дома и госдепартамента конгрессменов и сенаторов имели тот же эффект - расследования не состоялись. Почему? Об этом дальше.

Профессор Г. Прандж, очень подробно рассмотрев все «за» и «против», заключил: «Закрытие японского генерального консульства в Гонолулу могло бы перевести идею нанесения удара по Тихоокеанскому флоту США в Пёрл-Харборе из реальной жизни в область фантазии, откуда Ямамото извлек ее... Прекращение поступления информации из главного источника на Гавайях наверняка бы укрепило сопротивление главного морского штаба операции и Ямамото было бы отказано в ее проведении. Больше того, сам Ямамото мог бы остановиться, если бы ему пришлось полагаться на случай, а не на твердые разведывательные данные о том, что он найдет флот Киммеля в Пёрл-Харборе»{31}. По «высшим соображениям» все описанное не было сделано, посему на Гавайских островах расцвел японский шпионаж.

Поздней весной 1941 года японский министр иностранных дел по поручению военно-морской разведки сменил руководителей генерального консульства. Генеральным консулом был назначен Нагао Кита, вице-консулом - офицер флота, 28-летний Тадео Есикава, прибывший на Гавайские острова с дипломатическим паспортом на имя Моримура. Кита участвовал в войне в Китае. Он был переведен на Гавайские острова из Гуанчжоу (Кантона), где тесно сотрудничал с военно-морской разведкой. В задачу вице-консула Моримура входил сбор оперативной информации для командования японского флота.

В статье, написанной Есикава в конце 1960 года для ведущего органа американских ВМС «Юнайтед стейтс нейвл инститьют просидингс», через 19 лет он впервые рассказал о своей разведывательной работе. Автор утверждал, [38] что был «единственным» японским агентом на Гавайских островах. Не отрицая его значительной роли в этом, все же следует заметить, что громадное количество информации, отправленное в Японию во второй половине 1941 года, «не могло быть делом рук одного человека»{32}.

Есикава передвигался по острову без каких-либо ограничений. Во время ежедневных прогулок от Перл-Сити до оконечности полуострова он обозревал аэродром на островке Форд в центре гавани и стоянку линейных кораблей. Есикава бродил по окрестностям базы, взбирался на гору Танталус, откуда наблюдал за входом и выходом кораблей в море. Иной раз он брал напрокат самолет в аэропорту Джон Роджерс и совершал приятные и полезные полеты для изучения аэродромов. Но наиболее удобным «и, я бы сказал, наиболее приятным был, конечно, расположенный на возвышенности японской ресторан Сунте Ро», - вспоминал Есикава. Там предприимчивый японский вице-консул забирался в маленькую комнату, располагался на рисовых матах и, по его словам, вел пристойные беседы с гейшей, прерывая их, время от времени, разглядыванием Пёрл-Харбора. В комнате была сильная подзорная труба, а Есикава недаром называли ходячей энциклопедией американского флота - он мгновенно опознавал любой корабль.

Идиллическая шпионская обстановка: за окном гавань, флот как на ладони. Есикава имел возможность не только определять дислокацию кораблей, но и следить за тем, что на них происходит. «Гейша, которая до моего появления обычно развлекала американских военнослужащих, иногда также оказывалась источником некоторых сведений, разумеется, без малейшего поощрения, а тем более принуждения с моей стороны, ибо полагаться на женщину было бы рискованно». А Есикава, многоопытный разведчик, не желал подвергать опасности бесценный источник информации, каковым он считал себя.

Американские контрразведчики так и не выяснили, что Моримура-Есикава был звездой шпионских дел генконсульства. Впрочем, он сумел ввести в заблуждение даже сослуживцев. Часто пьяный, вечно с женщинами, и разными, даже периодически оскорбляющий Кита и сверх того отъявленный лодырь и щеголь, он никак не походил на разведчика{33}, а, скорее, выглядел отпрыском богатой семьи, отправившей его в земной рай Гавайев проветриться. На деле с каждым месяцем качество его донесений третьему управлению улучшалось. Он довольно скоро [39] установил и документировал пагубный образ действия американских адмиралов - собирать в субботу и воскресенье основные корабли флота в Пёрл-Харборе. Внимательно наблюдая за американскими аэродромами («гуляке» для этого приходилось вставать на рассвете), Есикава установил, что патрульная авиация практически игнорирует северные подходы к Гавайям.

В своей работе Есикава опирался на считанных помощников и, по всей вероятности, не использовал местных японцев. Он высокомерно разъяснял сообщникам, что низкий уровень образования соотечественников-островитян перечеркивает расовые преимущества. Они «не подходят к работе», а большинство из них «просто мусор». Он был уверен, что на Гавайях должна быть тайная шпионская сеть, независимая и неизвестная генконсульству, «работающая по прямым указаниям Токио», но не имел о ней представления{34}. Ничего по этому поводу не смогли сообщить и американские исследователи Пёрл-Харбора.

С осени 1941 года Токио становится все более требовательным, от генерального консульства ждут детальной информации. 24 сентября в консульство поступает совершенно секретное указание, подписанное министром иностранных дел адмиралом Тоёда. Кита и Есикава вменяется в обязанность условно разделить гавань Пёрл-Харбор на пять подрайонов и сообщать о наличии в каждом из них кораблей. «Мы бы хотели, чтобы вы сообщали о каждом случае, когда два или больше кораблей стоят у одного пирса», - многозначительно добавлял Тоёда{35}. Указание Токио принято к исполнению. Вслед за телеграммой от 24 сентября 1941 года министр иностранных дел Японии требовал от генерального консульства все новой и новой информации. Как и принято в упорядоченной дипломатической практике, министерство иностранных дел являлось лишь передаточной инстанцией между руководством разведки и агентами. 15 ноября генеральному консульству вменяется в обязанность сообщать о расположении кораблей в гавани регулярно, не реже двух раз в неделю.

С середины лета 1941 года пароходное сообщение между США и Японией было фактически прервано. Но главный морской штаб добился, чтобы МИД Японии договорился с Вашингтоном о приеме хотя бы нескольких судов в США. По осени стороны сообщили - американские порты посетят три судна из Японии. 22 октября на Гавайские острова из Иокогама вышел японский лайнер «Тайе-Мару». Стюардом на корабле был Сугуру Сузуки, самый молодой, 33-летний [40] капитан-лейтенант японского флота. Хотя третье управление не имело причин жаловаться на информацию Кита и Есикава, главный морской штаб провел последнюю проверку. Судно пошло курсом, по которому через месяц с небольшим должен был следовать 1-й воздушный флот Нагумо. Вместе с Сузуки ехали еще двое ряженых - офицеры императорского флота, направлявшиеся с визитом на Гавайи в интересах подводных сил. В пути троица была занята до предела: наблюдение за горизонтом, видимость, волнение, сила и направление ветра и т. д. Капитан так проложил курс, что рассвет 1 ноября застал судно в 200 милях севернее Оаху. Вскоре Сузуки увидел американский патрульный самолет. Итак, граница патрулирования, и крайне небрежного, 200 миль от Оаху.

«Тайе-Мару» пришвартовался в гавани Гонолулу в субботу. С утра в воскресенье Сузуки проверил донесения ген-консульства о поведении офицеров и матросов американского флота в день отдыха. Все сошлось, никакой боевой готовности. В воздухе не видно патрульных самолетов.

Сузуки сделал надлежащие выводы из увиденного через иллюминаторы каюты. Пирс оцеплен, множество американских агентов - из ФБР, армейской контрразведки, контрразведчики 14-го военно-морского округа, таможни цепко следили за каждым шагом экипажа и немногих «пассажиров». Сузуки счел за благо не сходить на берег, а приглашал одного Кита на судно. Кита запретил Есикава даже появляться вблизи гавани, юбочник утроил в эти дни свои похождения на виду зорких агентов из американских спецслужб. А Сузуки был по горло занят, пока «Тайе-Мару» стоял в порту. Подтвердилось, что американский флот не использует больше якорной стоянки у Лахаина. При встрече Кита был передан вопросник, насчитывавший более 100 пунктов. Кита и Есикава постарались оказаться на высоте. К ответам были приложены карты, схемы, то есть все, что нужно для удара с воздуха. С утренней до вечерней зари Сузуки следил за американскими самолетами. Эти наблюдения пополнили сведения генконсульства, доставлявшиеся на судно иногда в объемистых пакетах, особенно карты. Сверхбдительные американские агенты, обыскивавшие у трапа считанных пассажиров судна, сходивших на берег и возвращавшихся на «Тайе-Мару», ничего не обнаружили. 5 ноября шпионское судно ушло в Японию, еще раз проверив предстоящий маршрут соединения Нагумо. Еще на борту «Тайе-Мару» на обратном пути в Японию Сузуки [41] сравнил свои записи с заметками обоих коллег. Все трое остались удовлетворенными.

Утром 17 ноября «Тайе-Мару» вернулся в Японию. Тачибана сердечно встретил разведчиков и обрадовал: в этот же день они должны доложить об увиденном главному морскому штабу. Днем Сузуки предстал перед собранием адмиралов во главе с Нагано. Он заверил, что обстоятельства для рейда к Гавайям благоприятны. Вежливые вопросы, обстоятельные ответы с показом деталей на картах, подготовленных Есикава. Нагано помалкивал, время от времени подремывая в кресле. На следующий день Сузуки направили к адмиралу Нагумо - просветить штаб 1-го воздушного флота об обстановке в Пёрл-Харборе.

29 ноября Токио инструктирует генконсульство в Гонолулу: «Мы получали от вас сообщения о передвижении кораблей, отныне доносите даже тогда, когда корабли стоят на месте»{36}. И эта информация стала немедленно отправляться из Гонолулу. 2 декабря Токио, приказав уничтожить все шифры, за исключением относительно простых «о» и «л», предписывает: «Ввиду нынешней обстановки чрезвычайно важно знать о наличии в гавани военных кораблей, авианосцев, крейсеров. Отныне, не щадя никаких усилий, докладывайте ежедневно. В каждом донесении сообщайте, есть ли аэростаты заграждения над Пёрл-Харбором, имеются ли признаки, говорящие о том, что их будут поднимать. Также сообщите, установлены ли на кораблях противоторпедные сети». Генконсульство скрупулезно выполнило приказ.

Помимо ежедневных сообщений 6 декабря Кита передал простым шифром целый научный трактат: «1. В октябре на Американском континенте в Кэмп-Дэвиде, штат Калифорния, армия приступила к подготовке солдат для работы с аэростатами воздушного заграждения. Заказано 400-500 аэростатов, есть основание полагать, что они будут использованы для защиты Гавайских островов и Панамского канала. Что касается Гавайских островов, то в результате самого тщательного изучения окрестностей Пёрл-Харбора выяснено: установок для подъема их в воздух нет, солдат для службы в таких частях не отбирали. Более того, подготовка к использованию аэростатов не ведется. Нет никаких признаков, что на острова доставлены аэростаты. Едва ли они есть в наличии. Однако если бы и была проведена соответствующая подготовка, а американцам нужна защита с воздуха акватории Пёрл-Харбора и близлежащих аэродромов - Хикэм, Форд и Эва, возможности создания такого рода защиты в Пёрл-Харборе [42] ограниченны. Я считаю, что представляется очень благоприятная возможность для внезапного удара по всем этим объектам. 2. По моему мнению, линкоры не оснащены противоторпедными сетями. Подробности неизвестны. Я сообщу о результатах изучения этого вопроса»{37}. Надо ли говорить, что готовил депешу Есикава и ему предстояло продолжать «изучать этот вопрос».

Хотя в генконсульстве не могли знать о том, что Пёрл-Харбор избран как объект для нападения, о том, когда последует удар, содержание инструкций было совершенно ясным. И Кита решился дать совет, предлагая не упустить благоприятную возможность. Иными словами, он дал понять, что разгадал цель бесчисленных запросов из Токио. Для разведчика шаг рискованный.

Адмирал Киммель и генерал Шорт на посту

В то время как в Вашингтоне считали, что Гавайи - несокрушимый форпост США на Тихом океане, командующих на месте давно не на шутку тревожила безопасность кораблей на отдаленных островах. С января 1940 года Тихоокеанским флотом командовал адмирал Дж. Ричардсон, принявший дела у адмирала К. Блоха, который в 62 года остался комендантом 14-го военно-морского округа - Гавайями с прилегающими водами. Очень известные в США флотоводцы, но коль скоро К. Блоха непреодолимо клонило ко сну на работе, Дж. Ричардсон взял на себя объяснения с Вашингтоном.

Когда в мае 1940 года правительство решило оставить Тихоокеанский флот в Пёрл-Харборе, адмирал Дж. Ричардсон обратился за разъяснениями к главнокомандующему ВМС США адмиралу Г. Старку. В ряде официальных и неофициальных документов он выразил мнение, что базирование флота в Пёрл-Харборе подрывает его боеготовность. В гавани нет необходимых средств для обслуживания такого количества кораблей, фактически невозможна мобилизация флота в случае необходимости.

В большой докладной записке Г. Старку 22 июня Дж. Ричардсон настаивал, что если «руководствоваться только соображениями военно-морского дела», то корабли следует отвести на базы западного побережья Америки. В заключение Дж. Ричардсон задавал риторический вопрос: «Другими словами, что более важно: поддержать дипломатические представления на Тихом океане, базируя флот на [43] Гавайских островах, или облегчить его подготовку для ведения боевых действий в любом районе, базируя большинство кораблей на обычных базах западного побережья?» Г. Старк разделял настроение Дж. Ричардсона. Он попытался переговорить с Ф. Рузвельтом. «Несколько раз, - рассказывал после войны Г. Старк, - я спрашивал президента, какую роль суждено играть нашему флоту, если Япония нападет на британские владения. Он просто не отвечал, а как-то заявил: «Не задавайте мне таких вопросов». Не думаю, чтобы он мог на них ответить».

В октябре 1940 года Дж. Ричардсон приехал в Вашингтон и добился приема у президента. Он был преисполнен решимости убедить Ф. Рузвельта отозвать флот с Гавайских островов. Военные доводы адмирала не произвели впечатления на Ф. Рузвельта. Он объяснил Дж. Ричардсону, что флот находится на Гавайских островах для оказания сдерживающего влияния на Японию. На вопрос, собираются ли США вступить в войну, президент ответил, что в случае японского нападения на Таиланд, английские или голландские владения Соединенные Штаты не поднимут оружия. Он даже сомневался, что США объявят войну, если японцы вторгнутся на Филиппины. Однако, заметил Ф. Рузвельт, «японцы не могут всегда избегать ошибок, и по мере развития войны и расширения масштабов военных действий рано или поздно они совершат ошибку, и мы вступим в войну»{38}. Объяснения были весьма туманными.

Дж. Ричардсон неосмотрительно заявил президенту, что он не убежден и по-прежнему настаивает на возвращении флота с Гавайских островов к берегам Америки. Больше того, адмирал затронул и политический вопрос, указав, что флот на Гавайях не оказывает сдерживающего влияния на Японию. Только в том случае, если корабли будут находиться на обычных базах, где можно без помех провести мобилизацию, в Токио поймут, что США имеют серьезные намерения. Он резко подытожил беседу: «Г-н президент, я должен заявить вам, что высшие офицеры флота не доверяют гражданскому руководству нашей страны, а без этого нельзя успешно вести войну на Тихом океане». Потом, много спустя, он припоминал, что Рузвельт с выражением болезненного удивления произнес: «Джо, ты так ничего не понял»{39}.

Ослепленный только флотскими интересами, Дж. Ричардсон не сообразил, что выбрал не лучшее время для схватки с президентом. Ф. Рузвельт вел трудную избирательную кампанию, через месяц ему предстояло в третий [44] раз просить избирателей подтвердить его пребывание в Белом доме. Радея за любимый флот, Дж. Ричардсон определенно нарушил принцип принципов ведения государственных дел в США: он, военный моряк, вторгся в политику. Развязка не заставила долго ждать. 12 января 1941 года Дж. Ричардсон был снят с поста. Военно-морской министр Ф. Нокс лаконично объяснил адмиралу: «Во время беседы вы обидели президента». Дж. Ричардсон прокомандовал 13 месяцев вместо обычных двух лет, установленных для пребывания в этой должности.

1 февраля 1941 года в командование американским Тихоокеанским флотом вступил адмирал Хасбенд Киммель. Он происходил из семьи, мужчины которой служили в армии со времен Войны за независимость США в 1775-1783 годах. X. Киммель не смог поступить в Вест-Пойнт и стать офицером армии, пришлось изменить традиции семьи: в 1900 году он был принят в военно-морское училище в Аннаполисе. Еще кадетом он зарекомендовал себя исполнительным, преданным делу служакой. В ежегоднике училища за 1904 год - год окончания его Киммелем - помещались по традиции очерки обо всех выпускниках{40}. Да, то был год 1904-й, год нападения Японии на Порт-Артур. И в этом же году в Японии окончил училище Ямамото...

Киммель прошел обычную школу американского морского офицера: участвовал в «умиротворении» Кубы, высаживался во время интервенции США в Мексике. После первой мировой войны X. Киммель последовательно занимал многие важные посты. Когда стало известно о его высоком назначении, некоторые вспомнили о полузабытом эпизоде: в бытность Ф. Рузвельта в 1913-1920 годах заместителем военно-морского министра, Киммель какое-то время являлся временным помощником будущего президента. Однако X. Киммель не был слишком близок к Ф. Рузвельту, он стал командующим в обход 32 адмиралов главным образом благодаря собственным заслугам. Его преданность делу была общеизвестна на флоте, а желание делать все за всех вошло в поговорку.

Моряк до мозга костей, X. Киммель ревностно отстаивал традиции флота. Когда в канун войны для моряков была введена форма цвета хаки, X. Киммель с очевидным консерватизмом заметил: «Эта форма умаляет достоинство и воинский вид». Адмирал был известен на флоте тем, что не терпел дураков. При острых объяснениях в голову подчиненных, медливших с ответом или отвечавших невпопад, [45] летели увесистые книги: Киммель, запойный чтец, всегда имел их в достатке под рукой. На палубе разъяренный адмирал в припадках ярости срывал и топтал форменную фуражку, изрыгая немыслимые ругательства. На этот случай вестовые держали запас старых фуражек, которые подбрасывали под ноги адмиралу во гневе. Но, как ни странно, подчиненные не таили зла, все знали - адмирал X. Киммель отличный моряк.

Приказ о назначении он получил на Гавайских островах, где командовал эскадрой крейсеров. X. Киммель немедленно отправился на квартиру своего предшественника Дж. Ричардсона и заявил, что не видит оснований для его снятия с поста, а также заверил, что сам не прилагал никаких усилий, чтобы получить высокое назначение. Профессиональная этика была соблюдена.

X. Киммель возглавил флот почти в 59 лет и по этой причине, а также чтобы полностью отдаться службе, отправил жену в США. Он крепко запомнил урок, преподанный Дж. Ричардсону, и не говорил о необходимости отвести флот с Гавайских островов, а посвятил свою деятельность поднятию боеготовности. При существовавшей системе ответственности за оборону дело отнюдь не простое.

За оборону с моря отвечал 14-й военно-морской округ, а то, что адмирал К. Блох в прошлом был начальником X. Киммеля, не способствовало установлению между ними сердечных отношений. Флоту полагалось оборонять только собственные корабли, а защита Пёрл-Харбора возлагалась на армию, в распоряжении которой были самолеты, батареи береговой и зенитной артиллерии. Гарнизоном Гавайских островов, насчитывавшим на 7 декабря 1941 года 2490 офицеров и 40 469 солдат, командовал генерал Уолтер Шорт, назначенный через несколько дней после Киммеля - 4 февраля 1941 года. Он принял дела на Гавайях в 60 лет, пройдя нелегкий путь армейского офицера - служба в захолустных гарнизонах и прозябание в штабах. Видимо, Шорт, хотя теперь и генерал-лейтенант, не изменил привычки, вбитой почти 40-летней службой, - нужно подчиняться и помалкивать. Начальству виднее. Он единственный участник драмы 7 декабря 1941 года, который не оставил после себя никаких следов, приметных для историков.

Незадолго до войны на Гавайях побывал фактический главнокомандующий ВВС США генерал X. Арнольд. Он осмотрел аэродромы на Оаху, видимо, как подобает начальнику, дал ценные указания подчиненным и, очень вероятно, до конца использовал гостеприимство местного [46] генералитета. В послевоенных мемуарах Арнольд внес свою лепту в дискуссию о Пёрл-Харборе: «По возвращении в Вашингтон газетчики процитировали мое утверждение, что, с моей точки зрения, нет более заманчивой задачи, как ударить с воздуха по Пёрл-Харбору, по всем этим кораблям, стоящим на якорях. Сказал ли я это или нет - несущественно, но цель была мечтой любого пилота - другого такого скопления кораблей трудно было сыскать. Хуже было другое, о чем я не мог сказать публично: отсутствие единства командования на Гавайях. Здесь порочная идея о том, что «береговая линия разделяет ответственность армии и флота», была продемонстрирована с максимальной силой. А раз не было единого командования, то и не было единой обороны»{41}. Очень логично и убедительно, только генералу следовало бы сообщить это, кому ведать надлежало в то время, а не резервировать суждение за мемуарами, вышедшими в 1949 году.

В 30-е годы на маневрах американского флота была выявлена уязвимость Пёрл-Харбора для удара самолетов с авианосцев. Расчеты показывали, что ударное вражеское соединение, которое к вечеру накануне дня нападения находится в 600-900 милях от острова Оаху, за ночь может сделать стремительный рывок и на рассвете поднять самолеты с авианосцев на расстоянии 275-300 миль от Пёрл-Харбора. Именно такое расстояние требовалось для того, чтобы самолеты с тогдашним радиусом действия могли совершить налет и вернуться на авианосцы. Исходя из этих подсчетов, для ведения разведки на 800 миль на 360°, как требовало островное положение Пёрл-Харбора, командующие на Гавайских островах заключили, что необходимо иметь 250 самолетов.

В докладе Мартина - Беллинджера (соответственно командующие ВВС армии и флота на Гавайях), направленном в апреле 1941 года в Вашингтон, они предупреждали, что «наиболее вероятное и опасное нападение на Оаху - атака с воздуха». Они требовали введения дневного патрулирования на 360° на расстояние 800 миль и подтверждали, что для этого нужно по крайней мере 250 самолетов, предпочтительно летающих лодок «Каталина» с большим радиусом действия.

Доклад Мартина - Беллинджера, составленный по приказу Киммеля, в Вашингтоне нашли прекрасным, горячо одобрили, обещали помочь самолетами. Но только на 7 декабря 1941 года на Гавайях для патрулирования оказалось всего 6 бомбардировщиков «Б-17» армии и 81 «Каталина [47] «. Они покрывали 144°, вне оставалось 60 процентов зоны, которую по идее нужно было бы патрулировать. Но какие сектора избрать?

Примерно в 1500 милях к югу от Гавайев лежат острова Пальмира, Рождества и Виктория, в 500 милях к юго-западу - остров Джонстон, а в 1500 милях от этого острова находился самый восточный бастион Японии - Маршалловы острова. В 2000 милях прямо на запад - американский форпост остров Уэйк, в 1500 милях к северо-западу - остров Мидуэй. На север простирается океан вплоть до побережья Аляски и Алеутских островов. Южные, западные и даже северо-западные подступы к Гавайям, следовательно, по большей части прикрывались островами, принадлежавшими США. Но в этих районах, особенно на юго-западе, таилась угроза: здесь наименьшее расстояние отделяло Гавайи от японских владений. По подсчетам штаба Киммеля, от японской базы на острове Джалуит в восточной группе Маршалловых островов для быстроходного японского ударного соединения всего пять суток хода. Следовательно, сюда основное внимание!

Если представить Гавайи центром циферблата часов, то патрулировались сектора с 6 до 11 часов. Просматривалась, конечно, обширная зона - в неделю, предшествовавшую 7 декабря 1941 года, американские самолеты осмотрели два миллиона квадратных миль океана, не обнаружив ни одного японского военного корабля. Э. Лейтон нашел: «Решение оставить сектор в направлении 12 часов вне патрулирования было рассчитанным риском, на который пошли профессионалы, офицеры флота на основании самой достоверной информации, имевшейся у них. К сожалению, японцы либо догадались о нашем затруднительном положении, либо сознательно воспользовались им, ибо они нанесли удар с севера - из района, который не разведывался с воздуха»{42}.

В это время новинкой военной техники была радиолокация. После настоятельных просьб генерала У. Шорта 3 июня 1941 года на Гавайи прислали три стационарные радиолокационные установки, а 1 августа - шесть передвижных. На 7 декабря действовало пять передвижных установок, помещенных на грузовиках, стационарные не были смонтированы - металлические опоры под них так и не поступили из США. Попытка поместить одну радиолокационную установку на горе Калеакала встретила яростное сопротивление службы парков министерства внутренних дел США. Обращение У. Шорта к начальнику [48] штаба армии генералу Дж. Маршаллу не очень помогло делу. Дж. Маршалл разъяснил, что служба парков заинтересована в сохранении земель, находящихся в ее ведении, и высказывается против постройки любых объектов, «которые существенным образом изменяют естественный вид резервации».

До 7 декабря У. Шорт представил в военное министерство сметы на общую сумму 23 миллиона долларов для сооружения аэродромов, позиций для батарей, улучшения дорог и т. д. Ассигновано 350 тысяч долларов - полтора процента просимой суммы. Обращения в Вашингтон с просьбой усилить противовоздушную оборону острова в основном остались без последствий. На 7 декабря вместо необходимых 96 трехдюймовых зенитных орудий было 82, соответственно вместо 135 37-миллиметровых орудий - 20, вместо 309 крупнокалиберных пулеметов - 109. Учитывая слабость противовоздушной обороны острова Оаху, X. Киммель отдал приказ о подчинении зенитной артиллерии флота командованию 14-го военно-морского округа.

Среди командования флота все же высказывались опасения, что корабли в Пёрл-Харборе могут быть атакованы самолетами-торпедоносцами. Такое мнение существовало и в штабах на Гавайских островах. Чтобы положить конец толкам, Г. Старк 15 февраля 1941 года направил специальное разъяснение X. Киммелю. «Вопрос об установке противоторпедных сетей в гавани Пёрл-Харбор для защиты от удара с воздуха рассмотрен. При небольших глубинах в гавани это излишне. Кроме того, теснота гавани и необходимость иметь место для маневрирования кораблей ограничивают возможность использования сетей имеющегося типа... Для успешного сбрасывания торпед с самолетов нужна минимально глубина воды 25 метров, а желательна 50 метров»{43}.

В военно-морском министерстве игнорировали сообщение о том, что в Англии весной 1941 года успешно испытаны торпеды на глубинах 14 метров. А о работе Гэнда никто, понятно, и не подозревал. Получив из Вашингтона авторитетное заключение военно-морского министерства, штаб X. Киммеля полностью исключил возможность атаки торпедоносцев. Никаких мер защиты принято не было.

Эти, пусть жизненно важные, вопросы для Пёрл-Харбора тускнели по сравнению с последствиями для флота Киммеля, которые влекли за собой попытки Вашингтона быть сильным на обоих океанах - Атлантическом и Тихом - с тогдашним американским флотом одного океана. В апреле [49] Киммелю от имени президента предписали начать переброску кораблей в Атлантику. 21 апреля ушел авианосец «Йорктаун» с эскортом эсминцев. Государственный секретарь К. Хэлл попытался воспротивиться ослаблению Тихоокеанского флота, ибо, считал он, это поощрит Японию на агрессию. Против него единым фронтом выступили министры Г. Стимсон и Ф. Нокс, генерал Дж. Маршалл и адмирал Г. Старк. Стимсон коротко сформулировал их возражения: Хэлл обрекает «флот на бездействие на Тихом океане, где, как хорошо известно, мы не собираемся активно использовать его против японцев, и не дает возможности сыграть свою подлинную роль на основном театре военных действий»{44}.

Но если Токио, ободренное уходом американских кораблей с Тихого океана, обратит свою агрессию против владений США, скажем, тех же Гавайев? 24 апреля Стимсон разъяснил Рузвельту в Белом доме, что острова неприступны, независимо от того, базируется ли флот в Пёрл-Харборе или нет. Он вручил президенту докладную записку, подписанную генералом Дж. Маршаллом. В документе ясно чувствуется раздражение профессионала, которому приходится иметь дело с полузнайками.

Докладная открывалась в высшей степени претенциозно: «Остров Оаху, благодаря своим укреплениям, гарнизону, природным характеристикам, считается сильнейшей крепостью в мире. Для захвата Оаху врагу придется доставить экспедиционные силы, способные с боем высадиться перед лицом гарнизона, насчитывающего почти 35 000 человек, имеющего 127 орудий береговой обороны, 211 единиц зенитных средств и более 3000 полевых орудий и пулеметов для защиты побережья. Без господства в воздухе это невыполнимая задача». Если же враг все же попытается совершить рейд против Гавайских островов, объяснял Дж. Маршалл президенту, «неприятельские авианосцы, эскортные корабли и транспорты начнут подвергаться бомбардировке с воздуха уже на расстоянии 750 миль. Это воздействие с воздуха будет все усиливаться, пока в 200 милях от цели вражеские корабли не окажутся под огнем всех видов наших самолетов... 35 самых современных «летающих крепостей» («Б-17». - Н. Я.), 35 средних бомбардировщиков, 13 легких бомбардировщиков, 150 истребителей, 105 из которых новейших образцов... В этих условиях нападение на Оаху просто невозможно. Поэтому если и стоит чего-нибудь опасаться, то только диверсий на самих Гавайских островах»{45}. [50]

Надо думать, президент и его ближайшие соратники поздравили друг друга с тем, что США имеют такой несокрушимый бастион. X. Киммелю пошел четкий приказ снарядить в путь и отправить в Атлантику линкоры «Миссисипи», «Айдахо», «Нью-Мексико». 19-22 мая в глубокой тайне они ушли из Пёрл-Харбора. Всего X. Киммель лишился 3 линкоров, авианосца, 4 легких крейсеров, 17 эсминцев, 10 вспомогательных судов, 3 танкеров, 3 транспортов, то есть примерно четверти своего флота. Или, скажем по-другому, больше кораблей, чем удалось потопить японцам 7 декабря 1941 года в Пёрл-Харборе.

X. Киммель неоднократно настойчиво просил Вашингтон систематически информировать его штаб о всех важнейших политических событиях, с тем чтобы в случае опасности войны можно было принять надлежащие меры. Ему были даны официальные заверения, что на Гавайские острова будет передаваться «соответствующая информация об иностранных державах, их политике и деятельности нелояльных элементов в США». В день вступления X. Киммеля в должность Г. Старк, ссылаясь на донесение американского посла в Японии Дж. Грю от 27 января 1941 года, сообщил: «Перуанский посланник рассказал сотруднику американского посольства, что он узнал из многих источников, включая один японский, - в случае конфликта между США и Японией японцы намереваются совершить внезапное нападение на Пёрл-Харбор, используя все свои силы и средства. Перуанский посланник считает, что слухи эти носят фантастический характер. Тем не менее он полагает, что они заслуживают того, чтобы довести их до сведения моего посольства». Комментируя донесение Дж. Грю, Г. Старк добавлял: «Военно-морская разведка совершенно не верит этим слухам. Больше того, учитывая известные сведения о нынешней дислокации и использовании японского флота и армии, очевидно, что против Пёрл-Харбора не будет предпринято никаких действий ни в ближайшее время и не планируется в обозримом будущем»{46}. Эта оценка в последующем не изменилась.

Отправка четверти Тихоокеанского флота в апреле - мае в Атлантику куда лучше, чем любые разъяснения Вашингтона, раскрывали командующим на Гавайях, как правительство оценивает международную обстановку. В штабе Киммеля не строили никаких иллюзий по поводу того, что уход этих эскадр останется тайной для потенциального противника. Штабные офицеры, конечно, понятия не имели о Есикава, но прекрасно помнили о [51] японском консульстве в Панаме и не сомневались, что во время прохождения через Панамский канал корабли были тщательно пересчитаны. Пошли слухи, что вслед за этой отправкой кораблей («поцелуем смерти» именовал ее начальник штаба Тихоокеанского флота адмирал В. Смит) последуют новые. Тут взволновался уже Г. Старк и вызвал X. Киммеля в Вашингтон объясниться с президентом.

9 июня 1941 года в Белом доме Рузвельт принял Киммеля. Состоялась очень вежливая, пожалуй даже светская, беседа. Президент доверился адмиралу: США ведут тайные переговоры с некими японскими представителями (не названы) и другими заинтересованными лицами (также не названы), что обеспечит мир на Тихом океане «на 100 лет». Внимательно слушавший адмирал отметил про себя, что собеседник сооружал прекрасные воздушные замки. Без перехода Рузвельт осведомился у Киммеля, как он относится к идее Нокса - взять с Тихого океана еще 3 линкора, оставшихся 6 с лихвой хватит. «Безумие!» - вскричал адмирал. «Так я и думаю. Я сказал Ноксу - это глупо», - заверил Рузвельт. Адмирал, взвешивая каждое слово, заметил, что, «хотя дело высших инстанций - решать», лично он «убежден - любое новое сокращение флота явится приглашением Японии начать войну». Рузвельт согласился и ускользнул от каких-либо объяснений{47}. Киммель ушел из Овального кабинета, возобновив представление о Рузвельте как приятном человеке и в полном недоумении о дальнейшей политике США. Все же он чувствовал себя победителем - по крайней мере удержал линкоры.

На протяжении 1941 года командующим на Гавайских островах много раз сообщалось о намерениях потенциального противника - Японии. После нападения Германии на Советский Союз 22 июня в информационных документах из Вашингтона возможность японо-советской войны неизменно занимает первое место. Уже 3 июля Г. Старк указывает в письме X. Киммелю: «Японское правительство вынесло решение о своей будущей политике, которое поддерживается всеми основными японскими политическими и военными группами. Эта политика, по-видимому, имеет в виду войну в ближайшем будущем. Движение против английских и голландских владений нельзя полностью исключить». Однако Г. Старк подчеркивал, что «основные усилия Японии будут направлены против приморских провинций России»{48}. Аналогичные оценки постоянно повторялись в последующем вплоть до нападения Японии на Пёрл-Харбор. [52] Сообщения из Вашингтона подкреплялись другими сведениями. Всего до 7 декабря 1941 года начальник разведки Тихоокеанского флота Лейтон получил, «по-видимому, пятьдесят (разрядка моя. - Н. Я.) предупреждений из китайских источников, дипломатических источников... от консулов, помощников военных атташе, представителей Чан Кайши о том, что японцы, вне всякого сомнения, уже на следующей неделе нападут на Россию». Лейтон аккуратно докладывал все эти материалы Киммелю{49}.

Это не могло не успокоить американских командующих на Гавайских островах, они перестали сокрушаться по поводу кораблей, ушедших в Атлантику. Им также было известно, что в Вашингтоне происходят секретные американо-японские дипломатические переговоры. Хотя о содержании их командование на Гавайских островах могло только гадать, X. Киммель и У. Шорт понимали, что от исхода этих переговоров зависит - быть миру или войне между Соединенными Штатами и Японией. Они были уверены, что в случае разрыва переговоров правительство немедленно даст им соответствующие указания.

А пока они жадно собирали слухи из всех источников. 29 октября Киммель воспользовался проездом через Гавайи журналиста X. Абенда, который, объехав страны Южных морей, возвращался в США. Киммель отобедал с ним. Абенд рассказал адмиралу «самое главное»: когда Япония нападет на СССР, Англия и Голландская Восточная Индия объявят ей войну. Киммель уяснил из рассказов Абенда, что «самое вероятное направление японского авантюризма - поход на север». Выслушав все это, Киммель просит Старка сообщить: «Если японцы действительно пойдут на такую авантюру, а Британия и Голландская Индия объявят им войну, что будем делать мы?»{50} Вразумительного ответа, естественно, не последовало.

Только в самом конце ноября события начали нарастать. 27 ноября в штаб X. Киммеля поступила срочная телеграмма Г. Старка. Она начиналась зловеще: «Это послание следует рассматривать как предупреждение о войне. Переговоры с Японией, направленные к стабилизации условий на Тихом океане, прекращены, и агрессивные действия Японии ожидаются в ближайшие дни», а именно вторжение на Филиппины, в Таиланд, Малайю или, возможно, высадка на Борнео. X. Киммелю поручалось начать подготовку к выполнению задач в соответствии с планом «ВПЛ-46»{51}. [53]

Этот план предусматривал, что с открытием боевых действий Тихоокеанский флот должен поддерживать действия США, Англии и Голландии на Дальнем Востоке путем отвлечения японских сил - корабли Тихоокеанского флота выдвигаются к подмандатным тогда Японии островам. В соответствии с планом Киммель приказал флоту «готовиться к захвату и установлению контроля над Каролинскими и Маршалловыми островами и созданию передовой базы Флота на острове Трук»{52}.

29 ноября Г. Старк в новой директиве разъяснил: «План «ВПЛ-52» не будет применяться в Тихом океане и не будет здесь введен, за исключением подрайона юго-восточной части океана и Панамского канала. Не предпринимайте никаких наступательных действий, пока Япония не нападет»{53}. План «ВПЛ-52» означал оборону Западного полушария силами флота. По этому плану корабли имели право открывать огонь без предупреждения. Вероятно, это заметно запутало дело - с одной стороны, задача явно непосильная тогда для флота: вторгнуться в сильно укрепленные архипелаги, овладев Труком, о котором ходили слухи как о «Гибралтаре Тихого океана». С другой - не стрелять! Разведчики и авиационные начальники на Гавайях решились рекомендовать рискованный шаг: направить с острова Уэйк специально переоборудованные бомбардировщики «Б-24». Они должны были на большой высоте пролететь над Маршалловыми островами, разведать все, особенно происходившее на таинственном Труке и вокруг него{54}.

В свою очередь У. Шорт получил 27 ноября указание от Дж. Маршалла: «Переговоры с Японией фактически прекращены. Надежд на то, что японское правительство будет продолжать их, почти нет. Хотя будущее поведение Японии предсказать нельзя, в любой момент возможны враждебные действия. Если возникновения войны нельзя избежать, повторяю, нельзя избежать, Соединенные Штаты хотят, чтобы Япония сделала первый шаг». Армейскому штабу на Гавайских островах в связи с этим приказывалось вести разведку и принять другие меры, какие У. Шорт сочтет необходимыми. Но их следовало проводить так, чтобы «не создавать беспокойства, повторяю, не создавать беспокойства среди гражданского населения и не раскрывать своих намерений».

После совещания с офицерами своего штаба и обмена мнениями с X. Киммелем У. Шорт отдал приказ о предупреждении диверсий против армейских частей США на островах, [54] о чем и сообщил в Вашингтон. Поскольку оттуда не последовало никаких комментариев, командующие на Гавайских островах заключили, что большего от них и не требуется{55}. Они знали, что, если бы существовала непосредственная опасность для Гавайских островов, указания из Вашингтона носили бы совершенно иной характер{*2}.

Прибытие в начале декабря на Оаху первого бомбардировщика-разведчика «Б-24» не могло не укрепить Киммеля и Шорта в убеждении, что Гавайям ничего не угрожает. Самолет прилетел с минимальным вооружением и без боеприпасов. Вот видите, удовлетворенно говорил Шорт, «военное министерство не рассматривает Гонолулу объектом возможного нападения, ибо считает большей опасностью для самолета везти груз боеприпасов, чем нападение на него японских истребителей». На аэродроме с энтузиазмом принялись довооружать «Б-24», военное министерство категорически приказало, чтобы экипаж мог отбиться в случае нужды. В штабах Киммеля и Шорта ликовали: наконец Вашингтон санкционировал решительные меры - посылку над японской территорией разведчиков в тревожное, но все же не военное время.

Новые приказы из Вашингтона подтвердили, как им казалось, правоту этой оценки. 27 ноября Г. Старк приказал послать подкрепление с Гавайских островов - по 25 истребителей на острова Уэйк и Мидуэй. Были указаны и средства доставки - на авианосцах. В строю американского флота на Тихом океане в тот момент было два авианосца - «Энтерпрайз» и «Лексингтон», третий - «Саратога» - ремонтировался на базе западного побережья США. X. Киммель не решился отправить авианосцы без сильного эскорта. 28 ноября оперативное соединение адмирала В. Хэлси - «Энтерпрайз» в сопровождении трех тяжелых крейсеров и девяти эсминцев - покинуло Пёрл-Харбор. 4 декабря, доставив самолеты на остров Уэйк, соединение направилось к Гавайским островам.

5 декабря из Пёрл-Харбора вышло оперативное соединение под флагом адмирала Дж. Ньютона - «Лексингтон» [55] с тремя тяжелыми крейсерами и пятью эсминцами, чтобы перебросить самолеты на остров Мидуэй. Но, еще не достигнув Мидуэя, Ньютон получил приказ соединиться с оперативным соединением Хэлси. Для выполнения различных задач в начале декабря Пёрл-Харбор покинуло еще три тяжелых крейсера, около десятка эсминцев и семь подводных лодок{56}.

После ухода оперативных соединений к 7 декабря 1941 года в Пёрл-Харборе осталось несколько более половины Тихоокеанского флота. Однако его основные по тогдашним воззрениям на военно-морскую мощь ударные силы - восемь линейных кораблей - стояли в гавани. Всего в Пёрл-Харборе находилось 96 кораблей разных классов. На аэродромах Оаху значилось 227 военных самолетов, но многие из них устарели или находились в ремонте{57}.

Впоследствии X. Киммель писал: «Было приказано отослать от Гавайских островов авианосцы, которые являлись главным средством активной обороны флота от удара с воздуха. 27 ноября военное и военно-морское министерства предложили, чтобы мы взяли с острова Оаху 50 процентов истребительной армейской авиации. Эти указания были отданы мне в тот же день, когда пришло так называемое «предупреждение о войне». В этих условиях ни один разумный человек не мог предположить, что «предупреждение о войне» имело целью предостеречь от нападения в районе Гавайских островов»{58}.

Штаб Киммеля беспокоили частые смены позывных японского флота осенью 1941 года. С 16 ноября японские авианосцы окончательно «потерялись», разведка давала гадательные ответы об их местопребывании. 1 декабря адмирал приказал доложить дислокацию японского флота. 2 декабря Лейтон представил просимые сведения. Киммель с неудовольствием обнаружил, что в графе об авианосцах проставлено «Воды метрополии?». «Вы так и не знаете, где они? - обрушился он на Лейтона. - Не хотите ли вы сказать, что они уже будут огибать Даймонд Хед (мыс у входа в Пёрл-Харбор. - Н. Я.), а вы все еще не будете знать об этом!»

Лейтон заверил командующего, что авианосцы, наверное, все же заметят пораньше{59}.

Но приплывут ли они вообще? Этот вопрос Киммель в начале декабря решал, как вошло в привычку на Гавайях во второй половине 1941 года, в зависимости от судеб гитлеровского «блицкрига» против СССР. Как только вермахт [56] забуксовал под ударами Красной Армии, в прессе Гонолулу косяком пошли оптимистические статьи. Как заметила еще 16 сентября ведущая газета Гонолулу «Стар бюллетен»: все новые неудачи Гитлера в России служат свидетельством того, что нарушение мира на Тихом океане «менее вероятно, чем в 1940 году, когда Германия достигла вершины своих успехов».

Утром 6 декабря Киммель принял корреспондента газеты «Крисчен сайенс монитор» Дж. Хэрша. Адмирал, сославшись на только что полученное сообщение о переходе немцев к обороне на фронте под Москвой, с нескрываемым удовлетворением продолжил: «Это означает, что они отказались от захвата Москвы этой зимой. Это означает, что японцы не нападут на нас. Они достаточно разумны, чтобы не вести войну на два фронта. Если бы Москва пала, тогда бы они напали на нас, не опасаясь за свой тыл»{60}. Адмирал никак не мог расстаться с убеждением, что если уж суждено военному пожару охватить Дальний Восток и Тихий океан, то это будет война Японии против Советского Союза!

Кит с мотором в корме!»

В ночь на 18 ноября из Куре в Японское море вышли пять подводных лодок. Едва покинув базу, они погрузились и продолжили путь под водой. Нужно было сохранить тайну: во Внутреннем море часто попадались суда. С них легко можно было бы различить необычные возвышения за рубками лодок - каждая несла сверхмалую подводную лодку. Через пролив Бунго вышли в открытый океан и взяли курс на Гавайские острова. Несмотря на то что вокруг на десятки миль простирались пустынные воды, лодки сохраняли строгие меры предосторожности: днем шли под водой, горбатыми призраками всплывали в темноте и так продолжали путь до рассвета. С первыми проблесками новой зари океан поглощал отряд.

В эти же дни еще два отряда - одиннадцать подводных лодок вышли из Иосука и направились к Гавайским островам. Четвертый отряд - девять подводных лодок - покинул передовую базу на острове Кваджалейн, взяв курс также на Гавайи.

Пяти подводным лодкам-носителям была поставлена задача: к вечеру 6 декабря сосредоточиться у входа в Пёрл-Харбор и по получении приказа о начале боевых действий спустить карликовые подводные лодки и атаковать [57] американский флот. 20 остальных подводных лодок образовывали завесу вокруг Гавайских островов.

Угроза со стороны вражеских подводных лодок была постоянной темой штабных совещаний командования Тихоокеанского флота. По действовавшим тогда инструкциям подводные лодки надлежало атаковать в пределах трехмильной зоны обороны. Поскольку в 1941 году участились случаи установления гидроакустического контакта патрульных кораблей с неизвестными подводными лодками, 12 сентября X. Киммель обратился за указаниями к Г. Старку: «Следует ли нам сбрасывать глубинные бомбы в случае установления контакта или ожидать нападения?» 23 сентября Г. Старк ответил: «Существующий приказ не атаковать подозрительные подводные лодки, за исключением зоны обороны, остается в силе. Если получены исчерпывающие, я повторяю, исчерпывающие доказательства того, что японские подводные лодки находятся на территории (имеются в виду территориальные воды. - Н. Я.) или вблизи территории США, тогда нашим следующим шагом будет серьезное предупреждение и угроза применения силы против таких подводных лодок»{61}. До 7 декабря никаких новых указаний из Вашингтона по этому вопросу не поступало.

В начале декабря японские подводные лодки, окружив Гавайи гигантским кольцом, постепенно стягивали его. И тут случилось то, о чем Футида предупреждал Ямамото, - американские корабли начали обнаруживать «неопознанные» объекты. С утра 5 декабря поблизости от Оаху эсминец «Селфридж» установил гидроакустический контакт с неизвестной подводной лодкой, но скоро утратил его. В середине дня другой эсминец «Талбот» попросил разрешения сбросить глубинные бомбы на подводную лодку, обнаруженную гидроакустиками в пяти милях южнее Пёрл-Харбора. Командир отряда запретил: за лодку, наставительно разъяснили капитану «Талбота», приняли кита. Тот недовольно фыркнул: «Кит с мотором в корме!»

В далекой Японии начальник штаба Объединенного флота адмирал Матоме Угако заносил в эти часы в свой дневник: «Пока операция развивается успешно. Гавайи - как крыса в крысоловке».

Путь «Кидо Бутай»

С 17 по 22 ноября корабли оперативного соединения адмирала Нагумо собрались в заливе Танкан (Хитокапу) на острове Итуруп в группе Курильских островов. Они [58] прокрались поодиночке с разных баз. Радистов кораблей, которых хорошо знала по «почерку» американская служба радиоперехвата, оставили в Куре имитировать оживленный обмен сообщениями по радио. Те, кто следил за эфиром, оставались в неведении о действительном местонахождении кораблей.

Утром 22 ноября с мостика флагмана - авианосца «Акаги» Нагумо осмотрел свой отряд. В свинцовых водах небольшого унылого залива тесно стояли 32 корабля: шесть авианосцев ударной группы и силы прикрытия - два линкора, три тяжелых крейсера; отряд из девяти эсминцев, возглавляемый легким крейсером; передовой отряд - три подводные лодки и отряд снабжения - восемь танкеров. Место сбора было выбрано вдали от населенных островов. Холодный залив окружали горы, покрытые снегом, на берегу три одинокие радиомачты, несколько жалких хижин рыбаков. И все. Даже в забытом богом и людьми месте адмирал Нагумо не осмеливался рисковать: было запрещено сходить на берег, на кораблях строжайше следили за тем, чтобы мусор не выбрасывался за борт. В заливе Хитокапу корабли пополнили запасы топлива с танкеров, погрузили предметы снаряжения.

Днем 22 ноября на «Акаги» Нагумо провел узкое совещание. Капитан-лейтенант Сузуки выступил с поучительным докладом о своем пребывании на Гавайских островах. Командиры авианосных авиационных соединений задали множество вопросов и сделали последние заметки. В заключение выпили сакэ и трижды возгласили «банзай!» за здоровье императора. Этот и последующие два дня были предельно загружены: непрерывные совещания, которые открывал Нагумо, а проводили в основном Гэнда и Футида. Их участникам объявлялась цель предстоявшего похода, хотя немало среди слушателей знали о ней уже несколько месяцев. Предстоявшая операция разбиралась на прекрасном рельефном макете Пёрл-Харбора, а также карте, подготовленной Кита.

Вопросы, вопросы, вопросы... И неожиданные предложения... Пилотам предписывалось сохранять радиомолчание, за исключением только случая, если самолет терпел аварию. Всеобщее негодование - разве нельзя умереть молча, но не открывать врагу местонахождение соединения. Летчики единодушно постановили: авианосцы не отвечают на призывы о помощи гибнущих в море самолетов. Безопасность кораблей важнее, чем жизни летчиков. [59]

Гэнда, Футида и Мурата уже разработали план прорыва противоторпедных сетей - летчики-самоубийцы разобьют свои самолеты о борта кораблей, прикрытые ими. Но как доложить Нагумо и Кусака? Троица нашла выход.

Футида в присутствии обоих адмиралов на инструктаже пилотов торпедоносцев быстро произнес: «Первый самолет прокладывает путь для остальных, бомбардируя сеть. Если он не преуспеет, последующие самолеты сделают все, чтобы разбомбить сеть сзади или изнутри». - «Это как же?» - зашевелился заинтригованный Нагумо. Футида осклабился: «Речь идет о технических деталях особого вида атаки, пилоты понимают, что имеется в виду». Нагумо удовлетворился объяснением, а пилоты торпедоносцев, посвященные в тайну, сделали вид, что не сказано ничего особенного.

Инструктажи перемежались выпивками, хвастливыми речами, старшие офицеры громоздили небылицы о подвигах, совершенных легендарными самурайскими мечами. Срывая голоса, ревели военные песни. Оглушали друг друга любимой «песней воина, жертвующего собой», балладой, рожденной в кровавых штурмах Порт-Артура в 1904 году в память павших в волнах штыковых контратак русской пехоты.

Вечером 25 ноября радист принес Нагумо совершенно секретный приказ. Главнокомандующий Объединенным флотом Ямамото приказывал «оперативному соединению, передвигаясь сугубо скрытно и осуществляя ближнее охранение против подводных лодок и самолетов, продвинуться в гавайские воды и в момент объявления военных действий атаковать главные силы американского флота на Гавайях с целью нанесения ему смертельного удара. Первый воздушный налет намечается на рассвете «дня X» (точная дата будет определена последующим приказом). После окончания воздушного налета соединению быстро оставить воды и возвратиться в Японию, поддерживая тесное взаимодействие и обеспечивая охранение от контратак противника. В случае, если переговоры с Соединенными Штатами окажутся успешными, оперативное соединение должно быть в готовности к немедленному возвращению и рассредоточению»{62}.

Глубокой ночью 25 ноября капитан-лейтенанта Сузуки подняли с постели: его вызывал командующий. Когда Сузуки вошел в каюту Нагумо, адмирал был один. Он еще не ложился. Одетый в кимоно, старик нервно ходил по каюте. Нагумо попросил еще раз подтвердить, что [60] американский флот в Пёрл-Харборе, а не на якорной стоянке Лахаина. Сузуки поклялся. Угостив офицера сакэ, адмирал с извинениями отпустил Сузуки. В каюте остался Нагумо со своими тревогами и ответственностью.

В шесть утра 26 ноября оперативное соединение покидало залив. Сторожевой корабль просигналил «доброго пути». Линкоры и крейсеры, проходя мимо покрытых снегом склонов гор острова, открыли огонь. Взрывы снарядов поднимали тучи снега, пыли и камней. Грохот разносился над водами залива. Бодрящее и возбуждающее моряков зрелище.

Корабли, набирая ход, легли на курс. Они двигались прямо на восток, с тем чтобы, минуя оживленные судоходные линии, выйти к Гавайским островам с севера. По пути несколько раз пополняли запасы топлива с танкеров, что было вовсе не легким делом в зимнем океане. Громадные шланги били по палубе, брызги топлива превращали ее в каток. Корабли, вздымающиеся на волнах, к счастью не очень бурного, океана, тем не менее едва избегали столкновения друг с другом. Нескольких матросов смыло, спасать их не стали, и они скоро скрылись в воде. По-прежнему свято соблюдался приказ - не выбрасывать мусор за борт.

Но эти трудности были несравнимы с предстоявшими испытаниями, о которых знали разве лишь на мостике «Акаги». В ушах Нагумо все еще звучали напутственные слова Ямамото: вероятно, придется пробиваться к цели с боем. Одна треть «Кидо Бутай» (ударный отряд), как именовалось оперативное соединение Нагумо в японских штабных документах, должна была навсегда остаться в гавайских водах. А через зимний океан шли корабли - гордость тогдашнего императорского флота. Для двух крупнейших авианосцев «Сёкаку» и «Дзуйкаку» (водоизмещением по 30 тысяч тонн) участие в операции было практически первым серьезным выходом в море, они были спущены на воду в августе - сентябре 1941 года. Да, признавали в штабе Нагумо, это самые современные авианосцы (каждый имел по 72 самолета) и посему включены в «Кидо Бутай», но все вздыхали - летчиков этих групп так и не удалось полностью обучить. Им для атаки отвели второстепенные цели. Линкоры «Хиэй» и «Кирисима» считались образцовыми, на первом всегда находился император на маневрах. Тяжелые крейсеры очень удачной конструкции, новейшие эсминцы. Наконец, три подводные лодки, водоизмещением по 2581 тонне, у каждой на борту [61] по самолету-разведчику. Все надводные корабли оперативного соединения в случае необходимости могли развить скорость много больше 30 узлов.

Днем «Кидо Бутай» следовал в так называемом оборонительном построении. В десяти километрах по курсу передовой отряд - четыре эсминца. Затем двумя колоннами авианосцы, охраняемые на флангах тяжелыми крейсерами и эсминцами. Непосредственно за ними отряд обеспечения, замыкали строй оба линкора. Первоначально Нагумо собирался пустить впереди подводные лодки, сделав их «глазами» оперативного соединения. Но сразу по выходе в океан выяснилось, что порой неважная видимость и неизменное радиомолчание, введенное в «Кидо Бутай», крайне затрудняли связь с ними. Нагумо распорядился: подводным лодкам следовать в километре по правому борту флагмана «Акаги».

С наступлением ночи корабли подтягивались поближе друг к другу. Но все равно утром то один, то другой корабль обнаруживали чуть ли не на горизонте. Отставший быстро нагонял отряд, шедший со скоростью 12-14 узлов и снижавший ее до 9 узлов при заправке топливом.

Чем дальше отходили от Японии и чем ближе были Гавайи, тем больше мрачнел Нагумо. Ему мерещились бесчисленные трудности, которые ежечасно неизбежно встретит «Кидо Бутай». Поэтому едва ли Кусака был удивлен, когда Нагумо, стоя рядом с ним на качающемся мостике, заметил: «Господин начальник штаба, не думаете ли вы, что я взял на себя тяжкую ответственность? Если бы только я оказался более тверд и отказался! Теперь, когда родные моря остались позади, я начинаю сомневаться в успехе». Кусака заверил его, что все пойдет по плану. Нагумо улыбнулся: «Завидую вам, господин Кусака. Вы такой оптимист»{63}. Кусака был уверен в победе и поэтому предпочитал ожидать ее, не сходя с мостика, где он и спал беспокойным сном в парусиновом кресле.

Среди моряков и летчиков нарастало напряжение. Корабли сохраняли радиомолчание, использовали высококачественное топливо - из труб почти не вырывалось дыма, ночью шли без огней. Сотни глаз следили за горизонтом и небом: действовал строжайший приказ немедленно сообщить о любом встречном судне или самолете. Время от времени рев моторов оглашал полетные палубы, на каждом авианосце прогревала моторы шестерка дежурных истребителей. Но чтобы не раскрывать планов, в воздух не поднимался ни один из сотен самолетов оперативного [62] соединения. Поэтому трудно было проверить правильность редких сообщений, повергавших штаб Нагумо в панику, - замечено судно.

Как-то донесли о советском пароходе, следовавшем, по-видимому, из Сан-Франциско. На кораблях объявили боевую тревогу, пароход не появился. На мостике и в рубке «Акаги» горячо обсуждался вопрос: что делать, если на пути окажется нейтральное судно. Было высказано и такое мнение: «Потопить и забыть о нем». Претворить в жизнь предложение не удалось: в особенно пустынных в это время года водах океана не попалось ни одного судна. Ночью Кусака лично увидел бортовые огни самолета. В действительности то была горящая сажа, вылетавшая из трубы авианосца, следовавшего параллельным курсом. Немедленно последовало строгое замечание его капитану.

Каждый день похода был похож на другой, ничего не случалось. По утрам на полетной палубе «Акаги» появлялся Кусака и прилежно выполнял доступные ему по возрасту физические упражнения. Довольно комичное зрелище для юных пилотов, собиравшихся вокруг. Адмирал наставительно объяснял: «Так я проживу до ста лет». Многократно повторяемая сентенция неизменно вызывала взрывы смеха у молодежи. Большинство пилотов были уверены, что не вернутся. «Они не боялись смерти, - припоминал Футида, - они боялись только того, что атака окажется неудачной и им придется неудачниками возвращаться в Японию». Многие из них предпочитали пока убивать время за картами и бутылкой сакэ.

Гэнда так и не знал покоя. Вместе с офицерами штаба он продолжал работать над планом операции, внося мелкие изменения и уточнения. В штабе Нагумо отлично знали обстановку в Пёрл-Харборе. Ежедневно из штаба Ямамото передавали для «Кидо Бутай» шифровки, освещавшие по часам происходившее на Гавайях. Источником, как всегда, было японское генеральное консульство в Гонолулу. Гэнда вдруг заметил серебряные нити на висках, он поседел. Годы спустя, возвращаясь к этому походу, он припоминал, как часами вглядывался в океанскую даль с неотвязной мыслью: «Вот мы идем в действительности, а не в мечтах на Пёрл-Харбор! Да поможет нам бог!» К всевышнему обращались Нагумо и Кусака. За счет Провидения они относили то, что «Кидо Бутай» не встречал никаких помех. Частые туманы не в счет, скорее благо - на время «Кидо Бутай» вообще исчезал из виду.

Сначала на кораблях думали, что идут очередные учения. [63] Но день проходил за днем, оперативное соединение, не снижая скорости, все дальше уходило от берегов Японии. Теперь укреплялось убеждение, что дело идет к войне. Летчики помалкивали. В трюмах крупных кораблей у машин судачили: запасов топлива хватит, чтобы, сделав обходный маневр, выйти к Филиппинам и вернуться в Японию.

2 декабря толкам был положен конец. На «Акаги» был принят условный сигнал из штаба Ямамото: «Начинайте восхождение на гору Ниитака», что означало - удар по Пёрл-Харбору в воскресенье 7 декабря 1941 года. Об этом было объявлено личному составу. «Наконец сбылись мечты», - раздавалось на кораблях. Летчики стали героями дня. Им стали выдавать специальный рацион - молоко, яйца. Экипажи авианосцев делали все возможное, окружая несколько навязчивым вниманием будущих героев. Для Нагумо наступили особенно тревожные дни: если соединение будет замечено противником до 6 декабря, ему в соответствии с планом операции надлежало повернуть назад, если 6 декабря - следовало самостоятельно принять решение о целесообразности удара по Пёрл-Харбору, если 7 декабря - в любом случае атаковать.

Последние дни подготовки. Летчики вновь и вновь тренировались в опознавании американских кораблей по силуэтам. На палубе «Акаги» Кусака выставил для всеобщего обозрения рельефную карту Пёрл-Харбора, хранившуюся до тех пор под замком. Из штаба Ямамото по радио поступала все более подробная свежая информация о дислокации американских кораблей в Пёрл-Харборе. Генеральное консульство в Гонолулу побило все рекорды прилежания.

Около 6 утра 6 декабря «Кидо Бутай» вышел в точку примерно в 600 милях севернее и слегка западнее от Оаху. На «Акаги» приняли «переданный с уважением» Ямамото рескрипт императора о войне с США. Через час корабли в последний раз приняли топливо. Пока полтора часа шла заправка, Нагумо не находил себе места: оперативное соединение уже находилось в пределах радиуса патрульной авиации с Гавайев. Но все сошло благополучно. Танкеры повернули на север, а оперативное соединение двинулось на юг. В 11.30 на кораблях был прочитан приказ Ямамото, начинавшийся словами: «Час пробил. На карту поставлена жизнь или смерть нашей империи...»

Последовали патриотические речи, покрывавшиеся криками «банзай!». По мачте «Акаги» медленно полз вверх флаг, а когда он был поднят, на секунду воцарилась тишина: [64] перед глазами была реликвия японского флота - тот самый флаг, который нес флагманский броненосец адмирала Того «Микаса» в Цусимском сражении в 1905 году. Теперь шовинистическому подъему на кораблях поистине не было пределов. Над волнами океана долго и далеко разносились исступленные крики «банзай!» из тысяч здоровых глоток. В 12 часов дня оперативное соединение устремилось к Гавайским островам, увеличив ход до 20 узлов.

У Нагумо на «Акаги» лихорадочно разбирали последние сообщения от Ямамото. В Пёрл-Харборе нет авианосцев, а японцы полагали, что Тихоокеанский флот США имеет четыре авианосца. Видя, как убивается Гэнда, начальник разведотдела штаба капитан-лейтенант Оно утешал его: быть может, парочка авианосцев придет в Пёрл-Харбор к утру 7 декабря. «Тогда, - воскликнул Гэнда, - мне наплевать, если в гавани не будет всех восьми линкоров». Нагумо, веривший, что основа морской мощи - линкоры, не был особенно взволнован отсутствием авианосцев. Он приказал перестать беспокоиться по поводу того, что в Пёрл-Харборе их не видно. Переговорив в последний раз с командирами групп, Футида около 9 часов вечера отправил их спать и сам последовал за ними. Палубные офицеры заботливо следили за сном мальчиков - летчики должны хорошо отдохнуть перед вылетом.

Гэнда, отдохнувший несколько часов, около полуночи вышел на мостик. На полетной палубе уже выстраивали самолеты первой волны, мелькали тени, матросы технического дивизиона авиационной боевой части готовили их к вылету. Упорядоченная суета, звонки лифтов. Все они - носовые, средние и кормовые работали без устали, поднимая самолеты, которые торопливо откатывали на места. Из погребов боезапаса доставляли и подвешивали торпеды и бомбы, заряжали бортовое оружие. То там, то здесь на полетной палубе вспыхивало пламя из выхлопных труб, механики прогревали моторы. Когда заревели десятки моторов и дрожащим пламенем осветилась погруженная во мрак в этом походе полетная палуба, Гэнда невольно поежился - где светомаскировка? И тут же утешил себя: «В руках богов».

Снова и снова возвращаясь к «звездному часу» своей жизни, Гэнда множество раз рассказывал, как удивительное спокойствие снизошло на него, сомнения рассеялись, как туман на рассвете, а ум казался «ясным и чистым, как незамутненное зеркало». Он спустился в радиорубку. [65]

Ямамото не оставлял заботой «Кидо Бутай» даже сейчас. В 1.50 шифровка о дислокации кораблей в Пёрл-Харборе в сумерки по местному времени, в 2.00 еще одна: корабли не защищены противоторпедными сетями, аэростатов заграждения нет.

В этот час исполинскими черными призраками корабли Нагумо пожирали мили ходом в 24 узла, то есть оставляли за собой каждый час примерно 40 километров. Армада перестроилась по-боевому. Впереди легкий крейсер «Абукума» и веером четыре эсминца. В трех милях за ними резали волны линкоры «Хиэй» и «Кирисима», в четырех милях по флангам справа и слева тяжелые крейсеры. Еще в трех милях позади бронированной фаланги все шесть авианосцев, окруженные эсминцами, рыскавшими в охранении. Последними скользили три подводные лодки.

На ходовом мостике «Акаги» Нагумо, не повышая голоса, буднично обратился к Гэнда: «Я благополучно привел «Кидо Бутай» к месту нападения. Отныне бремя операции на ваших плечах и всех остальных в авиационных группах». Гэнда не менее деловито заверил: «Адмирал, летчики победят!»

В 5.30 утра 7 декабря в полной темноте катапульты тяжелых крейсеров выбросили два самолета-разведчика. Они должны были доложить обстановку в Пёрл-Харборе и в Лахаине. На «Акаги» заканчивалась бессонная ночь капитан-лейтенанта Оно у радиоприемника: он слушал передачи Гонолулу. Никаких признаков тревоги, радиорубку заполняли мягкие звуки гавайской музыки.

Задолго до позднего рассвета 7 декабря личный состав оперативного соединения был на ногах. Летчики надевали свежее белье, тщательно отглаженную форму. Некоторые написали прощальные письма родным, упаковали личные вещи. Футида и Мурата натянули белье и рубашки красного цвета, чтобы не смущать других пилотов видом крови в случае ранения. Торопливый, веселый праздничный завтрак для всего летного состава, офицеров и рядовых.

По боевой трансляции прозвучала команда: «Летчики, сбор!» Сотни пилотов торопливо собрались в помещениях для инструктажа. Еще один взгляд на схемы расположения кораблей в Пёрл-Харборе, информация о скорости и направлении ветра, последние расчеты расстояния и полетного времени до объекта и обратно. Оперативное соединение в 220 милях прямо на север от Пёрл-Харбора. Строгий приказ: ни один из летчиков, за исключением ведущего первой волны Футида, не должен прикасаться к радиопередатчику [66] до начала атаки. Летчики в мундирах с иголочки внимательно слушали. У некоторых на головах белели традиционные боевые повязки самураев.

Покончив с делами земными и профессиональными, позаботились о душах. Небольшими группами пилоты собирались у синтоистских алтарей, входивших в обязательный комплект оборудования японских боевых кораблей. Глоток сакэ за успех, короткая молитва.

Команды с постов управления: «Экипажи на стартовые площадки! Запустить моторы!» Ярко вспыхнувшие палубные огни осветили самолеты, слепящее пламя из выхлопных труб поблекло. Авианосцы, оставив позади корабли эскорта, развернулись против крепнущего ветра и взяли курс на восток, прямо к посветлевшему небу. Навстречу катили бесконечные ряды высоких волн с пенистыми гребнями. Громадные корабли, снова набрав скорость 24 узла, зарывались носом, брызги долетали до полетных палуб. Свежая погода внушала опасения за безопасность взлета, продольная качка достигала 15°, но отступать было поздно - от исхода удара по Пёрл-Харбору, считали в Токио, зависит судьба первых месяцев войны. Когда Футида занимал место в кабине, взволнованный матрос протянул ему белую повязку. «Это вам в подарок от экипажа. Не откажите в любезности взять ее с собой в Пёрл-Харбор!» Футида с благодарностью укрепил ее на голове.

В 6 утра флаги на мачте «Акаги» взлетели до клотика и опустились. Взлет Первой волны. На концах крыльев самолетов зажглись красные и синие лампочки. Прощальные взмахи рук и фуражек, напутствия, тонувшие в шуме моторов. Оглушительно ревя, самолеты срывались с полетной палубы и мгновенно исчезали в предрассветном сумраке навстречу восходящему солнцу, которое угадывалось за горизонтом. Первыми покинули авианосцы истребители «Зеро». За ними бомбардировщики и торпедоносцы, эти с экипажами по три человека. Взлет всех самолетов занял 15 минут, омраченный потерей всего двух истребителей - один упал в море, другой из-за неисправности двигателя пришлось оставить. Взлетевшие машины образовали гигантский круг в ожидании сбора всех. В 6.20 командирский бомбардировщик Футида, различавшийся по оранжевым огням, повел на Пёрл-Харбор 183 самолета первой волны - 40 торпедоносцев, 51 пикирующий бомбардировщик, 49 бомбардировщиков и 43 истребителя.

Взошло солнце. В 7.15 с авианосцев стартовала вторая волна - 78 пикирующих бомбардировщиков, 54 бомбардировщика [67] и 36 истребителей. Всего в двух волнах к Гавайским островам направлялись 350 самолетов. 39 истребителей оставались на авианосцах в резерве на случай контратаки противника. Нагумо повел корабли на юг, пока они не достигли точки в 180 милях севернее Оаху.

Когда самолеты скрылись, на кораблях воцарилась необычайная, оглушительная тишина. Многие молились, иные вытирали слезы. Адмирал Кусака устало опустился на мостик, ему показалось - в кресло. Губы его беззвучно шевелились: он также молился.

Рассвет 7 декабря

В ночь на 7 декабря события поблизости от Пёрл-Харбора развивались так, как предписывают различные наставления на флоте. Еще с вечера 6 декабря японские подводные лодки-носители, подтвердив уверенную работу штурманов, заняли позиции примерно в восьми милях от входа в гавань. С них были видны огни на Оаху и даже рекламы на пляже Уйкики. Порывы ветра доносили звуки джазовой музыки, передававшейся по радио.

В 3 часа ночи четыре малые подводные лодки были спущены на воду и своим ходом направились к Пёрл-Харбору. На пятой дело не ладилось: отказал гирокомпас. После двухчасовых попыток исправить его командир младший лейтенант Кацуо Сакамаки решил в любом случае выполнить задание. Прощание с офицерами - и оба подводника, держа в руках легкий завтрак и по бутылке вина, заняли свои места в лодке. Несколько минут после их ухода ощущался легкий запах духов: следуя традициям самураев, они крепко надушились перед боем. Ни провожавшие, ни уходившие не тешили себя иллюзиями: личные вещи экипажей сверхмалых подводных лодок были тщательно упакованы, к ним приложены прощальные письма родным и завещания. Большие подводные лодки погрузились и стали ждать. По плану малые подводные лодки должны были на рассвете проникнуть в Пёрл-Харбор, опуститься на дно и ждать. В сумерках 7 декабря им предстояло атаковать то, что останется на плаву после удара с воздуха.

В 3.42 ночи с тральщика «Кондор», занятого скучнейшим делом - тралением магнитным тралом за кромкой фарватера у Пёрл-Харбора, заметили перископ подводной лодки. На ней, по-видимому, увидели «Кондор» и отвернули. В 3.58 с «Кондора» светосигнальными средствами передали семафор на находившийся вблизи патрульный эсминец [68] «Уорд». Эсминец провел безуспешный поиск в указанном районе в течение примерно часа. В 4.58 ворота в противолодочном заграждении в Пёрл-Харбор открылись. Предстояло пропустить в гавань и из гавани несколько мелких судов, в числе их возвращался в Пёрл-Харбор и «Кондор».

На прощание с «Уорда» попросили уточнить координаты, где была замечена лодка. «Кондор» с готовностью ответил. На эсминце, хотя и думали, что в темноте и буй может легко сойти за лодку, продолжали бдительно нести патрульную службу. В 6.30 утра, когда уже рассвело, с транспорта «Антарес», медленно направлявшегося в Пёрл-Харбор с баржей на буксире, заметили примерно в 1500 метрах, по-видимому, рубку подводной лодки какой-то странной конструкции. О чем с «Антареса» сообщили на «Уорд», где рулевой и вахтенный уже углядели примерно в миле подозрительный черный предмет, следовавший вплотную за баржей, которую буксировал «Антарес».

Пилот патрульного самолета Уильям Таннер также усмотрел в этом нечто необычное и, снизившись, описал над «предметом» пару кругов. Приглядевшись, на мостике! эсминца решили, что это рубка подводной лодки невиданной в американском флоте конструкции. На мостик был вызван капитан-лейтенант Уильям Аутбридж, которому сообщение представилось чрезвычайно важным. После 14 лет службы в военно-морских силах он первый день командовал кораблем, серьезно относился к вверенному, ему делу и к себе.

Едва взглянув на подозрительный предмет, Аутбридж скомандовал полный ход. Инструкция предписывала атаковать любую подводную лодку, находящуюся в пределах зоны обороны без эскорта. На эсминце сыграли боевую тревогу. Младший лейтенант Уильям Таннер по-своему истолковал действия «Уорда». Он заключил, что подводная лодка оказалась в запретной зоне из-за аварии, а эсминец спешил ей на помощь. Чтобы помочь эсминцу не потерять место лодки, терпящей бедствие, добрый Таннер сбросил рядом с ней пару дымовых бомб. Больше он ничем не мог помочь гибнущим людям.

А на море события приобрели драматический оборот. Когда до рубки лодки оставалась какая-нибудь сотня метров, Аутбридж приказал открыть огонь. Первый снаряд, выпущенный в 6.45, пролетел мимо, второй - с расстояния 50 метров - угодил в основание рубки. Через несколько мгновений «Уорд» прошел рядом с лодкой, а когда она оказалась под кормой, сбросил четыре глубинные бомбы. [69]

Гигантский фонтан воды и пены поднялся как раз на том месте, где только что наблюдали лодку.

С воздуха Таннер в недоумении созерцал действия «Уорда». Кто прав? По-видимому, на борту эсминца знали лучше, и патрульный самолет, последовав примеру, также сбросил глубинные бомбы. Выполнив требования инструкции и доложив об этом по радио, Таннер продолжил полет. После минутного раздумья младший лейтенант твердо решил, что на дно отправлена американская подводная лодка. Последствия - военный суд и все прочее - живо встали перед его мысленным взором. Таннер стал обдумывать вопрос, как жить после позорного увольнения из военной авиации.

Аутбридж знал, что с патрульных кораблей часто поступали ошибочные донесения об обнаружении подводных лодок. Виновником иногда оказывался кит или «еще что-нибудь в этом роде»{64}. Поэтому, послав первое донесение об атаке подводной лодки, он вслед за ним в 6.55 направил другое: «Атаковали, обстреляли и сбросили глубинные бомбы на подводную лодку, находившуюся в запрещенном районе». Этим он хотел подчеркнуть, что с «Уорда» видели цель. Тут Аутбридж увидел большой белый сампан, прокравшийся в запретный район. Случалось и раньше, что рыбаки нарушали границы зоны. «Уорд» устремился к сампану.

Шкипер-японец застопорил машину и замахал белым флагом. Все это озадачило Аутбриджа: формальная сдача, хотя не было войны. Рыбаки, очевидцы недавних бравых действий «Уорда», по-видимому, просто испугались за свою жизнь. Капитан эсминца был короток на расправу. Аутбридж приказал сампану следовать за ним, но в 7.03 был установлен гидроакустический контакт с еще одной подводной лодкой. «Уорд» атаковал глубинными бомбами обнаруженную цель. После взрывов пяти бомб на поверхности растеклось масляное пятно. Доложив о новых подвигах, эсминец вернулся к сампану. День начинался хлопотливо. Аутбридж просил по радио штаб 14-го военно-морского округа ожидать от него дальнейших сообщений и прислать подкрепление.

В 7.12 первое донесение Аутбриджа попало к дежурному офицеру по военно-морскому округу Каминскому. Он доложил об этом начальнику штаба округа, последний предложил Каминскому проверить сообщение и информировать дежурного по штабу, командующего флотом и другие инстанции, а сам соединился с начальником округа адмиралом [70] Блохом. В штабе флота, получив сообщение Каминского, обсудили его и решили осведомиться, знает ли об этом Блох и что сделано в связи с докладом Аутбриджа.

В этот момент оперативный офицер патрульной авиации передал в штаб флота робкое донесение Таннера о потоплении подводной лодки. Стали выяснять, об одной или двух лодках идет речь и где, собственно, находятся американские подводные лодки и т. д. Неразбериха нарастала, иные начальствующие лица еще спали, и дежурным приходилось сначала говорить с их женами. В оперативном центре патрульной авиации было высказано предположение, что вообще не было никакой подводной лодки, а по ошибке перехвачено сообщение об очередном учении. Еще большее замешательство внесло донесение «Уорда» о задержанном сампане. Если «Уорд» сражается с подводными лодками, то при чем тут сампан?

Наконец дежурного по штабу флота осенило: не лучше ли сообщить обо всем Киммелю, что он и сделал в 7.40. С командующим связаться оказалось легко: адмирал всецело принадлежал службе. Киммель приказал затребовать от капитана «Уорда» подробное объяснение, предупредив, что он будет ждать у телефона{65}. В 7.51 эсминец «Монагхэн», стоявший в Пёрл-Харборе, получил приказ выйти в море и связаться с «Уордом».

Но никому не пришло в голову поставить в известность о происходившем штаб генерала У. Шорта, отвечавшего за оборону Гавайев. Моряки не горели желанием посвящать во флотские дела армию.

Такими же поразительными соображениями руководствовались в то воскресное утро и армейцы. Следовали служебным инструкциям и на передвижной радиолокационной станции на горе Опана, что на самой северной оконечности острова Оаху. Там с 4 до 7 утра 7 декабря дежурили рядовые Джозеф Локкард и Джордж Эллиот. Станция позволяла вести наблюдение на расстоянии до 150 миль. Радиолокационные установки, находившиеся в распоряжении армии, только осваивались и обычно работали главным образом в учебных целях с 7 утра до 4 часов дня. После предупреждения из Вашингтона 27 ноября генерал У. Шорт приказал повысить бдительность, и часы работы станций изменились - с 4 до 11 утра, ибо коварный враг нападает обычно на рассвете. На выходной день было сочтено достаточными три часа - с 4 до 7 утра. Впрочем, изложенные важные соображения не были доведены до персонала, обслуживавшего радиолокационные установки: солдаты [71] и сержанты по простоте душевной полагали, что время работы станций ограничено из-за боязни износа оборудования.

Все радиолокационные станции были связаны с информационным центром в форте Шафтер. Утром 7 декабря в центре находилось несколько рядовых, которые по получении сообщений о самолетах на планшетах-построителях вели прокладку их курса. Единственный офицер среди них, лейтенант Кермит Тайлер, в сущности был посторонним. Его послали для прохождения практики в качестве офицера связи от истребительной авиации. Однако никого из тех, кто бы мог обучать лейтенанта в воскресенье, в центре не было. И Тайлер в 4 часа утра заступил на учебное дежурство, которое по причинам, известным только в армии, должно было закончиться в 8 утра. Ведь сами станции прекращали работу в 7!

Именно в этот час Локкард и Эллиот должны были выключить свою установку, запереть станцию и отправиться завтракать в лагерь. Но грузовика, обычно отвозившего солдат, что-то не было видно. Они решили потренироваться. В 7.02 Локкард проверил настройку и убедился, что основные импульсы двоятся. Сначала он подумал, что приборы расстроились. Беглая проверка показала, что станция в порядке. Тогда они поняли, что на расстоянии 136 миль летит большая группа самолетов. Представился прекрасный случай для учебы: такой крупной цели им никогда не приходилось видеть. Локкард поручил новичку Эллиоту прокладывать их путь на планшете, сам устроился у индикатора. Они получили пеленг, дистанцию и координаты, определив место цели.

Эллиот заметил, что неплохо было бы доложить о самолетах в информационный центр. Им двигали самые добрые побуждения, обычные у молодого солдата: могло случиться так, что самолеты обнаружат как армия, так и флот, а поскольку неизвестно, чьи они, возникнет путаница и даже могут вылететь на перехват.

После недолгих препирательств Локкард согласился и Эллиот позвонил в информационный центр. Было 7.15. Сначала он снял трубку прямой, или «боевой», связи планшетного поста с информационным центром. Никто не ответил, тогда он повторил вызов по телефону общей линии. К этому времени Тайлер остался вдвоем с дежурным телефонистом. Ровно в 7 утра все остальные сложили приборы и документы и ушли завтракать. Звонок оператора с горы Опана «об обнаружении такой крупной цели, какой [72] он никогда не наблюдал на экране радиолокатора», никого из тех, кому этим ведать надлежало, не застал.

Дежурный телефонист предложил Тайлеру все же оторвать планшетистов от завтрака: им никогда еще не приходилось вести такую большую цель. Тайлер рассудил иначе. Он вспомнил, что всю ночь радиостанция Гонолулу передавала гавайскую музыку. Его сослуживец как-то объяснил, что это делалось тогда, когда из США на Гавайи перегоняли бомбардировщики «Б-17» и станция служила им радиомаяком. По-видимому, и на этот раз летели бомбардировщики. Поэтому Тайлер со спокойной душой попросил передать на Опану не беспокоиться.

Локкард и Эллиот оказались настойчивыми, они потребовали к телефону Тайлера, которому длинно стали рассказывать об обнаруженных целях. Тот оборвал малопонятные объяснения, изобиловавшие техническими терминами, коротким: «Не беспокойтесь об этом». Рядовые сочли благоразумным не идти дальше в споре с офицером, а занялись прокладкой курса. Они заранее гордились прекрасными записями данных о полете самолетов. В 7.39 в 20 милях от острова цель была потеряна в зоне непроходимости волн: мешали возвышенности.

Локкард и Эллиот выключили станцию и, захватив с собой записи, чтобы похвастаться перед солдатами своей полуроты, вышли на дорогу. И только! Никто в армейских инстанциях ни с утра, ни в течение всего того дня не позаботился ввести в курс дела флотские штабы. Потом многие годы в США скорбели по поводу всего этого, а тогда, в 7.45 утра 7 декабря, к станции на горе Опана пришел грузовик, и с приятным сознанием выполненного долга Локкард и Эллиот отправились в лагерь.

«Тора! Тора! Тора!»

Как раз в эти минуты Мицуо Футида также думал о том, чтобы наилучшим образом выполнить свой долг. Они шли на высоте трех тысяч метров над плотными облаками, не видя океана. Слева по борту ослепительно сияло солнце, внизу бескрайняя снежная равнина облаков. Никаких ориентиров. Футида настроился на волну радиостанции Гонолулу и использовал ее как приводной маяк. В 7.40 тревогам пришел конец - в разрывах облаков появилась белая полоса прибоя - северное побережье Оаху. Земля открылась в точно рассчитанное время: через час сорок минут с момента вылета. [73]

В этот момент радист самолета Футида принял сообщение с «Акаги» - флагманский авианосец передал данные, добытые двумя разведчиками, наблюдавшими с 7.15 до 7.35 Пёрл-Харбор и якорную стоянку Лахаина. Никто на земле не заметил предвестников бури, никто из американских радистов не обратил внимания на работу неизвестных передатчиков. Футида не мог не укрепиться в мысли, что боги на стороне Японии.

Рассеялись последние сомнения - о погоде в районе цели. Сообщение диктора радиостанции Гонолулу оказалось необычайно полезным: «Разорванная облачность... главным образом над горами... высота 1500 метров, видимость хорошая». Лучшего для атаки и не требовалось.

Итак, подходить с запада, с востока помешает облачность над горами. Футида в последний раз оглядел в строю ведомые им самолеты. Все были в сборе. 48 бомбардировщиков непосредственно следовали за самолетом Футида. Справа и ниже шли 40 торпедоносцев под командованием капитана III ранга Мурата, левее и выше - 51 пикирующий бомбардировщик капитана III ранга Такахаси; 43 серебристых истребителя капитана III ранга Итая уже ушли вперед, чтобы встретить в случае необходимости противника.

По плану предусматривалось два варианта атаки: в условиях внезапности и при утрате ее. В первом случае начинали торпедоносцы, затем вступали в действие бомбардировщики и завершали удар пикирующие бомбардировщики, а истребители обеспечивали прикрытие. При таком порядке выхода на цель дым от бомбардировки не помешает работе торпедоносцев. Если окажется, что внезапность утрачена, тогда первыми на аэродромы, зенитные средства армии и флота обрушатся пикирующие бомбардировщики и истребители, которые подавят сопротивление. Только после этого торпедоносцы и бомбардировщики атакуют корабли. На приборной доске каждого самолета была укреплена небольшая фотография Пёрл-Харбора с воздуха. На ней были отмечены секторы действий каждой эскадрильи. Для изготовления ценного руководства не потребовалось больших усилий. Незадолго до начала войны японские агенты купили фотографии в магазине сувениров в Гонолулу. Цена - доллар за комплект{66}.

В 7.49, когда самолеты первой волны вошли в зону видимости Пёрл-Харбора, Футида внимательно осмотрел гавань в бинокль. Все восемь линкоров на месте, но авианосцев не видно. Впрочем, времени на раздумья и сожаления [74] не оставалось. Футида по радио отдал приказ атаковать, затем достал ракетницу и выстрелил в воздух черную ракету, указывая порядок атаки - в условиях внезапности. Подчиняясь приказу, пикирующие бомбардировщики стали набирать высоту, а торпедоносцы круто снизились. Только группа истребителей не реагировала: пилоты не заметили сигнала.

Футида выпустил вторую ракету, теперь ее увидели не только истребители, но и летчики пикирующих бомбардировщиков, которые сочли, что она означает утрату внезапности. В этом случае им предоставлялась честь начать! Ломая тщательно отработанный план, пикирующие бомбардировщики резко набрали высоту и устремились в атаку одновременно с торпедоносцами. Но теперь это не имело никакого значения, в воздухе не было видно ни разрывов зенитных снарядов, ни американских истребителей. Футида был уверен в успехе; в 7.53, еще до того как первая бомба упала на Пёрл-Харбор, он передал по радио на «Акаги» условный сигнал «Тора! Тора! Тора!» («Тигр! Тигр! Тигр!») - внезапная атака удалась.

По прихоти прохождения радиоволн слабый сигнал самолетной радиостанции приняли за пять тысяч миль радисты флагмана Объединенного флота - линкора «Нагато». По местному времени около половины четвертого утра. Ямамото играл в го со своим начальником штаба. Он флегматично выслушал доклад о том, что внезапность достигнута, и продолжал передвигать фигуры...

На Оаху и кораблях многие заметили подход и развертывание серебристых самолетов. Лейтенант Кермит Тайлер поспешил из помещения на воздух, чтобы посмотреть на «учения морских бомбардировщиков над Пёрл-Харбором». Эсминец «Хэлм» был единственным кораблем, находившимся в движении в этот момент; он проходил главный фарватер. Когда торпедоносцы, следуя от входа в гавань, пролетели в какой-нибудь сотне метров от корабля и один из них случайно покачал крыльями, рулевой Хэндлер приветливо помахал в ответ рукой.

На линкоре «Калифорния» старослужащий авторитетно разъяснил любопытным желторотым резервистам, задравшим носы к небу: «Должно быть, к нам в гости пожаловал русский авианосец. Видите, вот прибыли самолеты с него, на них ясно видны красные круги»{67}. [75]

Пёрл-Харбор под огнем

Каждый день в 7.55 на кораблях в Пёрл-Харборе начиналась торжественная церемония, дорогая сердцу моряка. На водокачке морской базы поднимался синий «подготовительный» флаг, все корабли в гавани повторяли сигнал. В 8.00 одновременно на кораблях спускались «подготовительные» флаги, на носу взвивался гюйс, а на корме - государственный флаг США. На небольших кораблях, приветствуя флаг, разливались трели свистков боцманов, с кораблей побольше раздавались звуки горнов, а на линкорах сияла медь духовых оркестров - там играли государственный гимн.

7 декабря в 7.55, как заведено, моряки были поглощены своим ритуалом. На палубах, окончив в 7.45 завтрак, собирались экипажи. Офицеров, кроме вахтенных, было мало, иные еще спали, другие завтракали - офицеры могли завтракать до 8.30. Капитаны пяти линкоров и половина офицерского состава ночевали на берегу. У некоторых зенитных орудий позевывали плохо подобранные и малочисленные расчеты. На многих кораблях матросы собирались съехать на берег и наиболее предусмотрительные, чтобы сократить томительную процедуру воскресной утренней поверки, уже открыли двери и люки в водонепроницаемых переборках.

8 7.55, едва отзвучали звуки горна, возвещавшие начало церемонии подъема флага, гавань наполнилась шумом моторов. С разных направлений группы самолетов непривычной конструкции пикировали на остров Форд, другие, летя низко над водой, направлялись к кораблям. Дежурный офицер в оперативном центре патрульной авиации все еще ломал голову, пытаясь установить место, где «Уорд» потопил подводную лодку, когда рев самолета, идущего на бреющем полете, сорвал его с места. Он выскочил из дома, чтобы заметить номер и наказать воздушного хулигана. В лицо ему ударил горячий воздух, грохот оглушил: самолеты с красными кругами на крыльях бомбили аэродром патрульной авиации. Сначала многие решили, что командование флота устроило маневры в условиях, приближающихся к боевым, а для большей реальности на самолетах даже нарисованы опознавательные знаки вероятного противника. Заблуждение продержалось несколько мгновений - самолеты сбросили торпеды, которые начали рваться, поражая линейные корабли.

Первые минуты атаки навсегда запали в память участников [76] с обеих сторон. Из 609 человек японского летного персонала, побывавших над Пёрл-Харбором 7 декабря 1941 года, через сорок лет осталось в живых едва дюжина. Один из них, Иосио Сига, в прошлом летчик-истребитель, вспоминал: «Да, то было прекрасное зрелище, вид американского флота произвел на меня глубокое впечатление. Если японские военные корабли были закамуфлированы в темно-серые тона, то американские блистали. Я сразу понял, что атаковать легко, но последствия сброшенных нами бомб будут серьезными». Для начала он отметил «жуткий американский зенитный огонь. Разрывы снарядов усеяли небо, как цветы в корзине. Было страшно». Прикрывая свои самолеты сверху, Сига видел, как далеко внизу торпедоносцы «очень медленно» летели к линкорам, да и «торпеды двигались также очень медленно, мы видели их в воде, делающими узлов 30-40»{68}.

Пять американских линкоров стояли попарно: «Оклахома» - пришвартованный к борту «Мэриленд», «Вест-Вирджиния» - к борту «Теннесси», плавучая мастерская «Вестал» - к борту «Аризоны»; «Невада» и «Калифорния» стояли поодиночке, а флагман флота линкор «Пенсильвания» с двумя эсминцами занимали сухой док. На «Неваде» в момент начала налета оркестр играл государственный гимн. Торпедоносец, сбросивший торпеду в «Аризону», пронесся над палубой «Невады». Хвостовой стрелок увидел оркестр, о палубную броню лязгнула крупнокалиберная очередь, полетели щепки настила. Музыканты съежились, но доиграли гимн и только потом, побросав инструменты, разбежались по укрытиям.

В Пёрл-Харборе поняли, что происходит. Разноголосица истерических команд, расчеты бросились к зенитным орудиям и пулеметам. В 7.58 радиостанция штаба передала о налете японской авиации на Пёрл-Харбор, в 8.00 об этом сообщили всем кораблям в море. Зенитный огонь, хотя и усиливался с каждой минутой, был плохо организован. На многих кораблях боевые погреба оказались под замком, не было времени найти ключи - ломали двери. В воздухе, склонный к лирике, японский пилот Матсумура огорчился. Как припоминал он после войны: «Зенитные средства противника неистовствовали. Черные разрывы испортили такое прекрасное небо. К тому же были еще и белые облачка разрывов». Рвались учебные снаряды. В суматохе заряжали орудия и ими.

Ярость атаки сосредоточилась на линейных кораблях. Через восемь минут после поражения первой торпедой [77] линкор «Оклахома» перевернулся. Вода мигом распространилась через незакрытые люки в водонепроницаемых переборках. На поверхности остались только правый борт и часть киля. Корабль уткнулся мачтами в дно. Сотни человек оказались в ловушке. Через несколько месяцев, когда линкор был поднят, обнаружили около четырехсот трупов.

Поэтическая душа Матсумура, пилотировавший торпедоносец, отыскал свою цель - линкор «Вест-Вирджиния». Со второго захода он всадил торпеду в борт корабля. «Громадный фонтан воды поднялся выше мостика и затем медленно опал, как гейзер, исчерпавший свою силу. И тут же другой фонтан взметнулся в воздух», - удовлетворенно отметил он. Получив последовательно несколько торпед, «Вест-Вирджиния» загорелся и сел на дно на ровном киле. «Калифорния» затонул прямо у пирса. Раздался страшный взрыв: бомба, по-видимому, попала в носовые боевые погреба «Аризоны». Вверх на 300 метров взметнулся столб огня и дыма. В одно мгновение корабль превратился в груду металлолома. Погибло 1102 человека.

С горы Макалага, где находились виллы командного состава, было отлично видно происходившее. Адмирал Киммель со двора своей виллы наблюдал за началом японского нападения. Жена адмирала Блоха, стоявшая рядом с ним, заметила: «Похоже, что они накрыли «Оклахому»!» - «Сам вижу», - огрызнулся флотоводец.

В спальне дома через улицу - там жил начальник разведки флота - его жена обнаружила исчезновение мужа. Она выглянула в окно: разведчик в пижаме, но с биноклем, пытался рассмотреть, что происходит в гавани. Жена спросила: «Почему самолеты флота не сделают чего-нибудь?» Супруг рявкнул: «Почему самолеты армии не сделают чего-нибудь?»

В этот момент с улицы донесся шум: за Киммелем прислали автомобиль. На ходу завязывая галстук, он нырнул в машину. Когда машина тронулась, на подножку прыгнул командир дивизиона подводных лодок. В 8.10 Киммель был на своем командном пункте, откуда оказалось несравненно удобнее наблюдать за разгромом флота и отдавать команды. Он потребовал, чтобы командный состав рассредоточился. Два адмирала, глазевшие на происходившее через одно окно, разошлись в разные концы здания. В 8.17 Киммель отдал приказ второй эскадрилье патрульной авиации: «Найти врага!» Приказ, конечно, был невыполним в обстановке, царившей на командном пункте, - [78] по словам штабного офицера, «паники не было, царил упорядоченный ужас».

Из восьми линейных кораблей только «Невада» дал ход во время нападения на Пёрл-Харбор. Офицер, принявший командование в отсутствие капитана, надеялся, что удастся выйти в открытое море. Линкору требовалось два с половиной часа, чтобы поднять пары, а для выхода в море использовались четыре буксира. На стоянке работал один котел, но на этот раз незадолго до налета был разожжен другой, чтобы подменить первый. Это дало возможность через 45 минут после появления японских самолетов сделать попытку уйти из гавани. Хотя и поврежденный бомбами, «Невада» хорошо слушался руля. Громадный корабль, непрерывно отбивавший атаки и искусно маневрировавший в тесной гавани, привлек всеобщее внимание. Особенно восхищался капитан землечерпалки, стоявшей на выходе из порта. От него требовали, чтобы он убирал трубопровод, когда линкоры входили или выходили из Пёрл-Харбора. Капитан всегда утверждал, что они могли пройти, если бы только захотели. Теперь «Невада» доказал его правоту.

Когда линкор вошел в фарватер, к Пёрл-Харбору как раз подошли японские пикирующие бомбардировщики второй волны под командованием многоопытного Такасиге Эгуса. Пёрл-Харбор к этому времени был дьявольским котлом пожаров, от которых поднимались серые, коричневые, белые, ядовито-желтые, черные клубы дыма. Прицельное бомбометание в огне пожаров и под бешеным зенитным огнем было почти невозможно. Но «Невада» был отчетливо виден.

Японские летчики обрушились на линкор с удвоенной яростью - представилась прекрасная возможность затопить его и закупорить вход в Пёрл-Харбор. Цель японцев стала ясна и тем, кто был на берегу. «Невада» получил приказ очистить фарватер. Повинуясь ему, командовавший офицер в 9.10 ткнул корабль носом на грунт напротив мыса Госпитальный. Через пять минут на борт поднялся капитан, догнавший, наконец, линкор, и вступил в командование вверенным ему кораблем. Несмотря на то что при попытке выйти из Пёрл-Харбора линкор получил новые попадания бомб и торпед и теперь плотно сидел на мели, расчеты зенитных установок продолжали вести огонь. Когда бой закончился, экипаж «Невады» огляделся - пятьдесят убитых, более сотни раненых. Но моряки отстояли серьезно избитый линкор. [79]

Флагманский линкор «Пенсильвания» с двумя эсминцами «Кессин» и «Дауне» находился в сухом доке. Вода из дока была выкачана, корабли опустились, и высокие стенки дока очень затрудняли обзор - самолеты появлялись внезапно. Все эти трудности быстро понял крановщик подвижного крана, гражданский рабочий Джордж Уолтере. Он решил внести свою лепту в отпор дерзкому врагу. Сидя в будке крана на высоте 15 метров, Уолтере видел приближающиеся самолеты, а среди атаковавших «Пенсильванию» летчиков второй волны было немало малоопытных с авианосцев «Сёкаку» и «Дзуйкаку», не блиставших тактическими приемами. Уолтере передвигал свой кран по рельсам вдоль стенки дока так, чтобы преградить им путь. Естественно, что такого рода противовоздушная оборона большого успеха иметь не могла, а постоянное перемещение крана вызвало сначала бешенство у зенитчиков на палубах кораблей в доке. Однако они очень скоро оценили его действия: движение крана по крайней мере показывало, откуда появится очередной японский самолет. Уолтере, однако, не успел стать общепризнанным героем - взрыв бомбы лишил кран подвижности. Линкор практически не пострадал, а эсминцы разбомбили.

Очень плохо пришлось старому линейному кораблю «Юта», с которого давно сняли вооружение; его использовали в качестве плавучей мишени на маневрах. Чтобы защитить корабль от учебных бомб, его палуба была покрыта толстыми деревянными брусками. «Юта» стоял отдельно от остальных линейных кораблей, а его палуба имела необычный вид. Некоторые японские летчики решили, что перед ними авианосец, и серьезно занялись кораблем. На него обрушился ливень бомб и торпед. Немногочисленный экипаж корабля-мишени, привыкший к учебным бомбардировкам и обстрелам, сохранил завидное присутствие духа. Под огнем японских самолетов люди организованно покинули корабль. «Юта» в результате попадания торпед перевернулся. Три легких крейсера - «Хелена», «Гонолулу» и «Рэлей» - получили довольно серьезные повреждения, а эсминец «Шоу» пострадал при пожаре.

За утро 7 декабря японская авиация потопила пять линкоров, повредила три. Выведены из строя, но остались на плаву три легких крейсера, сильно пострадали три эсминца. Повреждены или потоплены четыре вспомогательных судна, включая «Юту». Всего 18 кораблей, не считая затопленного сухого дока ? 2. Впоследствии большинство кораблей было вновь введено в строй. Не удалось восстановить [80] линкоры «Аризона», «Оклахома», корабль-мишень «Юта», эсминцы «Кессин» и «Дауне».

Киммелю, ни на секунду не покидавшему своего поста у окна командного пункта, выходившего на гавань, докладывали новости, одна другой хуже. Звякнуло оконное стекло. Пуля из крупнокалиберного пулемета на излете разбила его, ударила адмирала в грудь, оставив черную метку на белоснежном кителе, и упала на пол. Киммель поднял ее и с глубокой скорбью произнес, ни к кому особо не обращаясь: «Куда милосердней убить меня...»

В разгар налета авиации дали о себе знать японские подводные лодки. В 8.17 с эсминца «Хэлм», полным ходом вырвавшегося из Пёрл-Харбора, внезапно увидели рубку подводной лодки. Эсминец немедленно открыл огонь. Рубка скрылась, а в штаб было послано предупреждение об опасности подводных лодок. В 8.30 появилась еще одна подводная лодка, на этот раз внутри гавани. Она успела выпустить обе торпеды, которые не нашли целей. Эсминец «Монагхэн» обстрелял, таранил, атаковал ее глубинными бомбами и в боевом азарте выскочил на берег. На этом закончилось участие японского подводного флота в боевых действиях.

Две сверхмалые подводные лодки были потоплены, две пропали без вести, а пятая - под командованием Сакамаки - весь день 7 декабря безуспешно пыталась пробраться в Пёрл-Харбор. Именно эту лодку увидел и обстрелял эсминец «Хэлм». Через перископ подводники видели налет авиации и горели желанием оказаться в центре событий. Но лодка несколько раз натыкалась на рифы, повредив оба торпедных аппарата. Моряки поклялись, что если они прорвутся в гавань, то направят лодку к линейному кораблю, предпочтительно к «Пенсильвании», и взорвутся вместе с ним. Но этот замысел осуществить не удалось, и не потому, что линкор был в сухом доке, о чем они не знали, а потому, что суденышко плохо поддавалось управлению и в конце концов застряло на рифе.

Подводники пытались вплавь добраться до берега, доплыл один Сакамаки. На пляже он упал без сил, а когда очнулся, увидел винтовку стоявшего над ним американского солдата. В Токио десять членов экипажей сверхмалых подводных лодок посмертно повысили в чине, о судьбе Сакамаки, первого японского военнопленного, еще не знали. Кроме того, одна большая подводная лодка была потоплена у входа в Пёрл-Харбор. Командование японского флота тогда так и не узнало о жалком конце предприятия с [81] подводными лодками. В штабе Объединенного флота тем не менее родилась легенда, давшая весной 1942 года обильную пищу токийской прессе, о сверхподвигах подводников при нападении на Пёрл-Харбор. На счет карликовых лодок пропагандисты в Токио записали гибель линкора «Аризона» и другие поражавшие воображение свершения.

«Как бы удрать с добычей»

Одновременно с ударом по кораблям был совершен налет на аэродромы. По японским подсчетам, на Гавайских островах было по крайней мере 900 самолетов{69}, в действительности по крайней мере в три раза меньше. Самолеты на аэродромах представляли собой удобную и заманчивую цель - по приказу генерала У. Шорта они во избежание диверсий стояли группами на открытых местах. Так было на аэродромах Хикэм и Эва, около Пёрл-Харбора, на аэродроме истребительной авиации Уиллер, в центре Оаху, и других. На базе морской авиации в Канэохэ, расположенной в восточной части Оаху, гидросамолеты ровными рядами покачивались на якорях.

Уже в первые секунды внезапная атака внесла страшное опустошение. Японские бомбардировщики бомбили с пикирования и бреющего полета, а истребители штурмовали аэродромы и находившиеся вблизи здания. Заправленные самолеты на рулежно-подходных дорожках вспыхивали факелами, на базе Канэохэ гидросамолеты тонули или горели в ангарах.

В 8.00 к Оаху подошли 12 бомбардировщиков «Б-17» под командованием майора Лондона, совершившие 14-часовой перелет из Сан-Франциско (для тех времен громадное расстояние), и горючее было на исходе. Самолеты прибыли из Калифорнии облегченными: с них сняли вооружение, броню и сократили экипажи. Когда американские летчики увидели множество самолетов, снующих в небе над аэродромами, они решили, что местные авиаторы приготовили им торжественную встречу. Японские истребители тем временем уже пристраивались в хвост бомбардировщикам. Американские пилоты, расстегивая спасательные пояса, дивились многочисленному эскорту. Через несколько мгновений пулеметный огонь с «эскортирующих» самолетов открыл им глаза на истинное положение вещей.

Майор запросил контрольную башню на аэродроме Хикэм о порядке посадки. Ему спокойно сообщили все необходимые данные, а когда бомбардировщик снижался [82] на взлетно-посадочную полосу, невозмутимо добавили, что на хвосте его машины висят три японских истребителя. Под аккомпанемент пулеметных очередей, бивших по обшивке, бомбардировщик Лондона совершил посадку среди полыхающих на земле самолетов. Еще несколько «Б-17» приземлились в Хикэме, а остальные пытались найти места поспокойнее, но все аэродромы на Оаху были под огнем. Где бы ни появились «Б-17», их обстреливали японские истребители как в воздухе, так и на земле. Некоторые бомбардировщики были серьезно повреждены. Японские летчики чисто профессионально отметили живучесть этих машин.

С земли было трудно разобрать, что происходит в сумятице воздушного боя. Адмирал Пай, торопившийся к месту службы, обратил внимание своего спутника адмирала Лири: «Смотрите, они умудрились написать «Армия США» на своих самолетах». Над ними пролетел бомбардировщик «Б-17» в огненном кольце японских истребителей.

На аэродромах стреляли все, кто только смог найти оружие, - из пулеметов, винтовок и даже пистолетов. Но неорганизованный огонь не причинял видимых потерь японским самолетам. Немногие американские летчики, поднятые с постели налетом, сумели добраться до аэродромов, еще меньше нашли самолеты, пригодные к полету, и лишь десятку из них удалось подняться в воздух.

Героями американской авиации оказались лейтенанты Джордж Уэлч и Кен Тайлор. Ночь на воскресенье юноши провели без сна на танцах и за карточным столом. На рассвете они держали военный совет: лечь спать или сначала искупаться в море. Уэлч убедил приятеля, что нет ничего полезней утренних купаний. Налет застал их в дороге - лейтенанты ехали в Халейву, там был небольшой аэродром, на котором стояла их эскадрилья. В Халейве не было никого из начальствующего состава, командир эскадрильи майор Остин охотился на оленей. Уэлч и Тайлор взлетели в воздух и вступили в бой в районе аэродрома Уиллер. Они сбили семь японских самолетов из одиннадцати уничтоженных в воздушных боях над Оаху утром 7 декабря.

На аэродромах было уничтожено 188 и повреждено 128 американских самолетов.

Тем временем к Пёрл-Харбору приближались двумя группами 19 самолетов с авианосца «Энтерпрайз». Корабль находился в 200 милях прямо к западу от Оаху и должен был прийти позднее. Как обычно, авианосец выслал вперед патрульные самолеты, которые, завершив [83] полет, должны были приземлиться на аэродроме Уиллер{70}. Лидер - торпедоносец командира группы Б. Янга. Вместо стрелка заднюю кабину занимал офицер из штаба адмирала Хэлси, вооруженный не пулеметом, а портфелем с секретными документами о выполненной миссии «Энтерпрайза» - доставке истребителей на остров Уэйк. Около 8.30 торпедоносец Янга подлетал к Пёрл-Харбору. Впереди стена разрывов зенитных снарядов. Янг подивился воскресным учениям, да еще в районе базы, но, решил он, зенитчики знают лучше, примут меры предосторожности и не поразят свой самолет. Он без колебаний направился к аэродрому. Офицер в задней кабине был заворожен - армейский самолет, как он было решил, зашел в хвост, от него «быстро полетели как бы сигаретные окурки». Проследив их направление, он замер - от «окурков» посыпались кусочки алюминия с крыла.

Самолет проскочил торпедоносец, на крыльях и фюзеляже - красные круги... Янг понял и резко бросил торпедоносец на снижение через трассирующие очереди американских пулеметов и разрывы зенитных снарядов. Историограф «Энтерпрайза» зафиксировал: «В отчаянные секунды между нападением и посадкой не было времени предупредить эскадрилью, уже подходившую к острову. Когда Янг нажал на тормоза и его торпедоносец замедлил бег по аэродрому, матрос на летном поле навел на него пулемет. В этот кровавый час он уже забыл, что в Пёрл-Харборе могут быть самолеты, не домогающиеся его смерти. Пулеметную очередь по самолету предотвратил какой-то летчик, бросившийся на моряка с увесистым камнем в руке».

В эти минуты репродукторы на «Энтерпрайзе» донесли крик пилота другого торпедоносца: «Пожалуйста, не стреляйте! Не стреляйте! Это свой самолет!»{71} Пять самолетов с «Энтерпрайза» были сбиты усилиями как японских самолетов, так, по-видимому, и американских зенитчиков. Печальная участь авиагруппы Янга малопонятна, с ней расправились почти через час после того, как с Гавайев предупредили корабли в море о том, что на Пёрл-Харбор налетела японская авиация. Утверждают, что по получении предупреждения адмирал Хэлси на борту «Энтерпрайза» отреагировал перед отвечавшим за связь: «Боже мой! Они стреляют по моим ребятам, немедленно сообщите Киммелю!»{72} Но почему бравый адмирал не приказал оповестить Янга, которому оставалось полета до Пёрл-Харбора не менее получаса? [84]

Авиагруппа с «Энтерпрайза» испытала на себе то, что встретили японские самолеты второй волны, начавшие действовать в 9 часов, - плотный огонь флота и зенитных средств с берега. Соответственно распределились и потери. Всего японская авиация от огня зенитной артиллерии и в воздушных боях потеряла утром 7 декабря 29 самолетов: 9 в первой волне и 20 во второй.

По мнению Футида, однако, бешеный зенитный огонь был благом для второй волны! В его воспоминаниях, опубликованных посмертно в американской печати, заявлено, пожалуй, с оттенком высокомерия: «Когда подошли? самолеты второй волны, небо было так покрыто облаками и дымом, что самолетам было трудно отыскать свои цели. Атаку еще более осложнял жестокий зенитный огонь с кораблей и берега. Но Эгуса бесстрашно повел через. него свои пикировщики. Его самолеты избрали целями те корабли, с которых велся самый сильный огонь. Решение оказалось правильным, ибо эти корабли пострадали меньше от первого налета. Вторая волна обрушилась на менее поврежденные линкоры и ранее оставшиеся целыми крейсеры и эсминцы».

Бомбардировщик самого Футида, хорошо известный всем летчикам, поспевал везде в небе над Пёрл-Харбором, Он, как придирчивый посредник на маневрах, вникал в, детали действий первой и второй волны. Футида вспоминал: «Снова (от разрывов снарядов. - Н. Я.) нас страшно трясло и наши самолеты болтало. Вдруг я увидел, как с самолет» впереди нас упала бомба. Этот пилот уже проявлял беспечность. На учениях он несвоевременно сбрасывал бомбы и часто получал замечания.

Я подумал: «Этот проклятый опять взялся за свое!» и погрозил ему кулаком. Но скоро я понял, что с его самолетом неладно, он терял горючее. Я написал на маленькой черной дощечке: «Что случилось?» и показал ему. Он объяснил: «Пробило дно фюзеляжа».

Только теперь я разглядел, что остатки разбитого бомбодержателя на его самолете бешено болтались в воздухе. Испытывая сожаление за то, что порицал его, я приказал: вернуться на авианосец. Он ответил: «Бензиновый бак уничтожен. Следую за вами». Видя настроение пилота и его экипажа, я разрешил, хотя понимал, что бесполезно вести искалеченный самолет без бомб через вражеский огонь». Футида благоразумно не рассказал о конечной судьбе этого бомбардировщика, а продолжил описание своих свершений - наблюдения за точностью [85] бомбардировки: «Я растянулся ничком на полу, наблюдая за падением бомб через смотровое отверстие. Четыре бомбы в безукоризненном порядке летели вниз, как дьяволы судьбы. Цель была так далеко внизу, что я на мгновение засомневался, поразят ли они ее. Бомбы становились все меньше и меньше, я затаил дыхание, боясь потерять их из виду. Я забыл обо всем, в волнении следя за их полетом к цели. Они превратились в маковые зернышки по размеру и наконец исчезли в момент, когда белые клубы дыма появились на корабле и вблизи его. С большой высоты близкие попадания заметнее, чем прямые попадания, ибо от первых расходятся круги по воде. Отметив только два таких круга и две небольшие вспышки, я закричал «два попадания» и встал с пола»{73}.

Высокая выучка японских летчиков привела к тому, что жители Гонолулу испытали силу зенитного огня, но не бомбардировщиков с воздуха. В горячке боя, когда с раскаленных стволов орудий клочьями свисала краска, артиллеристы не следили за направлением снарядов. Во время налета в городе раздалось сорок взрывов, вызвавших человеческие жертвы и причинивших ущерб в 500 тысяч долларов. Собравшиеся у трупов, а среди убитых была 13-летняя девочка, проклинали японских варваров, попирающих законы войны. Последующее расследование показало, что лишь один из сорока взрывов был взрывом японской бомбы - у городской электростанции, остальные - дело рук зенитчиков флота{74}.

В 9.45 все было кончено. Отбомбившись и израсходовав боеприпасы, самолеты второй волны повернули обратно. Еще с полчаса над Пёрл-Харбором висел в воздухе одинокий самолет с красной и желтой полосами на хвосте. Мицуо Футида определял размеры ущерба. Дым от пожаров, мешавший бомбометанию, не способствовал и наблюдению, но ему удалось сделать несколько удовлетворительных снимков гавани. Разрушения и потери на аэродромах было определить труднее, однако в воздухе не было видно ни одного американского самолета, и это давало ответ. Затем Футида направился к месту сбора, чтобы убедиться, что там не задержались самолеты, - истребители не имели радиопередатчиков и их следовало вести назад к авианосцам. Действительно, в воздухе бесцельно кружились два истребителя. Они пристроились к самолету Футида и легли на обратный курс.

Японские самолеты возвращались на авианосцы, следуя прямо на север: горючее было на исходе и применить [86] ложные пути отхода было невозможно. Около 10 часов утра с авианосцев заметили черные точки на горизонте. Они быстро росли, и скоро воздух заполнился гулом - вернулись торпедоносцы, бомбардировщики и истребители первой волны. Машины поспешно садились - стрелки указателей горючего дрожали около нулей. Погода испортилась, и возвращение на авианосцы было трудным. Чтобы не загромождать полетные палубы, несколько сильно поврежденных машин пришлось столкнуть в воду.

Пилотов приветствовали, забрасывали вопросами. Большинство с гордостью рассказывали о своих успехах, некоторые жаловались, что их бомбы и торпеды «чуть-чуть» не попали, и умоляли разрешить еще один вылет. Потери - 29 сбитых и 74 серьезно поврежденных самолета - не останавливали. Хотя намерения командования не были известны, самолеты заправили горючим, зарядили оружие. Ждали лишь команды для повторного налета.

Гэнда горячо доказывал, что говорить о полном успехе нельзя. Так и не удалось обнаружить оперативные группы с американскими авианосцами. Он был уверен, что «над Нагумо будут всегда смеяться грядущие поколения, если он не нанесет еще удар по Пёрл-Харбору». Разумеется, об этом своем открытии он счел за благо не сообщать командованию 1-го воздушного флота, а просто доложил Нагумо: «Нужно остаться в этом районе еще на несколько дней, найти и уничтожить вражеские авианосцы»{75}.

Около полудня колеса последнего, 321-го самолета ударились о палубу. На «Акаги» вернулся Футида. Он поднялся на мостик в разгар оживленной дискуссии, которую прервали, чтобы выслушать мнение руководителя операции. Когда Футида закончил доклад, Нагумо несколько напыщенно заявил: «Теперь мы можем заключить, что ожидавшиеся результаты достигнуты». Это было заявление для всех. Между собой же Нагумо и Кусака сошлись в том, что цели операции выполнены на 80 процентов и стоит ли ставить под угрозу драгоценные авианосцы ради оставшихся 20 процентов? Кусака повторил свой довод: «Операция должна быть проведена с такой же стремительностью, как пролетает демон, а окончание ее - улетающий порыв ветра». Они там, на мостике «Акаги», нанеся предательский кровавый удар, впали в поэтическое настроение.

Напрасно офицеры авиации пытались переубедить Нагумо, указывая, что на Оаху еще оставалось множество целей. Напрасно Футида предлагал разбомбить в Пёрл-Харборе [87] топливные емкости, доки и мастерские, а затем повернуть на юг и искать американские авианосцы - «Энтерпрайз» и «Лексингтон». Горячие тирады летчиков прервал Кусака, беспокойно поглядывавший на небо. Он попросил разрешения Нагумо лечь на обратный курс. Нагумо разрешил. В 1 час дня оперативное соединение со скоростью 26 узлов пошло на запад, к берегам Японии.

Там, на базе в Куре, возбужденные работники штаба Ямамото ждали дальнейших сообщений. Узнав об удаче, все единодушно считали, что будет нанесен второй удар. Ямамото с обычной беглой насмешливой улыбкой заметил, что Нагумо, наверное, чувствует себя как вор, отчаянно смелый на пути «на дело», а теперь только и думающий, как бы удрать с добычей. Затем он подумал, переменил тон и тихо произнес: «Адмирал Нагумо собирается отступить». Через несколько минут шифровка с «Акаги» подтвердила его слова. Оперативное соединение возвращалось. Нагумо больше не хотел искушать судьбу. Потрясенный Гэнда на всем пути назад свел общение с командованием 1-го воздушного флота до служебных формальностей.

Нагумо, надутый, как павлин, величественно появлялся на людях. Ему доложили: «По радио сообщили, что адмирал Киммель потерял голову». Нагумо понял буквально: отрубили-де голову. С глубоким вздохом он выдавил из себя: «Я все время ощущаю, что оказал Киммелю дурную услугу». Подчиненные поспешили заверить адмирала, что в радиосообщении о голове американского адмирала сказано фигурально.

Если современникам, особенно адмиралам, считавшим, что линкоры - главная сила флота, вывод из строя восьми линейных кораблей представлялся катастрофой для США, то ретроспективный взгляд на события 7 декабря 1941 года убеждает, что японский успех направил косное американское военно-морское мышление на правильную дорогу. Линкоры, ушедшие на дно в Пёрл-Харборе, олицетворяли собой прошлый день в войне на море. Японские летчики блистательно доказали, что отныне битвы на океанских просторах решают авианосцы, а тяжелые корабли - лишь их прикрытие. Ничтожные потери японцев по сравнению с американскими{*3} убеждали самых упрямых. [88]

Но главное, командование японского оперативного соединения не захотело и не смогло уничтожить Пёрл-Харбор как военно-морскую базу США на Тихом океане.

«День позора»

Днем 7 декабря на Гавайях были твердо убеждены, что враг у порога и с минуты на минуту полчища японцев вторгнутся на острова. Уже в 9.30 на улицах Гонолулу продавался экстренный выпуск местной газеты с гигантским заголовком на первой странице: «Война! Японские самолеты бомбят Оаху!»

Все, в чем годами подозревали местных японцев в глазах как американских военных, так и обывателей Гонолулу, обернулось правдой. Истерики и демагоги бросились туда, где враг был доступен, - к генеральному консульству. ФБР и полиция, однако, успели первыми к осиному гнезду, выставив караул вокруг здания. Со двора генерального консульства поднималась жидкая струйка дыма, едва видимая на фоне зловещих, смрадных туч, наползавших от Пёрл-Харбора. Генеральный консул Кита с Есикава деловито жгли документы.

Долго-долго, вплоть до 70-х годов, в американской литературе кочевал из книги в книгу апокрифический рассказ о бдительном полицейском, оказавшемся среди приставленных к генконсульству. Д. Уайтхед писал, например, в «Истории ФБР»: «Нагао Кита. Это имя нужно помнить в истории шпионажа во второй мировой войне. Если кто и помог удару по Пёрл-Харбору, то им был Кита. Под прикрытием дипломатической неприкосновенности он передавал Токио сведения о движении кораблей в Пёрл-Харборе. А теперь, когда удар был нанесен, он стремился уничтожить свидетельства этого.

Но стопы бумаг горят медленно. Охранник увидел, что жгут бумаги. Он ворвался в генеральное консульство и выхватил у протестовавших японцев шифровальную книгу и кипу донесений. Все это было передано ФБР, которое переслало их органам флота для дешифровки»{76}. Из рук вот этого полицейского США-де и получили сверхсекретные данные о деяниях врага в самый канун войны. В действительности, как мы увидим дальше, дело обстояло совершенно [89] по-иному, а сказочка эта была пущена в обиход, чтобы не допустить разглашения сведений о гигантском размахе работы разведки США.

Версия эта оказалась полезной и для нагнетания страха по поводу японской «пятой колонны». Вверив борьбу с ней ФБР, полиции и добровольцам, командование вывело весь гарнизон, до последнего человека, на боевые посты. Армия и флот были готовы встретить врага.

На островке Форд вырастали бастионы из мешков с песком. На «Неваде», крепко сидевшем на дне, готовились к последнему бою. Отряд моряков сошел на берег рыть окопы. План обороны линкора предусматривал: держаться, сколько возможно, на корабле, а затем отступить на берег и там сражаться до последней капли крови. На аэродроме Уиллер воины установили пулеметы. В штабах жгли документы. Из сухого дока в гавани грозные 14-дюймовые орудия стерегли вход в Пёрл-Харбор. Флагман Тихоокеанского флота линкор «Пенсильвания», прочно опираясь на кильблоки, тоже изготовился к решительному бою. Но где же враг? Японцы таинственным образом исчезли.

В штабе флота не щадили усилий, чтобы обнаружить противника. X. Киммель подсознательно чувствовал, что противник пришел с севера, однако все время поступали сообщения о японских авианосцах, замеченных к югу от Оаху. Источником одного из донесений об этом был наверняка крейсер «Миннеаполис», возвращавшийся с учений и находившийся в этом районе. Капитан крейсера приказал доложить Киммелю: «Никаких авианосцев не видно», но при передаче напутали и сообщили: «Вижу два авианосца».

Примерно в 10 часов утра Киммель приказал адмиралу М. Драмелю атаковать два японских авианосца, находящихся якобы в 30 милях к юго-западу. Драмель, под флагом которого находился отряд из трех крейсеров и дюжины эсминцев - эти корабли не были повреждены во время налета, передал сигнал: «Сосредоточиться и атаковать».

Отряд ринулся на юго-запад, но никого не обнаружил. Однако его увидел разведывательный самолет с авианосца «Энтерпрайз». Летчик решил, что он наконец нашел вражеские корабли. С «Энтерпрайза» по радио передали срочное сообщение в штаб Киммеля, оттуда Драмелю последовал новый приказ: «Искать». Отряд приступил к тщательным поискам самого себя!

Командир эскадрильи самолетов, вернувшейся с Мидуэя, [90] лично доложил в штабе Киммеля, что южнее Оаху наблюдал японский авианосец и эсминец. Почти все офицеры штаба говорили с ним, летчик стоял на своем: «Это был японский авианосец, я видел восходящее солнце, нарисованное на полетной палубе». К тому же коварный враг замаскировался, «на палубе были нарисованы надстройки тяжелого крейсера». Но в штабе Киммеля решили все же проверить: в этом районе находилась оперативная группа под флагом адмирала У. Брауна. Запросили его, адмирал недовольно ответил, что только что американский самолет отбомбился по подчиненному ему крейсеру «Портленд». К счастью, промазал, хотя «две бомбы легли рядом».

Уцелевший «Б-17» взлетел с аэродрома Хикэм и, как другие патрульные самолеты, направился в поиск на юго-запад от Оаху. Вскоре он увидел «прекрасный авианосец», вдоль всего борта которого внезапно засверкали вспышки. С авианосца встретили приближавшийся бомбардировщик сосредоточенным огнем. «Бог возложил в этот миг на меня руку, я понял - это не японский авианосец», - рассказывал потом командир «Б-17». Он повернул и направился на северо-запад. Впоследствии подсчитали: если бы «Б-17» не сделал крюк на юг и не потерял время, он бы обнаружил отходивший на запад «Кидо Бутай» Нагумо.

В 12.10 с Оаху вылетели девять самолетов, которые обследовали водные просторы на 200 миль к северу: японского флота не видно. В штабе Киммеля, однако, не позаботились опросить тех, кто что-то знал. Майор Лондон тщетно пытался доложить, что, когда его «Б-17» прибыл к Гавайям, японские самолеты прилетали и улетали на север. Его не слушали. Радиолокационные установки, в том числе на горе Опана, вновь работали. Они передали в информационный центр все необходимые данные об обратном курсе самолетов. Но в штабах флота никому не пришло в голову запросить этот армейский центр, забыв, что радар дает возможность проследить не только подход, но и уход самолетов.

О местонахождении врага не было ничего известно, дикие слухи с быстротой молнии облетали Оаху.

С едким сарказмом автор документальной книги «День позора» У. Лорд писал: «В довершение несчастий вышло указание - собрать всех говорящих по-японски. Распространялись самые неприятные слухи. Младший лейтенант Джон Ландрет слышал, что по радио объявили о [91] японской высадке у Даймонд Хед. Радист Лафата со «Свона» услышал новости похуже: японцы уже взяли Уйкики.

По мнению спасшихся с «Аризоны» на сборном пункте, опасность исходила не с востока, а с запада - сорок японских транспортов стояли у Барбара Пойнте. Дело обстоит куда сложнее, заметил кто-то артиллеристу Ральфу Карлу с «Теннесси», - десант высадился на пляже Уэне. Другие клялись, что японцы высадились на севере. Рабочий доков Джеймс Спагнола узнал, что все северное побережье острова было потеряно. В Шофилде лейтенанта Роя Фостера информировали, что в ближайшие полчаса-час последует вторжение на Шофилд и Уиллер, а сержант морской пехоты Бердет Одекирк точно знал - Шофилд пал.

И как будто морских десантов было недостаточно, распространились слухи, что японские парашютисты дождем сыпятся с небес - на побережье Нанакули на северо-западе, на поля сахарного тростника к юго-западу от острова Форд, на долину Маноа к северу от Гонолулу. Их можно узнать по красному солнцу, нарисованному на спине, или по красной метке над левым нагрудным карманом, или по значку красного солнца на рукаве. Во всяком случае, все они носят синие комбинезоны»{77}.

Немедленно отправлялись отряды, чтобы проверить эти сообщения и затем опровергнуть их. Громадную тревогу вызывали местные японцы. Говорили о том, что вот-вот начнется восстание. Очевидцы утверждали, будто шофер-японец на тяжелом грузовике с цистерной для молока разъезжал по аэродрому Уиллер, отбивая хвосты у самолетов, и был на месте застрелен бдительным офицером.

Разнесся слух, будто японские агенты отравили источник воды у аэродрома Эва. Узнав об этом, люди, пившие воду, почувствовали себя плохо и были доставлены в госпиталь. Попытка подполковника Фрэнка Лейна опробовать воду не удалась: собачка, избранная для проверки, подозрительно упрямилась, отказывалась лакать воду. Другой пес попал под куда более тяжкое подозрение. Некий бдительный обыватель доложил военным властям, что «на пляже Эва собака лает шифром в направлении подводной лодки у побережья». Опрашивавший его офицер отметил: заявитель «был абсолютно серьезен и верил в то, что говорил».

Жителей Оаху, японцев по происхождению, принимали за переодетых вражеских солдат. Среди местных японцев распространился слух: американская армия, мол, перебьет [92] их всех до одного. Затем якобы планы американцев изменились: всех мужчин-японцев расстреляют, а женщин заморят голодом. Американские солдаты на каждом шагу грозили японцам оружием, а ФБР и полиция не смогли реализовать свои обширные планы ареста «подозрительных» только по причине нехватки грузовиков и охраны.

В 11.15 губернатор островов 72-летний Джозеф Пойндекстер дрожащим голосом прочитал по радио прокламацию о введении чрезвычайного положения. Он уже был смертельно напуган: зенитный снаряд разорвался рядом с его машиной по дороге, другой - залетел в здание губернаторского дворца. Не успел губернатор закончить чтение, как позвонили из штаба, приказав немедленно прекратить передачу: ожидается новый налет, и самолеты используют работающую радиостанцию как приводной маяк. Молодые помощники губернатора повиновались приказу. Они, не вдаваясь в объяснения, схватили его, вытащили на улицу, стремительно посадили в машину. Шофер резко взял с места, и машина вихрем помчалась по улицам Гонолулу. Ошеломленный губернатор серьезно решил, что допустил какую-то фатальную ошибку в передаче и арестован военными властями.

В полдень на улицах Пёрл-Харбора и в военных городках у аэродромов появились машины с громкоговорителями. Семьям военнослужащих приказывалось эвакуироваться без промедления. Перепуганные женщины, собрав детей и прихватив кое-какие вещи, заполняли грузовики и автобусы, свозившие их к университету в Гонолулу и зданиям школ. Там в страшной тесноте они с волнением ожидали новых ужасов.

Генерал У. Шорт, вместе со штабом обосновавшийся в глубоком туннеле склада боеприпасов в трех милях от форта Шафтер, был готов к отражению штурма. Но на островах еще не ввели военного положения, что, по мнению штаба, существенным образом подрывало боеготовность гарнизона. Из глубокого подземелья он по телефону заклинал Пойндекстера без промедления издать соответствующую прокламацию, ибо в штабе твердо верили - армада с десантом приближается к Гавайям. Губернатор, напуганный историей с утренней передачей, не хотел брать на себя ответственность и решил сначала связаться с Ф. Рузвельтом. Несколько часов он умолял цензора флота разрешить разговор с Белым домом. Наконец цензор уступил, и губернатор услышал бархатный [93] голос президента. Рузвельт согласился, что ввести военное положение неплохо. В 16.25 Гавайские острова прокламацией губернатора были объявлены на осадном положении.

События на Оаху повлекли за собой многие и разнообразные последствия. Еще в 7.33 по гавайскому времени на радиостанцию компании «Вестерн юнион» пришла из Вашингтона шифрованная телеграмма на имя генерала Шорта. Юноша-посыльный из местного японского населения Тадао Футиками получил ее для доставки вместе с письмами частным лицам. Одетый в обычную форму посыльных компании, он сел на мотоцикл и отправился по адресатам. Очень скоро Футиками понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее - взрывы, стрельба зениток, самолеты, с ревом проносящиеся над головой.

Тадао не сообразил, что, по мнению бдительных солдат и полиции, японские парашютисты выглядели именно так, как он - зеленая рубашка и брюки цвета хаки. Его останавливали на каждом углу, придирчиво проверяли документы. Потратив несколько часов, Тадао с большим трудом пробился к форту Шафтер. Результат: в три часа дня генерал Шорт держал в руках расшифрованную телеграмму, которую человек со смелым воображением мог истолковать как предупреждение о намерении Японии открыть военные действия. Шорт немедленно направил копию документа Киммелю. Адмирал холодно заметил посланцу, что телеграмма не имеет никакого значения, скомкал ее и бросил в корзину под столом.

Сгустились сумерки, и было введено полное затемнение. Продолжали рождаться самые мрачные слухи. Японцы-де уже высадились в США и продвигаются к Лос-Анджелесу, обе оперативные группы «Лексингтон» и «Энтерпрайз» потоплены. Настроение несколько улучшили известия, распространившиеся среди моряков: во-первых, русские якобы бомбят Токио, во-вторых, всем уцелевшим во время налета на Пёрл-Харбор будет дан месячный отпуск. То там, то здесь вспыхивала стрельба: стреляли часовые, целые подразделения вели огонь друг по другу. Солдаты 27-го и 98-го полков долго перестреливались. Наконец один раненый разразился такой бранью, по которой «противник» наверняка определил, что перед ним свои. В порту пулеметная очередь с «Калифорнии» срезала двух спасшихся с «Юты», а на Оаху было множество раненых.

Семьи военнослужащих продолжали свозить на сборный [94] пункт и с наступлением темноты. Жена командира дивизии Д. Вильсона запомнила жуткую ночь, когда автобусы, перегруженные женщинами, детьми и пожитками, с черепашьей скоростью ползли по дороге не зажигая фар. Они часто застревали в транспортных пробках, а над машинами все свистели пули, не смолкала беспорядочная стрельба. «Большая часть женщин утратила даже следы контроля над собой. Они плакали и кричали, как перепуганные дети. Некоторые стояли на коленях, бормоча бессвязные молитвы».

В Гонолулу было не лучше. Жена офицера-подводника П. Райана даже через сорок лет не могла забыть ужаса, вызванного распорядительностью властей. В каждом квартале был назначен дежурный, призванный следить за соблюдением затемнения. «В ночь на 8 декабря, - писала она, - такой дежурный, 60-летний гаваец китайского происхождения, столкнулся с двумя приятелями, также дежурными. В темноте они приняли его за японского парашютиста и, перепуганные до смерти, забили друга тяжелыми фонарями. На следующий день он умер в больнице от травм черепа. Трагедия послужила уроком, и люди с наступлением темноты не покидали домов»{78}.

Полковник Фидлер во главе отряда солдат лично проверил сообщение о том, что кто-то сигналит синим светом в районе базы. Солдаты в стальных касках с примкнутыми штыками окружили подозрительное место: два фермера доили корову в условиях затемнения, обернув старую лампу синим целлофаном. Мелькавшие тени рук на ее фоне и были «сигналом».

Во второй половине дня адмирал Хэлси на борту «Энтерпрайза» получил долгожданную ориентировку: японские корабли обнаружены к югу от Оаху. Пилоты торпедоносцев и пикирующих бомбардировщиков в предвкушении добычи с энтузиазмом стартовали с авианосца под прикрытием шестерки истребителей. Они провели длительный поиск и нашли корабли, американские, шедшие, чтобы присоединиться к «Энтерпрайзу». Разочарованные пилоты с трудом посадили в темноте свои тяжелые самолеты (было приказано не освобождаться от торпед и бомб). Истребителей, которые сожгли за четырехчасовой полет почти все горючее, направили на аэродром на острове Форд.

Ведущий знал о повышенной боевой готовности. Он точно договорился по радио с офицером на контрольной башне о порядке посадки. Было приказано включить бортовые огни и выдерживать установленное направление. [95]

Всем кораблям и зенитным батареям строжайшим образом приказали не открывать огня: самолеты свои. Но стоило им появиться в зоне Пёрл-Харбора, как линкор «Пенсильвания», подав пример бдительности, ощетинился огнем. В одно мгновение застреляло все, что могло стрелять. Пять самолетов были тут же сбиты, три летчика успели выпрыгнуть с парашютами из горящих машин, одного из них изрешетили из пулемета, пока он плыл в гавани. Благополучно приземлился лишь один самолет: пилот стремительно спикировал на зенитную установку, ослепил светом стрелков и отвернул в сторону. Через десять минут, когда стрельба угасла, он запросил по радио инструкции о посадке. Ему было сказано: подходить на бреющем полете, не зажигать огней. Он не смог сесть как свой самолет, но успешно сделал посадку как вражеский{79}. На кораблях боевой дух необыкновенно поднялся: наконец-то япошек проучили.

Гавайи изготовились к бою

Суровый воинский порядок водворился на Гавайях. Вдоль побережья рыли траншеи. На пляжах установили самые разнообразные заграждения. В тылу регулярных частей, занявших позиции, формировались территориальные войска. Трагическое и смешное соседствовали друг с другом. Сотни добровольцев пришли в военные госпитали. На Гавайях оказался доктор Д. Морхед, известнейший американский хирург. Вместе со своими коллегами он почти не отходил от операционного стола. Когда он вышел на минутку выпить кофе, рядом оказался начальник госпиталя. Морхед шутливо заметил, что, пожалуй, он теперь военный врач. Ретивый администратор понял слова хирурга буквально. Через полчаса он сунул голову в дверь операционной и прокричал, что доктор Морхед произведен в полковники медицинской службы.

Стремительно возникший Совет граждан Гонолулу организовал посильную помощь: эвакуация населения, раздача продовольствия и т. д. Солдаты второго батальона территориальных войск, только что одевшие военную форму, не знали толком, что делать. Внезапно среди групп растерянных вчерашних штатских появился подтянутый сержант. Он прибыл в военной машине с широкими полномочиями - сколотить крепкий батальон. Солдаты охотно подчинились. Сержант сумел раздобыть все необходимое - оружие, снаряжение. Он месяц самоотверженно работал [96] с батальоном, пока не попался на краже виски из магазина. Выяснилось, что он был солдатом, сбежавшим с гауптвахты утром 7 декабря. Он начал с похищения формы сержанта и автомобиля, а затем вступил в командование батальоном.

Но почему столь распорядительный тип не устоял перед соблазном похитить виски? Супруга офицера-подводника П. Райана, давшая живые зарисовки Пёрл-Харбора в первые недели после японского налета, еще припомнила о здешних нравах: «Днем 7 декабря губернатор запретил продажу всех спиртных напитков, включая вино и пиво. Неизбежно отсутствие вечерних коктейлей побудило самых предприимчивых среди нас попытаться проверить дикие рецепты изготовления браги из ананасового сока, которого у нас было предостаточно. К сожалению, получавшееся пойло было непригодно для питья.

Как-то нам удалось на время утолить жажду, когда один из мужей появился с литровкой чистейшего спирта. Он туманно объяснил, что «заимствовал его из корабельного нактоуза». Смешав спирт с фруктовым соком и льдом, мы получили приемлемый пунш, украсивший нашу дневную пирушку».

В те тревожные дни на островах напряженно ждали японского вторжения. Его дождались только немногочисленные обитатели крошечного островка Ниихау, самого западного в группе Гавайских островов. Ниихау принадлежал богатой семье Робинсонов, которые стремились сохранить островок в таком виде, как они представляли Гавайи в далеком прошлом. Раз в неделю на Ниихау приходил с ближайшего острова, лежавшего в двадцати милях к востоку, катер с припасами. Иных связей с Гавайями жители Ниихау, обслуживавшие скотоводческое ранчо, устроенное Робинсонами на острове, не имели.

Однако, когда около двух часов дня 7 декабря японский самолет с пулевыми пробоинами в фюзеляже и крыльях сделал вынужденную посадку на острове, жители Ниихау реагировали молниеносно. Несколько мужчин отняли пистолет и документы у летчика и посадили его в импровизированную тюрьму. Поскольку пилот упорно отказывался говорить по-английски, простодушные островитяне прикомандировали к нему местного японца, а сами с нетерпением стали ждать катера, который что-то не приходил.

Решающие события развернулись 12 декабря: пилот, вступив в сговор с местным японцем, завладел всем [97] оружием, имевшимся на острове, - револьвером и двустволкой. Вооружившись, они стали хозяевами деревушки, жители которой разбежались. Японцы сняли пулеметы с самолета и стали угрожать, что перестреляют всех островитян, если им не вернут документы, отнятые у пилота. Попытка использовать для передачи ультиматума дряхлую старуху, а только она осталась в деревне, не удалась. Никакие угрозы не могли оторвать ее от привычного занятия - чтения Библии.

Тем временем островитяне подготовились к отвоеванию Ниихау. В ночь на субботу им удалось стащить патроны к пулемету, а с утра, по всей вероятности, самый сильный из жителей Ниихау вместе с женой отправился в разведку. Японцы схватили их. Островитянин по-доброму посоветовал бросить играть с оружием - как бы не случилось беды. Взаимные оскорбления - и скоро все четверо в жестокой схватке катались по траве. Пилоту удалось ранить из пистолета местного великана, что вывело того из себя. Он схватил пилота и разбил ему голову о каменную стену. Взглянув на бездыханное тело, его союзник застрелился на месте из ружья. Тем и закончилось вторжение на Ниихау, единственное на Гавайях.

Соучастие местного японца в попытке летчика с истребителя «Зеро» овладеть островком было единственной вылазкой «пятой колонны» на Гавайях. Таков честный вердикт истории. Тогда же, по горячим следам за Пёрл-Харбором, ответственные американские деятели думали по-иному. 12 декабря адмирал X. Киммель докладывал Г. Старку: «Работа «пятой колонны» внесла громадное смятение».

Военно-морской министр Ф. Нокс, приехавший в эти дни на Гавайи, сообщал Ф. Рузвельту: «Работа членов японской «пятой колонны» сразу за нападением заключалась в распространении по радио десятков ложных и противоречивых сообщений о направлении, куда улетели японские самолеты, а также о том, что везде маячат японские корабли»{80}. 15 декабря Нокс на пресс-конференции в Вашингтоне обобщил: «Я считаю, что «пятая колонна» сработала лучше всего за всю войну на Гавайях, за исключением, быть может, Норвегии».

По поводу этих и других суждений Г. Прандж заметил, имея за плечами десятилетия исследования Пёрл-Харбора: «В действительности флоту, армии и гражданскому населению Оаху вовсе не было нужды в помощи «пятой колонны» для создания всеобщего замешательства», взращенного [98] «как поганка на почве, унавоженной подозрениями и истерией»{81}.

Г. Прандж прав.

Сша и Япония в войне

Громадный, как представлялось тогда, успех удара по Пёрл-Харбору породил внушительную легенду - среди пилотов, атаковавших американский флот, были немцы. На Гавайях нашлись даже «очевидцы», видевшие за штурвалами японских самолетов европейские лица. Что тут сомневаться, конечно, только гитлеровским люфтваффе, а не «азиатам» по плечу содеянное!

В действительности гитлеровское руководство узнало о Пёрл-Харборе из радиоперехвата, когда над Берлином уже сгустилась ночь 7 декабря. Поднятый с постели Риббентроп не поверил сообщению, которое, «вероятно, пропагандистское ухищрение врага», и потребовал, чтобы его больше не беспокоили до утра. А в 1 час дня 8 декабря к нему явился Осима с официальной просьбой «немедленно» объявить войну США. Гитлер, разумеется, стоял за это и засел за подготовку трескучей речи против Рузвельта, что потребовало времени. Отсюда задержка с объявлением войны США до 11 декабря 1941 года.

По всей вероятности, Рузвельт и Хэлл знали о происходившем в Берлине и в ожидании неизбежного из Европы не отвлекались от дел на Тихом океане.

В тот фатальный день 7 декабря в Белом доме уже в 8.40 вечера сошлись министры. Они расселись в Овальном кабинете. Президент серьезно сообщил, что по значимости совещание можно сравнить только с тем, которое провел А. Линкольн со своим правительством в начале Гражданской войны в США, то есть в 1861 году. Тут в кабинет стали входить лидеры конгресса, толпа сенаторов и конгрессменов. Они оттеснили членов кабинета от стола и сгрудились вокруг президента.

Военный министр Г. Стимсон подал голос: коль скоро США вступили в войну на Тихом океане, нужно объявить войну еще Германии и Италии. Нечего тянуть. Гул одобрения покрыл резкий голос Рузвельта: «Не надо». Воцарилась тишина. Франклин Д. Рузвельт неторопливо прочитал лекцию об американо-японских отношениях, выделив миролюбие Соединенных Штатов и коварство Японии. Взять хотя бы последнюю ноту Токио, сокрушался президент, «ложь с начала до конца». Он еще описал в самых мрачных [99] красках катастрофу в Пёрл-Харборе. Сенатор Т. Коннэли закричал: «Наши проспали! Где были наши патрули?» Рузвельт развел руками. На том совещание, равное по важности собранию у А. Линкольна в 1861 году, закончилось.

В Белый дом потянулись адмиралы, генералы, бизнесмены, политики и многие другие. А вокруг все сгущались толпы, нестройно певшие «Боже, благослови Америку». Поздно вечером Рузвельт принял известнейшего журналиста Э. Мэрроу. Президент сухо сообщил об известных потерях. Внезапно Рузвельт сорвался, стуча по столу громадным кулаком, он закричал: американские самолеты были уничтожены «на земле, боже мой, на земле!».

8 декабря в 12.20 в Вашингтоне кортеж из десяти сверкающих машин подъехал к южному входу Капитолия. Из первой вышел президент США Франклин Д. Рузвельт. Он был в морском плаще и опирался на руку сына Джимми в форме капитана морской пехоты. Охрана высыпала из трех машин и взяла в кольцо президента. Вокруг здания за кордоном конных полицейских густая, молчаливая толпа.

Президент приехал просить конгресс объявить войну Японии. В Капитолии все были в сборе. В 12.29 Рузвельт, поддерживаемый Джимми, вошел в зал палаты представителей, где проводились объединенные заседания конгресса. Немногословное представление спикера Сэма Райберна - и президент занял трибуну. Впервые за девять лет его встретили аплодисментами и республиканцы. Он произнес короткую речь, в которой сказал:

«Вчера, 7 декабря 1941 года - в День позора, Соединенные Штаты были внезапно и злоумышленно атакованы военно-морскими и воздушными силами Японской империи. США были в мире с этой страной и по просьбе Японии все еще вели переговоры с ее правительством и императором, направленные на сохранение мира на Тихом океане. Больше того, через час после начала нападения японской авиации на остров Оаху посол Японии в США Номура и его коллега по переговорам Курусу передали государственному секретарю официальный ответ на недавние американские предложения. Хотя в ответе указывалось, что представляется бесполезным продолжать нынешние дипломатические переговоры, в нем не содержалось ни угроз, ни намека на войну или вооруженное нападение. Учитывая расстояние между Гавайями и Японией, нет никаких сомнений в том, что нападение умышленно [100] готовилось в течение многих дней и даже недель. А все это время японское правительство сознательно стремилось обмануть Соединенные Штаты ложными заявлениями и выражало надежду на сохранение мира. Вчерашнее нападение на Гавайские острова нанесло огромный ущерб американским морским и военным силам. Погибло очень много американцев»{*4}{82}. Перечислив и другие пункты, в которых японские войска напали на американские владения на Дальнем Востоке и Тихом океане, Ф. Рузвельт просил конгресс объявить с 7 декабря 1941 года войну Японии{83}.

После непродолжительного обсуждения, в 16.10 8 декабря конгресс принял объединенную резолюцию, объявлявшую войну между «императорским правительством Японии и правительством и народом Соединенных Штатов». США вступили во вторую мировую войну. [101]

Дальше