Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Часть III.

Конец альянса?
(1925-1927 гг.)

Глава 11.

«Западный фактор» в политике Германии.
Конференции в Лондоне и Локарно

Еще летом 1923 г. в Москве стало известно о намерениях германских правительственных кругов добиться приема Германии в Лигу Наций. 13 августа 1923 г. Чичерин изложил германскому поверенному в Москве О. фон Радовицу свое мнение о том, что это означало бы нарушение Рапалльского договора, поскольку Германия взяла бы на себя обязательство участвовать в санкциях против СССР. 14 августа находившийся в Шлезвиге германский посол в СССР Брокдорф-Ранцау в телеграмме статс-секретарю германского МИД Мальцану предупредил, что вступление в Лигу Наций было бы «тяжелой политической ошибкой, способной погубить наши установленные с таким трудом дружественные отношения с Россией». 15 августа Мальцан отправил Радовицу инструкцию в Москву, в которой подчеркнул, что данные в свое время Чичерину канцлером Германии Виртом и министром иностранных дел Германии Розенбергом заверения в своевременном информировании Советского Союза Германией относительно ее сближения с Лигой Наций остаются в силе.

В августе 1923 г. в результате всеобщей забастовки в Германии правительство Куно ушло в отставку. Политика «пассивного сопротивления» была прекращена, но Рурский кризис продолжался. Для его ликвидации путем урегулирования репарационной проблемы по инициативе Англии и США летом 1924 г. в Лондоне была проведена международная конференция. Ее началу предшествовала работа двух комитетов экспертов, проработавших вопросы стабилизации германской [155] марки и поиска средств «к учету и возврату в Германию капиталов».

В свою очередь, правительство Германии, преодолев взрывоопасную ситуацию осени 1923 г. и осознав, что помощь в стабилизации страны может прийти только с Запада, от англосаксов, стало настойчиво добиваться поддержки со стороны США и Англии. Уже в конце 1923 г. Германия добилась предоставления ей со стороны Англии и США крупного займа, а в декабре 1923 г. подписала с США торговый договор. Таким образом Франция все более отстранялась от решения репарационной проблемы, теряя инициативу в разрешении германских дел.

14 января 1924г. комитеты экспертов приступили к работе и 9 апреля 1924г. представили репарационной комиссии рекомендации, получившие название «план Дауэса» - по имени председателя первого комитета экспертов, главы американской делегации банкира Ч. Дауэса. Для прекращения инфляции и стабилизации германской марки было предложено предоставить Германии международный заем на 800 млн. золотых марок. Уплата репараций ставилась в прямую зависимость от восстановления германской экономики. На 1924/25 финансовый год сумма репараций определялась в размере 1 млрд. марок, к 1928/29 финансовому году эта сумма должна была достичь 2,5 млрд. марок. Основным источником репараций были определены отчисления из госбюджета за счет косвенных налогов, специальный транспортный налог, а также отчисления от прибылей промышленности и железных дорог, изымавшихся из ведения правительства. Иностранные капиталовложения налогами не облагались. Эмиссия денег изымалась из ведения германского правительства и становилась исключительно функцией новообразованного банка, независимого от правительства. Осуществление платежей возлагалось на особого комиссара по репарациям, на имя которого германское правительство обязывалось переводить репарационные платежи.

Конференция в Лондоне открылась 16 июля 1924г. В ее работе участвовали представители Англии, США, Греции, Италии, Португалии, Румынии, Франции, [156] Югославии и Японии. Лишь когда были решены практически все вопросы, на конференцию 2 августа 1924 г. пригласили делегацию Германии (канцлер В. Маркс, министры иностранных дел Г. Штреземан, финансов X. Лютер, статс-секретарь МИДа Германии К. фон Шуберт). В своем меморандуме 8 августа 1924 г. по принятым конференцией решениям германская делегация указала на необходимость «придавать решающее значение вопросу о военной эвакуации» Рурской области, занятой французскими и бельгийскими войсками.

16 августа 1924 г. представители Франции и Бельгии обменялись с представителями Германии письмами, в которых констатировалось, что Франция и Бельгия приступят к военной эвакуации Рурской территории не далее чем через годичный срок со дня обмена письмами. В четырех заключительных документах конференции Германия обязалась принять все необходимые меры по реализации «плана Дауэса». Был установлен 37-летний срок германских поставок натурой за счет репараций; было договорено, что экономическая эвакуация Рура с целью восстановления экономического единства Германии начнется немедленно и завершится к 22 октября 1924г. Единственно, чего удалось добиться французской делегации во главе с ее премьером Э. Эррио, - это учреждения арбитража на случай несогласия одной из сторон с решениями репарационной комиссии, которую американцы хотели ликвидировать вообще{1}.

После вступления в силу 30 августа 1924 г. «плана Дауэса» в Германию хлынул поток американских займов. Экспорт американских капиталов в Германию в 1924 - 1929 гг. составил 70% всех ее иностранных займов и осуществлялся в виде прямой скупки американцами акций германских фирм. С началом реализации «плана Дауэса» германское правительство приняло решение о скорейшем вступлении Германии в Лигу Наций и 29 сентября 1924 г. направило меморандум премьер-министрам государств - членов Совета Лиги, в котором был поставлен ряд условий: предоставление Германии места постоянного члена в Совете Лиги, участие в работе его секретариата, неучастие в санкциях, скорейшее очищение Рура{2}. [157]

В конце 1924 г. английский посол в Берлине лорд Д'Абернон настойчиво рекомендовал Штреземану взять в свои руки инициативу подготовки гарантийного пакта. В его основе была идея, что ни Германия, ни Англия, ни Франция, ни Италия никогда не прибегнут к войне как к средству разрешения своих споров, и все конфликтные вопросы между ними будут решаться путем арбитража. Арбитром и гарантом, по мнению Германии, должны были стать США. Проект Штреземана был тщательно изучен и отредактирован Д'Аберноном.

Подталкивая Германию в Лигу Наций, в Лондоне рассчитывали, что хотя

«Германия совершенно не в состоянии предпринять какие-либо агрессивные действия, однако, <...> располагая большими возможностями в области военной химии, она рано или поздно превратится в значительную военную величину. <...> Можно с уверенностью утверждать, что, как только Германия соберется с силами, в ней возникнет постоянное движение за исправление двух наиболее оскорбительных для всякого немца статей мирного договора, а именно статей, предусматривающих создание Польского коридора и раздел Силезии»{3}.

Пытаясь удержать Германию от вступления в Лигу Наций и тем самым от укрепления ее связей с Западом, Москва в сентябре - октябре 1924 г. через полпредство в Берлине (Крестинский и Братман-Бродовский) высказала Штреземану свое негативное отношение относительно вступления Германии в Лигу Наций. Об этом же говорилось в письме Чичерина, переданном Брокдорфом-Ранцау Штреземану в сентябре 1924 г. {4} На германского посла в Москве было начато массированное давление. Сначала Копп, член коллегии НКИД, 4 декабря 1924 г. поднял вопрос о возможности совместного (СССР и Германия) давления на Польшу, «если Германия не намерена отказываться от своих притязаний на Верхнюю Силезию и коридор». Затем с послом трижды встречался Чичерин. 25 декабря 1924 г. от имени советского правительства он предложил Берлину заключить двустороннее политическое соглашение на основе взаимных обязательств «не вступать ни в политические, ни в экономические блоки, договоры, соглашения [158] или комбинации с третьими державами против другой договаривающейся стороны.

СССР и Германия обязуются в дальнейшем координировать свои действия по вопросу о вступлении в Лигу Наций или о посылке в Лигу Наций своего наблюдателя. {5} Вновь в целях оказания давления друг на друга стороны, учитывая спорность границ Польши с ее соседями (Германия, СССР, Литва, Чехословакия), пытались использовать «польскую карту». Возникла формула «оттеснения Польши в ее этнографические границы»{6}. 24 февраля 1925г. Председатель Совнаркома СССР А. И. Рыков в обстоятельной беседе с Брокдорфом-Ранцау вновь предложил заключить политическое соглашение с намеком на военный союз{7}.

Но Берлин молчал. Причина молчания заключалась в том, что как раз в это время Германия вела довольно интенсивные переговоры с Англией и Францией. 9 февраля 1925 г. Берлин сделал им предложение о гарантийном пакте. Однако предварительным условием заключения пакта в Лондоне и Париже считали вступление Германии в Лигу Наций. Заключением гарантийного пакта и вступлением Германии в Лигу Наций Англия стремилась ликвидировать политическую гегемонию Франции в Европе и добиться организации сплоченного единого противостояния Запада Советскому Союзу. 20 февраля 1925 г. английский министр иностранных дел О. Чемберлен в секретной записке писал, что Европа разделилась на три лагеря: победителя, побежденных и Россию. Россия исчезла из числа великих держав Европы, став угрожающей, не поддающейся учету, обособленной. «Именно из-за России и вопреки ей, - писал Чемберлен, - было необходимо определить политику безопасности Великобритании»{8}.

В ходе интенсивных контактов германского посла с Чичериным и Литвиновым в марте-апреле 1925 г. затрагивался весь комплекс вопросов, интересовавших оба государства. Ключевым был вопрос о Лиге Наций, в особенности об обязательствах согласно ст. 16, 17 ее Устава (статута){9} в случае вступления Германии в Лигу. 9 Марта 1926 г. Чичерин попытался использовать военное сотрудничество Москвы и Берлина в политических [159] целях. Он указал, что поскольку на Востоке, - где Москва после неудачных попыток экспорта революции в Европу намеревалась усилить свою активность, - предстоит конфронтация с британскими интересами, то СССР рассчитывает на тесное военное сотрудничество с Германией. В начале апреля 1925 г. Чичерин в беседе с Ранцау, говоря о намерении Германии заключить с Западом гарантийный пакт и вступить в Лигу Наций, указал, что это «есть лишь составная часть общей комбинации, означающей объединение с Антантой против нас»{10}.

Однако Штреземан неуклонно прокладывал Германии «путь на Запад». 25 апреля он вручил советскому полпреду в Берлине Крестинскому меморандум, в котором излагались причины, побудившие Германию добиваться Рейнского пакта и вступления в Лигу Наций. Главное заключалось в том, что немцы стремились освободить Рейнскую область от французской оккупации и вернуть ее в состав Германии.

Была сделана попытка убедить, что членство Германии в Лиге сулит выгоды и для СССР, поскольку «Германия, будучи членом Совета, должна была бы принимать участие в решениях по любому действию Лиги, планируемому против России. Вето Германии могло воспрепятствовать любому такому действию{11}.

2 июня 1925 г. Крестинский передал ответный меморандум, в котором указывалось, что СССР будет считать вступление Германии в Лигу

«актом, открывающим собою новый курс и новую ориентацию в политике Германского правительства»{12}.

16 июня 1925 г. Франция согласилась на германский проект гарантийного пакта, выработанного, как известно, при тесном участии английского посла в Берлине Д'Абернона. Чичерин, анализируя ситуацию в статье «Остров и материк» в «Известиях» от 30 июня 1925 г., сделал заключение, что «стремление английского правительства оторвать Германию от СССР и направить ее против последнего является одним из факторов международной политики настоящего времени»{13}.

В преддверии Локарнской конференции в августе 1925 г. был досрочно очищен Рур. В конце августа - начале сентября 1925 г. в Лондоне совещание экспертов-юристов [160] Англии, Франции, Бельгии, Италии, Германии на основе германо-английского проекта выработало окончательный вариант гарантийного пакта. Пожалуй, последней возможностью для СССР оказать воздействие на позицию Германии явилась поездка Чичерина в Берлин через Варшаву. В Польше ему был оказан весьма дружественный прием. В Берлине визит советского наркоминдела в Варшаву был истолкован как давление. С 30 сентября по 6 октября 1925 г. Чичерин встречался с президентом Германии Гинденбургом, канцлером Лютером, дважды с министром иностранных дел Штреземаном. Чичерин вновь нажимал на военный аспект взаимоотношений, но безуспешно. Максимум, на что пошел Берлин, это выработка приемлемой для обеих сторон формулы о взаимном нейтралитете и заверения, что, вступив в Лигу Наций, Германия не станет проводить линию против СССР и будет готова договориться с СССР о заключении нового политического соглашения и торгового договора. 3 октября Советскому Союзу был предоставлен краткосрочный кредит на 75 млн. марок из расчета 8,5% годовых и конечным сроком выплаты 28 февраля 1926 г. Все это было «утешительным призом» советской стороне накануне Локарно.

В течение лета и осени 1925 г. лишь Зект и стоявшая за ним группа ведущих офицеров райхсвера проявили себя, по свидетельству X. Дирксена, крепчайшей опорой дружбы с Москвой{14}.

5 октября 1925г. начала свою работу Локарнская конференция. В ней участвовали министры иностранных дел Англии, Франции, Бельгии, Польши, Чехословакии, Германии и представитель Италии. На первом заседании английский министр О. Чемберлен провозгласил полное равноправие всех участников конференции и было начато постатейное обсуждение проекта гарантийного пакта, выработанного лондонским совещанием экспертов. На втором заседании б октября 1925 г. участники конференции приступили к обсуждению арбитражных договоров Германии с Польшей и Чехословакией о ее восточных границах. Англия отказалась взять на себя обязательство гарантировать германские восточные границы, и Франция, выступившая с этим предложением [161] заключить гарантийные договоры не только западных, но и восточных границ Германии, осталась в одиночестве. В конечном итоге Франция сама подписала гарантийные договоры с Польшей и Чехословакией, обязавшись оказать им помощь в случае нарушения их границ, если Лига Наций не решит вопрос о принятии соответствующих коллективных мер.

Наибольшие споры вызвало начавшееся на четвертом заседании обсуждение вопроса о вступлении Германии в Лигу Наций. Чемберлен заявил:

«Не может быть и речи о заключении пакта без одновременного вступления Германии в Лигу Наций».

Штреземан потребовал для Германии равного представительства в Совете и Секретариате Лиги, колониальных мандатов, уточнения обязательств по ст. 16 Устава Лиги. Этот вопрос стал одним из основных на конференции. От Германии требовали Обязательств участвовать во всех военных и экономических санкциях против агрессора, пропуска войск через ее территорию. Возможного агрессора все участники конференции видели в СССР.

Французский министр А. Бриан уговаривал германскую делегацию, говоря, что

«если Россия будет миролюбивой и дружественной, то эта проблема не будет острой, но если Россия прибегнет к агрессии, то Германия будет окружена друзьями, которые окажут ей помощь».

Он отметал саму мысль о том, что Германия окажет экономическую помощь России, которая «нападет на цивилизованный мир». Германская делегация обязательств участвовать в санкциях против СССР не дала. Штреземан пояснил, что в случае войны против России Германия не смогла бы помогать России даже косвенно; в случае же германо-русской войны «русские войска могли бы наводнить всю Германию и большевизм мог бы распространиться вплоть до Эльбы».

На шестом заседании 12 октября 1925 г. участники конференции продолжили обсуждение вопроса о влиянии ст. 16 Устава Лиги Наций на советско-германские отношения. В этот же день в Москве между СССР и Германией был подписан торговый договор, который, с учетом Локарно, должен был служить показателем «особых дружественных отношений» между Москвой и Берлином. [162]

16 октября 1925 г. на Локарнской конференции был подписан заключительный протокол и парафированы Рейнский гарантийный пакт, арбитражные соглашения Германии с Францией, Бельгией, а также с Польшей и Чехословакией. Кроме того гарантийные договоры с Польшей и Чехословакией подписала Франция. Рейнский пакт гарантировал сохранение территориального статус-кво границ Германии с Бельгией и Францией в соответствии с Версальским договором. Германия, Бельгия и Франция обязались не нападать друг на друга. Договор вступал в силу после его ратификации и вхождения Германии в Лигу Наций. Гарантами Рейнского пакта становились Англия и Италия. В качестве официального документа конференции был принят проект коллективного письма к Германии, в котором было согласовано такое толкование ст. 16, которое позволяло Германии участвовать в совместных мероприятиях Лиги в той мере, в какой это был возможно, сообразуясь с ее «военным положением» и с учетом ее «географического положения»{15}.

Посол Брокдорф-Ранцау отрицательно оценил итоги Локарнской конференции. В записке президенту Германии от 7 ноября 1925 г. он написал, что они означали ориентацию Германии на Запад.

«Если Локарнские соглашения будут заключены, мы потеряем тот козырь, который мы имеем со времен Рапалльского договора в отношении союзников, когда мы могли указать на возможность более тесной связи с Россией, не исключая даже возможности военного сотрудничества».

В письме президенту Гинденбургу от 28 ноября 1925 г. Брокдорф-Ранцау даже просил о своей отставке и лишь после соответствующей просьбы президента согласился остаться на своем посту в Москве.

Локарнские документы были подписаны в Лондоне 1 декабря 1925г. 28 февраля 1926г. Германия подала официальное заявление о вступлении в Лигу Наций. Однако на чрезвычайной сессии Лиги в Женеве в марте 1926 г. прием Германии в Лигу Наций был блокирован из-за претензий Польши, Испании и Бразилии на место постоянного члена Совета Лиги, обещанного Германии. 17 марта 1926 г. Бразилия наложила вето на [163] прием Германии. Лишь 8 сентября 1926 г. седьмая сессия Ассамблеи Лиги Наций приняла решение о принятии Германии в Лигу с предоставлением ей постоянного места в Совете Лиги.

Наряду с конференциями в Лондоне и Локарно, результаты которых означали «замирение» Европы на антисоветской основе, ослабление позиций Франции и усиление положения Англии и Германии, в Европе произошло еще одно событие, также имевшее свое влияние на советско-германские отношения и, в первую очередь, на их военную сферу - 17 июня 1925 г. в Женеве был подписан «Протокол о запрещении применения на войне удушливых, ядовитых или других подобных газов и бактериологических средств». Согласно протоколу, 37 государств, подписавшие его, заявили, что они признают запрещение использования на войне «удушливых, ядовитых или других подобных газов, равно как и всяких аналогичных жидкостей, газов и процессов», сформулированное в Гаагской декларации 1899г., системе версальско-вашингтонских договоров. Кроме того, 37 государств согласились распространить это запрещение на бактериологические средства. Депозитарием протокола, ратификационных грамот и документов о присоединении к нему других государств стала Франция.

10 мая 1926г. Протокол вступил в силу, 5 апреля 1928 г. к нему присоединился СССР. В Протоколе о присоединении к нему были сделаны две оговорки о том, что СССР принимает обязательство только по отношению к государствам, его подписавшим и ратифицировавшим и что протокол перестает быть обязательным для СССР «в отношении всякого неприятельского государства» и его союзников, вооруженные силы которого «не будут считаться с воспрещением» протокола. Кстати, в приказе РВС СССР от 21 июня 1929 г. о введении в действие Полевого устава РККА 1929 года (ПУ-29) говорилось: «Средства химического нападения, указания на которые имеются в Полевом уставе, будут применяться Рабоче-Крестьянской Красной Армией лишь в том случае, если наши классовые противники применят их первыми». [164]

Глава 12.

Договоренности 1925-1926 гг.
и визит Уншлихта в Берлин (март 1926 г. )

После ратификации Рапалльского договора Совет Труда и Обороны (СТО) РСФСР создал комиссию под председательством наркома внешней торговли Красина для выработки текста торгового договора с Германией. Была сформирована также подкомиссия, которая стала заниматься вопросами экономических отношений с Германией. Были обсуждены все стороны хозяйственных отношений с Германией, сформулированы основные положения торговой политики, таможенного тарифа и т. д{16}.

Одновременно подготовкой договора занимались в Берлине. 11 августа 1922г. канцлер Германии Вирт созвал с этой целью межведомственное совещание. Работа над текстом договора была поручена сначала В. Вальроту, а с февраля 1923 г. - П. фон Кернеру, возглавившему германскую делегацию на начавшихся в Берлине двусторонних переговорах по данному вопросу.

В результате переговоров стороны условились дополнить Рапалльский договор рядом соглашений:

транспортным, таможенным, страховым, консульским, концессионным урегулированием и т. д. После летнего перерыва переговоры возобновились 13 сентября 1923 г. и велись без перерывов до мая 1924 г., когда они были прерваны из-за налета и обыска, совершенного германской полицией в советском торгпредстве в Берлине 3 мая 1924 г. Лишь 15 ноября 1924 г. в Москве после урегулирования этого «майского инцидента» переговоры были возобновлены и далее проходили в несколько этапов: ноябрь - декабрь 1924 г., февраль - апрель, май - июль и сентябрь - октябрь 1925 г. Главными условиями сотрудничества советские представители выдвинули признание монополии внешней торговли и предоставление кредитов. 19 декабря 1924 г. Берлин согласился признать монополию советской внешней торговли, и стороны занялись разработкой текстов отдельных соглашений.

Началу следующего этапа переговоров предшествовала [165] активизация переориентации внешнеполитического курса Германии. Ее лидеры рассчитывали, что факт продолжавшихся с СССР переговоров даст им козырь в дипломатической игре с западными державами. С другой стороны, они с опасением следили за оживлением советско-французского диалога. Оба эти момента вынуждали германскую дипломатию во главе со Штреземаном, затягивая советско-германские переговоры, поддерживать впечатление, что между Германией и СССР возможно не только экономическое сотрудничество, но и дальнейшее политическое сближение{17}. Поэтому начавшийся 27 февраля 1925 г. очередной этап переговоров в течение марта шел весьма интенсивно, и в результате были согласованы тексты нескольких соглашений.

В период с марта по июль 1925 г. были обсуждены наиболее сложные вопросы: применение принципа наибольшего благоприятствования, экстерриториальности торгпредства в Берлине и его отделения в Гамбурге, предоставление кредита, условия советских сельскохозяйственных поставок. Советское правительство считало, что данный этап должен был стать последним и либо завершиться подписанием договора, либо констатацией невозможности выработки договора. В этот момент отсутствие у Кернера полномочий на подписание договора и «дело немецких студентов» поставили переговоры в трудную ситуацию.

Начавшееся 26 октября 1924 г. арестом двух немецких студентов в СССР «дело» было сфабриковано органами ГПУ с конечной целью повлиять на германскую сторону и не допустить судебного процесса над сотрудником ГПУ Скоблевским, арестованным немецкой полицией в Германии в горячие дни октября - декабря 1923 г. Тем не менее в январе 1925 г. В Ляйпциге начался судебный процесс над Скоблевским («дело ЧК»). 22 апреля 1925 г. суд приговорил советского чекиста к смертной казни, но затем этот приговор был заменен пожизненным заключением. «В ответ» суд в Москве в июне 1925 г. приговорил к смертной казни студентов.

В последние дни августа 1925 г. немецкая сторона пришла к выводу, что дальнейшее использование шумихи [166] вокруг «дела ЧК» для затягивания переговоров не в ее интересах. 22 августа Штреземан дал также указание Ранцау не ставить подписание договора в зависимость от переговоров с западными державами. В первой половине сентября в Москве была достигнута договоренность по спорным вопросам - по наибольшему благоприятствованию и транзиту. В начале октября 1925 г. накануне Локарнской конференции Чичерину на переговорах в Берлине с высшим политическим руководством Германии удалось достичь принципиальной договоренности о заключении нового советско-германского политического соглашения после вступления Германии в Лигу Наций, а также о подписании советско-германского торгового договора.

В эти же дни в Берлине немецкий банковский консорциум по соглашению от 3 октября 1925 г. в виде обмена письмами между «Дойче Банк», Госбанком СССР и советским торгпредством предоставил СССР краткосрочный кредит в размере 75 млн. марок (сначала речь шла о 100-миллионном кредите) для закупки в Германии товаров.

12 октября 1925 г. в Москве был подписан договор между СССР и Германией: с советской стороны его подписали М. М. Литвинов и Я. С. Ганецкий, с германской - У. фон Брокдорф-Ранцау и П. фон Кернер. Договор состоял из общих постановлений, заключительного протокола (восемь статей) и семи соглашений: о поселении и общеправовой защите (соглашение о поселении), экономическое, железнодорожное, соглашение о мореплавании, о налогах, о торговых третейских судах, об охране промышленной собственности. Было констатировано, что эти соглашения образуют с общими постановлениями единое целое, так что понятие «договор» охватывало отдельные соглашения.

Экономическое соглашение предусматривало развитие взаимных торговых отношений и достижение устойчивости товарообмена. Советское торгпредство в Берлине было признано органом осуществления монополии внешней торговли, оговаривалась его экстерриториальность. Железнодорожное соглашение делало акцент на том, что должны были быть предоставлены [167] некоторые привилегии Германии. Соглашение о мореплавании регулировало права торговых судов одной стороны, прибывающих в порты другой. Соглашение о налогах предусматривало регулирование уплаты разных налогов гражданами обеих стран. Остальные соглашения регулировали иные стороны взаимоотношений, выходивших за рамки торговых отношений. В день подписания договора состоялся обмен нотами. Консульское соглашение, приложенное к договору, устанавливало порядок допуска на территорию обоих государств генконсулов, консулов и вице-консулов.

По объему этот договор являлся одним из обширнейших в международной практике. Он создавал все необходимые предпосылки для успешного развития советско-германской торговли на основе принципа наибольшего благоприятствования. 18 декабря 1925 г. договор был ратифицирован ВЦИК СССР, а 6 января 1926 г. - германским райхстагом. 14 февраля 1926 г. состоялся обмен ратификационными грамотами. По определению заведующего Восточным отделом МИД Германии X. фон Дирксена, договор «значительно оздоровил советско-германскую дружбу».

21 ноября 1925 г. немцам был передан новый проект политического соглашения, выходивший за рамки предложения, сделанного Чичериным 25 декабря 1924 г. Он предусматривал взаимные обязательства ненападения, невступления в блоки, соблюдения дружественного нейтралитета, обязательства Германии предпринимать все от нее зависящее против возможного применения военных и экономических санкций против СССР {18}. В Берлине в декабре 1925 г. между Чичериным и Лютером, Штреземаном, Брокдорфом-Ранцау были продолжены переговоры о заключении политического соглашения. Немцы пытались уклониться от обязательств нейтралитета, соглашаясь лишь на «позитивный договор» неопределенного содержания. 30 декабря 1925 г. они передали проект протокола, который предлагался вместо договора. Проект не содержал обязательства Германии соблюдать нейтралитет. Учитывал советские возражения и по форме, и по существу проекта, немцы 21 января 1926 г. предложили [168] сначала еще один вариант протокола, и лишь после обсуждения на заседании правительства 24 февраля - проект договора, учитывавшего советские пожелания. Россия ждет договора», - указывал на этом заседании |канцлер Германии Лютер.

Как раз в это время, после Локарно и Женевы, где был отложен прием Германии в Лигу Наций, а Советской России, несмотря на полосу признания, грозила опасность политической изоляции, Москва, опасаясь потерять в лице Берлина своего, пожалуй, единственного «естественного» союзника и явно используя ситуацию, приложила огромные усилия по укреплению всех своих связей с ним. В этом смысле Московский (торговый) договор от 12 октября 1925г. представлял собой наиболее верный шаг, поскольку жизнь подсказывала необходимость правового урегулирования различных аспектов двусторонних отношений. Переговоры же по долгосрочному 300-миллионному кредиту шли трудно, а заключение политического договора вообще грозило превратиться в неразрешимую проблему{19}. Поэтому в Москве было решено самым серьезным образом подключить к политическим переговорам Военный аспект двусторонних отношений.

Параллельно советские лидеры рассчитывали расширить базу военного сотрудничества. В это время Крестинский вернулся в Берлин после своего пребывания в Москве.

30 января 1926 г. он рассказал Зекту и Хассе о том, что в Москве он

«много говорил и с военными и с общеруководящими товарищами (Крестинский имел в виду Сталина, Рыкова, Молотова, Ворошилова, Калинина, Дзержинского, Каменева, Томского, Троцкого, Бухарина, Зиновьева и др. Не случайно письмо адресовалось и Сталину. - С. Г. ) о нашей совместной работе <...> в области военной техники. Товарищи <...> вынуждены были признать, что работа эта почти ничего не дала».

Поэтому в Москве было принято решение, чтобы «вновь, как это было во времена Склянского и Розенгольца», встретились ответственные военные руководители с целью обсудить «военно-политические и военно-технические вопросы» и наметить линию дальнейшей работы. Зект согласился [169] и предложил, чтобы параллельно конкретные технические вопросы обсудили специалисты по вооружению и снабжению РККА и райхсвера. Было также условлено, что при решении вопроса о 300-миллионном кредите Советскому Союзу 20 млн. будут предназначены для военных целей. Убеждая Уншлихта в письме от 1 февраля 1926 г. не откладывать своего визита в Берлин, Крестинский подчеркнул, что факт ведения «деловых переговоров» с Зектом создаст «благоприятный тон для ускорения и улучшения условий наших хозяйственных и политических переговоров с немцами» (sic!){20}.

11 марта 1926г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило «признать поездку тов. У. безотлагательной»{21}.

В личном письме Крестинскому от 12 марта 1926 г. Чичерин сообщал, что

«инстанция высказалась за немедленную поездку т. Уншлихта, гл. обр., с точки зрения общеполитического значения этого дела. Разочарование будет очень вредно. Мы указываем на роль Гинд(енбурга ). Надо его Вовлечь определеннее. 2 разговора Унш(лихта ) с С. (Зектом. - С. Г. ) - слишком мало, нужно нечто большее. Надо связать его с новыми элементами. Надо выйти из тупика. Эта поездка должна что-нибудь дать новое, общеполитическое»{22}.

Итак, 17 марта 1926 г. на сессии Лиги Наций в Женеве прием Германии в Лигу откладывается. А 18 марта 1926 г. Политбюро ЦК ВКП (б) на своем заседании принимает решение о предоставлении делегации Уншлихта (в ее состав вошли: пом. нач. управления Штаба РККА Кругов, начальник военно-химического управления Фишман, начальник военно-технического управления РККА Халепский, представитель начальника морских сил Орас, заместитель начальника ВВС Муклевич, представитель Главного управления военной промышленности Высочанский, секретарь делегации Ромм) самых широких директив. По сути, это была широкая программа среднесрочного сотрудничества в военной области. Она включала в себя следующее:

«1. Постановка в СССР производства пулемета «Дрейзе» на началах совместной работы с вложением германского капитала. [170]

2. Постановка в СССР моторостроения и танкового производства с участием германского капитала.

3. Организация на совместных началах производства тяжелой артиллерии.

4. Совместная работа на судостроительном заводе в г. Николаеве и развертывание там производства современных подводных лодок, сторожевых судов и быстроходных катеров.

5. Совместное производство точной оптики, инженерного, прожекторного, телефонно-телеграфного и радиооборудования (строительство в СССР соответствующих производственных отраслей).

6. Дальнейшее развитие совместного авиа- и авиамоторного производства (на базе действующего соглашения с фирмой «Юнкерс»).

7. Продолжение сотрудничества в области военно-химического производства (на основе действующего соглашения с химическим концерном Штольценберга)»{23}.

Военная делегация во главе с заместителем Председателя Реввоенсовета СССР Уншлихтом находилась в Берлине 23 - 30 марта 1926 г. По взаимной договоренности визит был секретным. Уншлихт вел переговоры с высшим политическим и военным руководством Германии (канцлер X. Лютер, мининдел Г. Штреземан, военный министр О. Гесслер, главнокомандующий райхсвером X. фон Зект, бывший начальник генштаба О. Хассе и его преемник Г. фон Ветцель, начальник управления вооружений райхсвера М. Людвиг, статс-секретарь МИД К. фон Шуберт). Уншлихт привез развернутую программу наращивания двустороннего военного сотрудничества, которая была подробно обсуждена с руководством райхсвера. Были проведены также переговоры с рядом фирм - производителей военной техники и снаряжения («Крупп», «Сименс», «Райнметалл», «Телефункен», «Цайсс»).

К этому времени, несмотря на различные трудности, уже наметились некоторые устойчивые направления сотрудничества:

- совместное производство в СССР вооружений и прикладного оборудования;

- обучение германских военных кадров в СССР и советских - в Германии; [171]

- взаимное участие офицеров на крупных маневрах и учениях армий обеих стран;

- обмен разведданными.

В почти стенографической записи первого дня переговоров (23 марта 1926 г. ), сделанной советским военным атташе Луневым, Уншлихт фигурирует под своим партийным псевдонимом Юровский. В немецких документах он проходил как Унтерман. В переговорах участвовал также Крестинский. С немецкой стороны - Зект, Хассе, Ветцель и руководитель «Вогру» Фишер. Уншлихт, напомнив, что сотрудничество началось в 1920 г., когда «Советский Союз был окружен врагами и когда Польша являлась самым опасным врагом Германии», и что «наличие общих врагов тогда было побудительной причиной для этого сотрудничества», констатировал, что враги те же. Усиление активности монархических кругов в Польше, их ставка на Пилсудского, с одной стороны, Локарнский договор, с другой стороны, свидетельствуют, что «развязка приближается», иными словами, есть все основания «сохранить и развить начатое дело», не теряя времени.

Уншлихт изложил программу сотрудничества:

1. В военной промышленности: советская сторона предоставляет подходящие заводы, немецкая - недостающее оборудование и капиталы; обе стороны делают гарантированные заказы; к военному производству присоединяются смежные отрасли гражданской промышленности.

2. Проведение в СССР научных опытов и испытаний для развития запрещенной в Германии военной техники.

3. Дальнейшее развитие военных школ райхсвера в СССР («Имеющаяся школа летчиков может быть расширена; танковая - организуется»).

4. Взаимное участие на маневрах, полевых поездках, военных играх.

5. Обмен разведывательными данными («его желательно развивать так, чтобы «с немецкой стороны получать больше, так как мы передаем все, могущее их интересовать»). [172]

Зект согласился с такой постановкой вопроса, ответив лишь, что при этом надлежит считаться с отсутствием у райхсвера собственных средств, достаточных для постановки новых производств в СССР. Учитывая, что военно-промышленное сотрудничество для Москвы было главным, основной упор Уншлихт сделал именно на него, назвав 9 наиболее актуальных для СССР направлений:

а) авиация: металлическое самолетостроение, моторостроение - увязка его с автомобильным производством и создание тем самым базы для производства танков, тракторов, броневиков;

б) химия: «Берсоль» хоть и не выполнил обязательств, но дело надо развивать, приступив к оборудованию производства других ОВ; хлор-продукция мирного времени является одновременно основой всех этих веществ;

в) тяжелая артиллерия (сухопутная и морская): калибры от 6 до 18 дюймов, зенитки от 4 до 5 дюймов. Завод имеется в Сталинграде, его нужно расширить и оборудовать;

г) снаряды: заказ выполнен, качество хорошее, готовы продолжать;

д) танки: завод есть, необходимо расширение;

е) оптика: интерес к наладке производства измерительных и наблюдательных приборов, прицелов, прожекторов;

ж) пулеметы: разговоры тянутся, дело не движется; завод имеется в Коврове, готовность изготавливать пулеметы обоих калибров (и для РККА, и для райхсвера);

з) флот: советскую сторону интересовало производство подлодок, сторожевых судов, катеров; верфь имеется в Николаеве, на Черном море;

и) радио: производство агрегатов, динамо для полевых радиостанций, стальной жилы для полевых кабелей{24}.

В кратком письме Чичерину (копии Литвинову, Сталину, Ворошилову) от 23 марта 1926 г. Крестинский сообщал, что по большинству вопросов между Уншлихтом и Зектом царило «полное единомыслие». Уншлихт сам также слал донесения в Москву. Одно из них [173] Политбюро обсудило 25 марта (протокол ? 17) и передало его «на разрешение Секретариата ЦК». Затем делегация Уншлихта разбилась на комиссии и начались «конкретные переговоры с руководителями соответствующих отделов Ваффенамта (нечто вроде нашего ЦУСа{25}, но в более широком смысле)»{26}.

25 марта 1926 г. Уншлихт, Крестинский и Якубович встретились с военным министром Гесслером, присутствовал майор Шельберт. Крестинский констатировал, что на проходивших конкретных переговорах «не все обстоит благополучно» в том смысле, что немцы, ссылаясь на отсутствие денег, заявляли, что их участие в финансировании предприятий в СССР и обеспечении заказами заводов «совершенно исключено». Уншлихт отметил, что, отказываясь от финансовой поддержки совместных проектов, немецкая сторона готова лишь оказать содействие в привлечении частного германского капитала, сводя его роль таким образом к «простому посредничеству» между советской стороной и германскими частными фирмами.

Указав на наличие потребности райхсвера в вооружении (тяжелая артиллерия, танки и т. д. ) и на тот факт, что затраты на его приобретение производятся, Крестинский предложил, чтобы эти заказы были сделаны в СССР. Он предложил Гесслеру «устроить свидание» Уншлихта с райхсканцлером и поставить вопрос о финансировании перед ним, раз уж военное министерство не имеет средств для совместных работ. Уншлихт попытался усилить этот ход Крестинского, подчеркнув, что «перед своим отъездом из Москвы он докладывал своему правительству о предстоящих переговорах в Берлине и мог установить в наших руководящих кругах в лице Рыкова и др. серьезный интерес к данному делу».

26 марта Уншлихт, Лунев и Якубович были у Зекта. Перед разговором с ним члены советской военной делегации, работавшие в отдельных комиссиях, доложили о результатах своих переговоров. Они выяснили, что «немцы готовы очень далеко идти» в сотрудничестве, не требующем больших денежных затрат: создание военных школ, испытательных и конструкторских бюро [174] и т. д. Разговор Уншлихта с Зектом на этот раз носил «более специальный военный характер», «при этом нажимистый». Здесь выявились уже «деловые разногласия, именно, что и в какой области немцы считают для себя нужным и возможным, а с другой стороны, что мы считаем минимально необходимым». «Положительным результатом этого разговора» было то, что, как отмечал Крестинский в письме Чичерину от 26 марта 1926г. (Копии Литвинову, Сталину, Ворошилову), «немцы будут выступать не просто как посредники, а совместно с нами, как заинтересованная сторона»{27}.

29 марта 1926 г. Дирксен о переговорах Уншлихта с Зектом записал со слов руководителя «Вогру» майора Фишера, что Зект пообещал ликвидировать ГЕФУ, а на Предложение Уншлихта о создании заводов и соответствующих германских гарантированных заказах дал согласие, «но только в рамках отпущенных средств». Уншлихт указал, что позитивно прошедшие переговоры с представителями фирм «Райнметалл», «Крупп», «К. Цайсс» «окажутся напрасными» без соответствующего финансирования проектов. В таком случае, записал Дирксен, Уншлихт обратится к французам (ф. «Шнайдер-Крезо»). В качестве альтернативы, - записал Дирксен, - предлагалось перепрофилирование заводов на производство тракторов и моторов («Деньги на тракторные заводы выделены. - Юнктим с 300-миллионным кредитом»){28}.

30 марта 1926 г. по приглашению Крестинского состоялся завтрак, в котором с советской стороны участвовали Крестинский и Уншлихт, с немецкой - райхсканцлер Лютер, министр иностранных дел Штреземан, статс-секретарь МИД Шуберт и Ф. Кемпнер, главнокомандующий райхсвером Зект и начальник генштаба Ветцель. После завтрака в ходе беседы Уншлихт изложил свою программу канцлеру (строительство в СССР заводов по производству тяжелой артиллерии, ОВ, другого вооружения, включая оптические приборы и инструменты), увязав помощь Германии кредитами и заказами с возможностью для Германии создавать в СССР различные военные школы. И он, и Крестинский неоднократно подчеркивали, что все эти вещи уже подробно обсуждены с германским военным министерством [175] и теперь речь идет об отношении к этому германского правительства.

Канцлер однако говорил об «огромном интересе» Германии сотрудничать с Россией «на дело мира» и старательно обходил вопросы дальнейшего расширения военного сотрудничества. Говоря об интересе Германии в промышленном развитии России, он упомянул и возможность постановки в СССР оптической отрасли, на что полпред тут же заявил, что вопрос об оптической отрасли актуален лишь в той мере, в какой речь идет об оптических приборах, предназначенных для военных целей. Речь идет о том, готова ли Германия в принципе участвовать в реализации советских планов. На настойчивые вопросы Крестинского и Уншлихта дать немедленный ответ относительно изложенной Уншлихтом программы канцлер Лютер дипломатично уклонился, сославшись на свою неготовность к переговорам по этому вопросу. Что касается Зекта, то он в течение всей беседы отмалчивался{29}.

По итогам переговоров было решено, что впредь военные ведомства обеих стран будут поддерживать взаимные отношения непосредственно, минуя всякие посреднические организации, стоящие вне военных ведомств обеих стран, и что все переговоры будут вестись «непосредственно между высшими военными органами обеих сторон»{30}, причем в Берлине эти вопросы будут решаться Зектом, а в Москве - Уншлихтом; связь же будет поддерживаться в Берлине - военным атташе Луневым, а в Москве - уполномоченным райхсвера полковником Лит-Томзеном{31}.

Что же касается привезенной Уншлихтом программы сотрудничества, то почти все советские предложения относительно создания новых и дальнейшего развития имевшихся совместных военных производств были отклонены германской стороной со ссылкой на отсутствие финансовых средств и ограничения Версальского договора. Практически немцы согласились лишь на ускорение решения вопроса о налаживании в СССР производства противогазов (ф. «Ауэр») и проведения аэрохимических испытаний. Кроме того, они согласились передать советской стороне полностью все материалы, проекты, чертежи, спецификации, патенты [176] по подлодкам, выработанные на основе военного опыта и послевоенных изысканий как в КБ морского ведомства, так и в филиалах и КБ, прямо или косвенно связанных с ним (ИФС и др. ). Советская сторона приняла германское предложение о расширении летной школы в Липецке и об организации танковой школы под Казанью. Был согласован вопрос о взаимном участии на маневрах, в полевых поездках.

В докладе Политбюро по итогам визита Уншлихт написал, что «базировать развитие нашей военной промышленности на основе совместной работы с немецкой стороной совершенно невозможно ввиду явного нежелания немцев», - «удалось договориться лишь по тем вопросам, решение которых полностью зависело от нас».

Письмом от 3 апреля 1926 г. статс-секретарь МИД Германии Шуберт информировал германского посла в Москве Брокдорфа-Ранцау о прошедших в Берлине переговорах. Он отметил, что поначалу ожидалось лишь обсуждение с Уншлихтом текущих вопросов и сотрудничества военных на 1926г., однако советская сторона предложила расширенную программу, на которую у райхсвера не было денег. Препровождая запись переговоров канцлера Лютера с Уншлихтом, Шуберт писал, что, по мнению Штреземана, «осуществление (советского. - С. Г. ) проекта несовместимо с общей линией» германской политики. Немцы полагали, что в тот момент, «между Локарно и Женевой» - имелась в виду чрезвычайная сессия Лиги Наций в Женеве 8 - 17 марта 1926 г., на которой решался вопрос о вступлении Германии в Лигу, - когда, по большому счету, решался вопрос о переориентации Германии на Запад и включении ее на равных в мировую политику, расширение военного сотрудничества с Советским Союзом, «если бы об этом стало известно, лишило бы Германию всякого политического кредита в мире».

7 апреля 1926г., изучив послание Шуберта, Брокдорф-Ранцау встретился с Чичериным. Нарком в тот же день составил о ней отчет, направив его членам Политбюро ЦК ВКП(б), членам коллегии НКИД, Уншлихту, а также Крестинскому. По словам Ранцау, поскольку «прежние контрагенты» не имели нужных денег, то руководящая роль перешла к канцлеру и другим [177] министрам («Самое важное и характерное то, что дело переходит в гораздо большей степени, чем раньше, в руки правительства в лице канцлера и министров иностранных дел и военного»); беседа же с Уншлихтом явилась для канцлера, «принципиально решившего идти по этому пути», исходной точкой дальнейшей работы. Относительно «Юнкерса» Чичерин в своем отчете со слов посла записал, что в этом вопросе «серьезнейшим образом заинтересовано само германское правительство и оно окажет здесь финансовую поддержку»{32}.

13 апреля 1926г. Крестинский писал наркому (копии Литвинову, Сталину и Уншлихту) по поводу сообщений Ранцау, что МИД Германии (и Брокдорф-Ранцау) действительно пытались «забрать дело в свои руки» и дать ему «официальный бюрократический ход». Полпред был против передачи инициативы по этому делу в «ведомство, наименее сочувствующее нашим планам», предложив вести все «деловые переговоры» через Уншлихта и представителя райхсвера в Москве Лит-Томзена, самого же посла использовать лишь «по мере возможности».

Брокдорф-Ранцау постоянно настаивал на подчинении находившегося в Москве представителя райхсвера непосредственно ему, как послу и полномочному представителю политического руководства Германии. В январе 1926 г. он информировал Штреземана и Лютера о том, что военное сотрудничество «по мнению всех ответственных правительственных учреждений в Москве представляет собой важнейшее связующее звено между Германией и Советским Союзом», но из-за «самодеятельности» военных как в Москве, так и в Берлине, не принесло значительных политических дивидендов. Поэтому он требовал строжайше запретить представителям райхсвера заниматься какой-либо политической деятельностью и координировать все действия военных с политическим руководством Германии. Он привел ряд грубых просчетов со стороны военных. Смерть в Риге директора фирмы «Штольценберг» фон Хагена, когда осматривавший тело врач обнаружил портфель с секретными военными проектами. Врач передал их германской миссии в Риге. Спустя [178] некоторое время сотрудник советского полпредства А. Я. Семашко интересовался этими документами;

позже этот Семашко бежал в Испанию, откуда пытался шантажировать советское правительство угрозами разоблачения тайного военного сотрудничества. Затем он привел в качестве примера «дело Петрова», а также тот факт, что из-за неосторожности военных «Антанта через Польшу была точно информирована о деятельности военного министерства в России». Причем об этом послу говорил президент Эберт{33}.

Относительно беседы с канцлером 30 марта 1926г., на которой присутствовали и военные, Крестинский писал, что ее цели - непосредственно довести до сведения главы правительства «о наших планах и о возможностях совместной работы», сориентироваться самим относительно того, насколько оно разделяет настроения райхсвера, и «помочь немецкому военному ведомству получить от своего правительства недостающие ему необходимые средства», - достигнуты. Так что теперь германское военное министерство могло уже само требовать средства от правительства, ссылаясь на заявления, сделанные Лютеру и Штреземану авторитетным представителем РВС СССР.

* * *

В марте - апреле 1926 г. обсуждение проекта советско-германского политического договора вступило в решающую стадию. Советская сторона добилась внесения устраивавших ее поправок в ст. 2{34} и 3{35}, после чего текст договора был практически согласован. 24 апреля 1926 г. в Берлине состоялось подписание договора. Он состоял из 4 статей.

В ст. 1 говорилось, что основой взаимоотношений между СССР и Германией остается Рапалльский договор. Правительства обеих стран обязывались «поддерживать дружественный контакт с целью достижения всех вопросов политического и экономического свойств, касающихся совместно обеих стран».

Ст. 2 гласила, что «в случае, если одна из договаривающихся сторон, несмотря на миролюбивый образ действий, подвергнется нападению третьей державы или группы [179] третьих держав, другая договаривающаяся сторона будет соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта».

В ст. 3 указывалось, что ни одна из договаривающихся сторон не будет примыкать к коалиции третьих держав с целью подвергнуть экономическому или финансовому бойкоту другую договаривающуюся сторону.

В ст. 4 говорилось о правовом характере договора. Он был заключен сроком на пять лет{36}.

Подписание договора (его подписали Г. Штреземан и Н. Н. Крестинский) сопровождалось обменом нотами, которые являлись составной частью договора. В нотах говорилось, что принадлежность Германии к Лиге Наций не может быть препятствием к дружественному развитию отношений между Германией и СССР. Германская сторона заявляла, что вопрос о применении санкций против СССР мог бы встать лишь в том случае, если бы СССР начал наступательную войну против третьей державы. Определение того, является ли СССР нападающей стороной, в Лиге Наций могло быть произведено лишь с согласия Германии.

«Необоснованное обвинение не будет обязывать Германию участвовать в мероприятиях, предпринятых по ст. 16».

Таким образом, подписанием Берлинского договора после Локарно была как бы подтверждена Преемственность Рапалльского договора. Берлинский договор представлял собой единое целое с Московским договором от 12 октября 1925г. и создавал дальнейшие предпосылки для расширения двустороннего сотрудничества.

27 апреля 1926 г. на завтраке, устроенном Штреземаном по случаю подписания Берлинского договора, Крестинский в беседе с канцлером Лютером вновь затронул вопрос о военных заказах Германии в СССР. Сославшись на интенсивную работу по подготовке Берлинского договора, не дававшую возможности заняться военными вопросами, советский полпред прямо сказал, что для СССР очень важно знать позицию Германии. Если она не примет советскую оферту, то правительству СССР придется уменьшить размах своих планов, ждать долго оно не намерено. Он сослался на [180] необходимость реконструкции завода по производству тяжелой артиллерии в Царицыне (Сталинград), построенном с помощью французов во время войны 1914-1918 гг. {37}.

10 июля 1926 г. после продолжительных - с 1924 г. - переговоров «Дейче Банк» предоставил СССР долгосрочный кредит в размере 300 млн. марок с 60-процентной государственной гарантией, рассматривавшейся в банковских кругах Германии, как писал член коллегии НКИД СССР Стомоняков в своем письме от 2 февраля 1926г., адресованном Сталину (ЦК), Рыкову (СНК), Дзержинскому (ВСНХ), Шейнману (Госбанк), Фрумкину (НКВ и ВТ), Литвинову (НКИД), в качестве основы кредитных отношений с СССР. Договоренность о кредите была оформлена в виде обмена письмами между «Дойче Банк» и торгпредством. Кредит был предоставлен под 9,4% годовых сроком на шесть лет. Большая часть кредита была использована для закупок машин и оборудования для промышленности, в том числе для военпрома. Относительно использования Советским Союзом этого кредита Дирксен записал 3 апреля 1926г., что германское правительство предоставит деньги Советскому Союзу на строительство заводов по производству «тракторов», моторов и оптических инструментов. Под «тракторами» имелись в виду танки. Внешне эта «акция» впишется в рамки 300-миллионного кредита.

«То, что русские будут изготавливать на этих заводах еще что-то, в конце концов их дело»{38}.

Глава 13.

«Гранатная афера»

Атмосфера вокруг советско-германского военного сотрудничества постепенно ухудшалась. Претензии германского посла на единоличное представительство и ответственность за всю полноту германо-советского диалога, позволившего Германии начать «возвращение в Европу», неудачная деятельность ГЕФУ, проведение военным министерством Германии самостоятельной русской политики с самонадеянными заявлениями [181] представителей райхсвера официальным советским представителям, с одной стороны, утечка информации, происходившая с советской стороны в результате различных инцидентов («дело Скоблевского, «дело Петрова», «случай с Семашко», «случай с Климом»);

довольно прозрачные намеки советских представителей на возможность в случае нежелания Германии вместе создавать советскую военную промышленность обратиться к заклятому врагу Германии - Франции, с другой; наконец, деятельность разведок Англии, Франции, Польши, практически с самого начала наблюдавших за развитием советско-германских «военно-технических контактов» и по мере возможности прилагавших усилия к его срыву{39}, с третьей, неуклонно вели к «взрыву бомбы».

Летом 1926 г. тема «тяжкой компрометации Германии» неожиданно замаячила перед германскими политиками в связи с «делом Скоблевского». Советская сторона в связи с подписанием Берлинского политического договора через Литвинова предложила 7 мая 1926г. окончательно устранить из советско-германских отношений все «препятствующие им политические инциденты», имея в виду помиловать и произвести обмен всех арестованных и осужденных лиц. К тому времени в Германии помимо Скоблевского были осуждены к четырем годам каторги еще трое человек (некто Р. Озоль и супруги Г. и В. Лоссин, все - немцы и все - за передачу Советскому Союзу военных секретов). В СССР были осуждены 14 немецких подданных: студенты К. Киндерман и Т. Вольшт (по делу с ними проходил еще один эстонец, от которого в ходе процесса судебные органы добились признания выдвинутого против него обвинения); консульские агенты в Батуми, Поти и Баку К. Корнельсен, супруги А. и К. Шмитц, К. и М. Фогелей, торговец Т. Экк, обвиненные в экономическом военном шпионаже в декабре 1925г. ; Анна Аух, сосланная весной 1924 г. в Сибирь за укрывательство белогвардейского офицера; трое торговцев в Ленинграде Л. Байер, Арндт, Г. Мюллер - по обвинению в подкупе; а также представитель «Юнкерса» в Москве Шолль, обвиненный (и признавшийся) в подкупе [182] «высших чинов» советского воздушного флота. Четырем из них грозила смерть, остальным - пожизненное либо длительное лишение свободы{40}.

Берлин согласился с подобным обменом и 22 мая 1926 г. об этом был проинформирован посол Брокдорф-Ранцау. Было сделано соответствующее сообщение советскому полпредству в Берлине{41}. Однако германский МИД справедливо опасался, что военное министерство воспротивится такому шагу. С другой стороны, МИД полагал, что если обмен не будет произведен, то тогда приговоры в процессах над арестованными в СССР немцами будут весьма жестокими. В свою очередь это привело бы к тому, что «политическое значение Берлинского договора было бы утрачено и, ввиду известного единства политики и экономики в России, не замедлили бы сказаться и экономические последствия». Мало того, в связи с делом Шолля, реальной стала бы угроза компрометации и данное дело могло бы вылиться в международный скандал, поскольку советское правительство, как опасались в Берлине, не смогло бы сохранить контроль над процессом, который, в конечном счете, был бы использован компартией в идеологических целях. Вот тогда и всплыли бы связи «Юнкерса» и стоявшего за его спиной военного министерства с «Красным воздушным флотом». После этого публичное обсуждение этих вопросов без труда перешло бы и на прочие военные связи Германии с СССР{42}.

В связи с этим 12 июля 1926 г. Дирксен составил краткий, но весьма емкий и красноречивый документ:

«Компрометирующий материал.

1. 200 тыс. снарядов складированы в Ленинграде, будут транспортированы в Германию (нарушение Версальского договора).

2. Липецк. Обучение немецких курсантов в военной школе летчиков (нарушение Версальского договора).

3. Обмен военными и морскими миссиями. (Если, может быть, и не нарушение Версальского договора, то, во всяком случае, опасность тяжкой компрометации. )

4. Мы строим в России химзавод. [183]

5. Мы содержим танковую школу.

6. «Юнкерс».

7. Предстоят переговоры с Уншлихтом о переносе немецкой (военной) промышленности в качестве оборонной промышленности в Россию («Райнметалл», «Крупп»).

8. Мы инвестировали в военную промышленность 75 млн. марок»{43}.

Сотрудник германского посольства в СССР А. Хенке, находившийся в то время в Берлине, 12 июля 1926 г. также подготовил для Дирксена обзорный документ с перечислением проводившейся в нарушение военных положений Версальского договора деятельности. В нем наряду с производством и вывозом военного снаряжения и боеприпасов из СССР говорилось об обучении советских летчиков германскими инструкторами;

о деятельности летной школы в Липецке; о неоднократных визитах в СССР делегаций райхсвера, ВМФ и ВВС (Миссии Хассе, Менцеля, Фишера, Вильберга, Фогта, Шпиндлера), а также об участии на маневрах РККА в 1925 г. под вымышленными именами группы «активных» офицеров райхсвера{44}.

14 июля на совещании между статс-секретарем МИД Германии Шубертом и военным министром Гесслером (присутствовал Шляйхер), а затем на заседании 19 июля 1926 г. с участием канцлера Лютера обсуждалась угроза компрометации в связи с требованием Москвы получить в ходе обмена Скоблевского. В Берлине царило единое мнение, - и оно было отчетливо проиллюстрировано в случае со Скоблевским и «делом немецких студентов», - что в случае посылки новых эмиссаров из СССР в Германию для разжигания революционной деятельности Москва найдет возможность подстраховать их арестом немецких заложников{45}.

19 июля 1926 г. кабинет принял решение о «политическом помиловании» Скоблевского, обусловив его согласием Исслера. Однако тот резко возражал против такого решения и грозил уйти в отставку, полагая, что нельзя прощать преступника, участвовавшего в подготовке попытки свергнуть конституционный строй в Германии. Помощь райхсвера в подавлении «Октябрьского [184] переворота» 1923 г. была тогда решающей; поэтому помилование Скоблевского, по мнению Гесслера, крайне негативно подействовало бы на райхсвер. Ситуация обострилась настолько, что военный министр предложил даже пойти на прекращение военного сотрудничества с СССР, если из-за «военного дела» советская сторона получит свободу рук для шантажа{46}.

В конце концов на заседании кабинета 12 августа 1926 г. было подтверждено решение о помиловании Скоблевского, и 20 августа президент Гинденбург под-г писал соответствующий указ{47}. Таким образом, вопрос со Скоблевском, Шоллем, студентами и другими арестованными был урегулирован: 14 осужденных в СССР 1 немцев в сентябре того же года были обменяны на четырех, осужденных в Германии (в том числе Скоблевского).

Однако советско-германские отношения ждало еще одно испытание, связанное с «гранатной аферой» и «делом Юнкерса», вылившимся позже в огромный скандал. Слухи о перевозках морем грузов из Германии в СССР (маузеры, сырье для производства ОВ, порох, снаряды, запчасти для самолетов и стрелкового оружия и т. д. ) в Финляндии начали циркулировать еще в феврале 1926 г, когда несколько пароходов с этим грузом попали в Финском заливе во льды{48}. 5 июля финский министр иностранных дел Э. Н. Сетала информировал об этом германского посланника в Хельсинки Х. Хаушильда, особенно акцентировав внимание на том, что немецкий пароход «Альтенгамме» был зафрахтован под груз с военным снаряжением для СССР (маузеры, мышьяк для производства ОВ). В ноябре 1926 г. финны составили список советских фабрик, на которых Германия помогала налаживать военное производство. Об этом стало известно и в Варшаве, и в Париже, и в Лондоне. Французская газета «Аксьон Франсез» опубликовала об этом заметку в номере от 9 августа 1926 г. В начале августа 1926 г. генсек МИДа Франции Ф. Бертело интересовался у германского посла в Париже Л. фон Хеша относительно германских поставок ОВ морем в СССР. Об этом же запрашивал у статс-секретаря МИД Германии Шуберта английский посол в Берлине лорд [185] д'Абернон; Пресс-атташе польского посольства в Берлине Б. Эльмер передал одному американскому журналисту материал 6 германских поставках в СССР с просьбой опубликовать его.

Пытаясь пресечь расползание взрывоопасной информации, Шуберт в телеграмме от 6 августа 1926 г. поручил послу во Франции Хешу и посланнику в Финляндии Хаушильду сообщить министрам иностранных дел Франции и Финляндии, что официальные германские власти к перевозкам вооружения никакого отношения не имеют и что скорее всего речь идет о международной контрабанде оружия с использованием зафрахтованных в Германии судов. Адресатом могут быть и Россия, и Китай. В больших количествах оружие через Чехословакию, Данию и Россию в Китай сбывало итальянское правительство. Вполне возможно, что и германские суда доставляли подобные грузы из Копенгагена в Ленинград. Шуберт приводил конкретный случай с задержанием английскими властями в южноафриканских портах двух германских судов, зафрахтованных Правительством Италии для Перевозок в Китай трофейного оружия времен империалистической войны 1914-1918 гг. {49}.

Параллельно «Юнкерс», все более обраставший долгами, подготовил несколько меморандумов (от 1 мая, 25 июня 1926 г. и др. ), подробно освещавших его контакты с «Зондергруппой Р» военного министерства и советской стороной, и передал их журналистам и парламентариям{50}. Положение усложнилось, когда 6 октября 1926 г. в отставку вынужден был уйти главнокомандующий райхсвером Зект{51}. Он хотя и был «трудным собеседником» для многих левых политиков, а также и для военного министра Гесслера, но он пользовался большим уважением среди правых и мог в случае надобности оказать на них необходимое воздействие.

II октября 1926 г. Зекта заменил на посту главнокомандующего генерал В. Хайе.

«Бомба» взорвалась в начале декабря 1926г., когда влиятельная английская газета «Манчестер Гардиан» 3 и 6 декабря выступила с резкой критикой СССР и Германии. По следам ее статей 4, 5, 6 и 7 декабря выступила [186] газета СДПГ «Форвертс». Статьи в «Манчестер Гардиан» от 3 декабря 1926 г. назывались «Грузы боеприпасов из России в Германию» и «Визиты офицеров в Россию». В статьях в сенсационном ключе с огромными заголовками на первой странице говорилось о существовании на протяжении пяти с лишним лет секретных связей между райхсвером и Красной Армией. Газета информировала о построенном «Юнкерсом» в Советском Союзе авиационном заводе, производившем (продукцию для армий обеих стран, о строительстве в СССР германских химзаводов по производству ОВ, в которых участвовали германские и советские военные эксперты. Для поддержания связей и ведения необходимых переговоров офицеры райхсвера приезжали в Советский Союз по фальшивым документам, главнокомандующий райхсвером генерал Зект был обо всем этом не только информирован, но и имел весьма хорошие связи с высокопоставленными офицерами Советской России{52}. Относительно грузов боеприпасов сообщалось, что в ноябре 1926 г. шесть советских кораблей прибыли в Штеттин, причем один из них в пути потерпел крушение, и при этом выяснилось, что груз состоял из оружия и боеприпасов, предназначавшихся для райхсвера (18 ноября 1926 г. у берегов Финляндии затонула яхта «Анна». На ее борту было 50 т. боеприпасов). Отмечалось, что в одном из посланий в Москву по случаю визита делегации из Восточной Пруссии советский полпред Крестинский рекомендовал своему правительству продемонстрировать визитерам, что в Москве сожалеют об отставке Зекта и даже советовал оказать на них воздействие и организовать в Восточной Пруссии оппозицию против Штреземана.

«Манчестер Гардиан», явно сочувствуя Штреземану, которого «действительно нельзя назвать другом русских», призывала германское правительство «скорейшим образом навести порядок в собственном доме» с тем, чтобы на переговорах в Женеве{54}, где должны были обсуждаться вопросы о германском разоружении и о прекращении деятельности Межсоюзнической контрольной комиссии, могло быть найдено приемлемое для всех сторон решение. 4 декабря Берлин через [187] Телеграфное агентство Вольфа опубликовал официальное опровержение, указав, что подобные публикации имеют целью помешать переговорам в Женеве.

5 декабря 1926 г. социал-демократический «Форвертс» статьей «Советские гранаты для пушек райхсвера» в не менее сенсационном духе сообщил о публикации «Манчестер Гардиан». «Форвертс» выступил с упреком в адрес райхсвера и обвинениями против Советской России, которая «вооружает германскую контрреволюцию». Москва поставляет оружие райхсверу, чтобы подавлять в Германии революционное движение, и она же «подстрекает немецких рабочих на выступления против пулеметов, начиненных русскими боеприпасами! Братский привет из Москвы!» - издевался над КПГ «Форветрс» и ехидно вопрошал: «Не были ли ружья, стрелявшие в рабочих-коммунистов в Саксонии, Тюрингии и Гамбурге заряжены русскими пулями?». Райхсканцелярия намеревалась предупредить руководство СДПГ о том, что подобные выступления «Форвертса» вредят политическим интересам Германии в отношениях с СССР, и запретить продолжение подобных нападок{55}.

5 декабря 1926 г. Штреземан, выехавший в Женеву для участия в работе 43 сессии Совета Лиги Наций, в телеграмме из Швейцарии заведующему Вторым Европейским отделом (Западная и Южная Европа) МИДа Германии Г. Кепке на случай обращения к нему министров иностранных дел других стран касательно публикаций в «Манчестер Гардиан» и «Форвертсе» писал, что его аргументация будет строиться на заявлении об отсутствии каких-либо «военно-политических секретных договоренностей» между Германией и СССР. Министр намеревался напомнить о критической ситуации, в которой в начале 20-х годов находилась Германия, имея в виду в первую очередь угрозу для Восточной Пруссии, на которую неоднократно претендовала Польша, и оккупацию Рурской области в 1923 г. Именно тогда «определенными ведомствами райхсвера» деятельность определенных германских экономических кругов была использована для ликвидации недостатка у Германии боеприпасов и других оборонительных средств. Однако [188] как только германское правительство узнало о сути русского дела», оно, поняв всю его двусмысленность, ало необходимые распоряжения о его прекращении; а чтобы не вызывать ненужного обострения в делах с ХСР, Германия приступила к постепенной ликвидации данного «дела», так что весь вопрос уже, мол, потерял свое политическое и военное значение{56}.

МИД Германии информировал 6 декабря своего министра в Женеве о том, что с согласия канцлера В. Маркса, Военного министра Гесслера и главкома райхсвера Хайе. Германской прессе было указано, исходя из внешнеполитических интересов, не муссировать более данного вопроса в сенсационно-обвинительном ключе. Появившиеся 6 декабря статьи в газетах «Берлинер Тагесцайтунг» («Русско-германская военная промышленность») и «Вельт ам Монтаг были написаны уже, как говорится, «в русле данных директив». Так, «Берлинер Тагеблат», констатировав наличие фактов сотрудничества, напомнил его побудительные мотивы (Версальский договор, «Лондонский ультиматум», Генуэзская конференция, оккупация Рура, ожидание польского нападения). «Политика удушения» Германии со стороны Антанты сильно ударила по самолетостроению Германии, и многие фирмы вынуждены были работать за рубежом. Так, «Фоккер» «ушел» в Голландию, «Дорнье» - в Италию, причем это не противоречило Версальскому договору. Что касается заказов боеприпасов и оружия в России, то после Локарно, писала газета, Германия не делала в СССР новых заказов{57}.

6 декабря 1926 г. «Манчестер Гардиан» опубликовала еще одну статью о германо-советском военном сотрудничестве «Военная трансакция Берлина», использовав один из меморандумов фирмы «Юнкерс». В статье довольно подробно была изложена история взаимоотношений «Юнкерса» с «Зондергруппой Р» военного министерства Германии и советским правительством, начиная с лета 1921 г. «Форвертс» в тот же день опубликовал небольшую заметку «Советские гранаты» с нападками на газету КПГ «Роте Фане», а «Ляйпцигер Фолькс-цайтунг» - разоблачительную статью о «немецкой фабрике по производству ядовитых газов в России». 7 декабря «Форвертс» на публикацию «Манчестер Гардиан» [189] от б декабря откликнулся статьей «Россия и райхсвер. Новые разоблачения 'Манчестер Гардиан»»{58}.

Практически вся центральная пресса Германии (в основном это были газеты различных партий) пестрела статьями на данную тему. Здесь и уже упоминавшаяся «Ляйпцигер Фольксцайтунг»(СДПГ), «Дойче Тагес-цайтунг» (НННП), и «Дойче Альгемайне Цайтунг» (ННП), и газета партии Центра «Германия», и «Фёлькишер Беобахтер» (НСДАП), и, конечно же, уже упоминавшиеся «Форвертс» (СДПГ) и «Роте Фане» (КПГ). Со своими комментариями выступили независимые «Берлинер Тагеблат» и «Вельтбюне». Мелкие же, провинциальные газеты ограничились лишь перепечаткой сообщений из «Манчестер Гардиан», а также отдельных комментариев из упомянутых газет.

Буквально в те же дни, почти всю первую декаду декабря 1926 г., в Берлине с визитом находился советский нарком иностранных дел Чичерин. На встрече с представителями германской прессы б декабря он кратко квалифицировал данные сообщения: «Made in England»{59}, a советское полпредство информировало германское военное министерство о том, что оно лишь ограничится ссылкой на «английские инсинуации»{60}.

8 декабря Чичерин обсудил с главкомом райхсвера Хайе дальнейшие перспективы военного сотрудничества в связи с разоблачениями. Исходя из того, что сотрудничество будет продолжено, они согласились с необходимостью сделать минимальные признания о его наличии, а также с тем, чтобы были даны соответствующие гарантии его дальнейшего продолжения. Хайе уведомил о желании военного министерства выйти из сделки по сооружению химзавода с участием «Штольценберга». Было заявлено, что «Райнметалл» и «Крупп» продолжат строительство в СССР заводов по производству тракторов (и военного оборудования){61}.

Швейцарская газета «Нойе Цюрхер Цайтунг» в комментарии от 9 декабря написала, что «всему миру было известно» о создании «Юнкерсом» в России авиационного (а также химического) завода. При этом Россия не связана, как Германия, Версальским договором и поэтому [190] «может как и другая военная держава обеспечивать себя военными самолетами и отравляющими газами».

К слову, несмотря на все сенсационные разоблачения, Штреземану - наряду с его французским коллегой А. Брианом - в Осло 10 декабря 1926 г. была вручена Нобелевская премия мира. В Женеве Штреземану 12 декабря 1926 г. удалось добиться прекращения межсоюзнического военного контроля над Германией. Причем тема военного сотрудничества между Москвой и Берлином в Женеве даже не упоминалась{62}.

Резонанс от разоблачений «Манчестер Гардиан» и особенно от публикаций «Форвертса» в Германии был очень большим. Кампания в германской прессе в связи с «советскими гранатами» безостановочно продолжалась более двух недель. Причем особое внимание привлекали статьи социал-демократической прессы, которая продолжала будировать эту тему главным образом потому, что коммунистическая пресса Германии («Роте Фане») и советская пресса оспаривали наличие каких-либо военных отношений между СССР и Германией. Чрезвычайно сильно было и недовольство СДПГ Гесслером, отставки которого требовали социал-демократы{63}.

6 декабря руководство СДПГ в письменной форме направило военному министру Гесслеру свои претензии к политике, проводившейся руководством райхсвера. При этом три вопроса напрямую касались его взаимоотношений с РККА («Юнкерс», химзавод «Берсоль», перевозки боеприпасов из Ленинграда в Штеттин летом 1926 г. ){64}. По первому пункту информация была почерпнута из меморандума «Юнкерса», по второму - частично оттуда же, а также от неизвестных лиц, по третьему вопросу СДПГ была проинформирована начальником полиции Штеттина социал-демократом Феннером, проводившим соответствующее служебное расследование. Феннер подробно проинформировал руководство своей партии и о зафрахтованном рейхсвером судне («Растенбург»), затонувшем вместе с военным грузом при переходе в Штеттин из Швеции.

Дирксен в записке для руководства германского МИД (статс-секретарю Шуберту) от 15 декабря 1926 г. сообщал, что вопрос с «Юнкерсом» будет «снят» ввиду [191] предстоявшей ликвидации заводов «Юнкерса» в России; вопрос о химзаводах так просто не отпадет, поскольку военное министерство не хотело оставаться ни в качестве покупателя продукции, ни в качестве совладельца завода; по поводу боеприпасов предлагалось произвести перерасчет с советской стороной. В итоге все вопросы, ставшие известными СДПГ, «как бы принадлежали прошлому»{65}.

В тот же день правительство Маркса (католическая партия Центра), пытаясь предотвратить разрастание масштабов скандала и не допустить внешнеполитических дебатов в райхстаге, назначенных на 16 - 17 декабря, Предложило находившимся в оппозиции социал-демократам сформировать правительство «большой коалиции». Однако правление СДПГ, согласившись в принципе пойти на это предложение, изменило затем свою позицию и - недовольное деятельностью военного министра Гесслера (Демократическая партия), - потребовало прежде отставки правительства{66}.

В Москве «Известия», комментируя ситуацию, 17 декабря 1926 г. писали:

«Решение о привлечении социал-демократов в правительство было принято под влиянием Штреземана. <:> Перемены в правительстве коснутся, вероятно, прежде всего поста военного министра. Штреземан настаивает на отставке Гесслера»{67}.

16 декабря 1926 г. с разоблачительной речью в райхстаге выступил бывший премьер-министр, депутат райхстага от СДПГ Ф. Шайдеман. Он зажил, что «райхсвер все больше и больше становится государством в государстве, которое следует своим собственным законам, проводит свою собственную политику». Указав на конкретные факты деятельности «Зондергруппы Р», ГЕФУ, ВИКО, «Юнкерса», «Штольценберга», транспортировку морем боеприпасов из Ленинграда в Штеттин в сентябре-октябре 1926 г., Шайдеман заявил, что СДПГ «за создание вооруженной армии, но действительно демократическо-республиканской».

Поэтому социал-демократия выступает против тайного вооружения и за реформу райхсвера. Касательно отношений с СССР он сказал:

«Мы желаем хороших отношений с Россией, но они должны быть честными и чистыми. Это нечестные [192] и нечистые отношения, когда Россия проповедует мировую революцию и вооружает райхсвер, <...> когда одновременно обмениваются братскими поцелуями и с коммунистами, и с офицерами райхсвера. Кто это делает, подозрителен тем, что он из двоих обманывает, как минимум, одного. <...> Мы хотим быть друзьями Москвы, но мы не хотим быть шутами Москвы: Никакого Советского Союза в обмен на германские пушки!»

В заключение Шайдеман предложил райхстагу выразить недоверие правительству{68}. В прениях в райхстаге выступил также коммунист В. Кёнен. Он обвинил социал-демократов в том, что они снабдили английскую либеральную газету «Манчестер Гардиан» мошенническими данными о мнимой связи между советским правительством и райхсвером.

«Все сегодняшние заявления Шейдемана на эту тему - пошлейшая демагогия, - сказал Кёнен. - История о гранатах, опубликованная в «Форвертсе», - сплошная ложь»{69}.

17 декабря 1926 г. райхстаг 249 голосами против 171 вынес вотум недоверия кабинету Маркса и он вынужден был уйти в отставку. «За» голосовали социал-демократы, коммунисты, националисты и тевтонцы (фашисты){70}.

В беседе с советским полпредом Шуберт 17 декабря 1926 г. указал, что германскому правительству, с оглядкой на Англию и Францию, придется все же сделать заявление об имевшем место ранее двустороннем взаимодействии по военной линии. Крестинский однако настаивал на полном опровержении самого факта существования военного сотрудничества. Отрицала его и пресса СССР. Тем не менее, «Правда» в статье «Лови вора» от 16 декабря 1926г. практически подтвердила правильность сообщений «Манчестер Гардиан».

Она писала:

«Оказывается, что в пределах нашего Союза, по соглашению между нашим и германским военными ведомствами, некоторые германские фирмы соорудили несколько лет назад три завода, изготовлявшие предметы, нужные для нашей обороны. В число этих предметов входили аэропланы, газы, снаряды и т. д. <...> Если мы даем иностранцам концессии на сооружение фабрик и заводов для производства предметов, нужных нашему потребительскому рынку, то почему нам запрещать им [193] или даже не поощрять их открывать у нас заводы и фабрики, нужные для нашей обороны? <...>

Насколько мы знаем и насколько нам видно из изучения Версальского договора, Германии воспрещается производить у себя или ввозить или вывозить снаряжение, но нисколько не возбраняется ее фирмам открывать любые фабрики и заводы за границей, в том числе и такие, которые изготовляют аэропланы или даже пушки и снаряды. <...>

Услужливый «Форвертс» пускает в ход фальшивку (а быть может, и ряд их), чтобы доказать, что нарушителем мира является Советский Союз, <...> который заключил с германским правительством чуть ли не тайный военный союз. В английской газете <...> так и говорится, что между нашим правительством и германским военным ведомством существует тайная военная конвенция, а «Берлинер Тагеблатт», которая взялась опровергнуть эти все измышления, не нашла ничего лучше сказать для выгораживания своего правительства, как такую же неправду о том, что несколько лет назад советское правительство будто бы предлагало военный союз. Конечно, ни в предположении, ни в натуре такой военный союз не существует И не существовал, но его нужно было придумать для того, чтобы подвести фундамент под другую выдумку о взаимных услугах нашего и германского военных ведомств»{71}.

Спустя неделю, 24 декабря Дирксен, учитывая сдержанную позицию западных держав, опасения полной ликвидации сотрудничества со стороны СССР, а также «передышку» социал-демократов, предложил руководству германского МИДа пойти на сокращение данного сотрудничества до «разумных масштабов». При этом исходная позиция была такая, что о полной ликвидации не могло быть и речи.

Она представлялась:

«1) невозможной;

2) ненужной;

3) неосуществимой».

Было предложено:

1) отказаться от недопустимых и компрометирующих форм сотрудничества и ликвидировать их, выплатив советской стороне 10 миллионов задолженности;

2) сохранить и легализовать «допустимые», разрешенные отношения между военными{72}.

31 декабря 1926г. Уншлихт по поводу разоблачений СДПГ информировал Литвинова в письме (копии Сталину и Ворошилову) о том, что по агентурным сведениям [194] вся разоблачительная кампания была инспирирована Штреземаном, который передал социал-демократам через своего секретаря соответствующие материалы. Целью Штреземана при этом, по заключению Уншлихта, была борьба с просоветскими настроениями в райхсвере, а также стремление выступить в роли защитника райхсвера от радикальных элементов, пытавшихся «республиканизировать» райхсвер и, таким образом, поднять свой невысокий в германских военных кругах авторитет.

К тому времени, писал Уншлихт, заинтересованность Германии в СССР как «военной базе» уменьшилась, поскольку Германия в качестве базы для развития своей авиации начала использовать Францию, флота - Англию, артиллерии - Швецию. Кроме того, у немцев были базы в Финляндии, Испании, Голландии, Аргентине; «усилилось сотрудничество с Чили (флот, авиация, гидроавиация, газовое дело)», а также с Турцией. Таким образом, налицо была тенденция к уменьшению интереса Германии к СССР как в вопросе военно-политического сотрудничества, так и в вопросе сотрудничества райхсвера с РККА{73}.

В последние дни декабря 1926 г. в «Ляйпцигер Фольксцайтунг» в форме новогоднего обзора появилась статья о внешней политике, в которой германскому правительству предлагалось сделать выбор «в пользу союза с СССР против английского империализма», а также «в пользу Туари и против Локарно с целью создания 'фронта Париж-Берлин-Москва»». В спокойном тоне говорилось о военном сотрудничестве Германии и СССР.

«Правда» тут же выступила с большим комментарием. Она писала:

«Суждения газеты свидетельствуют об окончательном провале «гранатной» травли СССР, поднятой социал-демократами перед лицом растущих симпатий социал-демократических масс к СССР»{74}.

Однако та же «Правда» на другой день в комментарии под заголовком «От Рут Фишер до Чемберлена» в истерическом тоне писала:

«Совгранатная кампания продолжается. Берлинские социал-Иуды прямо надрываются в мерзопакостной травле страны Советов. Нанизывают легенду за легендой, одну пошлей, отвратительней, несуразнее другой. Интриги «красного сатаны» - СССР, московские «военные тайны», «советские [195] гранаты», «таинственные связи с райхсвером!» «Aus-gerechnet? Granaten, Granaten, Granaten». «Отличные гранаты, гранаты советские», - вопят лизоблюды английского империализма. Для придания веса «гранатной» чепухе социал-демократическая гоп-компания пользуется вовсю методом «косвенных улик», таинственных намеков, ссылок на какие-то якобы «полупризнания» с нашей стороны, в частности со стороны нашей газеты»{75}.

«Правда» неоднократно возвращалась к этому случаю, яростно настаивая на отсутствии поставок Германии «советских гранат».

7 января 1927 г. Литвинов в беседе с германским послом в Москве Брокдорфом-Ранцау высказал большую озабоченность «букетом» разоблачений в английской и германской прессе. Через Крестинского он предложил совместные «параллельные действия правительств обоих государств по противостоянию 'напору свободной прессы»». Однако Штреземан, которому Крестинский изложил советские предложения, согласившись с необходимостью координации подобных действий в будущем, указал на проблематичность полного отрицания военных контактов{76}. И действительно, о сотрудничестве знало, помогало ему и непосредственно участвовало в нем такое большое количество людей и в СССР, и в Германии, что отрицать его было не солидно{77}. У немцев поэтому и родилась идея «легализовать» военное сотрудничество. К тому же подобная легализация довольно удачно вписывалась в рамки «возвращения» Германии в мировую политику, причем Берлин убивал сразу двух зайцев: во-первых, признанием факта сотрудничества он демонстрировал свою лояльность и открытость по отношению к Западу, что объективно внушало доверие и уважение к его внешней политике, а, во-вторых, это признание служило Западу серьезным предостережением о том, что у Германии в лице СССР есть солидный союзник, с которым у нее установились по многим направлениям весьма прочные связи.

8 течение января-февраля 1927 г. правительственные круги Германии обстоятельно готовились к этому шагу - представители важнейших министерств, военного и иностранных дел, провели несколько секретных совещаний. На одном из них - 24 января, - с участием [196] статс-секретаря МИДа Шуберта, зав. восточноевропейской референтурой МИД Дирксена, нового начальника генштаба генерала Ветцеля и руководителя «Зондергруппы Р» («Вогру») майора Фишера, состоялась «инвентаризация военно-технических контактов». Указав, что ставшие известными социал-демократам моменты сотрудничества принадлежат прошлому («Юнкерс», «Берсоль», советские поставки снарядов), военные назвали те области, где военное сотрудничество продолжалось. Это летная и танковая «частные» школы, финансировавшиеся военным министерством, проведение в СССР научных опытов по использованию ОВ и обмен военным опытом (взаимные визиты офицеров генштабов обеих армий и их участие на маневрах и учениях). Сохранение летной и танковой школ было признано жизненно необходимым, поскольку авиация и танки «в любой будущей войне будут играть решающую роль». Шуберт тем не менее напомнил о постоянно повторявшемся Брокдорфом-Ранцау тезисе о том, что зависимость в данном вопросе от советской стороны, которая могла бы шантажировать Берлин и в известном случае «организовать» и утечку информации, нетерпима{78}. Но не менее убедителен в своих доводах был и Ветцель. Он говорил, что советская сторона несомненно была очень заинтересована в продолжении военных отношений, надеясь серьезно подучиться у райхсвера. Если же Москва бы увидела, что Берлин сворачивает военное сотрудничество, то она мгновенно обратилась бы за аналогичной помощью к Франции или еще какой-либо державе. Тем самым Берлин безвозвратно потерял бы те политические дивиденды, которые он получал от военного сотрудничества с СССР{79}. На совещании 4 февраля 1927 г. с участием Штреземана и Хайе была признана безусловная необходимость сохранения в СССР летной и танковой школ райхсвера, причем Штреземан проявил к ним живой интерес. 26 февраля 1927 г., по итогам этого совещания был составлен протокол, в котором констатировалось, что «созданные на основе заключенных в 1922 и 1923 гг. договоров военно-промышленные предприятия («Юнкерс», «Берсоль», производство боеприпасов) в конце 1926 г. ликвидированы». [197] Штреземан и Хайе согласовали, что до конца лета 1927 г. военнослужащие райхсвера не будут обучаться в танковой и летной школах и воздержатся от участия в испытаниях химоружия; а осенью 1927 г. министры решили этот вопрос пересмотреть. Взаимное участие на маневрах у них сомнений не вызывало и оно было продолжено, как и прежде{80}.

Между тем «Форвертс» не унимался: в первом квартале 1927 г. он еще, по меньшей мере, 18(!) раз возвращался к теме военного сотрудничества между Москвой и Берлином. Заголовки статей были весьма показательны: «Фабрика отравляющих газов в Троцке. Показания двух свидетелей»; «Советские гранаты. Бухарин заявляет: у нас они могут производиться»; «Советские гранаты в Штеттине. Отчаянные усилия 'Роте Фане»»; «Доллары за советские гранаты. Ни игра в прятки, ни отрицание не помогут!»; «Советские гранаты и КПГ. Вранье»; «Коммунисты продолжают лгать». «Ляйпцигер Фольксцайтунг» вторила: «Свастика и советская звезда»; «Советские гранаты для Германии»; «Отрицать больше нечего» и т. д. {81}. 17 февраля «Форвертс» опубликовал еще одну статью «Бюджет райхсвера на обсуждении комитета» об обсуждении вопросов военного сотрудничества во внешнеполитическом комитете райхстага. К тому же несколькими днями раньше, 12 февраля 1927 г., польская газета «Курьер Варшавский» сообщила о бегстве за рубеж советского летчика Клима, также поведавшего о некоторых сторонах германо-советских военных связей. В феврале 1927 г. командир авиаотряда К. М. Клим вместе с мотористом Тимощуком на самолете «Ансальто» перелетел в Польшу. Тимощук однако через несколько дней вернулся в СССР. Клим же остался и был объявлен советской стороной «вне закона»{82}. В начале марта 1927г. в переданном Нидермайером Берзину письменном сообщении немецкая сторона жаловалась, что несмотря на все предпринимаемые ею меры предосторожности, у нее не было «никакой уверенности в возможности обеспечить тайну, как это показал случай с Климом»{83}.

В таких условиях германское правительство было вынуждено, не затягивая, сделать во внешнеполитическом [198] комитете райхстага официальное заявление по факту военного сотрудничества райхсвера с Красной Армией. Ни отчаянные усилия Литвинова побудить германскую сторону отказаться от этого шага, ни настоятельные рекомендации Брокдорфа-Ранцау не смогли ничего изменить: 23 февраля 1927 г. военный министр Гесслер зачитал соответствующее заявление. В нем были изложены причины, побудившие Берлин в начале 20-х годов пойти на военно-технические контакты с Москвой и выделить на эти цели 75 млн. золотых марок, а также возникшие далее трудности, заставившие разорвать все договоры, заключенные германскими фирмами с советскими контрагентами. В заключение Гесслер призвал Всех участников заседания комитета к строгому соблюдению секретности относительно сделанного им заявления. В ходе дискуссии Вирт и Шуберт вывели обсуждение вопроса на весь комплекс германо-советских взаимоотношений. Шуберт заявил, что с заключением 6 октября 1925 г. в Локарно Рейнского гарантийного пакта и советско-германского Берлинского договора от 24 апреля 1926 г. германская политика была поставлена на прочную основу, сохранение же достигнутого уровня отношений с СССР являлось «хребтом», основой всей политики Германии. В тот же день о весьма благоприятном исходе заседания внешнеполитического комитета райхстага было проинформировано советское полпредство в Берлине, германский посол в Москве получил указание немедленно проинформировать об этом советское правительство84.

Хильгер, советник германского посольства в Москве в 1922 - 1941 гг., писал в своих воспоминаниях, что, несмотря на разоблачения,

«Берлин и не думал прекращать прежней политики».

Более того,

«все <. '>, начиная от Штреземана, были полны решимости не только в том же Объеме продолжать военное сотрудничество, но и, - пусть очень осторожно, - интенсифицировать его».

1926г., а в более широком плане полоса 1925 - 1927 гг. стали водоразделом в советско-германских отношениях, являвших собой в 1920 - 1926гг. довольно тесное военно-политическое содружество. Практически все вопросы военного сотрудничества, главной целью которого было усиление Красной Армии и райхсвера, Москва и Берлин решали [199] тогда в тесном согласии. Однако вступление Германии в Лигу Наций и «гранатный скандал» выявили границы сближения Берлина и Москвы: военное сотрудничество, претерпев определенные изменения, хотя и продолжалось (в нем появились даже новые моменты), однако его исключительное значение для взаимоотношений Москвы и Берлина пошло на убыль. Здесь сказался и постепенный уход его творцов (Ленин, Троцкий, Вирт, Зект), и - главное - постепенное включение обеих сторон в мировую политику с использованием альтернативных партнеров. Это означало переосмысление, а в некотором смысле и инвентаризацию сторонами всего комплекса двусторонних отношений, начало сугубо прагматического подхода к военному сотрудничеству Оно стало терять свой политический подтекст, а, следовательно, и свою «особость».

Дальше