Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Глава I.

Три легенды

Современная история должна рассматривать неделю, начавшуюся 7 марта 1939 года, как одну из самых странных и наиболее многозначительных по своим последствиям. Эта неделя описывалась в больших подробностях и с большим пристрастием, чем любая другая; и все же, сколь бы знакомой она нам ни казалась, но, когда мы вновь возвращаемся к ней, располагая дополнительными официальными, личными и ранее хранившимися в тайне документами, мы неожиданно сталкиваемся с одним абсолютно неопровержимым фактом: современная картина той роковой мартовской недели воспроизведена людьми, находившимися в полном неведении относительно ее истинного содержания.

Ни английская, ни немецкая, ни французская, ни польская, ни швейцарская дипломатические службы и разведки не сумели добыть детальную, конкретную и прежде всего точную информацию, на которой их правительства должны были основывать свои решения и действия. Изучение архивов тех лет, непосредственно предшествовавших войне, показало полный провал как дипломатической, так и секретной разведывательных служб в вопросах сбора и передачи своим правительствам информации.

Именно провал этих служб в конечном счете сделал возможной последнюю большую войну, ибо без точной и детальной информации войну предотвратить нельзя.

Существует другая, и возможно даже более опасная, сторона такого провала в обеспечении надежной информацией, которая обусловлена тем, что ее место, как мы увидим, заняли страх и преувеличение - главные характерные [19] черты кризиса, который предшествовал началу войны в 1939 году. И все же точная информация могла быть доступной для дипломатов и секретных разведывательных служб в первую очередь тех стран, которых это непосредственно касалось, как никогда раньше, ибо эта информация была где-то там, в передаточных каналах. Как же получилось, что она не дошла до своего назначения?

Понятно, что нас интересует нечто еще более важное, чем ответы на два первоначальных вопроса, а именно: было бы возможно военное поражение гитлеровской Германии в течение первых недель войны в сентябре 1939 года, и если было, то что помешало его осуществлению?

Однако, прежде чем вернуться к решающей мартовской неделе, небесполезно рассмотреть странный комплекс страха, который преследовал британское и французское правительства и поддерживавшие их круги во время мюнхенского кризиса. Как мы уже теперь знаем, страх не был определяющим фактором при урегулировании кризиса в Мюнхене, однако события мюнхенского периода являют собой поучительный пример того, как складывались правительственное мнение и оценка обстановки.

Три письма от Тома Джонса, этого «серого преосвященства»{15}, связующего звена между правительством Чемберлена{16} и газетой «Таймс», души газеты «Обсервер»{17} и кливлендской группы Асторов{18}, дают большее представление о настроениях тех дней, чем целый том избранных документов. [20]

23 сентября 1938 года Джонс писал своему близкому другу Абрахэму Флекснеру, директору института перспективных исследований Принстонского университета, что англичане считались с возможностью войны, так как французские министры «умоляли наших любой ценой избежать войны. Они могли поднять в воздух только 700 самолетов!». Более того, британские министры Самуэль Хор и Кингсли Вуд{19}, ответственные за противовоздушную оборону страны, «знали, что, Лондон беззащитен от ударов Германии». В конце письма Джонс отмечал, что в руководящих кругах Лондона царит подавленное настроение и стыд и здесь хотели бы знать, можно ли еще что-либо предпринять, чтобы спастись «от краха».

Спустя два дня, как раз накануне Мюнхенской конференции, Джонс опять пишет Флекснеру, что за всеми разговорами и газетными публикациями, за всеми тревогами и экскурсами в будущее «скрыт душевный страх министров в Лондоне и Париже». Небольшой по масштабам опыт испанских событий был достаточен, чтобы заставить их страшиться за судьбу населения своих огромных городов. Джонс отмечает, что лорд Брэнд показал ему написанное неделей раньше письмо Линдберга{20}, в котором «он говорит, что воздушная мощь Германии больше всех европейских стран, вместе взятых, и что ни мы, ни Франция не смогли бы предотвратить полного разрушения крупнейших столиц».

Четыре дня спустя, 29 сентября, в день Мюнхена, Том Джонс вновь возвращается к этому вопросу в третьем и более многозначительном письме своему близкому другу. Он беседовал с Линдбергом, и этот разговор произвел на Джонса определенное впечатление. «После моего разговора с Линдбергом в понедельник, - пишет он, - я встал на позиции тех, кто добивается мира ценой унижений. Это объясняется общей картиной нашей относительной неподготовленности к войне в воздухе и на суше, нарисованной Линдбергом, а также его убеждениями, что [21] демократии были бы разгромлены безусловно и окончательно».

Далее Джонс пишет о том, как Артур Солтер, один из руководителей либеральной партии и видный деятель Лиги наций, пришел к такому выводу: следовало откровенно сказать чехам, что никакие возможные меры Англии не спасут Чехословакию от уничтожения. Джонс также рассказывает, как изложил Стэнли Болдуину{21} все, что узнал от авторитетных людей, и внушал ему, что он «своим выступлением в палате лордов, как первоначально было запланировано, мог бы спасти страну от войны». Болдуин стоял «за мир любой ценой». Затем Джонс воспользовался одной из автомашин Асторов и послал Линдберга встретиться с Ллойд Джорджем{22} в Чарте, «с тем чтобы тот мог из первых рук узнать мнение эксперта по авиации относительно наших шансов».

Наконец, Джонс написал еще одно, четвертое, письмо, изложив в нем ту информацию, которой руководители видов вооруженных сил снабдили премьер-министра и которую последний должен был взять за основу своей позиции на мюнхенских переговорах.

Военно-морской флот будет готов к войне через год; армия и военно-воздушные силы - к концу 1941 года. В отношении французов Джонс высказывал мнение, что «если бы был созван французский парламент, то не более десяти депутатов проголосовали бы за войну.. Если бы правительство покинуло Париж с началом бомбардировок, вполне вероятно, здесь, в Париже, было бы создано временное коммунистическое правительство. Французский крестьянин готов к ведению в войне оборонительных действий, но не наступать на укрепления линии Зигфрида».

Это не была отдельная или крайняя точка зрения. Такой точки зрения придерживался штаб ВВС, разделяя мрачные предчувствия Линдберга и политические выводы, которые из этого сделало правительство Чемберлена. [22]

Шолто Дуглас, бывший в то время помощником начальника штаба ВВС, вспоминает реакцию своих коллег по службе: они не могли понять «тех, кто хотел, чтобы мы пошли на риск войны с Германией во времена Мюнхена». Суровые факты, свидетельствовавшие о том, что военно-воздушные силы Великобритании существенно уступали ВВС Германии, вызывали у него «чувство постоянно усиливавшейся тревоги по мере продолжения политических переговоров в течение тех недель лета 1938 года». Он был убежден, что Англия и, особенно, Лондон «были бы открыты для ужасных и, возможно, гибельных ударов со стороны немецких военно-воздушных сил». Находясь в отчаянном настроении, он высказал свои взгляды Сайрилу Ньюоллу, своему шефу, который разрешил ему изложить их перед штабом ВВС. Эти взгляды легли в основу оценки, подготовленной для министра Кингсли Вуда, который в свою очередь передал документ кабинету министров. «Помня об этой важной информации, Чемберлен должен был соответственно вести себя в мучительных переговорах, которые закончились Мюнхеном», - напоминает нам Шолто Дуглас.

Болдуин, Линдберг и штаб ВВС - это было тяжелое бремя, с которым Чемберлен ехал в Мюнхен. Они внушили ему то, что он и ожидал от них: первую из легенд - превосходство Германии в подготовленности к войне на суше и в воздухе.

Больше того, это было кульминацией серии докладов, подготовленных начальниками штабов видов вооруженных сил для комитета имперской обороны, сводившихся к тому, что Англия не готова к войне, что ее вооруженным силам и промышленности потребуется еще определенное время для перевооружения и что французы не в состоянии вести наступательные операции против Германии ни на суше, ни в воздухе.

Французы также попали под влияние высказываний Линдберга. Командующий военно-воздушными силами генерал Вюйльмэн был настолько ошеломлен сообщением Линдберга, что, информируя своего премьер-министра Даладье накануне его отъезда на конференцию в Мюнхен, заявил, что за первые несколько дней войны Франция останется без военно-воздушных сил. В Мюнхене представитель Геринга генерал Боденшатц по секрету сообщил помощнику французского военно-воздушного [23] атташе Полю Стэлэну (который был также и сотрудником французского Второго бюро), что военно-воздушные силы Германии находятся в готовности нанести молниеносный удар по Чехословакии. У чешских границ сосредоточены две тысячи боевых самолетов и уже в течение многих недель готовятся к операции. Бомбы подвешены, экипажи отработали выполнение поставленных им задач.

Стэлэн передал конфиденциальную информацию Боденшатца французской делегации и после мюнхенского соглашения заметил, что для немецкой авиации не было надобности предпринимать боевые действия. Со стороны военно-воздушных сил Германии было достаточно простой угрозы, чтобы держать Европу в состоянии нервозности, что, можно сказать, явилось решающим фактором в дипломатических успехах Германии. Угроза использования военно-воздушных сил позволяла Германии осуществлять захваты, не прибегая к войне. Немецкие руководители не без оснований были довольны своими военно-воздушными силами как инструментом осуществления своей политики.

Однако в это время нацистских руководителей занимали совершенно иные проблемы. Они и не думали о бомбардировке Лондона или Парижа, потому что изыскивали способы предотвратить катастрофу у себя дома. Высшее руководство вооруженных сил разделилось, и часть его проявляла открытое вероломство по отношению к Гитлеру. Некоторые из военных руководителей планировали арест и свержение Гитлера, другие стремились получить гарантии, что Германия не окажется вовлеченной в войну ни против Франции, ни против Англии.

Оценку обстановки, данную начальником штаба оперативного руководства вермахта генералом Йодлем на Нюрнбергском процессе, необходимо сравнивать с оценкой англичан и французов. 4 июня 1946 года адвокат Йодля доктор Экснер спросил своего подзащитного, верил ли он, что конфликт Германии с Чехословакией мог быть локализован.

Йодль ответил, что был убежден в этом. «Я не мог себе представить, - сказал он, - чтобы фюрер, учитывая положение, в котором мы находились, вступил с Англией [24] и Францией в военный конфликт, который привел бы нас к немедленному краху»{23}.

Этот вопрос он обсуждал с генералом Штюльпнагелем 8 сентября 1938 года, когда тот явился к Йодлю, обеспокоенный тем, что Гитлер может отойти от первоначально намеченной линии и тем самым «втянет Германию в военные действия, несмотря на угрозу французского вторжения». Йодль полностью разделял опасения Штюльпнагеля. Его беспокоила слабость немецкой позиции. «Не вызывало никакого сомнения, - заявил Йодль на Нюрнбергском процессе, - что против сотни французских дивизий нельзя было устоять силами пяти боевых и семи резервных дивизий на западных оборонительных сооружениях, которые были не чем иным, как огромной строительной площадкой. С военной точки зрения это было невозможно», - добавил он с полной уверенностью.

Такой же точки зрения придерживался и Фабиан фон Шлабрендорф, один из оставшихся в живых участников [25] попыток сместить Гитлера. Шлабрендорф был убежден, что бескомпромиссная позиция западных держав летом 1938 года не повлекла бы за собой никакого риска войны. Оккупация немцами Австрии в марте 1938 года со всей очевидностью показала, утверждает он, что немецкая армия никоим образом не была готова в то время вести большую войну, «особенно если такая война означала военные действия сразу на нескольких фронтах». По мнению Шлабрендорфа, даже нападение на одну Чехословакию поставило бы немцев перед серьезными трудностями; у них все еще не было необходимого вооружения и техники для прорыва чешских пограничных оборонительных сооружений.

«Если бы Англия и Франция вступили в войну против Германии в то время, когда она была бы занята боевыми операциями против Чехословакии, нет сомнения, что последовало бы очень быстрое поражение Германии». Шлабрендорф убежден, что все это было известно британской секретной службе, и он не может поверить, чтобы Чемберлен и его правительство не были в свое время проинформированы об этом.

Генерал фон Манштейн, который не был связан с движением, направленным на то, чтобы заменить Гитлера, позднее подтвердил это мнение. На Нюрнбергском процессе (9 августа 1946 года) он заявил, что, если бы война вспыхнула в 1938 году, немцы не смогли бы успешно защищать ни «нашу западную границу, ни наш польский фронт». У него не было никаких сомнений, что, «если бы Чехословакия защищалась, мы были бы приостановлены ее оборонительными сооружениями, так как не имели средств для их прорыва». Когда позднее Гитлер на месте ознакомился с системой обороны чехов, он сам признал, что немецкие армии встретили бы серьезную опасность и теперь он понял, почему его генералы настаивали на сдержанности. Однако в противоположность своим генералам Гитлер понимал умонастроения своих главных противников в Лондоне и Париже.

Английский министр иностранных дел лорд Галифакс{24} [26] рассказывал своему другу, настоятелю Вестминстерского собора, что он никогда не читал «Майн кампф», больше того, он не скрывал своего намерения, став министром иностранных дел после отставки Идена в феврале 1938 года, сделать все возможное, «чтобы, не переходя границ чести, предотвратить войну», которую, по его убеждению, Англия в то время проиграла бы наверняка.

В те месяцы между Мюнхеном и роковой неделей в марте Галифакс в переписке со своими послами постоянно останавливался на последствиях для английской внешней политики, вызванных отсутствием достаточной военной мощи для поддержания твердого курса. 1 ноября 1939 года{25} он сказал своему послу в Париже Эрику Фиппу, что «впредь мы должны считаться с германским превосходством в Центральной Европе». Это было точным отражением взглядов правительства непосредственно после Мюнхена. В душе они все еще верили, что мир был возможен, и успокаивали себя (и страну) контролируемыми размерами перевооружения.

Ключ к пониманию такого положения находится в двойственном характере английского перевооружения. Цель перевооружения была строго оборонительной; оно было просто перестраховкой на тот случай, если в будущем не оправдаются надежды относительно мирных намерений Германии в отношении Англии. Ни до, ни после Мюнхена перевооружение не преследовало цели бросить вызов господствующему положению Германии в Центральной Европе. Более уместным для нашего исследования будет выяснение вопроса: произошли ли какие-либо изменения в таком взгляде на перевооружение после оккупации немцами Чехословакии.

Это возвращает нас к той мартовской неделе 1939 года, когда весь страх, неосведомленность, неправильная информация и обеспокоенность за сохранение мира «любой ценой» завершились рядом как будто бы не связанных между собой событий, которые должны были привести к периоду конфронтации Германии и вызова ей, несмотря на все прежние противоположные намерения. В начале недели ни у кого из членов английского кабинета не было тревожных предчувствий. Военный министр [27] Хор-Белиша вносил последние штрихи в подготовленную оценку состояния армии, которую он собирался представить парламенту в среду, 8 марта, и в которой даже не упоминалось слово «Германия». Министр внутренних дел Самуэль Хор был занят подготовкой речи перед своими избирателями на ежегодном собрании в Челси в пятницу, 10 марта. Он собирался сделать несколько ссылок на заметное улучшение в международных отношениях и по этому поводу советовался с премьер-министром. Чемберлен рекомендовал ему развенчать точку зрения тех, кто считал, что война неизбежна, и подчеркнуть большие возможности для сохранения мира.

Премьер-министр устроил конфиденциальный инструктаж представителей прессы в четверг, за день до того, как Самуэль Хор должен был произнести свою заверительную речь в Челси. Чемберлен сказал собравшимся, что в Европе наконец «устанавливается период спокойствия» и имеются хорошие перспективы скорого соглашения по разоружению. Хор в своем выступлении был еще более красноречив. Он рисовал картины встречи глав европейских государств, которые совместно разработают основы «для новой золотой эры мира». Он подверг критике тех, кто высказывал опасения по поводу возможного начала войны. Теперь очевидно, что ни Чемберлен, ни Хор не имели намерений ввести в заблуждение общественность; они сами верили в то, о чем говорили. Кабинет министров не предвидел никаких тревог или беспокойства. Премьер-министр после своей встречи с представителями прессы уехал на субботу и воскресенье развлечься рыбной ловлей; министр иностранных дел уехал на отдых в Оксфорд. Пресса воспользовалась намеками и указаниями сведущих людей в Уайтхолле. Газеты приветствовали новые веяния и видели в предстоящем визите в Германию министра торговли Англии Оливера Стейнма еще один шаг по пути урегулирования серьезных спорных вопросов в Европе.

На самом деле постоянный заместитель министра иностранных дел Александер Кадоган только что получил заверительное личное письмо от английского посла в Берлине Невиля Гендерсона, написанное 9 марта, вместе с исключительно конфиденциальным обзором англо-германских отношений. Гендерсон отмечал в своем письме, что он все еще слышит «дикие рассказы о готовящемся [28] нападении, но я, откровенно говоря, не верю ни одному сказанному слову. До тех пор, пока мы спокойно занимаемся подготовкой нашей обороны, все будет, по моему мнению, хорошо. Немцы сами остро нуждаются в мире».

По возвращении из Оксфорда министр иностранных дел 13 марта ответил Гендерсону личным письмом, в котором писал, что он тоже почувствовал «ослабление напряженности»: утихли слухи и страхи и у него не сложилось впечатления, что «правительство Германии планирует ту или иную выходку в каком-либо конкретном месте». Но все же они (немцы), добавил он в скобках, проявляют «нездоровый интерес к словацкой проблеме».

Это был до странности безмятежный ответ, если учесть, что два дня назад, 11 марта, уже после того, как пресса сообщила об обнадеживающем повороте событий, и после заверительного выступления Хора в Челси старший офицер разведки при министерстве иностранных дел принес Кадогану тревожную информацию. Он сообщил, что из надежных разведывательных источников ему стало известно о планируемой Германией оккупации Чехословакии «в ближайшие 24 часа».

Кадоган обратил внимание на эту информацию, но, казалось, не был ни убежден в ее правдивости, ни потрясен близостью нависшей угрозы. Он сообщил об этом министру иностранных дел, очевидно поделившись своими сомнениями, так как Галифакс решил ничего не предпринимать и продолжал заниматься своими личными планами отдыха на воскресный день.

Чемберлен также был поставлен в известность об этом, но и он решил не реагировать на столь неправдоподобное известие, чтобы не помешать себе поразвлечься рыбной ловлей. Не возникло никакой тревоги ни у начальника имперского генерального штаба, ни у французов. Все эти люди были удивлены, когда 15 марта немцы оккупировали Прагу. Этого никто не ожидал. Механизм дипломатической и разведывательной связи как-то не сработал.

И здесь, как и в последующем, опять возникает необходимость четкого выяснения источника ошибки. Информация достигла министерства иностранных дел. Французские власти также были информированы. Почему эта информация не была проверена; почему не были приняты меры предосторожности; почему ни Чемберлен, ни Галифакс [29] не придали информации никакого значения? Ведь после Мюнхена прошло всего-навсего шесть месяцев. Напрашивается вывод, что не только Чемберлен и Галифакс, но и весь состав кабинета и большинство руководителей вооруженных сил и служб не хотели верить информации относительно нависшей угрозы уничтожения Чехословакии и нарушения мюнхенского соглашения. Имеющиеся материалы не позволяют делать иной вывод, и в значительной степени это относится и к положению во Франции. Французы, пожалуй, получили более точную информацию от своего посольства в Берлине. У них нет никаких оправданий считать себя не осведомленными в отношении намерений Гитлера. И все же, как и их английские коллеги, французы отказались поверить полученной информации.

Это нашло отражение в передовой статье газеты «Таймс» через сорок восемь часов после того, как секретная служба предупредила Кадогана в министерстве иностранных дел, что немцы собираются в поход на Прагу. «Если что и отличает этот год от предыдущего, - писала «Таймс» утром в понедельник, 13 марта, - то это определенность, что Германия завершила свои требования к соседям, которые, по их собственному признанию, не были в состоянии добросовестно оспаривать эти претензии и все же отказались удовлетворить их, когда путь к спокойному урегулированию все еще оставался открытым».

Мюнхенское решение считалось трагичным, но справедливым. Следовательно, не было основания выступать против Германии. И именно этим объяснялась готовность правительства пойти на переговоры. «В сентябре развязку войны уже не сдерживали ни недостаток военных средств, ни недостойное нежелание правительства сдерживать ее», - объясняла «Таймс». Это было абсолютно неправильно, продолжала газета, но было бы также неправильно предполагать здесь или за границей, что быстрый прогресс в перевооружении привел к пересмотру внешнеполитических целей Англии. Время от времени правительство проявляло готовность идти на переговоры, и газета призывала английское правительство сделать «более широкое заявление» относительно своей политики мира, которое послужило бы основой сплочения всех людей доброй воли. [30]

Газета «Таймс» не была одинока в своем оптимистическом взгляде на мартовские события. Английский посол возвратился в Берлин в середине февраля после «серьезной болезни», в подлинности которой ему стоило больших трудов уверить Риббентрона. Гендерсон хотел, чтобы немцы поняли, что его болезнь вовсе не была дипломатической формой выражения Англией своего отвращения к еврейскому погрому в ноябре прошлого года. Немцы приветствовали возвращение посла и подчеркивали это. А посол, в свою очередь, сообщил в Лондон о верных симптомах мирных намерений в высших правительственных кругах Германии, о миролюбивых оттенках в выступлениях Гитлера и добавил свои личные заверения, что немцы не предпримут никаких поспешных действий, хотя Мемель и Данциг в конце концов придется возвратить.

Насколько далеки от реальности были подобные предположения, видно из серии приказов, изданных имперской канцелярией в течение нескольких недель после мирного урегулирования в Мюнхене. Первым из них явилась «Временная директива», изданная Гитлером 21 октября 1938 года. Она предписывала вооруженным силам и отраслевым министерствам впредь «в любое время» быть готовыми ликвидировать остатки Чехословакии и оккупировать Мемель. Они должны также быть готовы ко всем случайностям, вытекающим из задач обороны границ и защиты от неожиданного воздушного нападения. Но центральным вопросом в директиве оставалась Чехословакия. «Мы должны быть готовы в любое время разгромить остатки Чехословакии, если ее политика станет враждебной по отношению к Германии. Целью является быстрая оккупация Богемии и Моравии».

Спустя четыре недели, 24 ноября 1938 года, Гитлер издал свое «первое дополнение» к директиве от 21 октября, подписанное Кейтелем. Фюрер приказал кроме задач, упомянутых в директиве, «осуществить необходимые приготовления для внезапного занятия свободного города Данциг». Через три недели Гитлер добавил еще одно указание к директиве. Подготовка к ликвидации Чехословакии должна продолжаться, «исходя из предпосылки, что не ожидается сколько-нибудь серьезного сопротивления».

13 марта, когда газета «Таймс» опубликовала успокаивающую [31] редакционную статью, Риббентроп послал предупреждение немецкому посольству в Праге о необходимости быть наготове и принять меры, чтобы не было на месте никого из сотрудников посольства на случай, если чехословацкое правительство захочет с кем-либо связаться.

Из Будапешта регент Венгрии адмирал Хорти в тот же день телеграммой «сердечно поблагодарил» Гитлера. Необходимые приготовления осуществлены, информировал он фюрера. «В четверг, 16 марта, произойдет пограничный инцидент, за которым в субботу последует главный удар». Хорти заканчивал свое сообщение новыми заверениями в своей «непоколебимой дружбе и благодарности».

В тот же день Гитлер в продолжительном разговоре по телефону со словацким премьером Тиссо настаивал, чтобы последний объявил о независимости Словакии, тем самым обострив чешский кризис.

Быстрое нарастание кризиса отражалось в субботних и воскресных материалах прессы и радио Германии, Польши и Чехословакии. Немецкие, словацкие, чешские и венгерские войска пришли в движение. Одна словацкая миссия прибыла в Варшаву, другая - в Будапешт; одни правительства распускались, другие назначались. В этой суматохе в Берлин прибыл верховный комиссар Лиги наций в Данциге швейцарский профессор Буркардт. В воскресенье, 12 марта, он навестил своего старого друга, руководителя немецкого министерства иностранных дел Эрнста фон Вейцзекера; последний сообщил ему, что завершены последние приготовления для оккупации Праги. На следующий день они снова встретились, и Вейцзекер довольно подробно рассказал о возможных последствиях для Польши, Данцига и Мемеля, вытекающих из подготовляемой оккупации Чехословакии. Буркардт немедленно доложил о содержании этих бесед своему шефу в Женеве, политическому директору секретариата Лиги Фрэнку Уолтерсу.

Через два дня нацистский президент данцигского сената Артур Грейзер подробно ознакомил Буркардта с дальнейшими намерениями Гитлера в Чехословакии, Данциге и Мемеле. Буркардт еще раз доложил об этом Уолтерсу, а тот в свою очередь проинформировал министерство иностранных дел в Лондоне. [32]

Удивительным в ходе событий этой недели было то, что немцы почти не предпринимали никаких мер по сохранению своих действий в тайне. Значительная часть информации о передвижениях войск, сообщения о разговорах высокопоставленных официальных лиц, в высшей степени неосторожных с точки зрения сохранения тайны, бросающиеся в глаза мероприятия по подготовке оккупации - все это не могло не дойти до секретных служб Англии и Франции, до министерств иностранных дел этих стран и их посольств в Берлине и Праге, не говоря уже о словоохотливых дипломатических кругах Варшавы и Будапешта.

Однако мнение некоторых наших наиболее выдающихся историков, будто Гитлер сам был поражен столь неожиданным ходом событий и приказал оккупировать Чехословакию, так сказать, под влиянием момента, не подкрепляется убедительными фактами. Имеются доказательства, что кризис в марте был заранее продуман и подготовлен. Его не предвидели ни Чемберлен, ни его друзья. Его воздействие на английского премьер-министра было, однако, не совсем таким, каким оно было представлено общественности и воспринято ею. После всех этих событий между Чемберленом и Гитлером состоялся любопытный диалог, который сильно заинтриговал Гитлера и остался для него загадкой до конца его дней.

Но сначала мы должны спросить у самих себя, как получилось, что огромный аппарат информации, имевшийся у министерства иностранных дел, вооруженных сил и секретных служб, не сумел поднять тревогу ни во Франции, ни в Англии. Черчилль был этим обеспокоен и 13 апреля, через месяц после вышеуказанных событий, поднял этот вопрос в парламенте. «После 25-летнего опыта работы в условиях мира и войны, - сказал он, - моя вера в британскую Интеллидженс сервис осталась непоколебимой». Эта организация, по убеждению Черчилля, «была лучшей из подобных в мире». И все же в случае с порабощением Богемии «английское правительство, видимо, не имело ни малейшего подозрения или, во всяком случае, никакой уверенности в том, что надвигалось. Я не могу поверить, чтобы это было промахом британской секретной службы», - добавил Черчилль, оставив у аудитории такое впечатление, будто только он знал нечто другое. [33]

Выступая сразу же после пасхи, когда Муссолини вторгся и оккупировал Албанию, Черчилль поставил вопрос, на который нет ответа до сегодняшнего дня. «Как случилось, - спрашивал он, - что накануне насилия над Богемией министры позволяли себе предаваться так называемым «радостным переговорам» и предсказывать «начало золотой эры»? Как случилось, что на прошлой неделе, когда отчетливо надвигались какие-то события совершенно исключительного характера, последствия которых невозможно даже предвидеть, было отдано предпочтение соблюдению всех праздничных обычаев?»

Действительно, как это случилось? А был ли Черчилль прав, освобождая секретную службу от своего порицания? Однако странной особенностью обоих случаев было то, что не только министры английского правительства оставались в очевидном неведении относительно развязки надвигавшихся критических событий, но в таком же положении оказались и ответственные руководители имперского генерального штаба и штабов видов вооруженных сил, которых это непосредственно касалось. Ни армия, ни адмиралтейство не предприняли предварительных мер на случай похода Гитлера на Прагу или вторжения Италии в Албанию месяцем позже. Наоборот, английский средиземноморский флот был разбросан, а один из его крупных кораблей стоял на якоре в Неаполитанском порту.

Однако это было не завершением всей этой истории, а только началом. Мы должны согласиться с Черчиллем, что секретная служба знала о намерениях Гитлера и планах Муссолини. Мы знаем от Александера Кадогана, что в субботу, 11 марта, он получил от разведывательной службы предупреждение, от которого «волосы встают дыбом». Мы знаем также, что информация, изложенная в таких формулировках, не убедила ни Кадогана, ни его шефа - министра иностранных дел; она не оставила следа и в убеждениях премьер-министра, считавшего, что все идет хорошо. А может быть, Чемберлен ожидал этого и был готов принять надвигавшееся событие как необходимую заключительную главу мюнхенского решения? Его первая реакция подтверждает такое предположение. Его последующее негодование и перемену в лице нужно рассматривать как реакцию на исход двух независимых, непредвиденных и несвязанных событий. [34]

Первым был спонтанный гнев английской общественности по поводу действий Гитлера; он распространился в консервативной партии, в парламенте и даже в кабинете министров. Чемберлен видел и помнил, как эти не поддающиеся контролю силы чуть не разрушили политическую репутацию правительства после соглашения Хора - Лаваля в 1935 году{26}. На этот раз он не собирался допустить что-либо подобное. И пока он обдумывал свой следующий шаг, через надежные частные каналы от секретной службы поступила новая информация, которая должна была помочь определить следующий шаг.

Чемберлена вдруг охватила тревога. Румынский посол В. Тилеа пришел с сообщением (которое, как выяснилось позднее, оказалось ложным), что немцы собираются предъявить его стране экономический ультиматум. Сообщения из Данцига и Мемеля говорили о подготовке немцами нападения в ближайшее время. Однако более многозначительную, более неотложную, требующую немедленного решения информацию доставила ему секретная служба. Секретные и полусекретные разведывательные данные, представленные премьер-министру, должны были убедить его, что захват немцами Праги являлся только прелюдией к нападению на Польшу. Немецкая армия, докладывали Чемберлену, может быть мобилизована за сорок восемь часов; нападение на Польшу возможно в любой момент.

Чемберлен, Галифакс, Кадоган и руководитель секретной службы обсуждали эти донесения, с каждым днем марта становившиеся все тревожнее. Чемберлен более не мог позволить себе игнорировать их, но теперь он должен был также учитывать и другой аспект сложившейся ситуации, с которой его лицом к лицу поставили американцы.

Чемберлен недавно получил от американского посла в Лондоне Джозефа Кеннеди оценку военно-воздушных сил европейских держав, подготовленную разведывательным [35] отделением штаба армии США. Это был тревожный документ, по выразительности аналогичный представленному Линдбергом во время мюнхенского кризиса. Новый документ был, пожалуй, еще более мрачным по содержанию. Согласно этой оценке, подготовленной американской разведкой, Германия имела в 5 раз больше бомбардировщиков, чем Англия, и в 11 раз больше, чем Соединенные Штаты Америки. Превосходство Германии в истребителях было примерно таким же. Германия имела неоспоримое господство в воздухе, указывалось в докладе.

Военные советники Чемберлена придерживались несколько иных оценок, но вряд ли более обнадеживающих. По общему признанию, обстановка была трудная. Требовались безотлагательные меры, но они влекли за собой определенный риск, который, по мнению премьер-министра, был слишком велик для безопасности своей страны. Он должен был занять твердую позицию, но в то же время заверить Гитлера в дружелюбии. Именно здесь Чемберлен решил выработать свое собственное решение проблемы. Шумные протесты общественности он успокоил своим решительным и твердым выступлением 17 марта, накануне своего семидесятилетия, по поводу грубого нарушения Гитлером мюнхенского соглашения. Однако двумя днями позже он написал своей сестре письмо, которое наиболее красноречиво раскрывало его умонастроения.

Он писал, что в результате последних действий Гитлера он пришел к убеждению о невозможности сотрудничества с ним. Поэтому Чемберлен разработал план, с которым он 19 марта ознакомил некоторых министров и который он намеревался вынести на обсуждение кабинета министров на следующий день. «План довольно смелый и сенсационный, - отмечал Чемберлен, - но я чувствую, что такого рода план в данный момент необходим. И хотя я не могу предсказать, как на это будет реагировать Берлин, я думаю, что эта идея приведет нас к острому кризису, во всяком случае, не сразу». И затем Чемберлен, как бы в раздумье, добавляет фразу, что, как всегда, он хотел выиграть время: «Я никогда не соглашусь с мнением, что война неизбежна».

Он «хотел выиграть время», но для чего? Чемберлен не был убежден, что война неизбежна. Следовательно, [36] ему нужно было время не для того, чтобы подготовиться к войне; оно было нужно ему для подготовки урегулирования обстановки в Европе, причем для урегулирования, в котором главную роль играл бы он, Чемберлен, а не Гитлер. Началось странное движение к этому финалу. Комитет по внешней политике в кабинете министров, где основное ядро составляли Чемберлен, Галифакс, Хор и Саймон, начал обсуждение предложенных Чемберленом гарантий Польше. Выявились сомнения и различные мнения по многим пунктам, и особенно в отношении участия Советского Союза{27}. Гарантии влекли за собой далеко идущие последствия; на карту поставлен принципиальный отход Англии от практики своей внешней политики: выпускать ли из своих рук конечное решение войны или мира. Критики предложенного плана и сомневавшиеся вызывали раздражение у Чемберлена. Согласно письму лорда Бивербрука Лидделу Гарту, имперский генеральный штаб высказался против гарантий Польше, так как Англия не располагала средствами для выполнения обязательств, вытекающих из гарантий.

Хор-Белиша запросил разрешения представить членам кабинета документ, в котором излагается мнение имперского штаба сухопутных сил по этому вопросу, но Чемберлен не дал на это согласия, так как это было бы равносильно критике его политики.

В разгар дискуссии в кабинете министров по этому вопросу 22 марта Гитлер оккупировал территорию Мемеля. Несколько лет спустя Гитлер вспоминал: «Когда я занял Мемель, Чемберлен информировал меня через [37] третьих лиц, что он очень хорошо понимал необходимость осуществления такого шага, хотя публично одобрить такой шаг он не мог». 23 марта, через день после того как Гитлер ввел свои войска в Мемель, Муссолини получил личное письмо от Чемберлена, в котором последний обращался к Муссолини за помощью в установлении взаимного доверия. Это письмо убедило Муссолини, что демократии не имели желания воевать и поэтому не было никакого риска в осуществлении планов захвата Албании, что он и предпринял месяцем позже в страстную пятницу.

Именно на этих действиях Чемберлена, кажущихся противоречивыми, мы теперь должны сосредоточить наше внимание. Он не был Макиавелли{28} и не был наделен излишней искусностью в дипломатии.

Как же тогда мы можем объяснить эти противоречивые черты, которыми характеризуются его действия в течение двух недель после оккупации Праги и которые должны были привести его к решению о гарантиях Польше? Мы должны принять во внимание свойственные человеку эмоции, чтобы объяснить его действия в то время: гнев против Гитлера, озабоченность в связи с неблагоприятным общественным мнением, разногласия в своей партии, серьезное беспокойство относительно возможных дальнейших действий Гитлера и упрямое желание восстановить свой пошатнувшийся авторитет. Эти эмоции сыграли свою роль в оформлении новых взглядов Чемберлена в свете складывающихся событий. Но ни одна из них не убедила его отказаться от своего золотого правила во время мартовских дискуссий. Он и теперь, в марте, все еще был обеспокоен сохранением мира, как и тогда, в сентябре. Он был настолько убежден в своей правоте, что все еще считал возможным «при наличии времени» добиться разрешения польского кризиса путем [38] переговоров. Об этом говорят его частные письма. Это подтверждают его указания своим советникам по отдельным отраслям. Это демонстрируется его отношением к обсуждаемым вопросам в комитете по внешней политике кабинета министров; а некоторые из его заявлений в частных беседах, с достоверностью зафиксированные, не оставляют и тени сомнения относительно его такого убеждения.

Войны, и особенно война 1939 года, чаще всего являются результатом скорее выдуманных или неправильно истолкованных, чем реально сложившихся, ситуаций. В 1939 году информация, поступавшая от дипломатических источников и секретных служб, только косвенно указывала на источник угрозы, но и этого было достаточно, чтобы запугать англичан и французов до состояния растерянности. Так, в период этих решающих недель марта 1939 года Чемберлен отчетливо понимал намерение Гитлера захватить Польшу, но полученная им информация была неправильной. В ней говорилось о нависшей угрозе нападения «теперь, в любой день», и именно необходимость встретить эту нависшую угрозу заставила Чемберлена провести в спешном порядке свое предложение о гарантиях Польше.

А эта ошибка во времени, допущенная в разведывательной информации и доведенная в таком виде до Чемберлена, привела его к совершению крупнейшей ошибки во всей войне, хотя войны еще и не было. Горькая ирония всей этой истории заключается в том, что целью гарантий Польше в начальной стадии было удержать Гитлера от нападения на Польшу «теперь, в любое время» - в апреле - и заставить его остановиться, сохранив мир и тем самым обеспечив необходимое время для урегулирования данцигского и польского вопросов. Гарантии не были задуманы, как видно из документов, для мобилизации быстрой военной помощи полякам в случае нападения на них или скорейшего разгрома Гитлера, если он решится на войну.

Поскольку Гитлер не напал ни на Данциг, ни на Польшу в конце марта или начале апреля, как об этом предупреждали Чемберлена секретная служба и другие органы, он успокоился: гарантии Польше сработали; они [39] сдержали Гитлера{29}. Критики Чемберлена, а также, что более удивительно, его друзья были склонны смотреть сквозь пальцы на то сильное влияние, которое оказало на него развитие событий, подтверждавшее точность его интерпретации и правильность его политики. Через многие месяцы, в середине июля 1939 года, когда кризис вновь приобрел острые формы, Чемберлен все еще был убежден в возможности разрешения возникших проблем без войны. «Если бы диктаторы имели хоть чуточку терпения, - писал он своей сестре, - можно было бы найти путь к удовлетворению претензий Германии и в то же время обеспечить независимость Польши». И замечание, которое он сделал в беседе с американским послом Джозефом Кеннеди позднее, когда уже началась война, подчеркивало упорство Чемберлена в политике выигрыша времени для разрешения спора между Гитлером и поляками на основе переговоров. По свидетельству Кеннеди, ни англичане, ни французы не пошли бы на войну из-за Польши, если бы не постоянные подстрекательства Вашингтона{30}.

Здесь опять мы встретились с этим странным противоречием в самом Чемберлене. При обсуждениях в кабинете министров и при переговорах с лидерами лейбористской оппозиции он дал понять своим коллегам, что если Гитлер нападет на Польшу, то поляки сумеют продержаться столько времени, чтобы Англия и Франция успели мобилизовать все силы и прийти им на помощь. Польское правительство, конечно, понимало ограниченность любого вооруженного вмешательства англичан, и тем не [40] менее оно приветствовало наши гарантии и верило, что это «скорее удержит, чем спровоцирует, нападение Гитлера». Однако здесь ясно подразумевалось, как утверждал позднее Самуэль Хор, что сдерживающим средством в гарантиях Польше была мировая война против Германии, а не непосредственная помощь полякам на месте. 30 марта лидерам лейбористской оппозиции вновь сообщили, что, по имеющимся у правительства сведениям, Германия собирается напасть на Польшу в самое ближайшее время. А на следующий день Чемберлен сообщил парламенту условия английских гарантий Польше. Это было странно сформулированное заявление.

Агентство Рейтер и газета «Таймс», имевшие особенно тесные связи с канцелярией премьер-министра, дали «интерпретацию» этих гарантий, которая могла исходить только с Даунинг-стрит{31}. Английские гарантии подразумевали, разъясняли эти два органа с оттенком несомненной авторитетности, что поляки вступят в новые переговоры с немцами и проявят большую примирительность. «Только идя на уступки немцам, поляки могут заслужить наши гарантии».

Однако Гитлер не ждал, когда Чемберлен примет свое решение относительно поляков. Он получил довольно точную информацию о мучительных поисках решения, которые проходили в кабинете министров Англии.

25 марта, когда англичане, все еще не имея никаких конкретных решений, были поглощены сообщениями о немецких планах немедленного вторжения в Польшу, фюрер вызвал своего главнокомандующего сухопутными войсками фон Браухича и сказал ему, что пока он не хочет решать польскую проблему, однако подготовка в этих целях должна быть начата. «Решение проблемы в скором будущем должно быть осуществлено при особо благоприятных условиях. В этом случае Польша будет подвергнута столь полному разгрому, что в последующие десятилетия не будет необходимости считаться с нею как с политическим фактором. Мы заставим поляков принять наши условия, если они не будут готовы урегулировать вопрос путем переговоров к середине лета». Гитлер добавил, что соответственно должны быть проведены и [41] приготовления, хотя он предпочитал бы не прибегать к силе при решении данцигской проблемы, так как он не хочет загнать поляков в объятия англичан.

Однако ни Гитлер, ни Браухич не надеялись на мирное решение. 3 апреля «план Вейс»{32} был готов в форме ряда оперативных указаний командующим войсками: им надлежало быть готовыми к ведению боевых операций против Польши «не позднее 1 сентября».

Возможно, Гитлер, как и Чемберлен, предпочитал урегулирование на основе принятия Польшей его условий, не прибегая к войне. Однако в противоположность Чемберлену Гитлер был уверен, что в конечном счете ему придется применить силу, по меньшей мере против поляков.

Гитлер, как это можно видеть из его директив, принял решение напасть на Польшу еще раньше, чем Чемберлен выдвинул предложение об английских гарантиях Польше. Оккупация Австрии, Судет и Праги - все это этапы к заключительному решению вопроса с поляками. Они также служили и другим целям, однако, как разъяснил Йодль на Нюрнбергском процессе, после захвата всей Чехословакии создались стратегические предпосылки для нападения на Польшу. Осталось только подвести политическую базу.

Такова была обстановка, на фоне которой спустя шесть месяцев после мюнхенского соглашения должны были начаться англо-французские штабные переговоры. Им суждено было проходить при поразительном отсутствии политической ориентации начальников штабов со стороны их правительств относительно политических целей западных держав. В результате штабы обеих стран остались прикованными к трем основным предположениям, с которыми они и согласились:
- что англичане не были подготовлены к войне;
- что французы не были в состоянии вести войну;
- что немцы имели значительно превосходящую военную машину, приведенную в готовность и удерживаемую только нежеланием Гитлера начать войну. [42]

Дальше