Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Глава пятая.

Триумфы у края бездны

Новые проблемы

I

Германское военное руководство на рубеже 1941 и 1942 гг. стояло перед новыми сложными проблемами. Главная из них вытекала из факта полного провала расчетов "молниеносного" завоевания СССР. Требовался коренной пересмотр всей политической и военной стратегии, многих предыдущих планов развития вооруженных сил, отказ от намерений, так или иначе связанных с надеждой на быструю победу на Востоке, которая рассматривалась как предпосылка для дальнейшего развертывания агрессии мирового масштаба.

Успешная борьба Советского Союза, который к концу 1941 г. вырвал у гитлеровского вермахта стратегическую инициативу, имела решающее влияние на весь ход второй мировой войны. Планы вторжения в Англию были окончательно похоронены. Британская империя получила время для собирания сил; отпали надежды фашистского руководства на завоевание Ближнего Востока; испарились все и всякие расчеты на высвобождение армии "для новых задач". Конца войны не было видно, здание германской стратегии лишилось фундамента.

На третьем году войны фашистский блок оказался перед фронтом антигитлеровской коалиции. Военная система третьего рейха не была приспособлена для успешного ведения войны на два и более фронтов. Поэтому объединение противостоявших Германии государств и открытие активных военных действий на втором фронте становилось важным условием быстрого разгрома фашистского блока{707}. Антигитлеровская коалиция сложилась в течение полугода [359] после нападения Германии на СССР. Освободительные цели войны, которую вел Советский Союз, его мощь и последовательность политики стали основой союза, потенциальные возможности которого намного превосходили ресурсы держав оси. История коалиции наполнена многими противоречиями. Они с особой силой обнаруживались в борьбе за открытие второго фронта в Европе. Эта борьба, процесс которой детально исследован в работах советских авторов В. М. Кулиша{708}, В. Г. Трухановского, В. Л. Исраэляна{709}, проистекала из классовых противоречий участников союза и их различных целей в войне. Затягивание открытия второго фронта, вызванное политикой правительств США и Англии, направленной прежде всего на ослабление СССР в войне с Германией, объективно не способствовало быстрой и полной реализации преимуществ антифашистского блока. Но тем не менее "центростремительные силы антифашистской коалиции оказались более мощными, чем центробежные"{710}. И этим в значительной мере определялись общие неблагоприятные перспективы политики стран оси в масштабе всей войны.

Борьба на Восточном фронте сразу отодвинула на второй план все остальные проблемы гитлеровской стратегии. Надежды возобновить подготовку к вторжению в Англию еще в 1941 г. "после победы над Советским Союзом" улетучивались по мере того, как все хуже и хуже шли дела Восточной армии. Советско-германский фронт стал поглощать основные военные ресурсы третьего рейха.

В течение пяти месяцев войны ОКВ и ОКХ направили на Восток 24 дивизии из резерва, 21 дивизию и 15 бригад из Германии и других стран Европы{711}.

Своим героическим сопротивлением в 1941 г. советский народ, его армия похоронили чудовищные завоевательные планы фашизма. "Молниеносная победа" над СССР, рассматриваемая как главная предпосылка для дальнейшей агрессии в глобальных рамках, не состоялась. И можно ли сомневаться, чем уже тогда были обязаны Советскому Союзу миллионы людей в тех странах, которым предназначалось стать объектами ударов нацистской военной машины "после победы над СССР"?

Редер еще в декабре 1941 г. дважды пытался уговорить Гитлера сосредоточить все усилия против Англии и направить на войну с ней весь военно-промышленный потенциал рейха, увеличив флот и морскую авиацию. План не нашел поддержки, хотя Редер надолго остался убежденным сторонником идеи войны прежде [360] всего против Англии и перенесения основных усилий с суши на море,

В ожидании "победы на Востоке" германский флот усилил подводную войну в Атлантике. Резкое улучшение его базирования после захвата французского побережья открыло перед гитлеровским военно-морским командованием новые горизонты. Пути подхода германских подводных лодок к британским морским коммуникациям сократились в три раза, и лодки - главное оружие немцев на море - могли теперь значительно дольше оставаться в районах боевых действий. Надводные корабли - рейдеры - быстро и незаметно выходили в открытый океан и внезапно нападали на караваны судов. Морская авиация значительно увеличила радиус действий. Потери британского флота вплоть до первых месяцев 1941 г. катастрофически росли.

После нападения на Советский Союз действия германского флота против Англии стали сокращаться. Активизация британской обороны, улучшение охраны конвоев, создание новых баз, развитие авиации, радиолокаторов и радиопеленга позволили англичанам оттеснить немецкий подводный флот от главных своих коммуникаций и от портов, которым он непосредственно угрожал. Штаб германских военно-морских сил стремился компенсировать временное ухудшение базирования подводных лодок резким увеличением их активности и усилением наступления рейдирующих надводных кораблей. Последние действовали в начале 1941 г. с большим эффектом и нанесли немалые потери английскому торговому флоту. Но потопление 27 мая 1941 г. севернее Нормандии самого крупного немецкого линкора "Бисмарк" положило предел наступлению рейдеров. Британское военно-морское командование предприняло массированные атаки авиацией по германским кораблям во французских портах. Захватив господство в воздухе, авиация нанесла ряд повреждений стоявшим там линкорам "Шарнхорст" и "Гнейзенау" и вынудила Редера в феврале 1942 г. отдать приказ о переводе их обратно в немецкие порты.

Тем временем германские подводные лодки активизировали борьбу на коммуникациях в Атлантике путем перехода к новой групповой тактике ("волчья стая"). Но улучшение британской обороны не позволило им к концу 1941 г. действовать столь же успешно, как в начале войны. Потери английского торгового судоходства неуклонно снижались. Битву за Атлантику германским военно-морским силам выиграть не удалось.

В Северной Африке поражение итальянцев зимой 1940/41 г. заставило германское верховное командование включиться в борьбу и на этом театре. Захват английскими войсками североафриканского побережья означал бы установление их господства в Средиземноморье, на Ближнем Востоке, постоянную угрозу Балканам и вишистской Франции. Хозяином Средиземного моря должны были оставаться державы оси. Кроме того, Гитлер опасался выхода Италии из войны в результате бомбардировки ее городов [361] британской авиацией. Подготовка нападения на Советский Союз поглощала все главные силы вермахта, поэтому Североафриканскому театру ОКВ имело возможность дать лишь самое минимальное количество сухопутных войск и авиации. Принятое в феврале 1941 г. решение послать в Африку небольшое "заградительное соединение", нанести авиационные удары по английским морским перевозкам в Средиземном море и по расположению британских войск в Киренаике означало максимум того, что могло сделать сейчас германское командование.

В Берлине рассчитывали победой в Северной Африке и в бассейне Средиземного моря решить одну из давних задач германского империализма - установить господство на Ближнем Востоке. В случае успеха планируемого в 1942 г. прорыва на советско-германском фронте через Кавказ на Ближний Восток здесь предполагалось объединить значительные силы, что сделало бы возможной дальнейшую агрессию против стран Африки и Азии.

Северная Африка превратилась в самостоятельный театр военных действий, тесно связанный с развитием событий в бассейне Средиземного моря. Командир "заградительного соединения", ставшего вскоре "Африканским корпусом", Роммель пользовался почти неограниченной самостоятельностью: в условиях концентрации главных усилий на Восточном фронте Африка ускользала из поля зрения верховного командования.

Генерал Эрвин Роммель, кумир нацистской военщины и партийной верхушки, излюбленный герой всей военной пропаганды третьего рейха, прозванный "лисой пустыни", был духовно близок Гитлеру своим мировоззрением и верностью фашизму. Роммель горячо приветствовал установление нацистской диктатуры, и это помогло его выдвижению: он стал офицером связи при штабе рейхсфюрера гитлерюгенда и вскоре генерал-майором. В начале войны особое безграничное доверие Гитлера сделало 48-летнего Роммеля комендантом его личного поезда и вместе с тем командиром моторизованного "батальона охраны фюрера". После победы над Польшей он попросился в войска и стал командовать 7-й танковой дивизией.

В Африке Роммель старался применять, нередко вступая в конфликт с "Командо Супремо" (итальянское верховное командование), обычные для гитлеровской военной доктрины приемы "блицкрига", которые он знал не лучше и не хуже любого другого немецкого генерала. Практический опыт он получил во время "западного похода". В африканской пустыне танковый "блиц" дал немалый эффект, особенно на первом этапе военных действий.

В конце марта 1941 г. Роммель перешел в наступление в Западной Киренаике небольшими силами и с ограниченной целью. Его удар имел крупный успех: британский генерал Уэйвелл, не ожидавший атаки раньше лета, начал отводить свои войска вдоль побережья. Видя слабость англичан, Роммель действовал все решительнее. Он продвинулся до Тобрука - порта, который англичане [362] решили удерживать любой ценой, блокировал его и достиг египетской границы у горного прохода Хальфайя.

Однако в конце 1941 г. на море и в воздухе в бассейне Средиземного моря полностью стали господствовать англичане. Роммель почти не получал подкреплений. Используя благоприятные условия, созданные героической борьбой Красной Армии на советско-германском фронте, британское командование смогло усилить свои войска в Африке (называвшиеся теперь 8-й армией) и 18 ноября 1941 г. открыть наступление, которое увенчалось полным успехом. В январе 1942 г. понесшие тяжелые потери итало-германские войска оказались отброшенными в Западную Киренаику.

Таким образом, на рубеже 1941 и 1942 гг. германское верховное командование и здесь оказалось перед новыми проблемами, перед новыми решениями.

II

Но в центре мировых военных событий стояла, конечно, борьба на советско-германском фронте. Здесь последовал удар, потрясший всю гитлеровскую военную машину. Контрнаступление советских войск означало полный и окончательный крах плана "Барбаросса". Произошло это благодаря героизму Красной Армии; это произошло и потому, что советский народ беззаветно и самоотверженно трудился в годы предвоенных пятилеток, строил Магнитку, создавал свою индустриальную базу, военную промышленность, колхозы, потому, что наши люди вдохновенно строили новое общество. Правильность и дальновидность политики Коммунистической партии, взявшей в годы мирного строительства курс на индустриализацию и коллективизацию страны, подтвердились целиком и полностью.

Ставка Верховного Главнокомандования Красной Армии, учитывая благоприятную для Советского Союза обстановку на фронте, сложившуюся к началу 1942 г., высокий моральный дух войск, наличие стратегических резервов, решила начать общее стратегическое наступление на всех основных направлениях. Директива Ставки от 10 января 1942 г. требовала не давать немецко-фашистским войскам передышки, гнать их на запад без остановки, обеспечить полный разгром гитлеровских войск в 1942 г. Общее наступление девяти советских фронтов, начавшееся в январе 1942 г., развернулось на фронте до 2 тыс. км. Переход Красной Армии от стратегической обороны к стратегическому наступлению означал, что в ходе борьбы наступил поворот.

Над Восточной армией нависла катастрофа. По словам А. Хилльгрубера, события на рубеже 1941 и 1942 гг. "поставили немецкое верховное командование перед тяжелейшим кризисом с [363] начала войны 1939 г. вообще"{712}. Ставка Верховного Главнокомандования Красной Армии нацеливала фронты на концентрическое наступление. Калининский фронт наносил удар с севера, от Ржева, на Вязьму; Западный фронт - тоже на Вязьму с юго-востока и востока, а Северо-Западный фронт наступал от Осташково на Велиж и Рудню. Так советское командование стремилось окружить войска группы армий "Центр".

А. Филиппи и Ф. Гейм пишут: "Фактически в январе 1942 г. русская инициатива на немецком Восточном фронте от Крыма до Волхова привела к цепи тактических и оперативных кризисов, которым могло противостоять только руководство с крепкими нервами"{713}. Однако выяснилось, что далеко не весь генералитет обладал ими. "Сразу же после первых кризисных недель фронтовое руководство и войска под Москвой, Ростовом и Тихвином перенесли тяжелый шок"{714}. В среде гитлеровского верховного руководства господствовало подавленное, а временами паническое настроение. Еще 28 декабря штаб верховного командования отдал от имени Гитлера приказ: "В обороне нужно бороться за каждую пядь земли, до последнего человека"{715}.

Но что мог принести генералам из "Волчьего логова" этот отчаянный вопль, когда центральный участок фронта был разорван на несколько частей и в его широкие бреши упорно, неуклонно, как рок, двигались советские армии? Они вышли к Дорогобужу и наносили удары с тыла по 3-й танковой армии Гота и 9-й армии Штрауса. Положение последней оказалось особенно трудным. Успешное наступление Калининского и Северо-Западного фронтов создало угрозу ее обоим флангам. После прорыва советских соединений к Вязьме, Велижу и Великим Лукам войска Красной Армии стали выходить с севера и северо-востока в тыл всей группе армий "Центр".

"Господствовала хаотическая обстановка, - пишет западногерманский историк О. Е. Молль. - Штабы, которые несколько часов назад находились в тылу, оказались вплотную перед советскими войсками. Автоколонны, которые двигались далеко за линией фронта, оказались под обстрелом советских танков. Отступающие немецкие фронтовые части были обойдены вражескими соединениями. Никто не мог сказать, кто находится впереди и сзади, никто не знал, где он найдет свое соединение"{716}.

Все чаще вспыхивала паника. Она нередко проникала в глубокий тыл. На ряде участков контроль над войсками уходил из рук. Из ставки Гитлера один за другим следовали суровые [364] приказы: удерживать любые оставшиеся очаги сопротивления, даже в тылу противника, оборонять выдвинутые изгибы фронта, чтобы сковывать советские войска, отводя силы лишь в крайнем случае, когда их сопротивление станет совершенно бессмысленным.

Теперь последовало решение весьма примечательное: армиям Восточного фронта перейти к позиционной обороне. С точки зрения истории германского верховного командования, оно стало доказательством смены стратегических концепций в результате исходного просчета в оценке Советского Союза и ударов, полученных от Красной Армии.

8 января Гитлер отмечал: "Цель русского командования - отдельными атаками привести в замешательство немецкий фронт. При этом противник рассчитывает на оперативную уязвимость нашего руководства, которой оно, как это доказано опытом, не страдает... Тем самым эта борьба в основном решится в пользу того, у кого более крепкие нервы, главным образом среди руководства. Русские доказали наличие крепких нервов. Нашей обязанностью является и в этой области никоим образом не оказаться в более худшем положении. Мысль о том, что силу атаки русских можно ослабить даже на короткое время и что они добровольно отступят, основывается на неверном умозаключении".

В приказе говорилось далее: "Укорочение фронта, которого можно достичь отводом войск, большей частью... полностью лишается смысла из-за ослабления в связи с этим боевой силы соединений, вырванных со своих позиций. Поэтому легче с наименьшими силами удерживать как-нибудь укрепленную более длинную позицию, чем оказывать сопротивление на укороченной, но не укрепленной линии с большими силами. Потери в людях от обморожения и ранений в этом случае будут больше, чем при обороне на более длинной и пусть даже на примитивно укрепленной позиции"{717}.

15 января Гитлер, после продолжительных переговоров с командованием группы армий "Центр", согласился на отступление к "зимним позициям". Он вынужден был отдать следующую директиву: "После того как не удалось закрыть разрывы, возникшие севернее Медыни и западнее Ржева, я отдал главнокомандующему группой армий "Центр" в силу его ходатайства приказ: фронт 4-й армии, 4-й танковой армии и 3-й танковой армии отвести к линии восточнее Юхнова - восточнее Гжатска - восточнее Зубцова - севернее Ржева. Руководящим, в частности, является требование, чтобы дороги Юхнов - Гжатск - Зубцов - Ржев оставались свободны в качестве поперечной связи позади фронта наших войск. На указанной выше линии необходимо полностью парализовать действия противника. Линию нужно удерживать". В заключение Гитлер признавал: "В первый раз в эту войну [365] мною отдается приказ о том, чтобы отвести большой участок фронта. Я ожидаю, что этот маневр будет проведен так, как это достойно немецкой армии. Чувство превосходства войск над войсками противника и фанатичная воля нанести ему максимальный вред должны послужить стимулом к выполнению цели"{718}.

Так впервые во второй мировой войне руководители германского милитаризма признали перед всей армией военное поражение. Позиционная оборона - не "блицкриг". Легкое и быстрое движение вперед - не отчаянная оборона и не отход под тяжелыми ударами. Гитлеру нужны были новые люди, и он пришел в восторг, когда ему представили генерала Вальтера Моделя, командира танкового корпуса. Фюреру давно рекомендовал Моделя Гиммлер: генерал - настоящий национал-социалист, глубоко предан партии. Он первым из всех командиров попросил рейхсфюрера СС дать ему адъютантов-эсэсовцев. Гитлера поразил этот холодный взгляд, в котором удивительно перемешивались насмешливый цинизм и не знающая пределов жестокая решимость. Ему понравилась и биография 50-летнего Моделя: как и фюрер, он не "аристократ". Он тоже сражался в прошлую войну на Западном фронте и был ранен под Верденом. Правда, теперь у стен Москвы генерал потерял чуть ли не все свои танки, но это отступало на второй план перед великолепными аттестациями его как убежденного нациста. Модель 16 января получил в командование 9-ю армию, когда Штраус, бессильный изменить катастрофическую обстановку, был отстранен, как обычно, под предлогом болезни. Вместе с новой должностью Гитлер вручил Моделю и свое неограниченное доверие, которым тот пользовался в течение всей войны вплоть до того момента, когда за 20 дней до полного краха рейха на одной из дорог Рура пустил себе пулю в лоб.

Беспощадный, жестокий Модель оказался именно таким человеком, который нужен был гитлеровской клике во время военного кризиса. Через четыре дня после назначения Модель вновь появился в ставке Гитлера, чтобы добиться разрешения перебросить танковый корпус из-под Гжатска в Ржев.

- Но это я приказал держать корпус в Гжатске, - заявил Гитлер.

- Мой фюрер, вы командуете девятой армией или я?{719} - Так мог ответить Гитлеру только Модель.

Корпус был переведен в Ржев. 9-ю армию удалось остановить. Ее фронт причудливо вытянулся, изогнулся наподобие повернутой в обратную сторону буквы "Г", но устоял. Модель получил дубовые листья к Железному кресту и надолго прозвище "пожарный для безнадежных положений".

Но армия Моделя, хотя и держалась на ответственном участке, еще далеко не определяла судьбу всего фронта. Советские [366] войска отрезали группу армий "Центр" от ее северного соседа. "Внутренние фланги групп армий "Центр" и "Север" висели в воздухе"{720}. Разрешенный Гитлером отход части сил на "зимние позиции" еще не снимал всех проблем: войска Западного и Калининского фронтов глубоко обходили эти позиции с севера и юга. Опоры войск группы армий "Центр" оказались раздробленными в самых чувствительных местах. Между 2-й танковой и 1-й армиями, между последней и 4-й танковой зияли широкие бреши, в которые двигались сильные группировки советских войск. Их острие составляли кавалерийский корпус генерала Белова и соединения армии генерала М. Г. Ефремова, выходившие к Вязьме, в глубокий тыл центральной группировке гитлеровских армий. Наступавшие войска соединились с парашютными частями, выброшенными к Минскому шоссе, и с партизанами. 4-я немецко-фашистская армия оказалась глубоко обойденной с флангов под Юхновом.

"Русские танки и кавалерия давали импульс наступлению, - пишут А. Филиппи и Ф. Гейм. - Немецкая противотанковая оборона была слишком слабой. Таким образом, руководство находилось в непрерывной заботе о том, чтобы его мероприятия могли улучшить дальнейшее развитие событий в опасных пунктах"{721}. С тыла по отступавшим немецким войскам все активнее наносили удары партизаны.

Кейтель следующим образом оценивал события тех дней: "О зимнем отходе не могло быть ни в коем случае никакой речи. Русские показали себя чрезвычайно активными и переходили в наступление на многочисленные позиции, которые из-за потерь и прорывов были крайне ослаблены... Инициатива находилась у врага, мы были брошены в оборону и платили за это ощутимыми потерями"{722}. Единственный метод действий, который применяло в это время верховное командование, состоял в приказах удерживать каждую пядь земли.

С точки зрения А. Филиппи и Ф. Гейма, "руководство стремилось остановить шатающийся фронт с помощью неподвижной "стратегии" Гитлера, только редко дававшей возможность предотвращать тяжелую обстановку путем ограниченного отступления. Оно пыталось всей мыслимой помощью постепенно стабилизировать фронт"{723}. Подкрепления, на которые возлагалось столько надежд, двигались с большим опозданием. Направлялись в бой все, кто стоял на ногах. "Скудные резервы с родины, с Запада были переброшены, однако они прибывали разрозненно, поздно и лишь еще больше обостряли кризисное положение с транспортом. [367] Охранные войска, подразделения тыловых районов, импровизированные формирования из вспомогательных войск, обозников и штабов, подразделений аэродромного обслуживания, полиции, строительных войск. Некоторый подвоз воздушным транспортом лишь в незначительной мере дополнял эти силы. Все, кто мог носить оружие, были собраны в "соединения тревоги" и использованы для прикрытия наиболее опасных брешей. Каждый батальон, своевременно брошенный к угрожаемому пункту, становился для командования важнейшим фактором"{724}.

В течение января советские войска в ожесточенных боях прорвали немецкую оборону на Ламе и Рузе и продвинулись до 100 км. Контрнаступление Красной Армии под Москвой переросло в общее наступление от Ладожского озера до Черного моря. Гитлеровские армии были отброшены в итоге до 350 км{725}. Чтобы избежать полного разгрома, германское командование было вынуждено направить на советско-германский фронт новых 30 дивизий и 6 бригад{726 - 727}. Вермахт понес очень тяжелые потери. В декабре 1941 г. Красная Армия нанесла поражение 23 немецким пехотным дивизиям. В январе - апреле 1942 г. были разгромлены в общей сложности 30 дивизий.

Наступление советских войск подошло к концу. На завершающем этапе была сделана попытка с ходу овладеть Вязьмой. Однако успеха она не принесла. Гитлеровцы приостановили отступление. Войска Западного фронта, улучшив общую оперативно-стратегическую обстановку, на западном направлении, согласно директиве Ставки от 20 апреля, перешли к обороне. Остановилась и группа армий "Центр", заняв позицию, протянувшуюся почти на 800 км и подвергавшуюся ударам партизан. Весь март продолжалась упорная борьба за Ельню. Гитлер на все лады повторял о "внешнеполитических основаниях" необходимости удержаться здесь, ибо слово "Ельня", по его мнению, приобрело еще с лета 1941 г. особое значение: в международном масштабе оно стало синонимом стойкости Красной Армии.

На севере группа армий "Север" с ее истощенными дивизиями, отброшенная за Волхов у Тихвина, также переживала глубокий кризис. Войска Северо-Западного фронта под командованием генерала П. А. Курочкина разгромили южный фланг немецкой 16-й армии. Просьбу Лееба отвести фронт за Ловать Гитлер отклонил и приказал удерживать район Демянска. Лееб 17 января сдал командование Кюхлеру.

К началу февраля советские войска замкнули у Демянска кольцо окружения вокруг 100-тысячной немецкой группировки и отвлекли значительные немецкие силы от Ленинграда и Москвы. [368] В течение трех месяцев в "крепости" Демянск, снабжаемой по воздуху ежесуточно 100-150 самолетами, гитлеровские войска несли крупные потери, но удержали фронт вплоть до последних чисел апреля, когда Кюхлеру с неимоверным трудом удалось пробить к ней узкий коридор.

С такими же огромными усилиями гитлеровское командование сдержало наступление советских войск на Волхове, начавшееся в середине января. Напряженные бои продолжались полтора месяца. Зимние сражения на северном участке фронта немцы пытались завершить ударом по советскому Балтийскому флоту в Кронштадте и Ленинграде атаками с воздуха с 4 по 30 апреля (операции "Айзштосс" и "Гетц фон Берлихинген"). "Цель - уничтожить тяжелые соединения советского флота - не была при этом достигнута"{728}.

На Украине в январе группа армий "Юг" после ударов Красной Армии, нанесенных осенью, истощенная и обессиленная, своими 37 немецкими и 5 союзными дивизиями с трудом удерживала фронт от Азовского моря до Курска. Ее новый командующий фельдмаршал Рейхенау, штаб которого расположился в Полтаве, не оправдал надежд своего высокого патрона и отвел войска от Ростова. Внезапная смерть Рейхенау 17 января привела на пост командующего группой армий "Юг" неудачливого завоевателя Москвы фон Бока. Неделей раньше 6-ю армию возглавил генерал Паулюс, судьба которого оказалась вскоре неразрывно связанной с катастрофой у Сталинграда.

Ко многим тревогам военного руководства прибавилось беспокойство о положении на Черном море: румынский флот не мог серьезно противостоять советскому Черноморскому флоту. После успешной эвакуации Одессы Черноморский флот базировался на Севастополь и порты восточной части Черного моря. По оценке А. Хилльгрубера, "совместно с силами советской Кавказской армии Черноморский флот представлял постоянную скрытую угрозу немецко-румынским силам группы армий "Юг" на занятом ими побережье"{729}. Попытка захватить Севастополь не удалась. Более того, накануне Нового года штормовыми ночами советские десантники высадились у Керчи и Феодосии. Они "создали в Крыму угрозу тылу сосредоточенной у Севастополя 11-й немецкой армии". По оценке Хилльгрубера, в Крыму оказалось "два фронта", борьба против которых потребовала впоследствии "высочайшего напряжения"{730}.

Неутешительные вести приходили в Растенбург с Центральной Украины: в январскую стужу советские войска атаковали под Изюмом 17-ю армию Гота (сменившего на этом посту Штюльпнагеля) и заняли главный центр ее снабжения Барвенково, [369] "вызвав здесь тяжелый кризис"{731}. Пришлось пойти на решительные меры: срочно перебрасывать по зимним дорогам войска с относительно спокойного "Миусского фронта" (позиции на реке Миус), где оборонялся Клейст, и объединить все силы на юге Украины под его командованием. Но лишь кое-как справились с барвенковским кризисом, как в начале марта ставку Гитлера всполошили новые сообщения: неожиданный удар советских войск юго-восточнее Харькова поверг в тяжелое состояние армию Паулюса и отбросил ее к стенам города. Снова крайние усилия. Не без помощи весенней распутицы удалось остановить и здесь новый советский удар, но угроза харьковским позициям осталась.

Прошло всего полгода, а картина войны существенно изменилась. Генеральный штаб вел борьбу по всем самым отшлифованным, самым точным правилам, приносившим ему ранее победу за победой. Но здесь, в России, все шло иначе. Красная Армия не потеряла духа после тяжелых неудач начала войны и вот сейчас, зимой 1941/42 г., методично, упорно раскачивала и громила фронт завоевателей, повсюду создавала кризисы, требовавшие от германского верховного командования таких действий, к которым оно еще никогда не прибегало со времен предыдущего поколения генерального штаба. Весь германский фронт содрогался. Но, содрогнувшись, устоял.

Последствия поражения под Москвой были для нацистской Германии всеохватывающими. Кризис охватил самые различные стороны: и военную, и политическую, и экономическую, и психологическую. В рейхе спал густой туман иллюзий и предстали действительные ценности происходящего. Не возвращение домой "победоносных гренадер" уже осенью 1941 г., не "освоение" завоеванных земель, а страшный Восточный фронт, не только по сломленный, но нанесший ответный удар такой силы, которой никто никогда не ожидал.

Общие безвозвратные немецкие потери в битве под Москвой превысили 900 тыс. человек. 38 дивизий были разгромлены. Оказалось сломленным танковое оружие третьего рейха, основа его ударной мощи: в 16 танковых дивизиях теперь оставалось лишь 140 исправных танков - меньше, чем нормальный состав одной танковой дивизии. Согласно убедительным подсчетам Я. Фридмана, к концу марта 1942 г. вермахт располагал на Восточном фронте 4% боеспособных танков и 16% боеготовых самолетов по сравнению с тем, что имел 22 июня 1941 г.{732} Подвижность армии - главное, на что делали ставку генералы "блицкрига", катастрофически снизилась после утраты более 74 тыс. автомашин и 179 тыс. лошадей. Пополнения не возмещали и десятой доли потерянного. Армии недоставало 28 тыс. винтовок, 14 тыс. пулеметов, около [370] 9 тыс. орудий. Некомплект в каждой пехотной дивизии группы армий "Центр" достигал в среднем 6900 человек.

Вермахт был глубоко потрясен. Целые участки фронта, разорванные в клочья, зияли глубокими ранами. Войска находились порой в шоковом состоянии. В штабах господствовало уныние. Однако Гитлер, более чем когда-либо прежде уверенный в том, что его воля - главный источник и двигатель военного успеха Германии, на бесконечных, следующих одно за другим, совещаниях уже говорил о победах будущего лета, которые "приведут к полному разгрому России". Он требовал, чтобы все думали только так, и подстегивал своих министров, генералов, всю иерархию экономических фюреров и весь нацистский аппарат: быстрее заживить раны и подготовиться к новому походу летом 1942 г. Поскольку эффективность нацистской пропаганды после ставшего явным для каждого солдата обмана с обещаниями победы значительно снизилась, "недостаток боевого духа" компенсировали военно-полевые суды. Десятками тысяч выносили они свирепые приговоры за дезертирство, "самострелы", трусость, нагнетая обстановку страха и "воспитывая" солдат в духе укрепления веры в; то, что говорят, обещают и приказывают фюрер и генералы.

Перед нацистским режимом стала проблема: преодолеть глубокий кризис военной экономики, попытаться перестроить ее в соответствии с перспективой длительной борьбы, компенсировать огромные потери, понесенные на Восточном фронте, вооружить заново целые соединения. Задача оказалась не из легких: в 1941 г. нацисты рассчитывали покрывать материальные издержки за счет текущего производства. Они думали, одержав победу еще осенью, переключить затем производственные мощности военной экономики на усиление флота и авиации.

На крупном совещании по военно-экономическим вопросам 21 января 1942 г. генерал Томас говорил: "Полный разгром России, которого ожидало верховное командование, не наступил. Нам нужно ясно понять, что против России окажется необходимой новая кампания... В связи с этим на рождество мы оказались перед необходимостью приступить к новому усилению производственных мощностей нашей промышленности, чтобы восполнить потери сухопутных сил и дать им все необходимое для решения новых трудных задач"{733}. Томас потребовал полной и решительной перестройки всей системы руководства военной экономикой, всего характера ее работы. И самое неотложное: добиться повышения уровня производства горючего, преодолеть трудности в металлургической промышленности, в машиностроении, на транспорте. Общая программа вооружений на 1942 г. менялась: Гитлер еще 10 января 1942 г. приказал нацелить все на снабжение сухопутных сил, а для флота и авиации оставить минимум. "Выжать из экономики все возможное", - гласил приказ фюрера. [371]

Победа Красной Армии под Москвой, положившая начало коренному повороту в ходе второй мировой войны, стала событием исторического значения. Московская битва не только окончательно развеяла легенду о непобедимости гитлеровского вермахта, но и поставила фашистскую Германию перед неумолимой перспективой ведения длительной, затяжной, изнурительной войны, которой всегда боялась империалистическая Германия и от втягивания в которую всегда предупреждали ее наиболее проницательные лидеры. Теперь самые большие опасения становились реальностью.

Успехи Красной Армии "способствовали дальнейшему сплочению сил антифашистской коалиции, вдохновили свободолюбивые народы мира на борьбу с агрессорами, вселили в них уверенность в конечной победе над фашизмом и оказали большое влияние на последующий ход второй мировой войны"{734}.

Что же представляла собой Восточная армия гитлеровского рейха к последним дням зимы, когда наступала весенняя пауза и фронт постепенно замирал?

На этот счет мы располагаем официальными данными журнала военных действий германского верховного командования. К 30 марта 1942 г., дате, принятой за окончание "зимней борьбы", из 162 пехотных дивизий только 8 дивизий гитлеровская ставка считала полностью пригодными для ведения наступательных действий; 3 дивизии могли стать вполне боеспособными "после предоставления им отдыха"; 47 дивизий рассматривались пригодными лишь "для ограниченных наступательных мероприятий"; 73 дивизии верховное командование оценивало способными только обороняться, а 29 - лишь "для частичного выполнения этой задачи". Общие людские потери Восточной армии составляли 1 167 835 человек, т. е. значительную часть состава, в котором она ринулась на Советский Союз{735}.

Достаточно красноречивые данные!

Теперь, когда весенняя пауза прервала военные действия, верховное командование стало укреплять Восточный фронт. О новом наступлении, по всем расчетам, нельзя было и думать раньше середины июня. Резервы, свежие дивизии, пополнения - все потянулось на восток, где лежал центр мировой борьбы.

III

Коренное изменение обстановки на рубеже 1941 и 1942 гг. потребовало от германского верховного командования решительного пересмотра основных положений его доктрины. Провал под [372] ударами Красной Армии концепции "молниеносной" войны означал крах военно-теоретического ядра этой доктрины, всего образа мышления и методов руководства, присущих германскому генеральному штабу. Поражение под Москвой вынудило немецко-фашистское верховное командование приступить к конструированию новых методов руководства войной и новых принципов ее ведения. К чему же они теперь сводились?

Во-первых, еще больше усилилась концентрация власти верховного главнокомандующего, который стал прямо руководить генеральным штабом сухопутных сил. Роль последнего возросла. От прежнего, присущего кампаниям 1939 г. и отчасти 1940 г., "невмешательства" в оперативные проблемы не оставалось и следа. Отныне Гитлер стал решать все, со временем даже мелкие а потом и мельчайшие вопросы оперативного и тактического характера.

Подобно тому как в начале 30-х годов германская буржуазия, напуганная ростом революционного движения, потребовала установления политической диктатуры фашизма, так и теперь в кровных интересах тех же классовых сил оказалось необходимым угрожающей обстановке утвердить еще более жесткую военную диктатуру Гитлера.

Концентрация руководства преследовала и другую цель: установить максимально твердые методы управления вооруженной борьбой, носителем которых был, конечно, сам Гитлер, объединивший таким образом в наиболее полной форме военную и политическую диктатуру фашизма.

Во-вторых, на смену уничтоженной под ударами Красной Армии теории и практики "блицкрига" приходили методы длительной, напряженной борьбы, в которой прежде отвергаемая оборона получала равные права с наступлением. На передний план выступали вопросы удержания оборонительного фронта.

В-третьих, произошли изменения в высшем командовании. Провалившиеся творцы "блицкрига", его наиболее яркие апологеты - Браухич, Бок, Рундштедт, Лееб, Гудериан, Гепнер, Штюльпнагель - ушли со сцены. Иные временно, некоторые навсегда. Отставка всех трех командующих группами армий и создателя теории "танковой войны" свидетельствовала и о нежелании Гитлера терпеть в новых условиях чересчур "самостоятельных" генералов, даже если их собственное мнение не расходилось с мнением фюрера дальше, чем по проблемам чисто оперативного характера.

Стали приходить люди, наиболее пригодные, по мнению Гитлера, для руководства трудной изнурительной борьбой, беспощадные фанатики, имевшие железные нервы и тяжелую руку и вместе с тем менее самостоятельные. Первыми в новой компании стояли Рейхенау, Модель, Клюге, Кюхлер, Кессельринг; позже к ним прибавились Фриснер, Шернер и др.

Наконец, отныне закончился процесс "разделения" театров военных действий. Восточный театр - фронт против Советского [373] Союза - из-за своего колоссального значения стал самостоятельным театром под личным руководством Гитлера с помощью аппарата ОКХ. Руководство военными действиями в Северной Африке, на Балканах и в Средиземном море, оккупационной службой в Западной и Северной Европе, а также военными миссиями оставалось в ведении ОКВ. Мы не можем согласиться с Г.-А. Якобсеном, считающим, что это означало повышение роли ОКВ. Ведь из всех "театров ОКВ" борьба в ограниченных масштабах велась только на Североафриканском театре и в Средиземном море. В то же время главная мощь вермахта концентрировалась на Восточном фронте, где решались судьбы войны. Разделение театров повысило роль сухопутных сил и генерального штаба. Это означало прежде всего признание решающей роли советско-германского фронта.

Именно сейчас, более чем когда-либо прежде, германское высшее командование демонстрировало недооценку той истины, что Великая Отечественная война Советского Союза против фашистской Германии приняла всенародный характер. Даже идеально разработанные чисто военные планы агрессора не могли ему обеспечить победу. Всенародный патриотический подъем в Советском Союзе стал решающей силой, позволившей Красной Армии достигнуть перелома. Встретившись с борьбой, принявшей общенародные формы, германский генеральный штаб продолжал действовать лишь по старым канонам, выступая, таким образом, как олицетворение и орудие политической идеологии фашизма, которая ограничивала понимание природы современной войны.

Вопреки тому, что иногда пишут на Западе, генеральный штаб в1942 г. не противостоял Гитлеру, а шел к нему, желая усиления его абсолютной военной власти. Варлимонт, достаточно компетентный в этих вопросах, свидетельствует: "Генерал-полковник Гальдер, по его собственным впечатлениям, особенно одушевленно стал работать , чтобы во всем, оставляя в стороне разные напряженные личные взаимоотношения, в интересах армии создать новые непосредственно служебные взаимоотношения с Гитлером, развивать их и культивировать"{736}.

В ставке начал складываться новый порядок работы. Не лишено интереса посмотреть, как жило "Волчье логово" зимой и весной 1942 г. и каким путем здесь вырабатывались решения, еще так долго и пагубно влиявшие на судьбы народов и армий Европы.

Каждое утро офицеры генерального штаба сухопутных сил собирали сводки, поступавшие из групп армий Восточного фронта, и докладывали их Гальдеру. Тот внимательно читал их, потом шел в барак Иодля. Здесь к материалам штаба сухопутных сил прибавлялись документы с других фронтов. Помощник Иодля [374] Варлимонт составлял общую краткую сводку. Документы подшивались в папку, которая затем попадала под мышку Иодля. Он сразу же направлялся в сопровождении Варлимонта к бункеру Гитлера. Его непроницаемая физиономия принимала самое озабоченное выражение: Иодль боялся Гитлера и никогда ни в чем ему не возражал.

Что же происходило в апартаментах Гитлера? Его день в "Вольфшанце" начинался с чтения докладов штаба авиации и бесед с Герингом. Затем приходил Иодль, знакомивший верховного главнокомандующего в общей форме с событиями последних суток. Потом Гальдер приносил сообщения специально по Восточному фронту. В середине дня начиналось главное заседание с обсуждением обстановки, в котором, помимо Кейтеля, Иодля и Гальдера, принимали участие адъютанты, представители различных областей управления рейхом и часто фронтовые командиры. В 18 часов происходило обсуждение вечерней обстановки, а в полночь снова все собирались и начиналось изучение изменений, происшедших за день. Особым вниманием пользовался Восточный фронт. Гитлер вскоре уже хвалился, что каждый полк и каждый батальон, участвующий в боях на Восточном фронте, "контролируется три раза в день при обсуждении обстановки"{737}. Отдавались распоряжения войскам, касающиеся и крупных, и самых незначительных вопросов. Разговоры в бункере Гитлера кончались глубокой ночью. Утром все начиналось сначала.

В период кризиса в генеральном штабе часто заходила речь о мемуарах Армана Коленкура и о записанных им разговорах с Наполеоном во время отступления из Москвы в 1812 г. Подобные сюжеты чрезвычайно живо обсуждались всеми офицерами и генералами "Вольфшанце". Для аналогий подобного рода имелось, конечно, достаточно материала. Воспоминания о судьбе Наполеона в России неплохо характеризовали общий тонус настроений в гитлеровском генеральном штабе зимой 1941/42 г.

Варлимонт признает: "С момента изменений на Востоке, когда в первых числах декабря 1941 г. Красная Армия после своих успехов под Ростовом и на других фронтах почти за ночь сумела вырвать инициативу, германское командование поняло, что ему угрожают одно за другим небывалые доселе потрясения. Даже отступление в Северной Африке, которое именно в те же дни заставило армию Роммеля, при странном совпадении во времени, вернуться на исходные позиции марта 1941 г. у Сирта, в период этого сумбура вызвало очень незначительную реакцию"{738}.

Одним из убедительных примеров не только переоценки нацистской верхушкой своих возможностей, но и непонимания ею постепенно меняющейся расстановки глобальных сил стало [375] объявление Германией войны Соединенным Штатам Америки в начале декабря 1941 г.

Еще в апреле 1941 г. Гитлер обещал японскому министру иностранных дел, что в случае войны между Японией и США Германия немедленно выступит против Соединенных Штатов. Ведь рейх - непобедим и может объявлять войну кому угодно! 19 ноября 1941 г. на официальный запрос из Токио Риббентроп подтвердил взятое обязательство. В Берлине считали, что нападение Японии на США притянет американские и английские силы к Дальнему Востоку, отвлечет внимание американцев от Европы, а значит от возможной помощи Англии, Советскому Союзу, гарантирует от нажима на Германию, облегчит положение немецкого флота в Атлантике.

4 декабря обещание было вновь подтверждено, а когда еще через три дня в ставке Гитлера узнали о японском нападении на американскую базу Пёрл-Харбор, то, по свидетельству Варлимонта, это вызвало "прилив беспредельной радости". Можно ли было медлить с объявлением войны? И они действовали в точном соответствии с данными обещаниями. Казалось, все идет как надо. США будут прочно скованы на востоке.

Объявление войны Америке, правда, не грозило в ближайшее время никакими прямыми последствиями, но старые генштабисты хорошо знали германскую военную историю. Кроме поражения на Востоке, они могут в будущем получить еще один фронт. Варлимонт писал значительно позже: "После этого безоговорочного решения (объявления войны США. - Д. П.) вырисовывалась война на два фронта в своей самой тяжелой форме. Если военный план Гитлера до этих пор предусматривал в течение нескольких месяцев полностью выключить Россию как "военный фактор силы", с тем чтобы после этого всей концентрированной мощью вермахта закончить войну и на Западе, то теперь речь могла идти лишь о том, как опередить противника и избежать окружения превосходящими силами на Востоке и Западе. Разумеется, в качестве первой задачи стояла необходимость преодолеть тяжелый кризис Восточного фронта. Не менее важно и срочно нужно было весь военный план в целом приспособить к новым условиям"{739}. Но так писалось позже.

Конечно, Варлимонт преувеличивал вероятность и значение "нового фронта" на Западе, создавать который союзники пока и не собирались. Однако, бесспорно, германские руководители недооценили потенциальные возможности США и Англии по ведению войны в Азии и в Европе. [376]

Стратегия на 1942 год

I

Когда на Восточном фронте появились первые признаки некоторой стабилизации, когда непосредственная угроза катастрофы миновала, Гитлер и его военные советники должны были оглянуться вокруг, чтобы бросить взгляд на общее развитие событий.

Империя стояла перед совершенно изменившейся обстановкой, которая настоятельно требовала новых решений.

Гитлер и все его высшие штабы понимали, что поражение под Москвой - это не просто военная неудача. Советский Союз, неоднократно объявленный разбитым и уничтоженным, нанес вермахту тяжелый удар, сорвал все далеко идущие замыслы и расчеты германских стратегов. Война вступила в новую фазу. Советский Союз устоял, более того, перешел в наступление, нанес германской армии тяжелейший урон. И это определяло все.

Идея "молниеносного" завоевания России превратилась теперь лишь в еще одно свидетельство для истории, насколько опасно недооценивать мощь социалистического государства. Германское командование стояло перед необходимостью пересмотра своих традиционных взглядов на Советский Союз. Всей политической, экономической и военной системе третьего рейха предстояло переключаться на затяжную войну. Но время работало не на Германию.

Другим обстоятельством, которое меняло для рейха общую картину войны, стало нападение Японии на США и ее неожиданно крупные успехи в Юго-Восточной Азии и западной части Тихого океана. Казалось, что теперь открывается возможность ведения коалиционной войны всех трех партнеров фашистского блока.

Вступление в войну против США 11 декабря 1941 г., почти совпавшее с началом разгрома под Москвой, рождало некоторые новые проблемы. И хотя не следовало ожидать в ближайшее время каких-либо реальных действий против Германии со стороны Америки, даже сам по себе факт, что теперь Германии потенциально противостоит мощь и этого государства, не сулил слишком радужных перспектив. Перед командованием флота дополнительные вопросы возникали сразу же, тем более что стало известно о намерениях США, несмотря на поражение в Тихом океане, постепенно перенести фронт в Европу и Африку.

И, наконец, вокруг фашистского рейха поднимались волны национально-освободительной борьбы. Их сила возрастала прежде всего по мере усиления мощи ударов Красной Армии. От Смоленщины и брянских лесов до Фландрии, от бельгийских шахт до норвежских гор, в Югославии, Греции, Албании все громче заявляли о себе партизаны. Патриотов истребляли, вешали, сжигали, но их ряды ширились, и они продолжали бороться, несмотря ни [377] на какие директивы фюрера и его штабов, невзирая на точные стратегические расчеты и планы.

Все это вместе взятое, и прежде всего провал "молниеносной" войны против Советского Союза, с полнейшей очевидностью показывало, что после победы Красной Армии под Москвой и в зимнем наступлении 1942 г. германское высшее военное руководство не могло избежать коренного пересмотра всех своих главных стратегических концепций, как мы уже об этом говорили.

Но что могла принципиально нового дать гитлеровская военная система, высшим достижением которой была доведенная до совершенства доктрина "молниеносной" войны, только что провалившаяся на глазах у всего мира?

Гитлера по-прежнему окружали безоговорочно и до конца преданные ему генералы вроде Иодля и Кейтеля, точные штабные механизмы подобно Гальдеру и Варлимонту или холодные, беспощадные фанатики, как Кессельринг или Модель, готовые по первому приказу испепелить всю Европу, если это только потребуется для их фюрера и для того, что они называли "интересами рейха". С Гитлером находились его "партейгеноссе", которые создавали вокруг фюрера атмосферу безропотного преклонения и лести. Они убеждали его, что это только он спас зимой Восточный фронт, чему Гитлер охотно верил. Геббельс громогласно называл его "аккумулятором немецкого народа", выражая чувство безмерного счастья, что фюрер, слава богу, крепок и здоров. "Пока Гитлер бодр и находится среди нас, - писал он в дневнике, - пока он может излучать свою энергию и силу, не нужно беспокоиться о будущем"{740}.

Гитлер и его окружение, казалось, смотрели в будущее оптимистически. Правда, их все больше раздражали союзники. Они постоянно хитрили, требовали больше, чем могли дать, ссорились между собой, заставляли улаживать всякие конфликты и обращаться с гобой как с равными. Гитлер счел нужным даже сесть в самолет и полететь в Хельсинки на празднование 70-летия Маннергейма. В Будапешт и Бухарест на все переговоры он посылал не кого-нибудь, а только Кейтеля. Он неоднократно сам встречался с Антонеску, не говоря уже о переговорах с Муссолини. Требовалось вооружать дивизии союзников, снабжать их боеприпасами и всяким имуществом и вообще делать все, чтобы они держались рядом. И все-таки после зимы 1941/42 г. в "сердечных взаимоотношениях" образовалась трещина.

Вопрос о новой стратегии стоял во всей полноте. "Блицкриг" похоронен, нужна замена. Но где они могли теперь найти ключ к победе? Оказывалось, что новых идей нет. Нельзя не верить Иодлю, первому военному советнику Гитлера, когда он заявил 13 мая 1945 г.: "С весны 1942 года я знал, что мы не сможем выиграть войну". А через два дня, давая оценку прошлому, Иодль [378] высказался еще более точно: "В частности Гитлеру, а также генерал-полковнику (т. е. ему, Иодлю. - Д. П.) стало ясно, когда наступила зимняя катастрофа 1941/42 г., ...что после этого кульминационного пункта начинающегося 1942 года никакой победы больше достигнуто быть не может"{741}.

Первыми забили тревогу японцы. Они стали бояться, что "Германия, важнейший партнер по борьбе против англосаксонских держав, может быть обескровлена в России". Японское адмиралтейство предложило германскому послу в Токио посредничество между Германией и Советским Союзом "в пользу сепаратного мира"{742}.

Однако, когда на этот счет в "Вольфшанце" прибыло сообщение военно-морского атташе из Токио, предложение было немедленно отвергнуто.

Гитлер, Иодль и весь генеральный штаб тогда, в начале 1942 г., гнали от себя мысль о трудных последствиях недавних событий. Думая и страшась каждый про себя, они не признавались в своих тревогах, надеялись на лучшее, говорили о нем и старались подстегивать историю. По выражению западногерманского историка Б. Шойрига, 1942 год наступал "под знаком упорства".

II

Военные планы гитлеровской Германии на 1942 г. находились в зависимости от интересов и целей германского монополистического капитала, теперь еще более непосредственно, чем прежде, влиявших на политику и военную стратегию третьего рейха.

Начало 1942 года - один из важнейших этапов в развитии германского государственно-монополистического капитализма. Ускорение его развития в период общего кризиса капитализма, типичное для Германии, во все большей степени превращало государство в инструмент монополий для подготовки и ведения захватнических войн.

Германия уже в первую мировую войну была страной развитого государственно-монополистического капитализма. Фашистский период ее истории характеризовался дальнейшим подчинением государственной машины монополиям. Высшие круги буржуазии стремились использовать государственный аппарат для насильственной концентрации производства и рабочей силы, перераспределения в свою пользу национального дохода, для получения колоссальных военных заказов, грабежа оккупированных стран, для дальнейшего угнетения трудящихся и усиления политической реакции.

Государственно-монополистический капитализм, достигший в [379] фашистском рейхе чрезвычайно высокой ступени развития, в особой мере усиливал агрессивность политики фашизма. Необычайно заинтересованный в захвате экономических ресурсов других стран, он активно вторгался и в военную сферу деятельности государства.

После провала "молниеносной войны" против Советского Союза и поражения под Москвой гитлеровская Германия, как мы уже говорили, стояла перед перспективой затяжной войны, требующей колоссальных ресурсов и средств. Оказалось, что к такой войне не подготовлены должным образом ни вооруженные силы, ни экономика третьего рейха. Все более увеличивался разрыв между огромными и постоянно растущими потребностями фронта и ресурсами страны, а также состоянием военного производства. По свидетельству известного экономиста Г. Керля, зимой 1941 г. создалось "чрезвычайно угрожающее положение в отношении вооружения. Немецкая армия потеряла в России очень много военной техники". Потребность в оружии, боеприпасах, снаряжении резко возрастала. Ранее установившийся уровень выпуска военной продукции не мог ее удовлетворить. Расширение масштабов войны, провал "блицкрига", вступление в войну США сделали ясным для нацистских руководителей, что о "быстротечной войне" не может быть и речи и что затяжная война потребует огромного расхода людских и материальных ресурсов.

Дальнейшее расширение военного производства началось уже в конце 1941 г. В секретной директиве от 25 января 1942 г. Гитлер потребовал "всеми средствами и решительно" обеспечить пополнение и оснащение армии. В директиве говорилось: "Современный ход тотальной войны... властно требует использования всех имеющихся сил для вермахта и военного производства"{743}. Потребностям военного производства, как подчеркнули весной 1942 г. Гитлер и министр вооружения и боеприпасов Шпеер, подчиняется все немецкое хозяйство.

Верхушка монополистической буржуазии использовала новую ситуацию для дальнейшей концентрации своей экономической мощи и еще большего увеличения своего активного влияния на различные сферы деятельности государства, в том числе, конечно, и на военную деятельность. Одновременно шел процесс еще более тесного слияния руководителей монополий и вооруженных сил.

Военный кризис 1941 г. стал главной мотивировкой монополистов для дальнейшего подчинения всей экономики Германии и оккупированных стран. Весной 1942 г. были всесторонне расширены государственно-монополистические основы "тотального военного хозяйства", хотя нацисты до начала 1943 г. воздерживались от открытого объявления "тотальной войны". Стремясь к еще большему усилению своего влияния в экономической, военной, политической сферах, руководители концернов в начале 1942 г. [380] добились установления всеобъемлющей системы "государственного регулирования экономики", что означало дальнейшее расширение прав монополий. Могущественная группа высших представителей монополистической буржуазии обеспечила себе дальнейшую концентрацию экономической власти и через нее - еще большее усиление воздействия на государственный и военный аппарат.

Начало 1942 года стало исходным пунктом нового этапа государственно-монополистического развития германского империализма.

В ходе многочисленных совещаний министров, военных и крупнейших промышленников в декабре 1941 г. - январе 1942 г. были приняты решения о новой организации руководства экономикой. В январе 1942 г. министр вооружения Тодт представил Гитлеру свои предложения на этот счет. Он требовал централизации всего производства, имеющего прямое или косвенное отношение к выпуску военной продукции. Новую систему государственно-монополистического руководства, которая в основных чертах была создана при Тодте, а после его смерти (февраль 1942 г.) развита Шпеером, историки ГДР, в частности В. Блейер, со всем основанием называют "тотальным военным хозяйством германских монополий". Отныне вмешательство вермахта и государственного аппарата в деятельность монополий несколько уменьшалось. Использование военно-экономических ресурсов становилось на деле прерогативой только монополий и их органа - министерства вооружения и боеприпасов. От имени промышленных магнатов генеральный директор Цанген подписал "основную инструкцию" о новой системе государственно-монополистической организации. В ней подчеркивалось, что "заказчик" - вермахт и государственные инстанции не могут больше давать никаких распоряжений по вопросам хозяйства помимо руководящих органов монополий.

Крупнейшие промышленники теперь более чем когда-либо прежде безраздельно стояли на вершине всей экономической системы Германии. Их представитель - Шпеер, на которого Гитлер в мае 1942 г. возложил единое руководство военной экономикой, - делал все для удовлетворения ненасытного стремления монополий к сверхприбыли: дальнейшая значительная концентрация общественного капитала в руках небольшого числа владельцев концернов, еще большее перераспределение национальной экономики в пользу господствующих кругов монополистического капитала представляли собой главный итог "новой системы".

Весной 1942 г. окончательно сложилась измененная структура государственно-монополистического руководства экономикой. Она строилась таким образом, что промышленные магнаты могли оказывать весьма значительное влияние на государственный аппарат и на руководство вооруженными силами. Созданный при министерстве вооружения и боеприпасов совет вооружения разрабатывал все главные рекомендации по вопросам организации военного производства и распределения заказов. В совет входили [381] генеральные директора концернов - Цанген, Феглер, Плейгер, Бюхнер, Пенсген, а также крупные военные: генерал-фельдмаршал Мильх, генералы Фромм, Витцель, Томас, Лееб и др. Совет практически располагал диктаторскими полномочиями в сфере государственной экономики. Непосредственное влияние на вооруженные силы он осуществлял через "промышленные советы" при главном командовании сухопутными силами и авиации, в которых наряду с генералами сидели ответственные представители наиболее крупных монополий. Например, в состав промышленного совета сухопутной армии входили Цанген, Вольф, Феглер и др.

Монополии получили еще больше возможностей для непосредственного участия в расширении военного производства путем так называемой системы "личной ответственности предпринимателей в промышленности". Это означало передачу директорам концернов расширенных прав по руководству и планированию военной промышленности{744}.

Созданные в рамках новой системы "комитеты" и "ринги" получили все права для прямого вторжения в производство и распределение вооружения и в работу всех отраслей военной экономики. Существовавшие прежде в главном командовании вооруженными силами отделы управления военной экономикой были переданы в подчинение Шпеера. Таким путем руководители монополистического капитала превращали свои хозяйственные инстанции в государственные руководящие органы и прямо подчиняли себе важные сферы деятельности военного руководства. Тем самым еще больше сливалась под эгидой промышленной олигархии хозяйственная деятельность фашистского государственного организма.

Безраздельное господство в гитлеровском рейхе мощного фашистского военно-промышленного комплекса, состоявшего из промышленников, высших заправил государственного аппарата и генералов, еще более усилилось, а власть и влияние промышленников внутри этого комплекса возросли.

Реорганизация германской экономики в "тотальную экономику" достигла высшего пункта и завершения в официально объявленной после поражения под Сталинградом в 1943 г. "тотальной войне". Она позволила повышать уровень военной продукции Германии до 1944 г. и еще три года вести войну. Вместе с тем она превратилась, и средство достижения крупной империалистической буржуазией еще большей власти в фашистском государстве, дальнейшего роста политического влияния на государство, усиления эксплуатации трудящихся. [382]

Этот процесс, бесспорно, оказывал колоссальное влияние на ведение Германией войны. Грабеж оккупированных стран, использование рабского труда, вывоз оборудования заводов, захват золотых запасов - все это давало германским концернам фантастические прибыли. У концерна "Г. Геринг" они составляли 3 млрд. марок, у концерна "Сименс" - более 2 млрд. марок и т. д.

Но этот же процесс в развитии военной экономики фашистской Германии особенно ярко выражал глубокие противоречия всей экономической системы германского империализма. С одной стороны, рухнули расчеты нацистских стратегов добиться победы при том уровне военного производства, который был создан до войны. С другой - германский монополистический капитализм не, смог, несмотря на все его усилия, поставить свой военно-хозяйственный потенциал на службу требованиям войны полно и всесторонне. Фашистская Германия больше не обладала первоначальным превосходством над своими противниками в танках, авиации, в другом вооружении и военном снаряжении. Несмотря на государственно-монополистическое регулирование, анархия капиталистического производства, острая конкурентная борьба делали невозможной полную и всестороннюю концентрацию всего национального хозяйства на ведение войны. Именно прежде всего поэтому фашистская Германия в последующие годы была не в состоянии достигнуть того уровня выпуска военной продукции, который обеспечила социалистическая экономика Советского Союза.

Тем не менее после коренной реорганизации военной экономики, проведенной в связи с поражением под Москвой, фашистская Германия смогла значительно поднять свой военный потенциал. Этому помогла широкая "мобилизация рабочей силы", проведенная за счет развертывания системы принудительного труда населения оккупированных стран, массового угона в рейх миллионов людей, за счет эксплуатации и грабежа почти всей Европы. Если принять индекс производства вооружения в январе - феврале 1942 г. за 100, то среднемесячный индекс выпуска всего вооружения в 1941 г. будет 98, а в 1942 г. - 142. В 1941 г. было выпущено 7 тыс. орудий калибра свыше 75 мм, 2,9 тыс. средних танков, 11030 военных самолетов, а в 1942 г. соответственно 12 тыс. орудий, 5,6 тыс. средних танков, 14700 военных самолетов{745}. Таким образом, германский государственно-монополистический капитализм сумел в результате крупной перестройки военной экономики добиться значительного повышения выпуска продукции, необходимой для дальнейшего ведения войны.

По мере все большего усиления авторитета и общественных позиций власти монополий росло их влияние через государство и его военный аппарат на военные планы, следовательно, на военную стратегию третьего рейха. Стратегический план германского [383] военного руководства на 1942 г. складывался под влиянием не только чисто военных факторов, но в большой мере под воздействием интересов и требований монополистического капитала.

В начале 1942 г. эти интересы и требования как в фокусе концентрировались прежде всего на захвате богатейших в промышленном и сырьевом отношении южных районов европейской части Советского Союза.

Особая агрессивность монополий в отношении Советского Союза в целом и его южных районов в частности получала дополнительный стимул в "праве частного предпринимательства" на оккупированных территориях СССР, которое германские монополии "получили" от фашистского государства. В начале 1942 г. руководители концернов добились обещания, что "после окончания войны" на оккупированных "восточных территориях" государство и нацистская партия не будут полностью контролировать экономику, обеспечат "переход к частной инициативе" и к созданию "независимых предприятий". Наиболее крупным концернам - "ИГ Фарбениндустри" и другим подобного типа гарантировалось особо широкое поощрение их "частной инициативы на Востоке". Таким образом, гитлеровцы намеревались в рамках "новой организации руководства экономикой" превратить хозяйственно-экономические центры на оккупированной территории Советского Союза в частные вотчины германских монополий, сделать эти центры объектом беспощадной эксплуатации, источником новых колоссальных прибылей.

Именно эти обстоятельства в очень многом руководили господствующим фашистским военно-промышленным комплексом, когда создавался стратегический план ведения войны на 1942 г.

Гитлеровские военные руководители отлично понимали и знали, что ход войны и судьба Германии целиком зависят от развития событий на советско-германском фронте. Согласно оценке журнала военных действий верховного командования, еще в период московского кризиса сложилось мнение: "Центр тяжести на 1942 год определенно лежит на Востоке"{745а}.

Правда, военно-морское командование придерживалось несколько иного взгляда. Оно считало, что разбить Советский Союз теперь вряд ли возможно. Вместе с тем в 1942 г. флот получит хорошие шансы в борьбе против Англии и особенно против США, еще не имеющих военного опыта. Разные точки зрения ОКВ и Редера не оказали заметного влияния на стратегию верховного командования. Оно не колебалось в выборе объекта приложения главных усилий. Германский фронт на Востоке еще содрогался от ударов Красной Армии, а в Берлине и Восточной Пруссии уже выносилось решение: Советский Союз должен быть разбит в 1942 г. [384]

III

Через два дня после Нового года, 3 января, Гитлер беседовал с японским послом Осима. Теперь, после совместного вступления Германии и Японии в войну против США, фюрер мог разговаривать с ним особо доверительно.

- Советы уже в следующее лето будут разгромлены, - убежденно говорил Гитлер. - Спасения им больше не существует. Лето является решающей стадией военного спора. Большевиков отбросят так далеко, чтобы они никогда не могли касаться культурной почвы Европы{746}.

Он продолжал:

- Я намереваюсь пока в центре фронта больше не проводить наступательных операций. Моей целью будет наступление на южном фронте. Я решил, как только улучшится погода, снова предпринять удар в направлении Кавказа. Это направление - важнейшее. Нужно выйти к нефти, к Ирану и Ираку. Если мы туда выйдем, то, я надеюсь, освободительное движение арабского мира также могло бы помочь нашему прорыву. Конечно, кроме того, я позабочусь о том, чтобы уничтожить Москву и Ленинград{747}.

Осима, старый дипломат и разведчик, слушал молча.

- Все мы, включая Японию, стоим в совместной борьбе не на жизнь, а на смерть, и поэтому важнейшей необходимостью является взаимный обмен опытом. Это, вероятно, первый случай в истории, когда две такие могущественные в военном отношении державы, которые находятся далеко друг от друга, совместно стоят в борьбе. Такая позиция дает возможность при точном согласовании военных операций создать рычаг в руководстве войной, который должен будет мощно воздействовать на противника, ибо он будет вынужден все более растягивать свои основные усилия и вследствие этого безнадежно разбрасывать силы. Я не думаю, что Соединенные Штаты найдут в себе мужество проводить наступательные операции в Восточной Азии.

Осима умел слушать, и Гитлер с охотой развивал перед ним свои планы агрессии мирового масштаба.

- Если Англия потеряет Индию, то обрушится целый мир. Индия - это ядро английской империи. Необходимо, чтобы Германия и Япония посоветовались о совместных планах на 1942 и 1943 годы. Оба союзника не должны ни при каких обстоятельствах остановиться на полпути. Я уверен, что Англию можно уничтожить. Как устранить США, я еще не знаю{748}.

Действительно, после вступления в войну Японии 8 декабря 1941 г. возник вопрос о координации германо-японских усилий. [385] "Впервые с 1939 г. гитлеровские штабы оказались перед проблемами и возможностями глобальной войны"{749}. Конечно, антикоминтерновский пакт существовал с 1936 г., а с осени 1940 г. - договор трех держав. Но в рамках этих союзов не существовало четкой военной координации.

Попытка согласовать действия на Западе и Востоке состоялась 18 января, когда Кейтель и специальные уполномоченные начальников итальянского и японского генеральных штабов подписали в Берлине военные соглашения между Германией, Италией и Японией. Для вооруженных сил трех держав распределялись зоны военных действий. По японскому предложению, 70-й градус восточной долготы в Индийском океане стал оперативной границей. Предусматривался "Общий оперативный план": японские вооруженные силы "уничтожат североамериканские и английские сухопутные, морские и воздушные силы в Тихом и Индийском океанах, чтобы добиться господства в западной части Тихого океана"{750}. Атлантика и Средиземноморье оставались зонами германского и итальянского флотов. Если окажется, что американский и английский флоты сосредоточат главные силы в Атлантике или в Тихом океане, то союзники придут друг другу на помощь: в первом случае Япония часть своего флота перебросит в Атлантику, во втором - Германия и Италия - в Тихий океан для непосредственных совместных действий. Имелось в виду также взаимодействие в войне против торгового флота, в частности обмен информацией. Собственно этим теоретически и ограничивалось "взаимодействие вооруженных сил трех держав". Но на практике оно оказалось еще меньше. Как определил японский адмирал Н. Номура, руководитель японской делегации, "у Японии, Германии и Италии имелось много секретов и очень небольшое количество общих проблем"{751}.

И в самом деле, союзники держали свои планы в тайне друг от друга. Гитлер жаловался Муссолини во время встречи 29 апреля 1942 г.: "Я не знаю целей японцев. Я не знаю, действительно ли надеются японцы сначала обеспечить свой фланг от угрозы Чан Кай-ши и наладить с ним сотрудничество или они хотят сначала повернуть на Австралию или на Индию"{752}.

В высших инстанциях отсутствовали частые и регулярные контакты между руководством трех держав. Они носили случайный характер, и один союзник порой не всегда знал, что собирается делать другой. После беседы Гитлера с Осима 3 января следующий разговор с японскими представителями произошел в Берлине 23 февраля. Генерал Банзай и адмирал Номура услышали от Иодля, [386] что общее положение Германии вынуждает ее направить основные усилия "прежде всего против Советского Союза. Относительно наступления на Ближний и Средний Восток будет спланирована операция, которая нацелена через Кавказ на Иран"{753}. В противоположность этому начальник штаба военно-морских сил вице-адмирал Фрике развивал перед адмиралом Номура иную стратегическую концепцию.

- Нам нужно, - говорил он 27 марта, - вести концентрическое германо-японское наступление из района Средиземного моря и Индийского океана на Ближний и Средний Восток - ключевую позицию Британской империи.

Фрике особенно стремился к тесному взаимодействию германского флота с японским и даже предлагал японскому флоту начать совместное наступление с союзниками в Средиземноморье западнее 70-го меридиана. Японцы долго не могли разобраться, что же все-таки хочет предпринять их главный европейский союзник, и не случайно их реакция на предложения германского морского командования была более чем сдержанной. 3 апреля из Токио пришло сообщение, что Япония намеревается перебросить после середины мая в Красное море два вспомогательных крейсера для действий у побережья Восточной Африки. Нежелание японцев принять предложения Редера и Фрике объяснялось также тем, что главные силы их флота были введены против Соединенных Штатов Америки, Квантунская армия держалась против СССР.

Координировать действия с Японией германскому руководству в 1942 г. в полной мере не удавалось не только в военной области, но и в политической. Гитлер говорил Осима: "Главное, чтобы Япония не дала себя победить англосаксам. При любых обстоятельствах их силы нужно распылить"{754}.

Однако Риббентроп, как и летом предыдущего года, придерживался несколько иного мнения: еще активнее он хотел втянуть Японию в войну против СССР. Его указания германскому послу в Токио от 29 апреля 1942 г. гласили: "При тяжелом положении Советского Союза наступление на Владивосток и к озеру Байкал имело бы решающее значение, ибо смогло бы привести к полной ликвидации Советского Союза"{755}.

Одним словом, совершенно ясно, что в начале 1942 г., несмотря на изменившиеся условия, германское военное командование не смогло создать вместе с Японией эффективной системы руководства коалиционной войной, выработать общие стратегические планы, организовать взаимодействие с японскими вооруженными силами. Но, с другой стороны, действия Японии на Тихом океане и в [387] Юго-Восточной Азии отвлекали США и отчасти Англию от европейских дел.

Начало 1942 г. ознаменовалось некоторым изменением отношений гитлеровского руководства с Италией. Оно отразилось и на характере военных планов. Положительное мнение Гитлера и ОКВ об итальянском союзнике и о значении дружбы с ним после поражения итальянской армии в Греции, Албании, Северной Африке сменилось разочарованием. Нацистские лидеры стали смотреть скептически на возможности итальянского союзника, особенно после тех призывов о помощи, которые раздавались из Рима в декабре 1940 г. Номинально Италия вела "свою", или "параллельную", войну, и генералы из "Командо Супремо" возглавляли действия на "итальянских" театрах. Фактически же все большую роль там играли посланные в помощь немецкие войска и генералы. Гитлеровская верхушка начинала убеждаться, что режим Муссолини внутренне не столь крепок, как представлялось.

Гитлер 20 марта следующим образом с презрением к союзнику выразил эту мысль Геббельсу: "Единственным гарантом германо-итальянского сотрудничества является Муссолини... Если то здесь, то там в германо-итальянском сотрудничестве чего-то не хватает, то дело не в Муссолини, а в недостатке военных качеств у самого итальянского народа"{756}. Месяцем раньше Гитлер вспомнил, как при встрече во Флоренции дуче говорил ему:

- Мои солдаты верные, бравые ребята, по моим офицерам я не могу доверять!{757}

Возросшие трудности ослабили контакты между обоими главарями. Гитлер и Муссолини встретились в 1942 г. всего один раз, 29 - 30 апреля в замке Клессгейм под 3альцбургом. Обсуждались планы новых операций, вопросы совместной политики, особенно в отношении Турции и арабских стран. Оба диктатора все еще надеялись поднять на своей фашистской основе восстание арабов и индусов против Англии и прикидывали, когда им следует начать действовать в этом направлении. После ряда дискуссий приняли точку зрения Гитлера: пропагандистская акция на этот счет "может звучать достаточно убедительно, когда будет поддержана в военном отношении войсками держав оси, вышедшими южнее Кавказа"{758}.

Дальнейший ход войны ликвидировал все подобные надежды и расчеты.

Актуальным стал вопрос участия Италии в войне против Советского Союза. После того как Муссолини в июле 1941 г. выставил "экспедиционный корпус" из четырех дивизий, он предложил в октябре 1941 г. в качестве компенсации за планируемую переброску в Сицилию немецкого 2-го воздушного флота Кессельринга [388] передать на Восточный фронт еще 20 итальянских дивизий для кампании 1942 г.{759} В действительности в мае - июне прибыли на южный участок советско-германского фронта восемь дивизий, в том числе отборный Альпийский корпус. Вместе с "экспедиционным корпусом" они образовали 8-ю итальянскую армию во главе с генералом Гарибальди, которая в середине августа 1942 г. получила участок обороны на Дону.

Не менее серьезной оказалась проблема участия в войне Румынии. В боях на Украине и под Одессой румынская армия понесла тяжелые потери: 40 тыс. убитыми, 100 тыс. ранеными - и фактически потеряла боеспособность. Правда, на первых порах это не очень смущало Антонеску и его генеральный штаб, упоенных своими "победами".

Вопрос о выставлении Румынией в 1942 г. более крупных, чем прежде, военных контингентов против Советского Союза был выдвинут Кейтелем еще в октябре 1941 г. Он посетил Бухарест по случаю так называемого победного парада в связи с захватом Одессы. Как "представителю вермахта на параде" Кейтелю отдавали высшие почести. Воспользовавшись атмосферой триумфа, неограниченного хвастовства и фашистско-националистического угара, Кейтель довольно быстро пришел к желаемому результату, хотя не обошлось и без трудностей. Противоречия в лагере сателлитов обострялись, Антонеску поставил обязательным условием расширения военных усилий Румынии против Советского Союза аналогичное участие Венгрии в 1942 г. Он жаловался Кейтелю: венгры сосредоточивают войска на румынской границе, вынуждают его в свою очередь ответить на угрозу и отвлекать армию от войны с Советским Союзом. Пусть Венгрия выставит на Восточный фронт крупный контингент. Пусть она тоже несет жертвы. Пусть не грозит войной Румынии. Кейтель усиленно стращал Антонеску "общей опасностью большевизма" и добился его обещания направить 15 дивизий, которые будут вооружены и оснащены Германией. Румынская армия пользовалась в основном французским оружием, которым после 1940 г. немцы располагали в достаточном количестве, и поэтому выполнение новых обязательств в общем-то не создавало особых трудностей для немецких арсеналов.

В январе 1942 г. Кейтель вновь прибыл в Бухарест и снова заручился обещанием Антонеску выставить против Советского Союза "полнокровную армию"{760}. Согласно подписанному в конце января в Бухаресте соглашению, Румыния брала обязательство в 1942 г. довести армию на Восточном фронте до 26 дивизий, направить в течение лета новые соединения на фронт в три этапа. Германия официально согласилась вооружить эти дивизии на основе военного кредита и обеспечить их снабжение. Одновременно [389] в Будапеште удалось достигнуть соглашения с Венгрией: она усилит так называемую оккупационную группу, отправит армию из девяти дивизий и моторизованного корпуса (200 тыс. человек). Оснащение этих войск также брала на себя Германия.

Румыно-венгерские противоречия, обострившиеся зимой 1941/42 г., существенно осложняли решение вопросов совместной стратегии Германии и ее сателлитов.

Венгерские руководители опасались, что, уклоняясь от участия в походе 1942 г., они окажутся перед фактом полной поддержки Гитлером Румынии в давнем споре о Трансильвании. С другой стороны, Хорти уже с сентября 1941 г. начал скептически смотреть на возможность победы Германии в войне с Советским Союзом и обдумывал, как осторожно начать контакты с западными державами.

Напряженность румыно-венгерских отношений и трудности выработки совместной стратегии стали особенно очевидны для нацистской верхушки во время посещения Антонеску Гитлера в его ставке 11 февраля 1942 г. Румынский диктатор возбужденно говорил о возможных катастрофических последствиях для его режима даже косвенной германской поддержки венгерских требований ревизии границ. Ему показалось, что Риббентроп во время недавнего визита н Будапешт достаточно прозрачно намекал на сочувствие Берлина Хорти.

Антонеску знал: в Берлине и в германской ставке боятся потерять Румынию как союзника, лишиться ее нефти, и он открыто спекулировал на опасениях могущественного партнера. Глава румынской фашистской клики хотел дороже продать свое преступление перед собственным народом, от имени которого отваживался говорить. Он категорически заявлял Гитлеру: если Германия поддержит Венгрию, это приведет к взрыву оппозиции в Румынии. Гитлер отвечал:

- Не может так быть, что одна страна бережет себя, а жертвы приносит только другие. Моя цель - заставить Венгрию принести и со своей стороны жертвы и не устраняться от борьбы. Поход 1942 года в Россию должен привести к окончательному разгрому русской мощи. Необходимо позаботиться не только о том, чтобы занять пространство, но во всех случаях исходить из необходимости разбить и разоружить последнее русское соединение. Я надеюсь, что до наступления зимы мы победим.

- Но... - Последовала пауза. Гитлер сказал тише:

- Я во всяком случае готовлюсь к любым возможностям, в том числе и к новому зимнему походу{761}.

Фашистский вождь не оговорился. Новые проблемы не вмещались в правила гитлеровской стратегии, слабость которых обнаруживалась тем полнее, чем более крупные мировые проблемы возникали перед ней и чем крепче завязывались узлы международных [390] противоречий. Фашистская коалиция давала первые трещины. Оказалось, что она не готова к испытаниям большим, чем те, которые были ей обещаны перед началом "восточного похода". Первые же неудачи ярко вскрывали ее шаткий фундамент, низменность объединявших ее идей.

Да, Гитлер не оговорился в беседе с Антонеску. И не случайно, выступая 30 января 1942 г. с речью в берлинском Спортпаласе, он заявил, что не знает, как долго будет продолжаться война. Ему известно только, что новый год "снова будет годом больших побед"{762}.

Взаимоотношения с союзниками обострялись по мере увеличения требований, предъявляемых к ним Берлином. И уж, конечно, чувства, которые питали друг к другу "равноправные" партнеры по фашистскому блоку, ничем не напоминали те идиллические картинки, которые малевала официальная нацистская пропаганда.

Дошло до того, что 1 апреля 1942 г. Гитлер приказал во всех переговорах с союзниками "быть особенно осторожными и не говорить о целях предстоящих операций"{763}. 5 апреля последовало еще более любопытное распоряжение: поскольку невозможно венгерские и румынские части вводить в бой рядом, в дальнейшем между ними ставить итальянцев{764}. Не дай бог, воюя против русских, союзники передерутся между собой!

Взаимоотношения между сателлитами порой носили прямо-таки скандальный характер. Ныне, читая документы их "дипломатии" и прекрасно понимая, что представляли собой ее творцы, нельзя не поражаться той примитивности и тому вульгаризму, с которыми они "решали" свои военно-политические проблемы.

3 апреля Антонеску безапелляционно заявил Гитлеру:

- Условия, на которых я буду участвовать в кампании: Венгрия должна мобилизовать все силы для войны, как это делает Румыния, так как разногласие между нами, т. е. между румынами и венграми, будет решаться вооруженным путем после окончания войны с русскими.

На это Гитлер ответил: если Венгрия "не вступит полностью в войну, то ничего не получит"{765}.

Грубые интриги, льстивое заискивание перед Берлином, самое низкое торгашество, чтобы урвать для себя чуть-чуть больше при "будущем дележе России" за счет "союзника", - таковы были взаимоотношения внутри коалиции агрессоров. [391]

IV

Фашистский план наступления преследовал многие цели, сводившиеся в конечном итоге к одной главной: победить Советский Союз в 1942 г. Германские монополии стремились захватить индустрию, сырьевые ресурсы, богатейшие продовольственные районы Советского Союза прежде всего на юге страны, развернуть здесь широкую частнопредпринимательскую деятельность, которая могла бы дать, по их расчетам, колоссальные прибыли. Фашистское военное руководство считало, что ударом на юг оно лишит Советский Союз важнейших центров экономики, источников сырья, нефти, отрежет от черноморских портов, от связи с внешним миром и что таким путем будет достигнуто полное истощение и поражение Советского государства.

Гитлеровская верхушка рассчитывала приобрести на юге России, на Кавказе, те ресурсы, которые казались необходимыми для последнего штурма во имя завоевания мирового господства. По-прежнему рассматривая СССР как главное препятствие на пути к достижению этой цели, монополисты, политические и военные лидеры фашизма готовились после "сокрушения Советского государства" прорваться на Ближний Восток с его нефтяными богатствами и стратегическими позициями, столь важными для дальнейших ударов против стран африканского и азиатского континентов. "Кавказ в агрессивных планах германского фашизма занимал одно из важных мест. Его территория, богатая нефтью и другими источниками стратегического сырья, промышленная и сельскохозяйственная база на протяжении всей войны манили гитлеровцев. Дороги, идущие через Кавказ, рассматривались фашистскими стратегами как важные направления расширения германской агрессии в Азию н Африку с целью завоевания мирового господства"{766}.

Основные идеи гитлеровского плана летней кампании 1942 г. коренились в давних устремлениях и расчетах германского империализма и фашизма, здесь в принципе не имелось ничего нового. План как бы концентрировал в себе "идеи" завоевания Украины и Кавказа, разработанные еще прусскими экстремистами XIX в., пангерманистами и "геополитиками", автором "Майн кампф" и "научными изысканиями" Дарре.

Еще до нападения на Советский Союз ОКВ директивой ? 32 (от 11 июня 1941 г.) наметило действия "после разгрома вооруженных сил Советской России". Считалось, что "победоносное завершение похода на Восток" не только откроет возможность создания гигантской колониальной империи, но и позволит завершить победу над Англией, захватить ряд стран Африки, Ближнего Востока. После завоевания Кавказа предполагалось бросить [392] моторизованный корпус в Ирак, а также создать "особый штаб Ф" для "проведения всех мероприятий на арабской территории".

С началом агрессии против СССР и по мере роста неудач вермахта на Восточном фронте мысль о наступлении только к югу, в частности на Кавказ, постепенно приобретала все более самостоятельное и доминирующее значение. 15 июля 1941 г. в тезисах к докладу ОКХ "Об оккупации и охране русской территории" намечалось создание "оперативной группы для проведения операции в направлении Кавказа - Ирана".

План наступления через Кавказ, составленный ОКВ в июле 1941 г., предусматривал необходимость "овладеть кавказскими нефтяными районами и занять к сентябрю перевалы на иранско-иракской границе для дальнейшего продвижения на Багдад". 23 июля в "Дополнении" к директиве ОКВ ? 33 говорилось о необходимости наступать крупными силами через Дон на Кавказ. Гальдер 23 июля 1941 г. отмечал, что следующей задачей группы армий "Юг" будет "нижняя Волга - Кавказ". В записке Гитлера от 22 июля 1941 г. подчеркивалось: надо "как можно быстрее выйти в районы, откуда Россия получает нефть", а также занять Крым, чтобы исключить угрозу воздушного наступления на жизненно важные для Германии нефтяные источники в Румынии.

Глубокой осенью 1941 г., когда стал очевидным провал плана "Барбаросса", верховное командование надеялось в этом году все же создать условия для успешного прорыва на Кавказ в 1942 г. В специальной разработке от 11 ноября 1941 г. ОКВ указывало: "Фюрер согласен с целями, которые должны быть достигнуты при дальнейшем развитии действий еще до наступления сильных снегопадов. Был бы целесообразен ввод крупных сил на юге для удара на Сталинград или для быстрого занятия Майкопа; в сочетании с захватом на севере Вологды это позволило бы перерезать обе линии подвоза англо-американских материалов". В 1941 г. осуществить все эти намерения не удалось. ОКХ ограничилось выработкой общих соображений для кампаний следующего года. Гальдер писал 23 ноября о целях на 1942 г.: "Кавказ, Волга, Вологда".

С начала 1942 г. южное направление советско-германского фронта становится главным и единственным, вытесняя все остальные. Это определялось не только суммой чисто военных обстоятельств, среди которых на первом месте стоял недостаток сил для наступления на всех направлениях, но прежде всего отмеченными ранее тенденциями в развитии германского монополистического капитала и его требованиями.

Важную роль играл тот факт, что в результате героического трудового подвига советских людей летом и осенью 1941 г. более 1300 крупнейших предприятий было выведено из-под удара вермахта и перебазировано в недосягаемые для захватчиков восточные районы Советской страны. Планы подрыва военно-экономической мощи Советского Союза в 1941 г. сорвались. В специальном [393] докладе военно-хозяйственного штаба ОКВ 2 октября 1941 г. признавалось: "Решающее ослабление военно-экономической силы Советского Союза, вероятно, еще не достигнуто". Но тут же делался безапелляционный прогноз: потеря нефтяных месторождений Кавказа и донецко-ростовской области должна привести к тому, что СССР в 1942 г. "будет не в состоянии собственными силами создать за Уралом даже минимальные предпосылки производства вооружения, чтобы продолжать борьбу, которая обещала бы успех".

Маршал Советского Союза А. А. Гречко пишет: "Анализ документов гитлеровской ставки и германского генерального штаба полностью подтверждает, что, чем отчетливее вырисовывались перспективы провала идеи "молниеносной" войны и перехода к ведению затяжной войны, тем сильнее обозначалась тенденция переноса главных усилий германских вооруженных сил на южное крыло советско-германского фронта. Эта объективная тенденция породила иллюзию односторонних - экономических, политических и стратегических - решений Гитлера"{767}.

Проблема нефти также оставалась немаловажным фактором, определявшим военно-экономические расчеты германского руководства при выработке плана летней кампании 1942 г. В 1941 г. Германия добывала на своей территории лишь 1562 тыс. т нефти, а ввезла 2807 тыс. т; производство синтетических продуктов достигло 4116 тыс. т. Основным и практически единственным поставщиком нефти была Румыния. Захват нефтяных месторождений на Кавказе мог, по мнению гитлеровских стратегов, полностью разрешить острую проблему горючего для дальнейшего ведения войны.

С оперативной точки зрения, германский военно-стратегический план на 1942 г. в основных чертах повторял замыслы "молниеносных" походов 1939 - 1941 гг. Авантюризм нового стратегического творения германских милитаристов, как и прежде, заключался в игнорировании реальных исторических условий данного этапа войны.

Имела ли теперь шансы на успех концепция "блицкрига", провалившаяся в 1941 г.? Советский Союз выстоял в самый трудный период вторжения, перестроил жизнь на военный лад. Красная Армия формировала многочисленные резервы, ее командные кадры получили обширный боевой опыт, закалились, имели новую технику. Сложилась антигитлеровская коалиция, ресурсы которой намного превосходили возможности фашистского блока, причем войну Германии и ее союзникам объявили 26 государств. Поражения на советско-германском фронте ослабили вермахт и дали мощный толчок антифашистскому движению Сопротивления в Европе. [394]

Все эти обстоятельства по существу игнорировались новым планом нацистов. Переоценка экономических, политических и военных возможностей Германии и недооценка их у противника оказались хронической болезнью германского милитаризма, основным неизлечимым пороком гитлеровской стратегии.

Давая оценку немецко-фашистской стратегии в широком плане в связи с событиями 1942 г., Маршал Советского Союза Г. К. Жуков пишет: "В основе всех этих просчетов лежала явная недооценка силы и могущества нашей социалистической страны и советского народа, руководимого ленинской партией, и переоценка своих сил и возможностей". И далее: "Не рассчитывали гитлеровцы, что их войска будут так измотаны, обескровлены и морально надломлены, что уже в 1941 году, не достигнув ни одной стратегической цели, вынуждены будут перейти к обороне на всем советском фронте, потеряв стратегическую инициативу. То же самое повторилось и в конце 1942 года под Сталинградом"{768}.

В 1942 г. германский генеральный штаб даже не стремился создать какую-либо новую концепцию ведения войны. Стратегический план вермахта на 1942 г. вновь базировался на предвзятом, догматическом, а следовательно, ошибочном подходе к оценке экономического, морального, военного потенциала Советского Союза. В нем снова не учитывались возможности социалистического хозяйства по перестройке на военный лад. План исходил из ложной предпосылки, будто удар на юг полностью ликвидирует военно-экономический потенциал Советского Союза. При этом, в частности, совершенно игнорировались значение и возможности военного производства в восточных районах Советской страны.

Между тем именно в восточных районах Советского Союза быстро создавалась мощная военно-экономическая база. Во втором полугодии 1941 г. и в первой половине 1942 г. здесь было восстановлено и введено в действие полностью или частично 1200 переведенных сюда из западных районов промышленных предприятий. Сюда главным образом направлялись основные капиталовложения. В первом полугодии 1942 г. широкое строительство развернулось на Магнитогорском, Кузнецком комбинатах и на многих заводах. Доля Урала в общем объеме капитального строительства повысилась с 9% в 1940 г. до 25% в 1942 г.; Западной Сибири - с 3 до 10%; Казахстана и Средней Азии - с 8 до 11% и т. д. Валовая продукция машиностроения и металлообработки в 1942 г. увеличилась по отношению к 1940 г. в Западной Сибири в 7,9 раза, на Урале - в 4,5 раза, в Узбекистане - в 5,1 раза. Удельный вес предприятий военной промышленности, размещенных в восточных районах, повысился с 18,5% в июне 1941 г. до 76% в июне 1942 г. Уже в марте 1942 г. только в восточных районах страны выпускалось военной продукции столько, сколько до войны на [395] предприятиях всего Советского Союза. Урал, Сибирь, Поволжье, Средняя Азия, Казахстан превратились в мощный арсенал Советских Вооруженных Сил{769}. Этого не смогли разглядеть в Берлине.

Гитлеровское военное руководство не поняло, какие огромные силы таит в себе социалистический способ производства и в какой мере они могут раскрыться в ходе войны.

Между тем рабочий класс Советского Союза, повышая производительность труда, увеличил ее в 1942 г. по сравнению с 1941 г. в среднем на 18 %. В первой половине 1942 г. производство танков для Красной Армии выросло по сравнению со вторым полугодием 1941 г. в 2,3 раза, минометов - в 3,2 раза, пистолетов-пулеметов и противотанковых ружей - в 6 раз и т. д. В июле 1942 г. военные предприятия выпускали больше продукции, чем в июне 1941 г., причем предприятия танковой промышленности - в 3,8 раза. Быстрое увеличение мощностей всех ведущих отраслей тяжелой и военной промышленности, особенно в восточных районах, необычайные масштабы нового капитального строительства, рост производительности труда, - все это создавало прочный фундамент для бурного развития военной экономики Советского Союза. В 1942 г. были мобилизованы и подчинены интересам войны все колоссальные материально-технические возможности страны. В результате к середине года в основном закончилась перестройка промышленности на военный лад.

Во второй половине 1942 г. в Советском Союзе завершился процесс создания слаженного военного хозяйства. Советская экономика могла теперь во все возрастающих размерах снабжать фронт всем необходимым.

Всего этого не учло гитлеровское военное руководство в своих стратегических расчетах.

Первую предварительную директиву для Восточного фронта в духе новых задач ОКВ и ОКХ отдали 12 февраля 1942 г.

"Зимняя оборонительная борьба на Востоке, - говорилось в директиве, - очевидно, перешла через высшую точку. Благодаря настойчивости и твердому боевому духу войск вражеское наступление остановлено. Цель русского командования - зимним наступлением разбить наш фронт и уничтожить наши боевые силы - не достигнута". Ставка Гитлера требовала в предстоящие недели, перед началом таяния снегов, "позаботиться о том, чтобы укрепить фронт, улучшить его в отдельных местах и уничтожить русские подвижные силы, переброшенные через фронт". Войскам предстояло готовиться к тому, чтобы "пережить наступающий после русской зимы период распутицы". На этот счет директива давала множество практических советов. В качестве дальнейшей общей цели генеральный штаб намечал завершение отдыха и укомплектования соединений, а затем "подготовку к наступлению из района [396] группы армий "Юг""{770}. После окончания распутицы на юге предстояло "восстановить сплошной оборонительный фронт как исходную базу для будущих наступательных операций". Группа армий "Юг" получила задачу "заблаговременно провести всю подготовку для наступательной операции согласно директиве, которая будет издана особо". Одновременно ей следовало ликвидировать прорыв советских войск западнее Изюма, затем "как можно скорее снова овладеть Керченским полуостровом, после чего занять Севастополь, чтобы высвободить здесь силы для предстоящего наступления"{771}. Группа армий "Центр" готовила удар из района Ржева на Осташков, чтобы восстановить связь с группой армий "Север" у Демянска.

Все это верховное командование рассматривало как предварительные действия перед генеральным наступлением.

Но был ли генеральный штаб сухопутных сил с самого начала 1942 г. вполне и до конца убежден в успехе нового замысла, т. е. в возможности окончательной победы над Советским Союзом? Нет, полностью не был. 1941 год и разгром под Москвой не прошли даром и кое-чему научили. Хойзингер пишет: "Гальдер долгое время вынашивал идею: есть ли смысл окончательно перейти, на Востоке к обороне, потому что говорить о наступлении больше уже невозможно... Ну а что тогда? Если мы дадим русским передышку, а угроза со стороны Америки усилится, тогда инициатива окажется в руках врага, и мы ее уже никогда себе не вернем. Итак, нам ничего другого не остается, как еще раз сделать попытку, несмотря на существующие сомнения"{772}.

Скептицизм Гальдера вполне отражал то чувство неуверенности, которое появилось в генеральном штабе сухопутных сил после разгрома под Москвой и провала плана "Барбаросса". Кроме того, затяжная борьба на Востоке вызывала опасения перед возможным вторым фронтом в Европе. "В генеральном штабе сухопутных сил и в разведывательном отделе, - приходит к заключению Варлимонт, - цель военного плана на 1942 год по старому стратегическому принципу видели в том, чтобы любым способом справиться сперва с одним противником, прежде чем другой смог бы полностью развернуть свои силы"{773}.

Обстановка, в которую теперь попала гитлеровская политическая и военная верхушка, вернее, которую она сама создала, по мнению нацистских военных заправил, не оставляла выбора. И если существовали некоторые оттенки в подходе к решению у Гальдера, Гитлера, Иодля и Кейтеля, то, когда подводилась черта, итог сходился: надо наступать и победить Советский Союз. Однако штаб флота продолжал отстаивать свою точку зрения. [397] Редер упорно придерживался традиционной антианглийской морской доктрины кайзеровских времен. Вместе с тем он, быть может, лучше других знал Россию, так как жил в ней некоторое время, и не верил в возможность победить ее, особенно теперь, после всего, что произошло в минувшем году.

Свои взгляды Редер изложил еще 20 февраля 1942 г. в так называемых "Соображениях по поводу обстановки" и несколько позже в специальном докладе Гитлеру. Командующий флотом тоже настаивал на прорыве к Ближнему и Среднему Востоку, но путь через Советский Союз казался ему теперь очень трудным.

На Восточном фронте Редер предлагал больше не наступать. Он хотел главные усилия перенести в район Средиземного моря, а удар через Кавказ, если для него появятся благоприятные предпосылки, сделать вспомогательным. Если удастся наладить прямое взаимодействие между германским и японским военным руководством и вооруженными силами обоих партнеров, то можно будет "сделать главным шансом 1942 г. коалиционную войну держав тройственного пакта"{774}.

Несколько раньше, 13 февраля 1942 г., Редер докладывал Гитлеру: позиция Суэц - Басра представляет собой западную опору британского господства в индийском пространстве. Если эту позицию удастся сокрушить совместными усилиями держав оси, то стратегические последствия для Британской империи должны стать уничтожающими.

Штаб флота предлагал "немедленный германо-итальянский удар против британской ключевой позиции Суэц", что имело бы важнейшее значение для "полного урегулирования положения в Средиземном море", для захвата Мосульских нефтяных источников (здесь Редер делал особый акцент), для изменения в более благожелательную сторону позиции Турции, стран Дальнего Востока, "арабского и индийского движения" и, кроме того, повлияло бы на весь Восточный фронт и Кавказ.

- Англичане сами рассматривают теперешнюю угрозу Египту как особенно сильную, - доказывал Гитлеру гросс-адмирал, - и опасаются установления стратегической связи немецкого и итальянского военного руководства с японским. Японцы добиваются признания решающего значения прямой связи на морских и воздушных путях с Германией{775}.

На заседании 20 февраля перед самым узким кругом ответственных военных руководителей Редер говорил:

- Из обоих стратегических путей наступления против британских позиций на Ближнем Востоке первый ведет через южную Россию, Кавказ в Иран, второй - через Средиземное море, Северную Африку, в Египет - Суэц. Оба пути имеют большие трудности с точки зрения снабжения и характера местности. При теперешней [398] слабости английских позиций на Суэцком канале вряд ли есть сомнение, что стратегическая цель - Суэц - может быть завоевана быстрее, чем дорога через Кавказ.

- На основе этой истины, - продолжал Редер, - руководство военно-морских сил приходит к выводу, что необходимо провести удар на Суэц - Египет и этим решить задачу охраны европейского жизненного пространства. Со стратегической точки зрения самым благоприятным было бы немедленно, по возможности еще до периода дождей, провести наступление на Суэц, используя теперешнее состояние противника и при полном вводе итальянского флота{776}.

Предложения Редер а показательны как свидетельство разочарования и сомнений руководителя одного из видов германских вооруженных сил относительно перспектив войны против Советского Союза. С другой стороны, отклонение проекта Редера говорило о том первостепенном значении, которое верховное командование придавало войне против СССР.

V

План летнего наступления 1942 г. впервые стал предметом официального обсуждения в главной квартире Гитлера 28 марта. Из соображений секретности адъютанты на это совещание пригласили самый узкий круг лиц. Гальдер на основе данных ему раньше указаний представил расчеты по развертыванию сухопутных сил, которые Гитлер одобрил. Сразу же Иодль поручил своему штабу "резюмировать соображения фюрера в директиве ОКВ"{777}. Когда 4 апреля начальник штаба оперативного руководства представил первый набросок документа Гитлеру, тот заявил, что напишет директиву сам. Авторство директивы историки ФРГ приписывают Гитлеру, прозрачно намекая, что фюрер во всем и виноват. Но этот факт не имеет никакого значения, ибо директива отражала единую согласованную точку зрения всех высших инстанций вермахта, прежде всего ОКВ, ОКХ, ОКЛ. [399]

На следующий день вышла в свет директива ? 41 - план второго "молниеносного похода против Советского Союза" (операция "Блау").

Противник израсходовал этой зимой большинство резервов, констатировал Гитлер. Мы должны снова овладеть инициативой и навязать ему свою волю. "Цель заключается в том, чтобы окончательно уничтожить оставшиеся еще в распоряжении Советов силы и лишить их по мере возможности важнейших военно-экономических центров". Главная операция планировалась на южном участке с целью "уничтожить противника западнее Дона, чтобы затем захватить нефтеносные районы на Кавказе и перейти через Кавказский хребет".

В связи с тем, что необходимые войска будут подходить постепенно, операция по плану распадалась с севера на юг на ряд последовательных, но связанных друг с другом ударов. По заключению Гитлера, "русские нечувствительны к окружению оперативного характера". Поэтому особое требование состояло в необходимости "плотного окружения группировок противника"{778}. Когда войска Красной Армии удастся разгромить западнее Дона последовательными ударами, наносимыми от Воронежа до Ростова, и подвижные группировки, наступающие с севера и от Таганрога, соединятся под Сталинградом, задача будет решена, и затем очень скоро падет Кавказ. Операция "Блау", как мы подробно говорили ранее, преследовала многие цели: и военно-экономические - захват промышленно-сырьевых ресурсов юга Советского Союза, прежде всего нефти, и политические - отрезать СССР от коммуникаций с союзниками через Ближний Восток, и стратегические - проведение в будущем огромной охватывающей операции из районов Кавказа, Средиземноморья и Северной Африки в направлении Ближнего Востока. В его основе, мы подчеркнем еще раз, лежала давняя программа германского империализма по захвату богатств "юга России".

Генеральный штаб полностью согласился с Гитлером. Никто из генералов не сомневался в целесообразности совместно принятого решения. Никто, включая Гальдера, больше не вспоминал Клаузевица. Все молча отказались от аргументаций 1941 г.

Единственное робкое замечание высказал 10 мая Иодль: операция "Блау" "ввиду слабости групп армий "Север" и "Центр" содержит немалый риск, ибо русские могут предпринять решительный удар на Смоленск..."{779} Гитлер возразил: "В результате немецкой южной операции русские силы тоже автоматически будут переброшены к югу"{780}.

Что касается чисто оперативной стороны замысла, то здесь, по мнению Кейтеля, главная идея заключалась в том, чтобы группа [400] армий "Юг" под командованием фон Бока проводила танковый прорыв к Дону на Воронеж и, быстро усилив свой северный фланг, наступала затем "вдоль Дона, свертывая русский фронт". Первый удар от Курска к Воронежу, "расположенному на полпути между Москвой и Донбассом", должен был, как подчеркивал Кейтель, "ввести в заблуждение русских" и "создать ложное впечатление намерения поворота на север, против Москвы, с тем чтобы их резервы были там удержаны". Затем следовало быстро перерезать железные дороги, связывающие Москву с индустриальными и нефтяными районами, "внезапным и быстрым поворотом вдоль Дона на юг занять Донбасс, захватить нефтяные районы Кавказа и у Сталинграда перерезать движение судов по Волге в центральную Россию, ибо по этому водному пути происходит с помощью тысяч танкеров снабжение нефтью из Баку". Союзные войска прикрывали северный фланг этой операции вдоль течения Дона{781}.

Главной тонкостью всего плана считался именно этот быстрый поворот крупных танковых сил от Воронежа к югу; танкам предстояло двинуться на предельных скоростях вдоль среднего и нижнего течения Дона к его большой излучине у Калача, а затем к Сталинграду и здесь соединиться с группировкой, наступающей из-под Таганрога. Тогда все главные задачи будут выполнены раньше, чем советское командование поймет, что удар нанесен не на Москву, а на юг, и начнет перебрасывать туда резервы с центрального участка. Только быстрота действий обеспечивала решение ключевой задачи, состоявшей в том, чтобы окружить и ликвидировать всю южную группировку советских войск и ни в коем случае не позволить ей уйти за Дон. Когда это удастся выполнить, перед завоевателями откроется путь к богатствам Кавказа.

Но можно ли, при всех благоприятных условиях, сразу накинуть на южный фланг Красной Армии одну огромную петлю от Воронежа до Сталинграда? Военное руководство сомневалось в успехе такого охвата. Собственно поэтому-то общая операция "Блау" дробилась на несколько более мелких, в каждой из которых предстояло последовательно, по мере движения танков вдоль Дона, окружать отдельные части советских войск.

Сначала прорыв к Воронежу совершала 2-я армия с 4-й танковой и 2-й венгерской армиями. Затем переходила в наступление 6-я армия юго-восточнее Харькова при помощи повернутой с севера 4-й танковой армии. Далее предусматривалось разделение группы армий "Юг" на две группы армий: "Б" (Бок) из 2, 6, 4-й танковой, 2-й венгерской армий и "А" (Лист) из 11, 17, 1-й танковой, 8-й итальянской армий. Затем предстояло выйти к Сталинграду и занять его. Одновременно следовал захват [401] Кавказа до линии Батуми, Баку, побережье Каспийского и Черного морей{782}.

Предпосылками этой "главной операции" должны были стать три "предварительные": полный захват Крыма; ликвидация оставшихся от зимы выступов фронта у Изюма и Волчанска.

На основе такого замысла и были созданы в группе армий "Юг" четыре ударные группировки{783}. Им-то предстояло, последовательно включаясь в действие, выполнить сначала несколько малых "Канн", которые затем перерастут в один огромный, всеохватывающий "котел".

Главное - быстрее двигаться на юг и одновременно сковать резервы Красной Армии в центре, у Москвы! Чтобы вернее достигнуть этой последней цели, генеральный штаб задумал имитацию наступления на Москву.

Дело в том, что при подготовке наступления на юге группе армий "Центр" отводилась вспомогательная роль. Гитлер хотел, чтобы она "подготовилась к преследованию отходящих войск Красной Армии, когда на юге обозначится победа". Штаб сухопутных сил подошел к вопросу более осторожно: не надеясь на отступление советских войск в центре, он решил превратить замысел Гитлера в маскировочную операцию, чтобы еще больше отвлечь внимание советского командования от южного участка фронта к центральному.

В середине мая группа армий "Центр" получила приказ создать в каждой армии подвижные боевые группы, готовые для преследования. Кроме того, генеральный штаб сухопутных сил отдал директиву провести ложную подготовку наступления на Москву. Маскировочная операция под названием "Кремль", детально разработанная, по замыслу штаба группы армий "Центр", должна была создать впечатление, что главный удар наносится здесь. Ее предполагали начать за несколько дней до операции "Блау".

Позже, как только началось летнее наступление, генеральный штаб применил свой старый, испытанный еще при вторжении во Францию способ маскировки: сводки верховного командования, объявленные по радио и в газетах, сообщали о переходе в наступление германских войск "на южном и центральном участках Восточного фронта". Но на "центральном участке", т. е. под Москвой, немцы никаких атак не проводили, а лишь демонстрировали их. В журнале военных действий верховного командования имеется запись: "Наши маскировочные мероприятия в целях операции "Блау", судя по картине вражеской прессы, действуют хорошо"{784}. [402]

Почему же все-таки группа армий "Центр" не принимала никакого активного участия в операции "Блау"? Только ли потому, что войска Западного фронта организовали сильную оборону, а германское командование так задумало свое новое наступление? Мы высказываем здесь мнение, что войска немецко-фашистской группы армий "Центр" не смогли бы участвовать в новом "генеральном наступлении" еще и потому, что их сковали на всю весну и часть лета героические советские партизаны, отвлекая часть сил этой группы армий от действий на фронте (см. гл. седьмую).

И это обстоятельство также заставило армии фон Клюге ограничиться маскировочными акциями и надолго выключило войска группы "Центр" из общего баланса фашистской стратегии.

Кавказ и Сталинград

I

Аэродром Полтавы плотно оцепили эсэсовцы. Когда прилетевший с севера самолет остановился, многочисленные военные замерли в напряженном "смирно". Из самолета появились Гитлер, за ним свита из Растенбурга: Кейтель, Хойзингер, Вагнер и адъютанты фюрера.

Автомобили на огромной скорости доставили важных гостей фельдмаршала Бока в штаб, и вот уже за длинным столом расселись участники очередного совещания. Неудачливые апологеты "блицкрига", они жаждали реванша и снова верили в успех. Здесь можно было увидеть генералов Зоденштерна, фон Клейста, Гота, Паулюса, Рихтгофена, Вейхса, Руоффа. Нацистские генералы и их главарь собрались все вместе, чтобы окончательно договориться о том, как они проведут следующую фазу своей войны.

Доклад сделал фельдмаршал Бок. Он высказал соображения об отдельных этапах предстоящего летнего наступления. Гитлер одобрил все намерения и расчеты. Он еще раз объяснил давно всем и без того известные планы и задачи. Он снова говорил о нефти, сырье, продовольствии, произнеся, между прочим, многозначительную, запавшую всем в память фразу:

- Если мы не получим в свои руки Майкоп и Грозный, я должен буду покончить с войной{785}.

Еще раз убедившись, что все готово, фюрер со свитой до наступления вечера того же 1 июня сел в самолет и направился обратно в "Волчье логово".

Заседание в Полтаве завершило подготовку нового "генерального" наступления на Восточном фронте. Этому наступлению предшествовали "частные", или, как их еще называли, "предварительные", операции группы армий "Юг" весной 1942 г. Они проводились, [403] чтобы, "До того как войска, предназначенные для наступления, развернутся и будут готовы уничтожить возможно большие силы русских", улучшить исходные позиции, создать выгодные предпосылки для решительного удара на юго-западном направлении.

В мае - июне обе стороны приступили к боевым действиям в соответствии со своими планами. Прежде всего началась германская атака в Крыму.

Зимний десант советских войск в Керчи и Феодосии отвлек часть сил Манштейна от Севастополя и поставил немцев на Крымском полуострове перед трудной ситуацией борьбы на два фронта. Крым оказался твердым орешком. Ставка Гитлера потребовала вновь занять Керчь. Не только для возобновления летом всеми силами штурма Севастополя, но и чтобы захватить "исходную базу для будущего наступления с запада в направлении Темрюк, Краснодар". Затем имелось в виду "во взаимодействии с силами, продвигающимися от Ростова к югу, окружить советские войска, находящиеся южнее Ростова"{786}. По предположению Манштейна, наступление на Керчь следовало начать 8 мая и закончить за 12 суток{787}.

Уже к 15 мая на Керченском полуострове гитлеровские войска достигли цели. Крымский фронт потерпел поражение. Тремя днями раньше советские войска перешли в наступление на Харьков. 12 мая Юго-Западный фронт атаковал противника из района Изюма и поставил гитлеровские войска в критическое положение на харьковском направлении{788}. Но вследствие недостатков замысла операции и ее подготовки, отсутствия необходимых сил первоначально успешное наступление Юго-Западного фронта закончилось тяжелой неудачей советских войск. Армейская группа Клейста и 6-я армия Паулюса 17 мая внезапно нанесли удар. Войска левого крыла Юго-Западного фронта и правого крыла Южного фронта потерпели тяжелую неудачу.

После этой, как ее стали называть в гитлеровской ставке, "второй битвы под Харьковом" нацистская военная пропаганда, приутихшая минувшей зимой, снова начала бить в литавры. Паулюс, к которому Гитлер питал особую симпатию, оказался в ореоле славы. Как в свое время Роммель, Фридрих Паулюс сделался "боевиком национал-социалистской пропаганды"{789}. Портреты [404] "народного генерала" теперь мелькали во всех газетах. Он получил рыцарский крест. 6-я армия, имевшая геббельсовскую рекламу еще при Рейхенау, теперь стала особенно популярной.

В последних числах мая Гитлер назначил на 7 июня третье наступление на Севастополь. Во время посещения штаба группы армий "Юг" в Полтаве он наметил срок еще двух "предварительных операций": удара на Волчанск (операция "Вильгельм") также на 7 июня и на Купянск (операция "Фридерикус II") - на 12-е. Генеральное наступление предполагалось начать в середине июня. Штурм Севастополя после тяжелых боев завершился в первых числах июля. К двум другим операциям гитлеровцы смогли приступить лишь позже намеченной даты: в середине и последних числах июня. Потери в авиации вынудили начать главную операцию только 28-го.

В конце мая обстановка на советско-германском фронте улучшилась в пользу гитлеровского вермахта. Немецко-фашистскому командованию удалось сорвать развитие наступательных операций Красной Армии, намеченных на весну. Оно вернуло себе инициативу. Красная Армия, перейдя к обороне, стремилась сохранить целостность фронта.

Решающие события 1942 г. на советско-германском фронте открылись через год и шесть дней после нападения третьего рейха на Советский Союз.

II

В южные и восточные районы Украины непрерывным потоком стягивались войска для генерального наступления. Им предстояло, нанести Советскому Союзу новый удар, которым гитлеровцы надеялись одержать полную победу. Под командованием фон Бока здесь удалось еще раз создать сверхмощный таран: сосредоточилась огромная масса войск и разнообразной техники, собранной со всей Европы. Союзники третьего рейха выставили небывало большие контингенты. Дополнительно в мае - июне прибыли 41 дивизия и бригада, в том числе 25 румынских, итальянских, венгерских{790}.

На 4 апреля 1942 г. общая численность вооруженных сил Германии составляла 8672 тыс. человек. Восточная армия в период с 22 июня 1941 г. по 1 мая 1942 г. получила 1 млн. человек пополнения{791}. Правда, она имела определенный некомплект. До начала операции он был пополнен в группе армий "Юг". Восточный фронт располагал 230 дивизиями и 26 бригадами.

Несмотря на то что призыв в апреле 1942 г. родившихся в 1923 г. в значительной мере покрывал некомплект, штаб верховного [405] главнокомандования приходил к заключению: "Боевая мощь вооруженных сил в связи с невозможностью полного обновлении персонала и материальных средств в целом рассматривается меньшей, чем весной 1941 г."{792} Потери 1941 г. оказались для третьего рейха трудновосполнимыми.

Для проведения главной операции гитлеровское командование привлекло 91,5 дивизии, 1260 танков, более 1600 боевых самолетов. Соотношение сил, особенно на направлениях основных ударов, складывалось в пользу гитлеровцев.

Срок начала генерального наступления, назначенный на 15 июня, переносился дважды: на 20-е и на 28-е. Важнейшей причиной изменения "дня икс" оказалось положение 11-й армии. Ей уже давно следовало окончить крымское наступление и находиться севернее Азовского моря в готовности к маршу на Дон, ибо по всем расчетам ее ввод из второго эшелона группы армий "Юг" намечался на третьем этапе наступления "для последнего удара на Сталинград". Но героическая оборона защитников Севастополя надолго сковала войска Манштейна, и в Растенбурге тщетно ждали победных реляций. Пришлось начинать без 11-й армии. Уже в ходе наступления, 3 июля, верховное командование решило, что дивизии Манштейна, как только освободятся в Крыму, будут переправлены через Керченский пролив на Кавказ. Но тогда у фельдмаршала окончательно пропадали шансы стать еще и "завоевателем Сталинграда". Судьба готовила ему сомнительную славу: сделаться неудачливым "освободителем" зажатой в клещи под Сталинградом 6-й армии.

Как германское военное руководство расценивало перед новым походом силы и возможности Красной Армии?

При изучении этой проблемы бросается в глаза удивительная противоречивость выводов. Наряду с оставшейся от прошлого недооценкой мощи Красной Армии впервые наблюдается и более трезвый подход к вопросам, связанным с попытками посмотреть в будущее. Генеральный штаб сухопутных сил не прошел мимо уроков 1941 г. Однако этого нельзя сказать о штабе верховного главнокомандования. Паулюс, вспоминая после войны о подготовке второго похода на Востоке, сообщает: "ОКВ придерживалось мнения, что все имеющиеся у русских резервы были использованы в битве под Москвой зимой 1941 г. и могут еще находиться только в районе восточнее Смоленска"{793}. Такой вывод рождал у Гитлера, Кейтеля и их помощников уверенность в победе, Он же, собственно, и определял главную оперативную идею плана - прорваться на Кавказ раньше, чем эти единственные и слабые советские резервы будут переброшены на юг из-под Смоленска.

Чего же ждали в ОКВ от советского командования предстоящим летом? Вероятнее всего - наступления из-под Вязьмы и [406] Гжатска к юго-западу и западу, чтобы снять угрозу Москве и создать трудности южной части немецкого фронта. Другая возможность - продолжение начавшегося зимой наступления у Барвенково. Здесь русские, вероятно, захотят отрезать всю южную немецкую группировку. В обоих случаях "успеха они не добьются и лишь создадут более выгодные условия для немецкого генерального наступления"{794}.

24 июня на совещании в "Вольфшанце" Гитлер высказал мнение: "Сопротивление русских окажется очень слабым. В связи с этим необходимо думать о том, чтобы провести наступление также и группой армий "Центр""{795}. На следующий день во время доклада Гальдера Гитлер повторил оценку, которая отражала взгляд, царивший в ставке: "Нужно быть готовым к тому, что первые фазы операции "Блау" будут проведены легче и быстрее, чем предполагалось раньше"{796}.

О том, что теперь веру в легкую победу над Советским Союзом не разделяли абсолютно все и что разведка ОКХ в минувшем году кое-чему научилась, свидетельствовали некоторые ее выводы, сделанные непосредственно перед началом летней кампании{797}.

Хотя оперативная цель летнего похода будет достигнута, полагала разведка, "это все же не приведет к полному уничтожению противника перед группой армий "Юг"; группы армий "Центр" и "Север" не в состоянии проводить широкие операции". И далее: "Русские к началу зимы на всем фронте будут располагать еще 350 стрелковыми дивизиями и соответствующим числом других соединений. Следовательно, людская боевая сила Красной Армии, видимо, не будет в 1942 г. ослаблена настолько, что станет вероятным военное крушение... Русское руководство, подобно прошлому году, все же попытается путем проведения в ограниченных размерах зимних операций ослабить немецкую армию в личном составе и в материальном отношении настолько, что третье большое летнее наступление станет более невозможным"{798}. Разведка штаба ОКХ заключала: следует "и с нашей стороны со всей энергией подготовиться к зимнему походу"{799}.

Эти выводы, бесспорно, многозначительны и важны для истории. Они свидетельствуют, что некоторые представители высших штабов сомневались в конечных перспективах новой кампании на [407] Востоке. Наученная горьким опытом 1941 г., разведка сухопутных сил на этот раз более трезво, чем при создании плана "Барбаросса", подошла к оценке боевых возможностей Красной Армии, хотя еще и не поняла обреченности любых военных усилий рейха против Советского Союза вообще. Тем не менее она уже предупредила: война в 1942 г. не окончится, Советский Союз не будет уничтожен, предстоит готовиться к новой зимней кампании и к продолжению войны в следующем году при явном и прогрессирующем ослаблении вермахта.

Насколько мало эти предостережения разведки влияли на образ мышления штаба верховного командования, не говоря уже о Гитлере, показывает факт появления столь ответственного документа лишь в день начала генерального наступления на Восточном фронте.

Начальник генерального штаба сухопутных сил ничего не сделал, чтобы настоять перед ОКВ на своих выводах. По существу он игнорировал мнение своей разведки и, следовательно, разделял концепцию ОКВ.

Ставка Верховного Главнокомандования Красной Армии ожидала главного удара противника на западном (московском) направлении, однако основную массу стратегических резервов расположила не только на западном, но и на юго-западном направлении, что впоследствии позволило ей использовать их там, где гитлеровское командование наносило главный удар. Гитлеровская разведка не смогла раскрыть ни численности резервов Советского Верховного Главнокомандования, ни их расположения.

III

Как и год назад, мощная артиллерийская канонада и авиационные удары разорвали летнюю предрассветную тишину. В 2 часа 15 минут 28 июня германский вермахт перешёл в новое генеральное наступление на Восточном фронте. Для нашей страны вскоре сложилась трудная обстановка. Группа Вейхса при поддержке авиации Рихтгофена первой нанесла удар, нацеленный от Курска к Дону. Через два дня после Вейхса начала наступление 6-я армия Паулюса. Ее удар от Харькова к северо-востоку вскоре привел к соединению двух группировок и охвату советских войск под Осколом. Тем временем главные силы наступающего клина Вейхса - 4-я танковая армия - застопорились у Воронежа. Войска генерала Ф. И. Голикова остановили дивизии Вейхса у города и сковали их. Вечером 2 июля Гальдер вынужден был сообщить по телефону командующему группой армий Боку: фюрер "не придает решающего значения захвату Воронежа восточнее Дона"{800}. На следующий день в штабе группы появился [408] Гитлер. Он зол: советские войска обороной Воронежа остановили ударную группировку, она теряет темп. А еще через два дня "ввиду усиления советского сопротивления" штаб группы получил категорический приказ немедленно вывести из боя за город ударные войска. Дивизии Вейхса, связанные у Воронежа, потеряли драгоценное время. В преследование вдоль берега Дона к югу двинулся пока лишь один 40-й танковый корпус. Это серьезно нарушало общий план.

Через десять суток после начала наступления, по мнению генерального штаба сухопутных сил, удалось достигнуть первой цели операции. Но стойкая оборона советскими войсками Воронежа привела к серьезному нарушению плана. Поэтому из ОКВ последовала директива: быстрее вперед{801}.

Накануне штаб верховного командования провел предусмотренную раньше реорганизацию управления: южный фланг группы армий "Юг" образовал группу армий "А", которую возглавил фельдмаршал Лист, а оставшиеся армии группы армий "Юг" превратились в группу армий "Б" во главе с фон Боком. Гитлер имел в виду сам возглавить обе группы в предполагаемой операции на окружение, где 1-я танковая армия образует южную часть клещей. От 9 до 13 июля наступающие вели преследование между Донцом и Доном, стремясь выполнить главную свою задачу: не позволить советским войскам отойти за Дон{802}.

Поскольку Гитлер теперь "сам" руководил наступлением обеих групп армий на юге, то он решил, что его ставка "Вольфшанце" находится слишком далеко от Кавказа, Волги и вообще от районов руководимых им операций. Поэтому 16 июля штаб верховного руководства и генеральный штаб сухопутных сил переместились в новую главную квартиру под Винницей. Оперативный отдел штаба сухопутных сил разместился на окраине, а Гитлер и ОКВ - в небольшом леске, в 15 км северо-восточнее Винницы, около шоссе на Житомир, близ деревни Стрижавка. Оборудованный там лагерь состоял из блокгаузов и бараков. Он получил название "Вервольф". Впоследствии, через 20 лет, Варлимонт напишет, что жара, стоявшая летом на Украине, мучала Гитлера и что это сыграло немалую роль в неудачном развитии дальнейших событий{803}. В 41-м холод, в 42-м жара!

Еще в ночь на 7 июля по приказу Ставки Верховного [409] Главнокомандования Красной Армии начался отход войск Южного фронта за Дон. В течение 10 суток Юго-Западный и Южный фронты успешно выводили свои войска из-под угрозы окружения. Генеральный штаб сухопутных сил начал сомневаться в удачном осуществлении замысла. Группа армий "Б" докладывала 13 июля: "Противник перед 4-й танковой армией и перед северным флангом группы армий "А" прорвался дальше на восток и юго-восток и снова сильными частями двинулся к югу"{804}. Фельдмаршал Бок требовал направить 4-ю танковую армию через Морозовский к Дону выше устья Донца. Он послал донесение Гальдеру: "Я думаю, что уничтожение значительных сил противника больше не может быть достигнуто в одной операции, когда в центре - крупные силы, а на флангах - слабые"{805}. Это донесение Бока стало предметом бурного обсуждения на совещании 13 июля в ставке. Гитлер, взбешенный, как он теперь был уверен, критикой его действий и угрозой провала замысла операции, поставил Боку в вину прежде всего еще задержку вывода подвижных войск 4-й танковой армии из Воронежа и неожиданно для всех отстранил его от командования. Вечером фон Бок получил телеграфное уведомление от Кейтеля и немедленно отправился в Берлин{806}.

Вторая отставка фельдмаршала Бока - многозначительное событие в истории немецкого генерального наступления на Восточном фронте. Она стала провозвестником начинающегося нового кризиса: советские войска выходили из-под угрозы окружения за Дон, и возникла угроза, что столь тщательно подготовленный удар придется в конечном счете по пустому месту. Гитлер обвинил во всем Бока и командира 40-го танкового корпуса Штумме, хотя главным "виновником" были советские войска. Это они задержали немецкую ударную группу под Воронежем, что позволило затем главным силам Юго-Западного фронта избежать окружения и тем начать срыв фашистского плана.

Отныне дважды смененный фельдмаршал фон Бок окончил свою карьеру. Он стал жить как "частное лицо" до того момента, когда перед самым окончанием войны погиб от английской бомбы на одной из дорог Западной Германии. [410]

Преемником Бока стал фельдмаршал Вейхс, получивший от штаба фюрера директиву "не позволить противнику отступить на восток и уйти через Дон к югу"{807}. Единое руководство операцией возлагалось на штаб группы армий "А", но по директивам Гитлера. Группе армий "Б" предстояло "прикрыть эту операцию в районе Среднего Дона и между Воронежем и границей с группой Армий "Центр"".

IV

Генерал-фельдмаршал барон фон Вейхс был озадачен своим внезапным назначением еще больше, чем штаб сухопутных сил отставкой фон Бока. Дело в том, что Вейхс никогда не стоял в ряду "выдающихся" деятелей германского генерального штаба. Он считался одной из наименее ярких фигур в этой галерее. Генерал-фельдмаршал не ждал такой чести - стать командующим группой армий на главном направлении в разгар столь большого наступления. Возможно, он понимал, что чудесному выдвижению, меньше всего обязан своим полководческим талантам, а скорее наоборот - их отсутствию. Отставка главнокомандующего группой армий "Б" в начале нового похода - явление, не имевшее прецедента в истории вермахта. Оно свидетельствовало, насколько серьезную тревогу в гитлеровском верховном командовании вызвал успешный выход из-под удара за Дон советских войск Юго-Западного фронта. Вейхс призван был исправить положение.

С занятием войсками Паулюса Миллерово 15 июля, по мнению штаба сухопутных сил, завершился второй этап операции. Разведка сообщала об энергичных работах русских по укреплению Сталинграда и о подтягивании советских войск к реке Чир, что рассматривалось в немецких штабах как создание "Сталинградского предполья". Активные действия советских войск в обороне все более тормозили натиск 6-й армии Паулюса.

Тем временем в верховном главнокомандовании нарастали сомнения по поводу дальнейшего хода операции. На следующий день после переезда в бункера под Винницей Гитлер созвал очередное совещание. Выяснилось, что штаб оперативного руководства еще верит в возможность полного окружения советских войск западнее Дона путем удара с севера к Ростову. Как только будет достигнуто окружение, немедленно последует марш на Кавказ, к Черноморью{808}. Ставка настолько верила в успех, что в тот [411] же день появилось решение отменить переброску армии Манштейна из Крыма на Кубань и отправить ее под Ленинград, чтобы еще этим летом занять, наконец, вторую советскую столицу.

Повернув 4-ю танковую армию со сталинградского направления на Ростов, ставка Гитлера надеялась закинуть наконец петлю на главные силы советских войск.

Гитлеровцы подошли к Ростову. 24 июля после ожесточенного и героического сопротивления гарнизона город пал. На южном берегу Дона были захвачены плацдармы. Однако, к разочарованию "Вервольфа", советские войска опять ушли из-под удара, переправившись на южный берег, а чрезмерное сосредоточение войск к Ростову потребовало нескольких дней, чтобы распутать клубок из пехоты, танков, орудий, понтонов, прикативших сюда и массой вливавшихся в город.

Тем временем передовые части Паулюса 25 июля вышли к Дону близ Калача. Теперь течение реки от Воронежа до устья почти целиком находилось в руках немцев. Только у Кременской и Калача советские войска удерживали плацдармы на западном берегу.

Итак, важный рубеж достигнут! Впереди - пылающие зноем степи Ставрополья, а за ними ставке уже виделась заманчивая цель - нефтяные вышки Грозного и Баку, снеговые кавказские вершины, экзотика Черноморья и где-то там, дальше, горные пути в Иран. Следовало немедля поставить новую задачу. И захватчики не сомневались, какой она будет. [412]

Опять, как и год назад, гитлеровская ставка в конце июля 1942 г. считала, что Красная Армия потерпела полное поражение, что военная мощь Советского Союза решающим образом подорвана и о ее восстановлении не может быть и речи.

Но, сумев вывести войска из-под удара, избежать окружения западнее Дона, советское командование поставило перед нацистскими фельдмаршалами новые непредвиденные задачи. Отводя часть сил на Средний Дон, а другую часть - на юг, оно вынуждало гитлеровскую ставку также разделить силы на две части. Дело в том, что сосредоточить все усилия на каком-то одном направлении ставка Гитлера теперь никак не могла: если бы она попыталась бросить свои армии на Кавказ, ей угрожали бы советские войска, отходившие к Среднему Дону и подтягиваемые к Сталинграду; нацеливать же удар только на Сталинград было совершенно бессмысленно с точки зрения всей гитлеровской стратегии: упускалась основная цель - Кавказ. Здесь нужно говорить не о "главной ошибке" Гитлера, как считают некоторые историки, "разделившего силы", а о вынужденном решении военного руководства, которое к тому же опиралось на неверные данные разведки, утверждавшей, что Красная Армия отступит за Волгу.

Но если русские везде собираются отходить за Волгу, то нужно их преследовать и скорее захватить богатейшие земли! Поскольку они отходят в двух направлениях, то и за ними приходится идти в тех же направлениях. Так появилась 23 июля известная директива ? 45, которую западногерманские историки считают ныне главной причиной всех последующих бед{809}.

Г. Дёрр называет директиву ? 45 "поворотным пунктом войны"{810}. Г. Даме считает, что начиная с 23 июля Гитлер пошел по ложному пути проведения "эксцентрических операций".

Но в этой ли директиве, независимо от ее достоинств или ошибок, таилась будущая катастрофа? И могла ли теперь какая-нибудь другая, быть может, более хитроумная директива германского вермахта привести его к победе? И вообще, определяла ли теперь воля Гитлера и его военных советников ход борьбы?

Потребовалось немного времени, чтобы развитие исторических событий дало на эти вопросы исчерпывающий ответ. [413]

V

К середине июля Ставке Верховного Главнокомандования Красной Армии удалось восстановить прорванный фронт. На юго-западном направлении развертывались шесть резервных армий - два новых фронта: Воронежский и Сталинградский. Сюда был двинут ряд соединений и частей из резерва Ставки. В результате на южном крыле советско-германского фронта в составе Воронежского, Сталинградского, Северо-Кавказского, Закавказского фронтов было развернуто около трети всех стрелковых дивизий, до половины танковых корпусов и авиационных дивизий действующей армии. Восстановление стратегического фронта Красной Армии на юге во второй половине июля дополнялось увеличением до 600 км глубины стратегической обороны, хорошо подготовленной в инженерном отношении.

Постепенно создавались условия для преодоления тяжелой ситуации на юге. Силы Красной Армии нарастали. Борьба достигала кульминационного пункта{811}.

На немецком южном фронте теперь совершенно четко определялись два удара: главный - на Кавказ (туда шли три из четырех немецких армий) и второй - на Сталинград (здесь действовала сначала одна - 6-я - армия). План вскоре получил новую поправку. В последних числах июля на совещании в ставке с оценкой положения выступил Иодль:

- Судьба Кавказа будет решаться у Сталинграда. Поэтому необходима передача сил из группы армий "А" в группу армий "Б", правда, южнее Дона.

С Иодлем согласились, ибо возрастающее упорство обороны советских войск на сталинградском направлении все более тревожило гитлеровскую ставку. 31 июля, на следующий день после совещания, фельдмаршал Лист получил приказ передать 4-ю танковую армию с кавказского направления своему соседу Вейхсу для наступления на Сталинград. Этот приказ ни в коей мере не представлял собой свободной игры ума германских генштабистов, непродуманного шага или рокового заблуждения, как пишут ныне многие историки на Западе. Поворот 4-й танковой армии Гота к Сталинграду - акт вынужденный: советское командование активно перебрасывало к Дону и Волге резервы, и отныне боязнь советского контрнаступления из донских степей в тыл армиям, двигающимся на Кавказ, все больше овладевает умами немецкого генерального штаба.

Еще 12 июля Ставка Верховного Главнокомандования Красной Армии создала Сталинградский фронт. В его составе к 20 июля [415] насчитывалось уже более 30 стрелковых дивизий, хотя и слабо укомплектованных. В первой половине августа на сталинградское направление советское командование направило еще 15 стрелковых дивизий, 3 танковых корпуса. Ставка Гитлера снова не поняла, что советское командование в состоянии дать новые резервы не только на Дон, но и на Кавказ. Ошибочно предполагая, что, кроме резервных дивизий под Москвой, Красная Армия нигде больше их не имеет, она заключила, что переброска новых сил Красной Армии на кавказское направление исключена. Ведь все пути из Центральной России к югу отрезаны. Значит, достаточно разбить советские части на Дону, под Сталинградом. Тогда оборона Кавказа быстро истощится без притока свежих сил, и все его богатства, как зрелый плод, упадут к ногам завоевателей.

В таком духе и ориентировало 31 июля германское верховное командование своих фельдмаршалов на юге{812}.

Отныне силы двух направлений германского наступления разделялись почти равномерно, и на каждом из них наступало по две армии, в том числе по одной танковой. Оба направления, разделенные астраханскими степями, все больше отдалялись одно от другого,

Каким же сюрпризом вскоре стало для провидцев из "Вервольфа", когда выяснилось, что советское командование имеет в резерве гораздо больше дивизий, чем они были в состоянии предположить. Из Средней Азии, через Каспий, из Закавказья двигались новые войска, чтобы оборонять Кавказ.

Но чтобы подвести резервы, требовалось время. А пока германское наступление продолжало развиваться. Группе армий "А" удалось в начале августа занять Краснодар, Майкоп; войска Клейста захватили Пятигорск. В директиве от 9 августа штаб Листа поставил дальнейшие задачи: группе Руоффа от Краснодара прорваться на Черноморское побережье до Батуми, а ударом двух горных дивизий - западнее Эльбруса. 1-й танковой армии предстояло двигаться на Северный Кавказ через Грозный к Баку, одной дивизией достигнуть перевалов на Военно-Грузинской и Военно-Осетинской дорогах, чтобы затем наступать на Тбилиси{813}. [416]

Такие далеко идущие планы в рамках директивы ? 45 вновь, и год назад, исходили из представления, будто Красная Армия разгромлена и теперь остается лишь двигаться вперед, чтобы "занимать пространство".

К этому времени по приказу Ставки Верховного Главнокомандования Красной Армии северная группа войск Закавказского фронта получила задачу прикрыть грозненское направление, а Северо-Кавказский фронт - перекрыть пути выхода немцев к морю.

Со второй половины августа советские войска стойкой обороной затормозили немецкое наступление на Кавказе{814}. Генерал-фельдмаршал Лист начал перегруппировки. Он приказал 1-й танковой армии нанести удар на Грозный - Баку, 17-й армии наступать вдоль побережья на Батуми, а 49-му горнострелковому корпусу - через перевалы Главного хребта на Сухуми. В перспективе имелось в виду установить связь с турецкой армией и прорваться на Ближний Восток.

12 августа штаб верховного главнокомандования, вопреки решению Листа, приказал сосредоточить две горные дивизии (1-ю и 4-ю) 49-го горнострелкового корпуса генерала Конрада западнее Эльбруса, а восточнее - только одну румынскую дивизию, которую предполагалось направить по Военно-Грузинской и Военно-Осетинской дорогам. 15 - 17 августа 1-я горная дивизия достигла юго-западных отрогов Эльбруса и Клухорского перевала, 4-я - Марухского перевала и продвинулась дальше, оказавшись в 30 км от Сухуми. Здесь горные стрелки Конрада были остановлены упорным сопротивлением советских воинов. Германское наступление вдоль побережья советские войска сорвали у Новороссийска. Заглох и удар, нацеленный на Грозный.

Группа армий "А" остановилась. План прорыва в Закавказье срывался. Гитлер выразил большое неудовольствие. 30 августа он вызвал в ставку генерал-фельдмаршала Листа. На следующий день фельдмаршал сошел с самолета на аэродроме в Виннице. Гитлер принял его немедленно.

Разговор состоялся с глазу на глаз. Фюрер упрекнул фельдмаршала за ошибку: надо было горный корпус направлять не к Эльбрусу и Сухуми, а на Туапсе. Но сейчас поздно что-либо менять. Переброска сил - это "грабеж времени". Тем более что и у Сухуми появились кое-какие перспективы.

- Вы должны, - заключил Гитлер, - сосредоточить усилия группы армий на трех направлениях: Новороссийск, Туапсе, Сухуми.

С этим Лист и вернулся на свой командный пункт в Сталино. [417]

5 сентября он направил Гальдеру новый план: после захвата Новороссийска немедленно перегруппировать силы для наступления на Туапсе.

На следующий день штаб Листа получил новые данные об упорной обороне советских войск на Клухорском перевале. Части 49-го горного корпуса были здесь отброшены из долины реки Бзыбь.

Под впечатлением новой неудачи Лист вызвал по телефону Хойзингера и сообщил, что ни он, ни генерал Конрад "не могут нести ответственность за дальнейшее наступление 4-й горной дивизии в направлении на Сухуми и Гудауты". Более того, Лист решил убедить верховное командование в ошибочности его требований о направлении ввода горного корпуса вообще и попросил прибыть в свой штаб Иодля. 7 сентября начальник штаба оперативного руководства появился в Сталино. Переговоры велись в присутствии Конрада.

Иодль присоединился к мнению Листа и Конрада, что им больше нельзя нести ответственность за наступление 49-го корпуса на Гудауты и что, следовательно, Листу необходимо отказаться от решения задачи по выходу на Черноморское побережье Кавказа{815}. Иодль обещал посоветовать Гитлеру отменить это наступление, отвести войска горного корпуса Конрада на перевалы Главного хребта.

Когда Иодль возвратился в ставку, доложил Гитлеру о своих переговорах с Листом и о мрачных перспективах на Кавказе, разразилась давно назревавшая буря. Как мог начальник штаба оперативного руководства, приехав на фронт, заниматься не тем, чтобы требовать выполнения его, фюрера, приказов, а обсуждать их отмену? Как может фельдмаршал Лист игнорировать требования о немедленном прорыве любыми средствами к побережью? Что это за самоволие генералов? Что вообще происходит? Он уже давно с трудом терпит Гальдера, возмущен Иодлем, отстранил Бока и других. Теперь с наихудшей стороны показал себя Лист.

На следующий же день фельдмаршал был отстранен, и командование группой армий "А", застрявшей на Кавказе, принял сам Гитлер. Руководить кавказскими делами он собирался [418] отсюда, из Винницы, через штаб группы армий в Сталино (18 август штаб перебрался в Ворошиловск), получивший название "Мельдекопф унд бефельсюбермиттлунгсштелле"{816}.

В тупике

I

Кейтель терпеть не мог Иодля и опасался его. Как человек ограниченный, оказавшийся на высоком посту не благодаря личным качествам, а за рабскую преданность Гитлеру и по стечению обстоятельств, он ревновал более способного Иодля и всячески старался от него избавиться. Действительно, в стратегических вопросах Иодль совершенно заслонял фигуру Кейтеля, которого стали уже иронически называть "начальником имперской бензоколонки", что приводило фельдмаршала в ярость, плохо скрываемую за маской солдатской невозмутимости. Кейтель действовал осторожно, но везде, где только мог, старался дискредитировать своего чересчур независимого молчаливого помощника. Теперь же, по его мнению, наступил момент для решающей атаки. Иодль допустил ошибку с этой поездкой в Сталино, и она ему обойдется дорого.

Когда после обеда 18 сентября Кейтель вошел в кабинет Гитлера, то застал его в состоянии нервной депрессии.

Фельдмаршал начал осторожно:

- Мой фюрер, я должен переговорить с вами по вопросу о кадрах в свете событий последних недель. Прошлой зимой и даже в начале этой осени я неоднократно докладывал вам о целесообразности назначения начальником штаба оперативного руководства штаба вооруженных сил тогдашнего генерала от инфантерии фон Манштейна. Он тогда был командиром корпуса, а затем примял командование армией в Крыму, в связи с чем получил звание фельдмаршала. Этим назначением фон Манштейна замена Иодля была лишь отдалена, а не разрешена. Мне не требуется подробно останавливаться на недавних событиях. Вы не можете не знать моего мнения и моей оценки инцидента, который произошел в тот вечер, когда Иодль возвратился из Сталино. Тем не менее я хотел бы кое-что добавить.

В течение этого года дело пошло так, что генерал Иодль, ранее бывший моим помощником, стал выступать на первый план. Он выполнял ваши задания и, минуя меня, брал на себя больше, чем было на него возложено.

Кейтель долго изливал свою ненависть к Иодлю, потом завершил: [419]

- Я полагаю, что урегулирование этого вопроса связано с урегулированием работы здесь, внутри вашего штаба. Я могу предложить два варианта решения: первое - назначить вместо Иодля фон Манштейна, второе - кого-либо другого из молодых генералов.

Удар был рассчитан точно. Напоминание о самоуправстве Иодля снова взорвало Гитлера. Он вскричал:

- Я должен предполагать наличие у работающих со мной офицеров стопроцентной лояльности. Когда лояльность отсутствует, совместная работа немыслима. Недопустимо, чтобы задним числом, как это случилось, составлялось обоснование своих действий.

Он долго возмущенно, все больше подогреваемый Кейтелем, говорил о провале на Кавказе. И заключил:

- Я указывал: решающим является прорыв на Туапсе, а затем блокирование Военно-Грузинской дороги и прорыв к Каспийскому морю с тем, чтобы выйти к Баку. Об этом я здесь так часто говорил, что считаю почти неприличным, когда мне представляется писанина, из которой следует, что это якобы никогда не обсуждалось. Я каждый день говорю здесь об этом, я убеждаю генерал-полковника Гальдера, и все оказывается совершенно бесполезным. Иодль при сем присутствует. Он не только не принимает этого к сведению, но и говорит: "Подвижные соединения, как это видно на карте (карта же сделана задним числом, что я нахожу непристойным), были в основном брошены на участок Грозный - Орджоникидзе, и часть из них должна была ударить в восточном направлении". При этом было установлено, что 13-я танковая дивизия, или дивизия СС "Викинг", или обе вместе должны были попытаться осуществить молниеносный прорыв и достичь Туапсе.

На Кавказе все тщательно составленные планы рушились, и это приводило гитлеровских главарей в состояние бессильной злобы и ярости. Гитлер искал виновных среди своих клевретов.

- Решающим является то, - кричал он, - что дело полностью провалилось. Иодль изменяет мои приказы просто по собственному усмотрению. Это невозможно. Вдобавок, он пытается привлечь еще кого-либо на свою сторону. Я требую, чтобы господа из моего штаба всеми средствами отстаивали мою точку зрения. Невероятно, когда кто-то из них едет и заявляет: "Я лично придерживаюсь иного мнения". Если я посылаю кого-либо от своего имени, то он не имеет права воспринимать взгляды других лиц, коль он послан представлять мое мнение.

- Мой фюрер, - вставил, наконец, Кейтель, - я хотел бы еще дополнить ваши замечания: он прежде всего не имел права отменять подобным образом ваше приказание, заявив мне: "Этот приказ не будет выполняться".

- Это невозможная вещь, и поэтому я не могу больше работать с генералом Иодлем. [420]

- Это мне ясно.

- Следовательно, - с решимостью произнес Гитлер, - генерал Иодль должен уйти.

- Я не хочу за него вступаться: я сам несу за это ответственность.

После некоторого размышления Гитлер сказал:

- По моему мнению, в этом случае речь может идти только об одном человеке, которому я лично доверяю и который приобрел боевой опыт, - генерале Паулюсе.

- Это вполне приемлемо, - поспешно ответил Кейтель. - Я бы лично не хотел по своей инициативе вступаться в защиту Иодля. Все это затрагивает и меня лично.

Для нацистской руководящей клики была невыносимой мысль, что Красная Армия вновь срывает ее далеко идущие замыслы. Гитлер и его высшие штабы все еще надеялись, что дело кроется в каких-то частных ошибках того или иного генерала, в непослушании или самоуправстве, например, Иодля. И если заменить нескольких генералов другими, все пойдет хорошо. Вновь, как и в прошлом году, они склонны были игнорировать действительно решающий фактор: сопротивление Красной Армии, сила которого все время нарастала. Советские войска остановили группу армий "А" на Кавказе, и теперь ничто не могло сдвинуть ее с места.

...Гитлер колебался. Паулюса сейчас нельзя переводить, он должен закончить сталинградское дело. До тех пор здесь все должно остаться по-старому. Первое изменение, которое должно произойти, потому что тут действительно нельзя терять ни одного часа, это немедленная замена генерал-полковника Гальдера.

Кейтель пришел в отчаяние от столь быстрой смены настроения фюрера, хотя ни один мускул не дрогнул на его каменном лице. Фельдмаршал сделал последнюю попытку.

- Могу ли я предложить кандидатуру на место Паулюса? Я бы не задумался снять его до окончания Сталинградской операции, в частности по следующей причине. Я бы предложил в качестве его преемника генерала фон Зейдлица, командующего в настоящий момент центральным корпусом 6-й армии и, следовательно, несущего на себе основную ответственность за бои в Сталинграде. Он проявил себя самым лучшим образом в этих боях. Он был назначен на должность командира корпуса перед Харьковом, участвовал в брянском "котле". Теперь он стоит на центральном участке Сталинградского фронта.

Гитлер задумался.

- Имеется еще и другое соображение, - сказал он, - говорящее против замены Паулюса немедленно. Когда Сталинград падет, это будет несомненно его заслугой. Он сохранял железное спокойствие. После прорыва Красной Армией линии фронта танковых соединений, которые хотели было обратиться в бегство, он взял на себя всю ответственность. В Харькове он в свое время [421] также показал себя с самой лучшей стороны. Следовательно, генерал Паулюс заслуживает, чтобы падение Сталинграда при всех обстоятельствах было связано с его именем и, по моему мнению, было бы несправедливым отзывать его теперь. Он должен оставаться там до падения Сталинграда. Кейтель, все еще надеясь, спросил:

- Хотите ли вы уволить Иодля?

- Не знаю, - ответил Гитлер.

Фюрер перешел на другие темы. Кейтель вынужден был сделать то же. Надо немедленно убрать генерала Руоффа, выдвинуть на должности командующих группами армий Моделя, Хаазе, Манштейна, заменить Фалькенхорста, Бласковица; сделать командующими армиями Зальмута, Блюментритта, Велера, Кребса, фон Лоха. И, наконец, был решен вопрос о Гальдере.

- Я могу сказать вам, - произнес Гитлер, - что с трудом переношу доклады Гальдера. Но вот Хойзингер совсем другая личность. Было бы лучше, если бы докладывал мне Хойзингер, он делает это очень толково. Гальдер прежде всего не в состоянии различить, проводится ли наступление силами 200 или 100 солдат, шести батальонов или четырех дивизий. Когда же присмотришься, то оказывается, наступали 200 или 300 человек. В одном месте он видит пункты давления, а в другом ничего не видит, пока не становится слишком поздно и пока внезапно не наступает катастрофа. Гальдера должен сменить Цейтцлер.

- Когда приедет Цейтцлер, - спросил Кейтель, - будете ли вы с ним говорить лично и будет ли он назначен сразу же непосредственно вами? Тогда я поставил бы в известность генерал-полковника Гальдера о том, что он идет в отпуск, а затем я его уволю.

Наконец Кейтель подвел итог того, что он называл "мероприятием с кадрами":

- Разрешите мне доложить, что с тех пор, как я получил от вас задание, мы уволили 117 генералов как старых, по возрасту, так и не соответствующих своим должностям. В том числе 66 генералов из действующей армии. В настоящее время еще 8 получили предупреждение об увольнении, так что с 1 февраля по 1 октября всего будет снято 125 генералов.

Кейтель не добился цели. Иодль все-таки был нужен.

Эта беседа, содержание которой мы изложили на основе стенографической записи, довольно рельефно характеризует состояние германского высшего военного руководства в те дни. Интриги, зависть, борьба за право быть приближенным к Гитлеру неплохо иллюстрируют возникшую после войны кое-где легенду о "борьбе генералитета против Гитлера" и о "рыцарски-благородных" взаимоотношениях между генералами. В ходе беседы раскрывается истинная причина последовавшей вскоре отставки начальника генерального штаба Гальдера, которую некоторые западногерманские историки склонны объяснять будто бы имевшими место его [422] антигитлеровскими настроениями и действиями. Оказывается все обстояло гораздо проще. Наконец, содержание беседы наглядно показывает, какой разлад в фашистском верховном руководстве, какую нервозность, какие массовые перемещения вызвало мужественное нарастающее сопротивление Красной Армии.

Так развивался процесс, который впоследствии на Западе некоторые историки назовут "кризисом доверия в верховном главнокомандовании", но что фактически представляло собой одно из новых свидетельств тупика и безысходности гитлеровской стратегии.

II

Битва под Сталинградом, продолжавшаяся почти шесть с половиной месяцев, развертывалась с необычайным и все нарастающим напряжением, вовлекла массу войск и закончилась катастрофой сильнейшей группировки агрессора.

Начало Сталинградской битвы не было отмечено никакими особыми приказами или событиями! Просто передовые отряды Сталинградского фронта на рассвете 17 июля пулеметными очередями и выстрелами полковых пушек отважно встретили в жаркой выжженной степи у реки Чир авангарды наступающей на Сталинград 6-й армии гитлеровского вермахта. Несколько суток они героически сражались против немецких танков и пехоты и задержали их натиск{817}. Когда вслед за тем в сражение вступили главные силы Сталинградского фронта, разгорелась ожесточенная борьба в большой излучине Дона, длившаяся непрерывно до конца июля. Все возраставшее сопротивление советских войск вынудило гитлеровскую ставку 31 июля перебросить с кавказского направления на сталинградское 4-ю танковую армию. Здесь сосредоточились 33 дивизии, 2 бригады{818}. С трудом немецким дивизиям удалось достигнуть незначительного успеха.

Упорной обороной на дальних подступах к Сталинграду советские войска вначале замедлили наступление 6-й и 4-й танковой армий, а затем остановили их перед внешним обводом обороны города. Прорыв к Сталинграду с ходу не удался.

Германское командование приступило к подготовке новой наступательной операции. В начале августа в большой излучине Дона создавался чрезвычайно мощный таран. На сталинградском направлении немецко-фашистские войска превосходили теперь советские силы по танкам в 4 раза, по артиллерии и авиации [423] - более чем вдвое. Нацистское верховное командование, прежде считавшее сталинградское направление вспомогательным, а кавказское - главным{819}, постепенно меняло взгляд на их значение. Оно все больше усиливало группировку, наступавшую к Волге, за счет кавказской. Если к 17 июля на сталинградском направлении действовало 14 дивизий, то к середине августа - 39, в том числе четыре танковые и три моторизованные, поддерживаемые 1200 самолетами. Здесь вновь образовался один из сильнейших немецких ударных клиньев, созданных за время второй мировой войны. Его главные силы сосредоточивались на узких участках.

Войсками командовали опытнейшие военачальники третьего рейха. Генерала Паулюса Гитлер считал в то время одним из лучших полководцев вермахта. Вместе с Паулюсом действовали испытанные генералы-танкисты: Гот, Хубе, Виттерсгейм. Генерал Рихтгофен, командующий 4-м воздушным флотом, считался одним из самых сильных командиров люфтваффе. Командир авиационного легиона "Кондор" во время гражданской войны в Испании, обласканный Гитлером за "победы" над мирным населением, инженер и "доктор", командир ударного авиационного соединения в походах на Польшу, Бельгию и Францию - это он бомбил Белград, прикрывал высадку на Крит, участвовал в захвате Крыма, руководил варварскими налетами на Севастополь. Ему принадлежал план разрушения Ленинграда, который, однако, он не смог осуществить.

Все они готовили удар на Сталинград.

Тем временем на Кавказе в начале сентября германское наступление заглохло. Нефтяные вышки Грозного остались недостижимыми. Уже 10 и 12 октября штаб группы армий "А" получил приказы бомбить нефтеочистительные заводы, на захват которых надежд не оставалось. Танкисты Клейста достигли окраины Орджоникидзе, подошли к Нальчику и Ардону. Перед ними лежала Военно-Осетинская дорога. Но контрнаступление советских войск под Гизелью привело к разгрому выдвинутых частей Клейста. Здесь провалилась самая последняя попытка завоевать Кавказ. Теперь на огромном растянутом фронте группы армий "А" стояли, не двигаясь, 15 немецких, словацкая и 6 румынских дивизий.

Отныне вся ставка делалась на успех под Сталинградом. После тщательной подготовки в середине августа Паулюс возобновил наступление. Его войска форсировали Дон и захватили широкий плацдарм, с которого танки корпуса Виттерсгейма 23 августа подошли к Волге севернее Сталинграда. В тот же день авиация Рихтгофена нанесла массированный удар по городу.

Прорвавшиеся к Волге части подверглись энергичным контратакам советских войск и с огромным трудом удержали позиции. [424] Близ устья Хопра итальянцы не выдержали натиска войск генералов В. И. Кузнецова и А. И. Данилова, и фронт дивизии "Равенна" был прорван у Верхнего Мамона. Гитлер 27 августа объявил: "Решающая опасность находится в 8-й итальянской армии"{820}.

В последующие дни армии генералов Р. Я. Малиновского, К. С. Москаленко, Д. Т. Козлова, Н. И. Крылова, В. И. Чуйкова, М. С. Шумилова упорно и ожесточенно контратаковали наступающих севернее и западнее Сталинграда. Они наносили им все более тяжелый урон, и километр за километром, шаг за шагом все больше тормозили яростный натиск.

Время шло, а в начале сентября удалось достигнуть только, окраины города. Генеральный штаб и ставку Гитлера все больше одолевала тревога: не ударит ли Красная Армия крупными силами с севера, на среднем течении Дона, и не прорвет ли фронт прикрытия?

Растущие сомнения 28 августа несколько развеял Геринг: только что он выслушал доклад Рихтгофена, который детально ознакомился с положением сталинградских дел. "О крупных вражеских силах там не может быть и речи. Авиация до изнеможения летала на разведку к северу, и на всем обозримом пространстве вообще не обнаружила никаких сил противника. Общее впечатление генерал-полковника таково, что там отсутствует единое руководство"{821}.

Однако сведения последних дней опровергали выводы воздушного аса. Нажим советских войск на итальянские дивизии не прекращался. Пришло сообщение о вклинении в немецкие позиции на Дону. На подступах к городу шли ожесточенные бои. Гитлер 2 сентября распорядился: по мере проникновения в город необходимо уничтожать всех русских мужчин, "ибо в Сталинграде его миллионное, сплошь коммунистическое население представляет особую опасность"{822}.

Ни войскам, ни гитлеровским генералам не приходилось еще испытывать подобного напряжения. Каждый день приносил все новые разочарования. Чтобы поднять дух народа и армии, 3 сентября в рейхе торжественно отметили трехлетие начала мировой, войны. Газеты поместили карту: Европа стала немецкой. Стрелы фашистского наступления протягивались до Нью-Йорка. Однако в Германии росла тревога. Штабной врач Паулюса Фладе, лечившийся в Дрездене от ранений, писал своему командующему: "С военной точки зрения все идет просто фантастически. Трудности действительно во всех отношениях чудовищны"{823}. Гальдер осмелился 24 августа заявить Гитлеру: "Там, на фронте, [425] гибнут тысячами бравые мушкетеры и лейтенанты, тысячами - но как бесполезные жертвы в безнадежной обстановке..."{824}

Только к 4 сентября к юго-западным окраинам Сталинграда после тяжелейших боев смогла прорваться с кавказского направления 4-я танковая армия. Теперь можно было начинать "планомерное наступление на Сталинград". 13 сентября стало его первым днем. Военная обстановка в районе города стала критической для героически оборонявших его войск 62-й и 64-й армий под командованием генералов В. И. Чуйкова и М. С. Шумилова.

В капитальном исследовании о битве под Сталинградом А. М. Самсонова, в мемуарах В. И. Чуйкова, А. И. Еременко раскрывается картина героической обороны города, роль его партийных организаций в оказании помощи воинам, патриотизм трудящихся{825}. Деятельность партийных и советских органов в г. Сталинграде, направленная на мобилизацию усилий для оказания помощи фронту, не прекращалась в течение всего периода Сталинградской битвы.

Прошла неделя страшных боев, и Паулюс с обычным лаконизмом сообщил: "Хотя большая часть города в немецких руках, тем не менее, если не дадут дополнительные силы, наступление обмелеет"{826}. "Фёлькишер беобахтер" призывала: "Безостановочно вперед!" Но день за днем донесение за донесением ложились перед Гитлером, Иодлем и Гальдером, создавая мрачную картину кровопролитной, безуспешной борьбы. Вот поступает сообщение, что русские отбили атаки 16-го танкового корпуса Хубе, сами ворвались в немецкие позиции, а около Серафимовича нанесли тяжелый удар итальянской дивизии "Пасубио". Настал конец сентября, а сводки, как и раньше, говорят лишь о "яростных повторных атаках" русских, об их "усилении в городе", о том, что "мощная танковая группа врага прорвалась к железной дороге южнее Котлубани и двигается на Бородкин"{827}, и о многих других фактах той героической обороны советскими войсками Сталинграда, которой было затем суждено войти в историю. Гитлер и его помощники пытались сами руководить из "Вервольфа" уличной борьбой. 21 сентября они определили последовательность ударов, что поможет, наконец, взять сталинградскую "крепость": "На первом этапе овладеть северной частью Сталинграда, на втором этапе очистить западный берег Волги южнее Сталинграда и на третьем этапе следует вести наступление к северу, непосредственно вдоль Волги"{828}. [426]

Но и "непосредственное руководство фюрера" не принесло успеха. Ожесточенные контратаки советских войск следовали непрерывно. Гитлер же 27 сентября, отстранив Гальдера, уехал на неделю в Берлин. Его нервы не выдерживали.

Генерал-полковник Гальдер, занимавший с 1 сентября 1938 г. пост начальника генерального штаба сухопутных сил, сошел со сцены. Отставка Гальдера и назначение на его место генерала Цейтцлера - начальника штаба группы армий "Запад", а во время похода во Франции - начальника штаба танковой группы Клейста, знаменовали собой окончание процесса концентрации всей военной власти в руках Гитлера. Гальдера попытались изобразить главным виновником неудач, и вскоре он впал в немилость. Приход Цейтцлера, пользующегося расположением Гитлера, и одновременное ослабление позиций Иодля вызвали существенные изменения в характере высшего руководства. Ответственность за Восточный театр теперь окончательно возлагается на начальника генерального штаба сухопутных сил. Отныне для стратегического руководства военными действиями на сухопутных театрах стали существовать два параллельно действующих органа. "Востоком" руководило ОКХ, а "всем остальным" ОКВ. С конца 1942 г. уже не разрабатывалось единых планов войны, общих для всех театров.

Еще 12 сентября Паулюс и Вейхс, вызванные в ставку, говорили о возможной угрозе флангам 6-й армии. Оба согласились с мнением Гитлера о скором успехе и с его указанием после окончания боев в Сталинграде двигаться частью сил на Астрахань{829}.

Однако наступление застряло. Войска несли небывалые потери. Только с 21 августа по 16 октября Паулюс лишился 1068 офицеров и 38 943 солдат{830}.

27 сентября в связи со второй годовщиной подписания пакта трех держав в берлинском отеле "Кайзергоф" выступил Риббентроп. Он говорил о Сталинграде: "Когда мы займем этот город, который является крупнейшим центром связи между северной и южной Россией и который господствует над главной транспортной артерией этой страны - Волгой, нашему опаснейшему врагу будет нанесен такой удар, от которого он больше никогда не оправится"{831}.

Пришел октябрь. Защитники Сталинграда намертво сковали 6-ю армию. Ожесточенность боев превосходила все представления о человеческих возможностях. Теперь для гитлеровцев Сталинград [427] стал испытанием всего военно-политического авторитета рейха, и стремление победить именно здесь, в Сталинграде, превратилось в фанатичную цель, связанную с престижем. Нацистская печать без всякой меры вела пропагандистскую кампанию вокруг сталинградского наступления, прославляя всех и вся, особенно "народного генерала" Паулюса. Находившийся в отпуске на германском курорте один из офицеров штаба писал 23 сентября своему командующему: "Здесь все ждут Сталинграда. Надеются на поворот в ведении войны. Господин генерал уже сделался популярной личностью"{832}.

Паулюса вся эта шумиха подогревала. Он понимал, что настает "его день". Сражающаяся в Сталинграде армия оказалась в центре самого широкого внимания и уже заняла свое место в германской истории, конечно, нацистского образца. И Паулюс, несмотря на все трудности, о которых знал лучше, чем кто-либо другой, все еще не сомневался в близкой победе. Он писал 7 октября в ставку генералу Шмундту: "Битва за Сталинград ведется очень ожесточенно. Все идет очень медленно, но все же каждый день - немного вперед. Для нас - это вопрос людей и времени. Но мы с русскими справимся"{833}.

Иное настроение было уже тогда у Рихтгофена, для которого реальное положение вещей становилось все более и более очевидным. 22 сентября в журнале боевых действий 4-го воздушного флота отмечается: "В городе Сталинграде успехи незначительные. 6-я армия пытается атаковать, но не может сдвинуться с места главным образом потому, что из-за беспрерывного давления красных с севера силы связываются, и потому, что новые силы - пехотные дивизии - медленно подходят. Незначительный успех от руины к руине, от подвала к подвалу!"{834} Вейхс стал убеждать ставку Гитлера отказаться от дальнейшего наступления, "пожирающего силы". Он предлагал оставить занятые районы города и отвести вытянутую к востоку дугу фронта на более короткую линию между излучиной Дона и Волгой. Только так можно будет создать хотя бы минимум резервов. Однако в ставке его план был решительно отвергнут.

30 сентября ежегодное торжественное собрание в Спортпаласе, посвященное началу "кампании зимней помощи", было обставлено особенно пышно. Гитлер под вопли фанатиков торжественно приветствовал "победителя в Африке" фельдмаршала Роммеля (до его разгрома под Эль-Аламейном оставался один месяц). Затем несколько часов подряд Гитлер говорил.

- Никто не может вырвать у нас победу! То, что нас кто-нибудь победит, - невозможно, исключено! Мы завершим эту войну величайшей победой! [428]

И он торжественно заявил: Сталинград, этот важнейший стратегический пункт, носящий имя Сталина, вот-вот падет. Под бешеный рев Гитлер воскликнул:

- И вы можете быть уверены, что ни один человек не в состоянии столкнуть нас с этого места!{835}

Это было сказано за полтора месяца до начала разгрома гитлеровской армии под Сталинградом.

Не удивительно, что теперь из "Вервольфа" в штабы наступающих армий шло только одно требование: Сталинград должен пасть! Вейхсу не оставалось ничего другого, как отдать 6 октября еще один приказ: "Положение под Сталинградом, на захват которого снова указано фюрером как на главную задачу группы армий, требует сосредоточения всех возможных сил. Перед этой необходимостью все остальное не должно представлять значения"{836}.

В записках адъютанта сухопутных сил при Гитлере майора Энгеля имеются сведения, характеризующие тот тупик, в котором оказалось уже в начале октября германское командование в связи с героической обороной советских войск. Вот запись Энгеля о совещании у Гитлера 2 октября: "Цейтцлер, а также Иодль поднимают вопрос, чтобы занятие Сталинграда считать второстепенной задачей и этим высвободить силы; ссылка на уличные бои, приносящие большие потери. Фюрер резко отклоняет и впервые подчеркивает, что занятие Сталинграда срочно необходимо не только из-за оперативных соображений, но также и из психологических, для мировой общественности и настроения союзников"{837}.

На следующий день, когда Цейтцлер снова осмелился поставить вопрос, не нужно ли прекратить наступление на Сталинград, чтобы высвободить силы для группы армий "А", Гитлер ответил:

- Это была бы самая типичная полумера, присущая штабу сухопутных сил.

10 октября на очередном совещании Гитлер придал своим требованиям еще более политический характер. После долгих разглагольствований он торжественно заявил:

- Сталинград необходимо выломать, чтобы лишить коммунизм его святыни{838}.

Но заклинания не помогали, и каждый день приносил обитателям бункеров "Вервольфа" новые и новые сомнения и тревоги. В середине октября Вейхс и Паулюс сообщали: "Продолжение наступления в Сталинграде из-за временной нехватки сил и утомления войск невозможно". И далее: "Впервые в районе Сталинграда русские ведут огонь тяжелой артиллерией". "В Сталинграде... [429] сильные удары вражеской разведки... Местные прорывы". "Западнее Клетской враг наступал на двух участках". "На северном фронте противник сумел вклиниться в наши позиции на небольшую глубину" и т. д.{839} Все превращалось в какой-то кошмар.

Гитлер поставил срок: взять Сталинград к 20 октября{840}. Опять отчаянное усилие. Но продвижение - на десятки метров. Вейхс доносит: "6-я армия в Сталинграде 15 октября заняла тракторный завод "Дзержинский" и 16-го - артиллерийский завод "Баррикады". Южнее артиллерийского завода русские еще удерживают металлургический завод "Красный Октябрь". Запертые в рабочем поселке Спартаковка{841} советские соединения уничтожены"{842}. Казалось, приказ фюрера близок к выполнению. Наступил срок, указанный Гитлером, а победных реляций не последовало. Наоборот, в этот день начальник генерального штаба докладывал: "В северной части артиллерийского завода позади фронта вновь в отдельных гнездах ожило русское сопротивление. Части 16-й танковой и 94-й пехотной дивизии проникли в западную часть Спартаковки и заняли группу домов"{843}. Но ведь Спартаковка захвачена раньше? Следовательно, донесение оказалось ошибкой, и победа так же далека, как и прежде! 19 октября в журнале боевых действий воздушного флота Рихтгофена видим запись: "В Сталинграде - никакой ясности положения. Дивизии, по-видимому, передали слишком благоприятные донесения. Никто не знает, каково действительное положение вещей, так как каждая дивизия сообщает по-разному. Атака на Спартаковку приостановлена севернее Сталинграда. Генерал Фибих в отчаянии, так как пехота не использует атаки его самолетов"{844}.

Прошло еще два дня, и оказалось, что русские вернули артиллерийский завод и продолжают "сильное наступление с танками и артиллерией западнее Волги". Газеты сообщали: "Металлургический завод "Красный Октябрь" - последний барьер большевиков в Сталинграде пал". А в конце месяца и в начале ноября вновь потянулись сообщения о тяжелых боях за металлургический завод, за рабочий поселок, за "Баррикады", отдельные дома и блоки. Достижением стало считаться, что "русские продвигаются вперед лишь медленно", что та или иная позиция удержана, что удалось занять один дом.

26 октября ставка Гитлера указала новый срок: Сталинград взять к 10 ноября{845}. Но как бы в ответ на новый приказ через два дня из Сталинграда последовало сообщение: "Вчера после обеда противник снова атаковал западнее Волги позиции [430] 371-й дивизии южнее Сталинграда. Ему удалось путем ввода танков и сильной артиллерии расширить прорыв, достигнутый ранее, и прорваться в южную часть Купоросное"{846}.

К вновь назначенному сроку немцы получили не Сталинград, а очередную речь Гитлера. В Мюнхене, в огромном зале пивной "Лёвенбройкеллер", выступая перед "старыми борцами" по поводу годовщины путча 1923 г., Гитлер кричал: "Наш военный план будет осуществлен с железной твердостью!.. Хотели овладеть Сталинградом, этим огромным перевалочным пунктом на Волге, и нечего скромничать: он уже взят... Там, где стоит немецкий солдат, туда больше никто не пройдет". И далее: "Некоторые говорят: "Почему вы тогда не продвигаетесь быстрее?" Потому что я не хочу иметь там второго Вердена, поэтому лучше наступать совсем маленькими ударными группами. При этом время не играет никакой роли. Больше ни одно судно не идет вверх по Волге. И это решающее!"{847}.

Варлимонт пришел в те же дни к выводу: в Сталинграде "больше ничего хорошего ожидать нельзя"{848}.

Сталинград не пал. Он выстоял. "Битва на Волге к глубокой осени 1942 г. все еще не была завершена, - пишет А. М. Самсонов. - Однако к этому времени в развитии происходящих здесь событий уже назрел кризис, который должен был привести к коренному перелому в ходе дальнейшей борьбы"{849}.

За два дня до начала контрнаступления Красной Армии под Сталинградом, 17 ноября, Гитлер отдал приказ: "Трудности борьбы за Сталинград мне известны. Однако для русских теперь, во время ледостава на Волге, трудности являются еще большими. Если мы используем это время, то сохраним в будущем много крови. Поэтому я ожидаю, что руководство снова со всей своей неоднократно доказанной энергией и войска снова со столь часто проявляемой удалью сделают все, чтобы по меньшей мере прорваться к Волге в районе орудийного завода и металлургического завода и занять эту часть города. Авиация и артиллерия должны сделать все, что в их силах, для подготовки и поддержки этого наступления"{850}. В качестве единственного усиления группе армий "Б" был обещан перевод из Франции 6-й танковой и 2-й пехотной дивизий.

Но наступление на Сталинград подошло к концу. Гитлеровский вермахт делал свои последние шаги на Восток. [431]

III

Изучая фашистскую стратегию лета и осени 1942 г., нельзя не заметить поразительного на первый взгляд явления. В то самое время, когда военные руководители третьего рейха гнали свои армии вперед, на Кавказ и Сталинград, некоторые из них действовали так, будто не очень верили в свои победы, о которых так громко кричали, и решениями, не публиковавшимися в газетах, готовили армию к событиям, никак не связанным с "окончательной победой".

Такая двойственность стратегии была не случайной. И уж, конечно, она не свидетельствовала о "роковой ошибке" Гитлера, по поводу которой любят сейчас иногда писать некоторые историки на Западе.

Дело, повторяем, не в ошибочности директивы Гитлера номер такой-то, не в повороте танковой армии Гота с кавказского направления на сталинградское, не в нанесении ударов "по расходящимся направлениям" и даже не в провале операции по окружению советских войск западнее Дона.

Новое "раздвоение" стратегии представляло собой закономерное следствие героической борьбы Красной Армии в Сталинграде и на Кавказе; вместе с тем оно результат исходных просчетов германского генерального штаба, заложенных в отсутствии трезвого анализа мировой политической и военной обстановки на рубеже 1941 и 1942 гг.; в новой пагубной недооценке Советского Союза и его Вооруженных Сил, ставшей вполне очевидной к середине августа.

Разведка сообщала о подготовке командованием Красной Армии новых соединений. Она приходила к выводу, что советское военное руководство имеет в резерве больше дивизий, чем сражается в настоящее время на фронте. Но тогда германское наступление неизбежно потеряет стратегические перспективы. Именно поэтому генеральный штаб сухопутных сил постепенно, но неуклонно начинал сомневаться в успешном исходе кампании. Вновь повторялась ошибка 1941 г.: в разгар наступления обнаруживаются "непредвиденные" силы противника.

В штабе сухопутных сил несколько раньше, чем в других штабах, стали колебаться в оценке хода генерального наступления. У них уже имелся достаточный опыт. И если в июле 1941 г. на четырнадцатый день войны у Гальдера хватило легкомыслия объявить: война против Советского Союза выиграна, то теперь, через год, Красная Армия достаточно "умудрила" его, чтобы в момент, казалось бы, столь удачного наступления предвидеть неизбежность стратегического тупика в самом недалеком будущем. Именно поэтому на свой риск и страх он предусмотрительно отдал 9 августа директиву "о строительстве зимних позиций", конечно, [432] никак не вязавшуюся с общими победными настроениями. Слов нет, Гальдер действовал в рамках общего плана наступления, он не сомневался, что армии еще захватят Баку и Сталинград. Но не больше. Не разгром Красной Армии и не окончание войны, а новая военная зима на Востоке.

Итак, когда гитлеровские армии на юге еще двигались вперед, в генеральном штабе уже обсуждался вопрос, где им придется зимовать. Группам армий "Центр" и "Север" предлагалось начать постройку "зимних позиций" как можно раньше и быстрее там, где фронт стоит неподвижно. На юге позиции будут построены после достижения "новой линии фронта": Баку - побережье Каспийского моря - Астрахань - Сталинград{851}.

Так, в разгар побед приходилось думать о возможном повороте событий.

Еще в августе Гитлера стала тревожить мысль, что Советский Союз попытается "повторить большевистское наступление 1920 года через Средний Дон на Ростов"{852}. Поэтому по его приказу наиболее сильные резервы из общего весьма скудного их запаса помещаются за фронтом итальянской армии. Чтобы усилить "Донской фронт" и сосредоточить силы 6-й армии в Сталинграде, в эти дни на Дону между войсками Паулюса и 8-й итальянской армией вводится 3-я румынская армия.

Неуклонный рост мощи сопротивления Красной Армии, тупик на Кавказе, полная неясность на других участках фронта приводят Гитлера в течение сентября к постепенному пониманию огромных трудностей новой кампании, по крайней мере в 1942 г., т. е. к тому, что несколько раньше поняли в ОКХ. Теперь в обиходе штаба верховного командования все чаще появляется слово "оборона". 8 сентября Гитлер подписывает директиву под названием "Принципиальные задачи обороны", в которой уже не содержится обещаний закончить войну в этом году. Ни слова о победах - только советы, как сделать, чтобы "больше не повторился кризис последней зимы". Еще сводки гремели об успехах на Востоке, а фюрер вынужден был говорить армии: "Лозунг для оборонительного фронта: копать и снова копать, особенно пока грунт еще мягкий".

Теперь он и его штаб уже озабочены "организационным обновлением Восточной армии" в течение предстоящей зимы. Они думают о том, чтобы перевести из Франции на Восток "12 хорошо оснащенных дивизий, заменив ими наиболее слабые, а 6 находящихся на Западе подвижных соединений подготовить к переброске на Средний Восток"{853}. Затем Гитлер отдает приказ как можно сильнее укрепить и заминировать фронт на Дону, подведя туда резервы из Сталинграда, ибо "в наступающую зиму враг [433] предпримет сильное наступление против 8-й итальянской армии с ударом на Ростов"{854}.

Словом, теперь обитатели ставки "Вервольф" все больше и больше занимаются делами, очень далекими от тех, на которые они рассчитывали, начиная генеральное наступление. Теперь им приходилось иметь "две стратегии": одну для внешнего мира, для "престижа" и устрашения. Она была не настоящей, но о ней много кричали. И другую - действительную стратегию, к которой их вынудила Красная Армия.

Используя приемы "первой" стратегии, Гитлер, его клика, его пресса вопили о "полной победе германского оружия". Следуя "второй" стратегии, Гитлер 14 октября отдал приказ вооруженным силам: "Летний и осенний поход этого года, за исключением продолжающихся операций и отдельных еще ведущихся местных наступательных действий, подошел к концу... Пред нами стоит зимний поход, Восточный фронт имеет задачу... безусловно удерживать достигнутые линии против любой попытки врага прорвать их и таким образом сделать возможным продолжение нашего наступления в 1943 г. для окончательного уничтожения опаснейшего противника... Последними боями русские сами были чрезвычайно ослаблены, и зимой 1942/43 г. не смогут вводить силы, как в прошлом. В любом случае предстоящая зима не может быть суровее и тяжелее..."{855}

В качестве основных требований выдвигалось: обязательно удержать зимние позиции; при наступлении советских войск "не допускать никакого отхода"; местные прорывы немедленно ликвидировать контрударами.

Если не говорить о "бодрящих" строках этого во всех отношениях знаменательного приказа Гитлера, то остается одно и главное: в октябре 1942 г. германский фашизм в своем высшем олицетворении стал признавать кризис второго плана победы над Советским Союзом. Слова "перед нами стоит зимний поход" говорили обо всем. А если прибавить, что "походом" теперь считалось не наступление, а лишь оборона, то дальнейшие перспективы войны становились более чем очевидными.

Возвратившись осенью из Винницы обратно в Восточную Пруссию, гитлеровское верховное командование стало напряженно думать о том, как предотвратить новый неблагоприятный поворот событий. [434]

IV

Донецкие и приволжские степи, предгорья и долины Кавказа летом и осенью 1942 г. сделались центром гигантской борьбы, за которой с затаенным дыханием следил мир. И когда стремительно катившиеся валы фашистских дивизий были наконец задержаны барьером советской обороны, у миллионов людей во многих уголках земли появилась надежда: защитники Сталинграда и Кавказа остановят и разобьют новый гитлеровский натиск. Сталинградская оборона вошла в историю уже в те самые дни, когда она совершалась.

Изучение материалов немецко-фашистского командования убеждает, что остановить немецкие ударные армии защитникам Сталинграда и Кавказа помогли советские солдаты, державшие фронт на других участках.

Гитлеровский генеральный штаб прекрасно это знал.

Между Москвой и Смоленском зимние сражения затихли в апреле 1942 г. Группа армий "Центр" под командованием фельдмаршала фон Клюге пятью армиями держала причудливо изогнутый фронт, позади которого советские партизаны и войска, вышедшие сюда в ходе наступления, сковали значительные фашистские силы. В тылу 2-й танковой армии, в брянских лесах, продолжал действовать центр советского партизанского движения; в тылу 4-й армии войска генерала П. А. Белова постоянно угрожали главной артерии снабжения гитлеровских дивизий, стоявших против Москвы, - автостраде Смоленск - Вязьма, а в тылу 9-й немецкой армии сражались части генерала Ефремова. Повсюду быстро ширилось партизанское движение.

В середине апреля группа армий "Центр" получила директиву: удерживать фронт и одновременно разбить находящиеся в тылу советские войска и партизан. Армиям фон Клюге приходилось с мая до середины июля поворачивать все больше своих войск против партизан, чтобы провести несколько операций между Вязьмой, Брянском и Ельней (операции "Ганновер" I и II, "Фогельзанг", "Грюншпехт" и др.), закончившихся весьма ограниченным успехом. 30 июля часть войск Калининского и Западного фронтов начала Ржевско-Сычевскую операцию. Оборона 9-й немецкой армии была прорвана. Германскому командованию пришлось ввести резервы группы армий "Центр" и перебросить войска из рейха. Одновременно гитлеровцы подготовили операцию по ликвидации выступа фронта советских войск между Сухиничами и Юхновом. Она получила название "Вирбельвинд" ("Метель"), и проведение се возлагалось на 2-ю танковую армию.

Операция, начавшаяся 11 августа под Сухиничами, "стала для Клюге маленьким Верденом, и ее провал, несмотря на то что было введено 400 танков, эхом отозвался на всем германском фронте"{856}. [435]

Тем временем советские войска успешно атаковали соединения 3-й танковой армии, прорвали германский фронт и создали кризисное положение для 9-й армии Моделя. Штаб Клюге с горечью признавал: "Наше наступление с запада и северо-запада из-за сильной вражеской обороны, с которой боролась наша артиллерия, добилось лишь незначительного успеха. Севернее Ржева противнику удалось... занять много населенных пунктов и отбросить фронт к югу"{857}. На следующий день в журнале военных действий ОКВ было записано: "В 3-й танковой армии противник сделал широкий и глубокий прорыв. Положение под Ржевом, согласно донесению 9-й армии, сложилось очень неудачно... Тыловым коммуникациям группы армий сильно мешают партизаны; в настоящее время за единичным исключением вся железнодорожная связь в тылу группы армий "Центр" прервана"{858}.

Операция "Вирбельвинд" провалилась с большими потерями. Советские войска вели систематические атаки, изматывая армии Клюге. Он и его командующие, включая "железного" Моделя, решительно требовали, настаивали, упрашивали о присылке резервов и всевозможных подкреплений. Гитлер ответил 19 августа против обыкновения лаконично и с привкусом горькой иронии:

- Если бы я имел силы, то они были бы введены для мероприятия "Вирбельвинд". 3-я танковая и 9-я армии должны удержать фронт без дальнейшей помощи{859}.

Однако помощь он все же вынужден был дать: оборона Ржева стала вопросом престижа. Поэтому дивизию "Великая Германия", предназначенную на Запад, и пехотную дивизию, двигавшуюся к Ленинграду, получил Клюге. Через два дня фельдмаршал доложил: "Наши силы очень уменьшились, танковые соединения понесли значительные потери"{860}. Гитлер настаивал на продолжении атак и вызвал Клюге в ставку. После бурной сцены фельдмаршал все же смог убедить Гитлера отказаться от продолжения операции у Сухиничей: "Больше нельзя ожидать решающего успеха на трудной местности против крупных сил противника". Кризис у Ржева фашистскому командованию удалось преодолеть только в конце сентября ценой очень тяжелых потерь.

Войска Калининского и Западного фронтов под командованием генералов М. А. Пуркаева и И. С. Конева активными действиями не дали возможности гитлеровцам усилить сталинградское направление и к концу ноября сковали до 80 немецких дивизий. Упорные атаки Западного и Калининского фронтов ввели в заблуждение германскую разведку насчет истинного направления главных усилий Красной Армии осенью 1942 г. и в результате помогли контрнаступлению под Сталинградом. Наконец, эсэсовская [436] дивизия "Великая Германия", намеченная для переброски во Францию, оказалась под Ржевом, и это нельзя не рассматривать как реальную помощь англичанам, совершившим вскоре свою высадку около Дьеппа.

На северном участке советско-германского фронта неприступной крепостью стоял героический Ленинград. Он благодаря доблести своих защитников, поддержке всей страны и армии не только выдержал яростный натиск, но и сам великим своим подвигом помог советским войскам, сражавшимся на юге: приковал отборную армию, назначенную для удара по Сталинграду.

После того как группа армий "Север" весной 1942 г. завершила в свою пользу борьбу на Волхове, 19 июля генеральный штаб сухопутных сил отдал приказ "провести наступление на Ленинград с целью овладеть городом, установить связь с финнами севернее города и в результате выключить советский Балтийский флот"{861}. Именно для этого Гитлер отменил переброску на Кавказ освободившейся под Севастополем 11-й армии Манштейна и подтвердил свое мнение о необходимости направить ее на север, "чтобы занять Ленинград, тем самым высвободить финские дивизии на Карельском перешейке и установить сухопутную связь с Финляндией"{862}. Итак, Манштейн идет не на Кавказ, а к Ленинграду. Гитлер приказал "вести борьбу с эвакуацией Ленинграда любыми средствами, главным образом авиацией", ибо улучшение снабжения города после эвакуации части населения может способствовать усилению его обороны. Вывод из города части населения, оборонной промышленности, по мнению гитлеровского штаба, лишь "поможет усилению противника"{863}.

Первоначальный успех наступления на юге побудил германское верховное командование поторопиться с "окончательным решением" судьбы Ленинграда. 23 августа вопрос обсуждался в ставке. Открывая заседание, Гитлер, как свидетельствует запись в журнале боевых действий группы армий "Север", "многократно повторял о необходимости избегать уличных боев". Далее запись гласит: "В целом относительно "Нордлихт" (операция по захвату Ленинграда. - Д. П.) фюрер думает следующее: под Ленинградом, как и под Севастополем, снова приходится считаться с необходимостью захвата крепости. Но под Ленинградом должно быть легче, ибо с точки зрения местности, по сравнению с Севастополем, его расположение не так благоприятно для обороны и он не так укреплен. При этом наши войска значительно сильнее, прежде всего в артиллерии. Этой сильной артиллерией при самом тесном взаимодействии с авиацией необходимо выпустить "величайший в мире фейерверк". Только под Верденом в военной истории прошлого было введено больше артиллерии. Он считает, что таким силам, в тесной [437] связи с авиацией, при высокой концентрации достаточно будет 6-дневного подготовительного периода (3 дня для действия авиации, 3 - для артиллерии). Тяжелые и сверхтяжелые калибры и авиация должны быть молниеносно и внезапно направлены против всех важных для жизни и боя позиций и сооружений"{864}.

Присутствовавший на совещании командующий группой армий "Север" фельдмаршал фон Кюхлер немедленно принялся развивать идеи Гитлера.

- Мой фюрер, я думаю, что прежде всего необходимо произвести террористические удары по фабрикам, предприятиям вооружения, партийным домам и командным пунктам, чтобы разгромить или нарушить всю эту организацию и парализовать массы рабочих и гражданского населения. Все займет 5 дней.

Гитлер склонился над большим фотопланом Ленинграда, на котором можно было ясно различить даже отдельные дома.

- Я считаю, - сказал он, - что положение под Севастополем было иным и что будет совершенно правильно принять обратный способ действий: сначала уничтожение города, а потом укреплений.

- Прошу вас, мой фюрер, - продолжал фон Кюхлер, - отдать директиву об участии финнов и о взаимодействии с ними в широком плане. Группа армий со своей стороны еще не имеет с ними никакой связи.

- Финские генералы Хейнрикс и Тальвела, - ответил Гитлер, - как офицеры связи прибудут в ставку для переговоров 24 августа. Директивы последуют затем через ОКВ.

Далее разговор шел о деталях. В заключение Гитлер вновь обратился ко всем собравшимся:

- Я очень озабочен действиями Советов в связи с наступлением на Ленинград. Подготовка не может остаться для них неизвестной. Реакцией может стать яростное наступление на Волховском фронте против слабо занятого нами участка у Погостья и прежде всего против узкой горловины у Мги. Этот фронт при всех обстоятельствах должен быть удержан. Танки "тигр", которых группа армий получит сначала девять, пригодны, чтобы ликвидировать любой танковый прорыв.

Он подошел к фон Кюхлеру.

- Я хотел бы танки "тигр" держать там, наверху, - рука легла на карту близ Ленинграда, - за линией фронта. Тогда ничего не может случиться. Они неуязвимы и могут разбить любое танковое наступление противника.

Гитлер продолжал:

- Кроме того, что фронт будет усилен в большом количестве тяжелым и сверхтяжелым оружием в связи с ожидаемым сопротивлением противника, решающей может стать авиация. Учитывая это, я решил, что возглавит ее мастер руководства авиационными [438] соединениями генерал-полковник фон Рихтгофен. Чтобы сделать взаимодействие между сухопутными силами и авиацией таким идеальным, как это только возможно, я решил, что руководство операцией возглавит генерал-фельдмаршал фон Манштейн, который овладел Севастополем при отличном взаимодействии с командующим 4-м воздушным флотом (Рихтгофеном. - Д. П.). Общее командование наступающими и обороняющимися войсками на фронте остается за группой армий "Север".

Как только все разошлись, Иодль быстро сформулировал задачи 11-й армии: "Во-первых, Ленинград отрезать и установить связь с финнами; затем Ленинград уничтожить"{865}.

Таким коротким и выразительным был последний "приговор" Ленинграду, вынесенный в дни, когда в генеральном наступлении на юге уже обозначился кризис, когда под Сталинградом и на Кавказе истощились последние резервы.

Но еще прежде, чем армия фельдмаршала Манштейна полностью сосредоточилась у стен Ленинграда, советские войска начали 27 августа на восточный участок той самой "горловины" южнее Шлиссельбурга наступление, которого так опасался Гитлер. Смелый удар Красной Армии вынудил группу армий Кюхлера срочно перебросить к району прорыва крупные силы. Уже 1 сентября Гитлер решил, что операция "Нордлихт" начнется только после ликвидации этого опасного прорыва.

Однако бои затянулись. Они длились весь сентябрь и потребовали перебросить в район южнее Ладожского озера часть армии Манштейна, намеченной для штурма Ленинграда, в частности ее тяжелую артиллерию, которая предназначалась для разрушения города. В связи с этим срок штурма постоянно переносился, а 1 октября Гитлер заявил, что его надо отложить и прежде всего улучшить положение в районе Погостья. В конце концов генеральный штаб сухопутных сил ограничился приказом в конце октября: действиями ударных групп придвинуть поближе к Ленинграду боевую линию войск. Защитники Ленинграда непоколебимо стояли на своих рубежах, испытывая тяжелые лишения блокады. Они сумели наладить работу предприятий, а дорога по Ладожскому озеру стала той, правда, тонкой артерией, по которой в осажденный город могла вливаться жизнь.

В ставке Гитлера стойкость ленинградцев вызывала удивление и "возмущение". "Фюрер снова указывает, - отмечалось в журнале военных действий верховного командования 25 октября, - на сильное движение русских по Ладожскому озеру... Фюрер особенно подчеркивает то, что Ленинград уже длительный срок невозможно было атаковать, так что противник там смог отдохнуть и смог [439] снова полностью пустить в ход электростанции, трамваи и военную промышленность. Это недопустимо. Он потребовал энергичного наступления на город и против движения судов на Ладожском озере, точно так же, как и на Москву, Горький, Куйбышев, Саратов и Баку"{866}.

Когда 30 октября по приказу Гитлера Манштейн со своим штабом был переведен в Витебск, чтобы предотвратить возможный кризис в группе армий "Центр", вопрос о штурме Ленинграда практически отпал. Ленинградский и Волховский фронты притянули на себя и "отвлекли" армию фельдмаршала Манштейна от Сталинградского фронта на решающей фазе борьбы, где она, согласно первоначальному замыслу, должна была появиться. Под Сталинградом же фельдмаршал оказался позже в роли неудачливого освободителя окруженной советскими войсками 6-й армии.

Активность советских войск на западном направлении создала у ставки Гитлера впечатление о возможном новом наступлении Красной Армии на центральном участке фронта. 25 дивизий перебросило нацистское командование из Западной Европы и других групп армий в группы армий "Центр" и "Север". В то же время на юг резервов больше не поступало.

V

Тупик, в который зашло германское наступление на Восточном фронте, породил у всех нацистских руководителей необычайную тревогу. В ставке ждали активизации Красной Армии на юге. Цейтцлер докладывал 27 октября о "русской пропагандистской волне относительно предстоящих операций большого масштаба", но приходил к заключению, что это все же следует оценивать "больше как пропагандистское мероприятие, чем как действительные намерения". 26 октября Гитлер сообщил помощникам, что озадачен возможностью "большого русского наступления, вероятно, зимнего наступления на участке союзных армий через Дон на Ростов". Основа для беспокойства - "сильные передвижения противника в этом районе". Гитлер приказал ввести в состав всех трех союзных армий на Дону немецкие авиаполевые дивизии как "ребра корсета"{867}. На совещании в ставке 27 октября снова заходит речь "об опасности русского наступления через Дон на Ростов"{868}.

Гнетущая атмосфера в ставке нарастала. Генеральный штаб [440] вдруг стал бояться даты 7 ноября: в день великого праздника Кроения Армия обязательно попытается начать крупное наступление, чтобы отметить годовщину революции. Гитлер согласился с этим "проницательным" выводом Цейтцлера и приказал: каждый опорный пункт оборонять до последней возможности. Русские, конечно, будут наступать через Средний Дон на Ростов. Нужно немедленно разбить авиацией их мосты. Что думает начальник генерального штаба?

2 ноября Цейтцлер разложил перед Гитлером карты.

- Мой фюрер, я изучил распределение русских танковых сил и пришел к выводу, что удары следует ожидать на двух участках: Сталинград и центральный участок фронта.

Но где и когда из этих возможных ударов будет нанесен главный? Вопрос пока оставался без ответа. Неизвестность усиливала нервный накал, охвативший эту небольшую группу людей, привыкших направлять события, а теперь оказавшихся в ситуации, когда могущественное советское наступление может окончательно уничтожить ее планы. 3 ноября произошла первая вспышка.

В это время наступление британской 8-й армии в Северной Африке под Эль-Аламейном, начавшееся 23 октября, завершилось успехом. Войска Монтгомери после долгих боев осуществили прорыв итало-германской обороны, и английский танковый корпус вышел в тыл армии Роммеля.

Еще накануне вечером Роммель прислал тревожную телеграмму: "Германо-итальянская танковая армия больше не может удерживать свои теперешние позиции против тяжелого наступления намного превосходящих сил 8-й английской армии"{869}.

Гитлер не принял в этот вечер никаких решений. Он поручил Иодлю связаться с Роммелем по радио и передать приказ: не отступать ни на шаг.

- Передайте ему, - мрачно сказал Гитлер, - что это случается не первый раз в истории, когда сильная воля побеждает сильные батальоны.

Настала ночь. Никто не ложился спать. Перед рассветом пришло новое известие от Роммеля: итальянская дивизия оставила фронт и отступает. За ней двинулись остальные части армии.

Донесение имел несчастье принять дежурный офицер оперативного отдела некий Борнер, майор резерва, по гражданской квалификации врач. Считая телеграмму не столь важной - она не содержала ничего нового по сравнению с вечерней, - Борнер промедлил и передал ее не сразу Гитлеру, а Варлимонту, который в 9 утра, вместе с другими сообщениями, доложил телеграмму Гитлеру. Это стало каплей, переполнившей сосуд напряжения и злобы. Произошел взрыв. Гитлер рвал и метал. Если бы ему своевременно передали донесение, вопил он, то он, конечно, предотвратил бы крушение в Африке. Тут же насмерть перепуганный майор был [441] разжалован в солдаты и отправлен во Францию в береговую батарею. Град упреков обрушился на Кейтеля, который вынес все стоически: молчал.

- Штаб верховного главнокомандования отказывается подчиняться, - кричал Гитлер своему любимцу, и тут же приказал отстранить от должности Варлимонта. Через два дня, сменив гнев на милость, он вернул его обратно.

Котел забурлил, содержимое выплескивалось. Во всех бункерах и бараках заговорили, зашептались о "дальнейшем обострении кризиса доверия". Атмосфера сгущалась. Но никакие эмоции, переполнявшие обитателей отгороженных бетонными заборами и колючей проволокой от внешнего мира бункеров и бараков, не могли остановить грозного нарастания событий.

Приехали Кюхлер и Буш, чтобы настойчиво требовать резервов для северного фронта, Из Африки прилетел специальный уполномоченный Роммеля: фельдмаршал хотел удержать войска на позиции Мерса-Матрух, но не может - англичане наступают огромными силами. Что могли обещать ему Кейтель и Иодль? Только пехотный батальон, отряд парашютистов и в виде особой милости 12 новых, только что изготовленных танков "тигр". Все остальное поглощал и перемалывал Восточный фронт.

Прошло еще несколько дней. Генеральный штаб жил в лихорадке. Наступило 7 ноября. Еще затемно все были на ногах. Ждали первых донесений. Наконец они стали поступать и... ничего нового. Никакого наступления Красной Армии.

Огромная тяжесть упала с плеч. Разрядка принесла опустошенность. Гитлер не может больше здесь находиться, он не выносит этого напряжения. Он должен немедленно, сейчас же уехать отсюда на какой-то срок. Но куда? Конечно, прежде всего в Мюнхен, в пивную "Лёвенбройкеллёр", где каждый год 8 ноября встречаются "старые борцы", его соратники и друзья по нацистскому путчу 1923 г. С ними он успокоит душу, вспомнит великолепное прошлое, через них он обратится к немецкому народу. Он должен обрести равновесие, необходимое для новых великих дел, и поэтому из Мюнхена он пока не вернется на фронт, а поедет в свой сказочный дворец в горах в Бергхоф. Он возьмет с собой генералов штаба - в конце концов пусть некоторое время шлют приказы из Баварии.

Решение сложилось рано утром, после первых успокаивающих донесений. Наступил день, а с ним пришли новые заботы. В комнате Гитлера, как обычно, появляется Цейтцлер. У него в руках только что полученное сообщение разведывательного отдела: в Москве будто бы состоялось заседание верховного руководства с участием всех главнокомандующих, "на котором якобы принято решение еще в этом году провести крупное наступление или на Донском, фронте, или в Центре"{870}. [442]

Если это так, то значит наступления нужно ожидать в самом недалеком будущем. Цейтцлер продолжает читать: "Перед немецким Восточным фронтом вырисовывается с возрастающей ясностью главный район предстоящих русских операций на участке группы армий "Центр". Намереваются ли русские, кроме этого, проводить крупное наступление через Дон - неизвестно". Документ подписал Гелен. - опытный разведчик, "специалист по России".

Итак, советское командование готовит удар из района Москвы и нанесет его не сейчас, а позже. Но там уже приняты меры: армия Манштейна перебрасывается из-под Ленинграда на центральный фронт, позиции укрепляются.

Сообщения Цейтцлера не изменили намерений Гитлера. В 13 час. 40 мин. специальный поезд, в котором, помимо фюрера, разместились Кейтель, Иодль и их аппарат, отошел от станции Растенбург и помчался через Берлин в Мюнхен.

Никто из генералов не сделал попытки отговорить Гитлера. Все старательно выполняли его желания. После войны они будут писать, что возражали и отстаивали свои взгляды. Варлимонт напишет в своих мемуарах, что ему до сих пор не понять, "как могло случиться, что Гитлер, несмотря на обстановку, которая, учитывая напряжение на Востоке, требовала высочайшей готовности, 7 ноября после обеда оставил свою главную квартиру и поехал в Мюнхен и к тому же... взял с собой обоих руководящих генералов из ОКВ"{871}. Но тогда никто так не рассуждал.

Наступил вечер. Они мчались через погруженную во мрак страну, и в окнах даже не мелькали станционные огни. Поезд еще не проехал и полпути до Берлина, как Иодль получил по радио настолько важное сообщение из покинутого несколько часов назад "Вольфшанце", что вынужден был немедленно пройти в вагон Гитлера.

Было 7 часов вечера.

- Мой фюрер, получено донесение: "Британские вооруженные силы, находящиеся вблизи Гибралтара, соединились с пришедшим из Атлантики крупным конвоем судов и взяли дальнейший курс на Восток"{872}.

Речь шла об англо-американском десанте в составе 500 судов, идущем для выполнения операции "Торч" - высадки крупных сил в Северной Африке.

После длительной подготовки, многих дискуссий и колебаний английское и американское командование отказалось от намерений открыть второй фронт в Европе и от обещаний, данных по этому поводу Советскому Союзу. Оно решило завершить кампанию на Североафриканском театре проведением десанта{873}. [443]

Первые сведения насчет возможности такой операции штаб оперативного руководства получил еще в начале ноября, но Иодль полностью отверг опасения своих помощников и запретил поднимать тревогу на этот счет. Теперь гитлеровская верхушка стояла перед новой ситуацией. В подобных случаях всегда находятся мудрецы, которые заявляют: "Я предполагал это раньше". Здесь ими оказались Кейтель и Варлимонт. Позже они писали: "Мы - единственные, кто заранее предвидел высадку во Французской Северной Африке"{874}.

В купе мерно покачивающегося вагона немедленно открылось совещание. Каковы возможные силы союзников? В чем их цели? Мнения разошлись. Гитлер сказал, что могут двигаться для высадки в Триполи или Бенгази не более пяти дивизий. Адмирал Кранке, офицер связи флота, говорил лишь о двух дивизиях. Затем появились самые различные и противоречивые толки и оценки: десант движется к Сицилии, чтобы потом высадиться в тылу Роммеля, в портах Киренаики; к острову Крит; не исключалась даже высадка во Франции.

В итоге нервного и сумбурного заседания смогли прийти лишь к одному общему выводу: "Намерения противника высадиться во Французской Северной Африке следует признать установленными или по меньшей мере вероятными". Решение поднять по тревоге войска во Франции, предназначенные для захвата неоккупированной зоны, не вызывало сомнений, и было тут же принято.

Так они стояли перед картами, разложенными на столе рабочего купе Гитлера, в поезде, мчавшемся к Берлину, и пытались решать новые проблемы. Они ехали в город - колыбель нацизма, и фронты были от них пока очень далеко. Но уже сейчас, находясь в центре своей нацистской империи, своей "Великой Германии", они сознавали, что в общем-то уехать некуда, ибо на противоположных участках огромного и до предела натянувшегося фронта собираются мощные силы свободолюбивых народов, и что скоро с неумолимостью рока начнется новый, решающий акт мировой войны. Преступников ждало возмездие. Их ждал Сталинград!

На следующий день, когда специальный поезд остановился на небольшой станции в Тюрингии, пришло известие о начавшейся высадке союзников в Северной Африке.

Немедленно, отсюда же из поезда последовало распоряжение командующему группой армий "Запад" о подготовке марша в неоккупированную зону Франции (операция "Антон") и об усилении обороны Крита. В Мюнхен вызывались для обсуждения новой ситуации представители Муссолини и Петэна.

Путешествие подошло к концу. Поезд Гитлера торжественно подошел к мюнхенскому вокзалу. У обитателей вагонов не наблюдалось ни малейших признаков духовного подъема. Поездка [444] оказалась безрадостной. Многие трудности дополнялись тем совершенно удивительным состоянием, в котором оказался теперь аппарат высшего руководства войной.

Гитлер по приезде в Мюнхен находился где-то в городе и ожидал итальянского и французского представителей. В поезде, стоявшем теперь на главном пути мюнхенского вокзала, оцепленном эсэсовцами, из всей свиты фюрера оставались только Кейтель, Иодль и несколько адъютантов. Они единолично не могли ни принимать решений, ни даже своевременно отправлять на фронт приказы, ибо полевой эшелон штаба сидел в Восточной Пруссии. Там же находился и начальник генерального штаба сухопутных сил, главный советник Гитлера по делам Восточного фронта, имевший с поездом Гитлера неустойчивую связь. Варлимонт, прощенный и вызванный в "Вольфшанце", неожиданно получил приказ ехать в Виши. Не успел он сесть в поезд, как получил распоряжение отправиться в Мюнхен. "Вся атмосфера, - писал Варлимонт, - характеризовалась неясностью и неопределенностью".

Из Африки теперь потоком шли вести самые неутешительные. Союзники высадились успешно; под Касабланкой, Ораном и Алжиром шли незначительные бои со слабыми войсками Петэна, оказывавшими сопротивление больше из-за "чести мундира", чем во имя убеждений. Нужно было что-то предпринимать.

Решающее слово, как и в случае с Норвегией два года назад, сказал Редер. 10 ноября он предложил Гитлеру свои планы: "Окончательный успех врага может в короткий срок привести к потере всех наших североафриканских позиций с тяжелой опасностью прорыва южного фланга Европы". Поэтому "целью нашего образа действий в Европе должно быть занятие неоккупированной части Франции и включение Иберийского полуострова в европейский фактор силы"{875}.

Тем временем в Мюнхене появились Лаваль и Чиано, которых Гитлер нетерпеливо ждал. С Лавалем удалось после долгих переговоров решить главный вопрос: председатель совета министров Виши согласился еще на одно предательство своей страны - вступление вермахта в сердце Франции "по желанию французского правительства и в добром согласии с ним", чтобы "принять на себя охрану всего французского пространства".

В 7 часов утра 11 ноября гитлеровские войска по приказу командующего группой армий "Д", находившегося в одном из роскошных парижских отелей, перешли демаркационную линию. Итак, приказы отданы. Преданный генералы просят Гитлера уехать в Бергхоф, где вся обстановка быстро восстановит его силы и позволит найти выход в новой ситуации. Как будет с управлением войной? Пусть фюрер не беспокоится. Полевой штаб верховного командования можно вызвать из Растенбурга сюда. Гитлер [445] быстро дает себя уговорить, тем более, что сам мечтает о поездке во дворец в горах. Он уезжает вместе с Кейтелем, Иодлем, оставляет их в малой рейхсканцелярии Берхтесгадена, а сам направляется в Бергхоф. Следует радиограмма в "Вольфшанце", и вот поздно вечером 12 ноября специальный поезд "Атлас", в вагонах которого разместились офицеры полевого штаба ОКВ, отошел от станции Герлиц, вблизи Растенбурга. Промчавшись через всю Германию, он миновал вокзал Мюнхена, где на путях все еще стояли вагоны поезда фюрера, и в 2 часа ночи 14 ноября прибыл в Зальцбург. Здесь, в часе езды от резиденции Гитлера, штабу предстояло остаться на неопределенный срок.

Никто, ни Гитлер в своем замке, ни его первые военные советники в роскошных комнатах малой рейхсканцелярии, ни штаб в вагонах на запасных путях станции Зальцбург не предполагали, что ждет их всех в самом ближайшем будущем.

Гитлер сидел с Борманом в Бергхофе, а генералы переключили внимание на средиземноморские дела и Францию, будто позабыв о Восточном фронте. Он как-то сам собой постепенно отходил на задний план, до такой степени, что ни в Бергхоф, ни в резиденцию Кейтеля, ни тем более в поезд, стоявший на станции Зальцбург, даже не было послано важное донесение отдела иностранных армий Востока от 12 ноября о сосредоточении советских войск против 3-й румынской армии и о подготовке их к наступлению.

Как обычно, 18 ноября в штаб верховного командования стали приходить донесения: потоплен итальянский танкер "Джиордано"; Кессельринг выясняет позицию одной французской дивизии; еще один британский конвой подходит к Дерне; по приказу Геринга на Крит переведена авиаполевая дивизия. Ни одного сообщения со сколько-нибудь заслуживающими внимания данными не поступило в этот день - канун великого наступления Красной Армии под Сталинградом - в гитлеровскую ставку о Восточном фронте.

Над руинами Сталинграда опустилась еще одна морозная ночь, прорезаемая холодным дрожащим светом ракет и вспышками редких выстрелов.

Следующим утром истории предстояло открыть новую главу своей бесконечной летописи. [446]

Дальше