Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Книга третья.

Женщины

15

Они поднимались по лестнице отеля "Нью-Конгресс", с осторожностью пьяных нащупывая ступеньки в темноте, особенно густой после ярко освещенной и почти безлюдной Хоутел-стрит. Они только что вышли из маленького бара на первом этаже разукрашенного с тропической пышностью ресторана "У-Фа" и сейчас тащили на себе всю ту внезапно навалившуюся тяжесть, о которой не принято говорить вслух и которую ощущает мужчина, когда он готов взять женщину: сердце унизительно замирало от слабости, горло сводило, дыхание перехватывало.

В радостном предвкушении того главного, что приближалось, они отлично провели вечер: разнузданно и задиристо валяли дурака, орали, пили, размахивая бутылками, - словом, отлично погуляли и даже не влезли пока ни в одну драку, даже ни с кем толком не полаялись, потому что перебранка с таксистом не в счет - бывшие солдаты, женатые теперь на местных бабах, таксисты завидовали их свободе и вопили из-за любой ерунды. Едва такси остановилось перед несуразным, замаскированным пальмами зданием армейско-флотского филиала АМХ [Ассоциация молодых христиан - религиозно-благотворительная организация; занимается популяризацией религии среди молодежи, особенно юношей; содержит общежития, клубы и т.д.], они, ни на секунду не забывая о главном, перешли через улицу и поднялись на длинную открытую веранду "Черного кота" не спеша выпить свой первый стакан - самая приятная поддача за весь вечер. "Черный кот" был весьма преуспевающим кафе, потому что находился прямо напротив АМХ и стоянки, куда прибывали такси из Скофилда и Перл-Харбора. Приезжая в город, все солдаты тотчас шли сюда шарахнуть первый, самый приятный стакан, а перед отъездом заглядывали снова, принять последнюю, самую отвратительную порцию "на посошок", так что "Черный кот" всегда был переполнен. И именно потому, что кафе так процветало и там всегда было столько народу, оба не любили его, сознавая, что "Черный кот" жиреет, наживаясь на их крови, на их голоде, поэтому позже, как раз перед заходом в "У-Фа", они вернулись туда, велели глупому буфетчику-китайцу поджарить два сэндвича с сыром, пообещали через минуту зайти за ними, а сами ушли и не торопясь сделали большой круг по кварталу, а когда снова оказались у кафе, "Черный кот" уже не был переполнен и даже не очень-то процветал: вход на террасу перегородили на ночь решетчатым барьером, и в кафе, как, впрочем, повсюду на этой стороне улицы, не было ни души. Они, довольные, пожали друг другу руки и, помня, что главное еще впереди, двинули в ближайший бар праздновать победу.

А сначала, после первого стакана в "Черном коте", они пошли бродить по изогнутой под углом Хоутел-стрит, заходили выпить в нравившиеся им бары и разглядывали официанток с кукольными восточными личиками: зная, что главное никуда теперь от них не уйдет, они глазели на женщин почти спокойно. Китаянки, в профиль совсем плоские, но, если смотреть спереди, с удивлением видишь, что у них все на месте; японки, у этих груди попышнее и потяжелее, ноги покороче, бедра позазывнее; но лучше всех португальские Мулатки с их жаркой томной сексуальностью выпустивших коготки кошек. Женщины, женщины, всюду женщины! Они самодовольно ощущали обременявший их груз (скоро они его скинут, главное еще впереди), алкоголь подогревал кровь, и она громче и громче стучала в ушах. Тогда, в первый раз, они даже не остановились у дверей "У-Фа", а прошли дальше и, заскакивая по дороге в маленькие уличные бары, спустились к реке, туда, где Хоутел-стрит, резко сворачивая, переходит в Кинг-стрит и за мостом таинственно темнеет Аала-парк. Радостно окинув взглядом разбросанные по Кингу кинотеатры, откуда уже валил народ с ночного сеанса, они пробрались по грязной Ривер-стрит на Беретаниа-сквер и снова взяли курс на АМХ. В голове у них зрел заговор против наглого "Черного кота", и они бодро лавировали между компаниями пьяно бредущих враскачку обнявшихся матросов, между семенящими группками одетых в модные мешковатые костюмы филиппинцев, которые двигались мягкими шуршащими шагами, всегда по двое, по трое, но никогда в одиночку. Главное приближалось, и их захлестывала безграничная любовь ко всему сущему. Одно- и двухэтажные каркасные дома толпились вдоль тротуара, навязчиво предлагая свои соблазны: бары, винные магазины, рестораны, тиры, фотоателье, и через каждые две-три витрины темные лестницы вели наверх, к женщинам (то главное, что ждало впереди, лишь подчеркивало убогость этих заведений), и всюду, нависая над всем, как судьба, непреходящее, неистребимое зловоние протухшего мяса и гнилых овощей на открытых прилавках, загороженных до утра раздвижными плоскими решетками (их вытягивают, как когда-то вытягивали трубку старомодного телефона), которые не дают никому войти в лавчонки, но свободно пропускают наружу запахи, те запахи, что каждый раз с пронзительной тоской напоминали нам о муках похмелья, ждущего нас завтра, послезавтра и так далее, вплоть до самого последнего похмелья, самого мучительного и вечного; запах гниющего на полках мяса, запах разложенных на столах волосатых и дряблых трупов моркови - эти запахи навсегда останутся в нашей памяти ароматом Гавайских островов, до конца наших дней будут прочно связаны для нас с Гавайями, Гавайями нашей упрямой, так и не раскаявшейся молодости.

А после славной победы над "Черным котом" снова вниз по Хоутел-стрит, на этот раз в "У-Фа" поесть на втором этаже супа с китайскими пельменями, а потом на первый этаж, в бар, где худощавый, весь затянутый хмырь, говоривший с лондонским акцентом, чуть заискивая, пожелал узнать, они случаем не с торгового ли флота, и, дескать, матросы вдали от родного дома любят развлечься, так, может, выпьем вместе, он угощает, но Старк посоветовал ему приберечь свои предложения для тех, у кого нет денег на баб, такие поймут его лучше, и, когда этот тип кокетливым женским движением замахнулся на Старка, тот с удовольствием двинул ему в морду, и бармен вывел обалдевшего хмыря за дверь, потому что Старк тратил больше и был клиент повыгоднее, а потом вернулся к стойке, пожал им руки и оказал, что он и сам голубых не любит, но ведь барменам тоже жить надо, и в конце концов они засели пить всерьез, чтоб уж зарядиться, и Старк накачивался на глазах, опрокидывал стакан за стаканом, пил жадно, как с цепи сорвался, чего Пруит никак не ожидал, зная его всегдашнюю немногословную холодную невозмутимость, но Старк в порыве безудержной пьяной откровенности признался, что, если сначала крепко не надерется, у него ни в одном борделе ничего не выходит, и он сам не понимает, почему так, но иначе ни черта не получается, и это единственный способ, но он не расстраивается, потому что ему так даже больше нравится, честно (в предвкушении главного им казалось, все вокруг переливается и сияет божественным блеском, излучает ту недосягаемую божественную благодать, которая в конечном счете есть чистая любовь ко всему живому, но обрести ее возможно только одним, уже намеченным ими путем), и пусть говорят что угодно, но, если от этого прямо расцеловать всех хочется, значит, ничего такого тут нет, и пусть болтают, что хотят, а никакой это, к черту, не разврат, и нечего тут стыдиться, да пошли они все подальше, и никогда он не поверит, что это нехорошо, пусть эти гады не свистят.

Требующая выхода великая любовь ко всему на свете и неутоленная жажда любви были настолько сильны, что они чуть не задохнулись, пока подымались по лестнице, которая, как кончающийся тупиком тоннель, уперлась на верхней площадке в массивную стальную дверь с маленьким квадратным окошком.

Старк, хоть и очень пьяный, все же сумел мастерски свернуть в темноте самокрутку, чиркнул спичкой, закурил - огонек осветил стены, разрисованные, как отголосок их мыслей, голыми телами (мужскими и женскими) и исписанные соответствующими стишками, которые нацарапали здесь несколько поколений любителей изящных искусств из числа солдат, матросов, морских пехотинцев и уличных чистильщиков-канаков, - и постучал кулаком в дверь.

Окошко тотчас открылось, и толстенная темнокожая гаваянка подозрительно уставилась на них из-за двери.

- Давай впускай, - сказал Старк. - Замерзли мы. Ночка-то холодная. - И в заключение трагически икнул от полноты чувств.

- Ты пьяный. - Широкое лицо колыхнулось в окошке. - Уходи. Придет военная полиция, будут неприятности. Нам это не надо. У нас приличное заведение. Закрыто. Иди домой.

- Ты, Минерва, мне не груби. - Старк усмехнулся. - Смотри у меня, быстро в рядовые разжалую. Иди к миссис Кипфер, скажи, пришел ваш клиент номер один. И вообще чего это она сама не встречает? Ее место у дверей.

- Понятно, - по-прежнему подозрительно отозвалась Минерва, - подожди, - и сердито захлопнула окошко.

Пруит посмотрел на Старка.

- Вот тебе и пожалуйста, - горько сказал тот. - Решила, что мы пьяные.

- Это ж надо! - отозвался Пруит. - Чего придумала, старая перечница!

- Эти бабы как солдата увидят, сразу думают, пьяный. А почему? Знаешь, почему?

- Потому что он и есть пьяный.

- Факт. Натура у них такая, подозрительные очень. Я потому и не люблю все эти приличные заведения. Никакого доверия к человеку. Да я лучше в номера пойду за два цента, в "Сервис", или в "Пасифик", или в "Риц", или в "Уайт-отель". Она что, думает, кроме их борделя, в городе пойти некуда? Да вон хоть в "Электромассаж" к японкам, тут же рядом, через три дома.

- Давай туда. Я ни разу там не был.

Старк хихикнул.

- Не выйдет. Уже закрыто. Они в одиннадцать закрываются. - Внезапно до него дошло, и он с изумлением уставился на Пруита. - Что? Ни разу не был?

- Никогда в жизни.

- Такая белая вывеска, и красным написано. А внизу еще молния красная нарисована.

- Я тебе говорю, не был я там.

Старк сочувственно поцокал языком.

- А где же ты был?

- Я ведь деревня, - хмуро сказал Пруит. - Годный, необученный.

Старк снова поцокал языком.

- Японский электромассаж - это вещь! Его, думаю, только на Гавайях и делают. Как же это ты оплошал? Нет, Пруит, зря. Много потерял. Пробел в образовании. Кладут тебя на бок, - продолжал он, - потом приходит такая, знаешь, аппетитная японочка и давай тебя утюжить со всех сторон этим их электровибратором. Но лапать японочку нельзя. Они там все голенькие ходят и так голышом с тобой и занимаются. Но чтобы их потрогать, это даже не думай. Там с самого начала все правила объясняют. А если кто не понял, у них на этот случай есть вышибала. Здоровый такой лоб, все приемы дзюдо знает. Как к ним заходишь, они первым делом этого вышибалу показывают.

- Я бы не удержался, - сказал Пруит. - Я люблю, когда можно трогать.

- Я тоже. В этом как раз весь фокус, понимаешь? Хочется, а нельзя. Очень занятно получается. Она вся перед тобой, только руку протяни, а нельзя. Все равно, как у гражданских, когда они порядочных женщин кадрят. Это только япошки могли додуматься.

- И удовольствие небось тоже только япошки получают.

- Не скажи. Мне, например, очень даже нравится. До того заводит, что ты эту японочку прямо сожрать готов. Лично меня очень взбадривает. Я после такого массажа могу любой бордель из строя вывести. Даже когда трезвый. Потому что тут только начинаешь понимать, что такое женщина, пусть она даже шлюха. И вообще натура человеческая понятнее делается.

- Все равно. Мне бы не понравилось, - упрямо сказал Пруит.

- Это ты так, из упрямства. Почем ты знаешь? Мне же понравилось. Почему вдруг тебе не понравится?

- Потому что я люблю, когда можно трогать. И не только трогать.

- Черт! - неожиданно взорвался Старк. - Где эту подлюгу носит? Ушла, и нет ее. - Он повернулся к двери и снова заколотил кулаком. - Эй! Открывай!

Окошко немедленно распахнулось, словно за дверью все это время слушали их разговор, и белая женщина с красивым узким лицом приветливо улыбнулась им.

- А-а, Мейлон! Здравствуйте. - Женщина снова радужно улыбнулась. - Минерва не сказала, что это вы. У вас все хорошо?

- Вот-вот концы отдам, - буркнул Старк. - Открывайте.

- Фу, Мейлон. - Она укоризненно покачала головой. Голос ее звучал ровно, но строго. - Так со мной не разговаривают.

Она держалась с такой светской, почти девичьей недоступностью, что все желания Пруита вдруг куда-то пропали и вместо них осталась пустота - так под февральским солнцем снег внезапно соскальзывает пластом с крыши, обнажая скучные ряды вывесок обанкротившейся за зиму компании. И, как не раз случалось с ним в таких заведениях раньше, он уже готов был уйти домой. Интересно, что сейчас делает Вайолет Огури, подумал он, сейчас, в эту минуту?

- Мать твою за ногу! - разбушевался Старк. - Вы что, боитесь, мы разнесем ваш клоповник?

- Ну что вы! - Женщина улыбнулась. - На этот счет я совершенно спокойна. И прошу вас выбирать выражения, Мейлон.

- Миссис Кипфер, - поняв серьезность ситуации, Старк заговорил с неожиданной трезвой рассудительностью, - миссис Килфер, я вам просто удивляюсь. Я хоть раз приходил сюда крепко поддавшим? Нет, вы скажите честно, я разве такой?

- У меня и в мыслях этого не было, - вежливо соврала миссис Кипфер. - Вы всегда себя ведете как настоящий джентльмен.

- Спасибо, - поблагодарил Старк. - В таком случае, раз мы друг друга поняли, может, вы нас впустите?

- Здесь люди отдыхают, развлекаются, и пьяным тут не место, - упорствовала миссис Кипфер. - Каждое приличное заведение должно думать о своем будущем.

- Миссис Кипфер, мадам, - проникновенно сказал Старк. - Даю вам честное благородное слово. Из-за нас ваше будущее не пострадает.

Миссис Кипфер сдалась.

- Что ж, - улыбнулась она. - Раз вы дали слово, Мейлон, я уверена, вы его сдержите.

Послышался лязг металла, и дверь открылась. Перед Пруитом стояла надменного вида женщина с высокой прической и роскошной фигурой, изящно обтянутой золотистым вечерним платьем с приколотым к плечу букетиком пурпурных орхидей - ни дать ни взять, аристократка, на минутку сошедшая с рекламы столового серебра предложить гостям аперитив. Она улыбнулась Пруиту прощающей улыбкой заботливой матери, и он понял, почему все, кто ходит по борделям, с таким восхищением отзываются о миссис Кипфер. Потому что она держится как истинная леди и умеет всем все прощать.

За его спиной Минерва захлопнула массивную дверь и опустила тяжелый засов.

- Мейлон, я, кажется, не знакома с вашим приятелем, - заметила миссис Кипфер.

- Раньше вы меня иначе принимали, - с упреком сказал Старк. - Что это за порядки такие, чтобы на порог не пускать? Можно подумать, у вас тут подпольный притон, а не лучший бордель в Гонолулу.

- Не стоит грубить из-за пустячного недоразумения, - ледяным тоном сказала миссис Кипфер. - Вы же знаете, я это слово терпеть не могу. А если вы намерены так себя вести и дальше, я, право же, буду вынуждена попросить вас уйти.

Старк набычился и молчал.

- По-моему, вам следует передо мной извиниться, - оказала миссис Кипфер. - Как вы думаете?

- Наверно, следует, - недовольно согласился Старк. - Извините.

- Вы меня до сих пор не познакомили с вашим приятелем.

Старк вежливо представил их друг другу, согнувшись в шутовском поклоне. Он вел себя как вздорный мальчишка, а не как рассерженный взрослый мужчина.

- Очень рада, - оставив без внимания поклон Старка, миссис Кипфер улыбнулась Пруиту. - Знакомство с новыми людьми вашей роты для меня всегда удовольствие.

- Очень приятно познакомиться, - неловкой скороговоркой пробормотал Пруит, недоумевая, где же женщины. От изысканных манер миссис Кипфер ему было не по себе.

- Пожалуй, я буду звать вас Пру. Можно? - Миссис Кипфер улыбнулась и повела их из большой прихожей вправо, через узкий коридор в гостиную.

- Конечно. - Пруит наконец-то увидел женщин, пусть не таких, как он представлял себе на лестнице, но все-таки женщин. - Меня по имени никто и не называет.

В гостиной их было семь. Одна стояла с солдатом у музыкального автомата, две сидели и болтали с матросами. Четыре других были не заняты. Три из них были толстые, похожие одна на другую, мерно жующие резинку коровы в одинаковых коротких платьях - наверняка так и сидят всегда втроем, безразличные, тупые, и только в день солдатской получки, когда бордель осаждают толпы, их, все таких же безразличных, перебрасывают из резерва на передовую. Но четвертая, тоже не занятая, была не похожа на них: хрупкая брюнетка в длинном и явно более дорогом платье, она сидела очень прямо и спокойно, безмятежно положив руки на колени, и Пруит поймал себя на том, что наблюдает именно за ней.

Глаз у него был наметанный, и он сразу же отметил, что четыре стройные девушки (в их число входила и хрупкая брюнетка), одетые в вечерние платья с удобной длинной молнией на спине - разрядом повыше и сознательно держатся в стороне от троицы толстых жвачных. И он тотчас же догадался, что, как бы ни расхваливали в седьмой роте заведение миссис Кипфер, оно ничем не отличается от других публичных домов, все здесь точно так же: плати в кассу три доллара, хватай любую, делай свое дело и уходи. Да, он все это сразу понял, но тем не менее поймал себя на том, что наблюдает за ней, столь разительно отличающейся даже от остальных трех девушек того же, более высокого разряда.

- Это Морин, - сказала миссис Кипфер, когда одна из двух девушек, сидевших с солдатами, встала и подошла к двери гостиной.

Морин была худая остроносая блондинка в длинном голубом платье, сквозь которое заметно просвечивало голое тело.

- Пру у нас впервые, - сказала ей миссис Кипфер. - Познакомь его с девушками, дорогая. Хорошо?

- Конечно, дорогая, - насмешливо ответила блондинка хрипловатым голосом. - Пойдем, малыш. - Она обняла Пруита за шею. - Эй, привет, Старк! Привет, старикашка! - крикнула она, увидев Старка, и озорно потянулась к нему. - Подарок мне принес?

- Ты поосторожнее. - Старк, ухмыляясь, попятился. - А то от подарка ничего не останется.

Миссис Кипфер обворожительно улыбнулась:

- Морин у нас маленькая озорница. Правда, дорогая?

- Совершенно верно, дорогая. Я этим озорством на жизнь зарабатываю, - не менее обворожительно улыбнулась в ответ Морин. - И не скрываю.

По-прежнему мило улыбаясь, миссис Кипфер повернулась к Пруиту:

- Поймите нас правильно. Мы вас ничуть не торопим. Вы сначала осмотритесь, познакомьтесь. Мы хотим, чтобы вы остались довольны своим выбором. Клиентов у нас сегодня немного и времени вполне достаточно. Я ведь правильно говорю, Морин? Да, дорогая?

- Конечно, дорогая. Времени хоть отбавляй, - ответила Морин и, обращаясь к Пруиту, заявила без обиняков: - Крутить любовь не по моей части. А вот насчет обслужить мужчину, это я умею. Спроси Старка, он со мной спал. Старк! Как я в постели? - окликнула она Старка. - Гожусь или нет?

Миссис Кипфер повернулась к ним спиной и пошла назад.

- Годишься, - сказал Старк. - Только очень уж деловая.

- Ах ты, старый черт! - торжествующе засмеялась Морин, радостно ухватила Старка под руку и потащила в глубь гостиной, к музыкальному автомату. - За это угостишь меня пластиночкой.

Заметив, что Пруит остался в одиночестве на пороге, миссис Кипфер тотчас вернулась к нему.

- У нас сейчас ужасные трудности с персоналом, - извиняющимся тоном сказала она. - Хороших девушек теперь просто неоткуда взять. На континенте объявили новый призыв, и на нас это так ужасно отразилось. Вы себе даже не представляете. У меня просто руки опускаются. Приходится целиком зависеть от агентства. Кого присылают, того и беру.

- Да, конечно, - сказал Пруит. - Я понимаю.

- Она вас никому не представила? - не переводя дух, продолжала щебетать миссис Кипфер. - Неужели так ни с кем и не познакомила?

- Нет. Ни с кем.

- Боже мой, как же так? Боже мой! Ну ничего, я сейчас распоряжусь, и вами займутся. Не огорчайтесь.

- Хорошо, - сказал Пруит. - Не буду.

- Лорен! - громко позвала миссис Кипфер. - Ты свободна, дорогая? Можешь подойти к нам на минутку? Я, собственно, с самого начала собиралась вас с ней познакомить. Лорен очень милая девушка, совершенно очаровательная. - И, оправдываясь, добавила: - Я действительно хотела вас с ней познакомить.

- Да, да, - сказал Пруит. - Конечно.

Он уже не слушал миссис Кипфер, он смотрел на хрупкую брюнетку, ту, что сидела отдельно от других, такая безмятежная и тихая, а сейчас встала и не спеша направилась к ним. Краем уха он ловил обрывки фраз - "все равно что родная дочь... мухи не обидит...", - но он не вслушивался. Еще раньше он неожиданно обнаружил, что наблюдает за ней, а сейчас снова поймал себя на том же: он внимательно изучал ее, но старался не очень пялить глаза. Когда она встала и направилась к ним, сквозь тонкую ткань платья он увидел ее тело, но она относилась к этому совсем не так, как Морин; Морин даже не сознавала, что ее платье просвечивает, а эта девушка сознавала все, даже то, что он за ней наблюдает, но была неизмеримо выше всего этого. Все понимала, но ее это ничуть не трогало.

Года двадцать три - двадцать четыре, решил он, мысленно отмечая, что Лорен держится безукоризненно прямо, что волосы у нее уложены на затылке в низкий круглый валик, что ее очень большие глаза смотрят ясно и открыто. Подойдя ближе, она улыбнулась, и он заметил, что ее рот кажется слишком большим на тонком, почти детском лице, заметил, какие пухлые у нее губы. Красивое лицо, подумал он.

Миссис Кипфер церемонно представила их друг другу, а потом попросила Лорен взять его под свою опеку, потому что он у них первый раз, пусть она все ему здесь покажет.

- Конечно, - ответила та, и он восхищенно отметил, какой у нее приятный низкий голос, какой спокойный и уверенный. Этот голос как нельзя лучше подходил ко всему ее облику.

- Давай сядем, хорошо? - Она улыбнулась.

Да, удивительно красивое лицо, снова подумал он, когда они сели, трагическое лицо, лицо женщины, много страдавшей, лицо совершенно неожиданное в таком заведении. Проституток страдание не красит, оно их уродует. Но это потому, что они не понимают смысла страдания. А она понимает. Такое ясное спокойствие, то самое, которое я всегда мечтал обрести, но так и не обрел, рождается только великой мудростью, постигающей смысл страдания, мудростью, которой я не сумел накопить, мудростью, которая так мне нужна и, наверно, нужна всем мужчинам, мысленно философствовал он, мудростью, которую никак не ожидаешь найти в борделе. В этом-то все и дело, подумал он, меня поразило, что я увидел в борделе трагическое и прекрасное лицо. Да, конечно, этим все и объясняется, сказал он себе, и еще тем, что я пьян.

- Миссис Кипфер говорит, ты в роте Мейлона новенький, - сказала она низким спокойным голосом, голосом глубочайшей мудрости. - Ты на Гавайях недавно? Или перевелся из другой части?

- Перевелся. - Пытаясь подавить спазм в горле, он тщетно отыскивал в голове хотя бы одну мало-мальски умную мысль, которую было бы не стыдно высказать перед этой великой мудростью.

Лорен ждала, рассматривая его ясными огромными глазами.

- Я на Гавайях почти два года, - сказал он.

- А к нам в первый раз? Что же так? Странно.

- Да, странно, - кивнул он. Если подумать, действительно странно. - Как-то привыкаешь ходить в одни и те же места, - попробовал объяснить он и сразу почувствовал себя дураком. - Вывеску-то я много раз видел. Но в моей прежней роте никто из ребят сюда не ходил.

- А я здесь уже год, - сказала она.

- Уже год? Вот как... Тебе эта работа, наверно, не очень нравится?

- Работа? Я, конечно, не в восторге, но в общем-то мне все равно. Да и потом, я не собираюсь оставаться здесь на всю жизнь.

- Еще бы. Тебе тут не место. Я вообще не понимаю, почему ты здесь.

- Есть причина. И очень серьезная... Тебе со мной не скучно? Наверно, все проститутки рассказывают о себе одно и то же.

- Пожалуй, - сказал он. - Как-то раньше об этом не думал, но вроде действительно так. Только их ведь не слушаешь. Никто их всерьез не принимает.

- Я все рассчитала. Я здесь уже год. Проработаю еще год, а потом сразу уеду. Я все рассчитала еще на континенте.

- Что рассчитала? - спросил Пруит, глядя на Старка и Морин, возвращавшихся от музыкального автомата.

- Сколько я здесь пробуду. - И Лорен замолчала.

- А-а... Понятно. - Он надеялся, что Старк с Морин пройдут мимо, но они остановились рядом с ними.

- Ах ты ж боже мой! - ухмыльнулся Старк. - Кого я вижу! Привет, Принцесса. Я думал, ты уже сделала нам ручкой.

- Здравствуй, Мейлон, - спокойно сказала Лорен, глядя на Старка своими огромными глазами. Смотрит как будто сквозь него, подумал Пруит, но при этом все видит.

- А ты, малыш, начал прямо со здешних звезд, - сказал Старк. - Как это ты с Принцессой познакомился? Взял и подошел, что ли?

- Миссис Кипфер познакомила, - ответил Пруит, вдруг обозлившись. - А что?

- Без трепа? Миссис Кипфер? Так сразу и познакомила?

- Конечно. А почему бы нет?

- Ну, парень, о тебе здесь высокого мнения. Меня ей только на четвертый раз представили. А потом я еще целых два раза сюда приезжал, пока она соизволила со мной переспать. И даже когда снизошла, то без особой охоты. Верно, Принцесса?

- Я сплю с любым, кого я устраиваю, - спокойно сказала Лорен.

Старк задумчиво посмотрел на нее:

- Чем не принцесса, а? Самая настоящая. Чистой воды принцесса, точно?

Морин сипло засмеялась. Старк ухмыльнулся ей и подмигнул.

А Пруит вдруг понял, что Лорен действительно похожа на принцессу, спокойную, гордую принцессу, невозмутимую, далекую от обыденной жизни и мужчин. Особенно от мужчин, подумал он и почувствовал, как у него снова перехватывает дыхание.

- Чистокровная принцесса, да? - продолжал Старк. - Верно я говорю? Я тебя спрашиваю. Принцесса Лорен, Пресвятая дева Гавайских островов. Схожу-ка я позвоню президенту, - без всякого перехода сказал он. - У вас сортир там же, где был?

- У нас здесь все как было, - хрипло сказала Морин, взяла Пруита за руку и потянула: - Вставай, малютка. Пойдем, я тебя с девочками познакомлю.

На безмятежном лице Лорен не отразилось ни тени недовольства, когда Морин потащила Пруита за собой в другой конец гостиной, усадила в кресло, а сама влезла к нему на колени.

- Это Билли, - Морин кивнула на маленькую смуглую девушку с длинным еврейским носом и блестящими темными глазами. Когда Пруит вошел в гостиную, эта девушка стояла с каким-то солдатом возле музыкального автомата; сейчас она сидела у солдата на коленях.

Морин повернулась к Пруиту:

- Старк сказал, вы с ним сегодня на всю ночь. Ты бутылочку не захватил?

- Нет, - Пруит смотрел через комнату на Лорен, - не захватил. Я думал, у вас запрещено.

- Как и всюду. Правда, в других домах, если ребята остаются на ночь, им разрешают. А наша стерва все равно запрещает. Даже если на всю ночь. Конечно, пока она стоит у дверей, пронести можно, было бы что.

- Ты, кажется, не очень любишь миссис Кипфер?

- Я? Да я ее обожаю! От нее сдохнуть можно. Если бы не она, я бы тут с тоски на стенку полезла, а так хоть есть над чем посмеяться. Эти ее манеры! Аристократка вшивая!

- А как получилось, что она держит бордель?

- Обычная история. Начинала сама проституткой, потом выбилась в бандерши.

- Для бандерши у нее слишком шикарная фигура.

- Зря облизываешься. - Морин засмеялась. - С тем же успехом можешь подкатиться к английской королеве. Слушай, малютка, а ты похож на артиста. Старк говорит, ты трубач. Артисты, они чего хочешь вообразить могут. Вот вообрази, что ты работаешь в борделе, где хозяйка - твоя родная мать. Можешь такое вообразить?

- Нет, не могу.

- Тогда ты меня поймешь. Я ж говорю, если б не наша стерва, я б с тоски околела. - Морин зевнула ему в лицо и потянулась, разведя в стороны худые руки. - Так. Продолжим знакомство. Это Сандра, - она показала пальцем. Когда Пруит вошел в гостиную, эта высокая брюнетка сидела с двумя матросами. Сейчас она по-прежнему была с ними. Сморщив вздернутый носик, Сандра весело смеялась и каждый раз, когда заходилась хохотом, а это случалось довольно часто, встряхивала гривой длинных блестящих волос.

- Очень гордится своими патлами, - с привычным и потому почти равнодушным ехидством заметила Морин. - А еще она у нас образованная. Говорит, колледж кончила. Роман пишет. Что-то вроде "Моя жизнь в борделе".

- Серьезно? - Пруит улыбнулся.

- Вполне. А вон там, - она показала на трех толстух, жующих резинку, - это Пеструха, Звездочка и Рыжуха.

Пруит громко расхохотался:

- С тобой не соскучишься.

Морин пристально посмотрела на него смеющимися глазами.

- Если они пообещают бросить жевать, я с получки куплю им шахматы. Во второй гостиной у нас еще пять-шесть девочек. Если хочешь, познакомлю. Только, думаю, они там уже заснули.

- Не надо их будить.

- Как вы любезны, дорогой. Это так мило с вашей стороны. Право, я благодарна.

- Ну что вы.

- Ладно, хватит, - решительно сказала она. - Тебе кто-нибудь понравился или нет? Я не собираюсь сидеть с тобой всю ночь.

- Мне все понравились. Особенно Пеструха, Звездочка и Рыжуха, - сказал он, повернувшись и снова глядя через комнату на Лорен.

- Принцесса-то смазливенькая, а?

- Ничего.

- Другими словами, сойдет, - сказала Морин. - На крайний случай. С большой голодухи.

- Вот именно.

Морин резко поднялась и разгладила на себе платье.

- Увы, дорогой, я вынуждена вас покинуть. - Она жеманно сложила губы бантиком. - Я вижу, мои услуги вам не понадобятся. Насколько я понимаю, мне недостает девственной чистоты. А мужчины, как известно, ценят это в шлюхах больше всего.

- Похоже, ее здесь не любят, - заметил Пруит. - Почему?

- Считай, что из профессиональной зависти. Как это назвать точнее, не знаю. Ну ладно. Мне, право же, безумно досадно, но, умоляю, позвольте вас покинуть. С вами так приятно беседовать, но у меня еще масса дел. Минерва, я слышу, открывает кому-то дверь, а, как говорит мамочка Кипфер, сначала дело, а лишь потом удовольствие.

- В таком случае не смею вас более задерживать. - Пруит улыбнулся. Довольно равнодушно, потому что все это уже перестало его забавлять, но улыбка была искренней, девушка нравилась ему, и он не собирался ее обижать, просто хотел от нее избавиться.

Она ослепительно улыбнулась ему в ответ понимающей улыбкой и, покачивая костлявыми бедрами, направилась через гостиную к двери. На своих шпильках она шла, точно мальчишка на ходулях: спина сгорблена, высоко поднятые плечи неуверенно и резко выдвигаются вперед, то правое, то левое. И, глядя на нее, он ощутил глубокую, великую грусть неизбежности, сродни той, что звучит в "вечерней зоре". Но когда он перевел взгляд на сидевшую в спокойном ожидании Лорен, сквозь эту грусть пробилось другое чувство; более настойчивое и более понятное, оно вновь подступило к горлу плотным комком, и сердце билось так, что его толчки отдавались даже в глазах, - теперь ничто его не удерживало, и он мог вернуться к ней.

Он уже поднялся с кресла, когда в прихожей, за коридором, где таяли, удаляясь, голова и плечи Морин, глухо бухнула входная дверь, лязгнул засов, и почти тотчас ликующе зазвенел голос с сочным бруклинским акцентом - голос рядового Анджело Маджио.

- Вот это встреча! - раскатился его высокий тонкий необычного тембра дискант. - Кого я вижу! Это же мой старый друг, соотечественник, товарищ по оружию и начальник столовой сержант Старк! Ну и дела! Зуб даю, ты не ждал, что я сегодня тоже сюда закачусь. Признавайся! - с торжеством укорял голос. - А где мой кореш Пруит?

- Откуда ты раздобыл деньги? - спросил голос Старка.

- А, ерунда, - чувствовалось, что Маджио ухмыляется. - Проще простого. Ради друга человек пойдет на все.

Обнявшись, они нетвердыми шагами вошли в коридор и двинулись в гостиную мимо Морин. Маджио ущипнул ее за зад: "Привет, любовь моя!", а Морин, захохотав, дернула его за ухо и крикнула: "Анджело! Мой Ромео!" Маджио снял руку с шеи Старка и вежливо всем поклонился; Пруит увидел, что из холла итальянцу лучезарно улыбается миссис Кипфер. Старк немедленно подтянулся, и они вдвоем вошли в гостиную. Анджело радостно махал всем, кто попадался ему на глаза, - герой, воротившийся в отчий дом с победой.

- Матерь божья, - с пьяным умилением пробормотал Маджио, обнимая Пруита свободной рукой. - Что это у нас тут, вечер встречи? Прямо как сбор выпускников Нью-йоркского университета. Одни евреи, итальяшки и поляки.

Он притянул к себе Старка и Пруита и зашептал:

- Ребята, а я пьяный. С полдвенадцатого глушу коктейли с шампанским. Пьяный в сосиску. И очень всем доволен! Только мамочке Кипфер ни гугу, а то она меня отсюда выставит. И про виски ей тоже ни слова. Бутылек я за ремень заткнул. Под этой гавайской рубашечкой не видно.

Он выпрямился, огляделся по сторонам и помахал Сандре:

- Отличная штука эти гавайские рубашонки, да, моя птичка? Свободные, просторные, насквозь продуваются, Очень они мне нравятся. А тебе?

Сандра сморщила вздернутый носик и засмеялась:

- Я их обожаю, Анджело!

Сидевшие возле нее матросы уставились на Анджело с кислыми рожами.

Маджио снова притянул к себе Пруита и Старка.

- Эту девочку я беру себе, - шепнул он. - На всю ночь! Если, конечно, не возражаете. Вы пришли первые, вам первым и выбирать. Старики, до чего я люблю высоких баб! Я как тот лилипут, который женился на великанше, знаете? Все мое, все мое, - шептал он. - Все мое, все мое.

- Ты сначала объясни, откуда у тебя столько денег, - настаивал Старк.

- Все очень просто. Проще не бывает. Только долго рассказывать. А вам интересно?

- Конечно, - сказал Пруит. - Давай рассказывай.

- Правда рассказать? Ну, если вам так интересно... Но это долгая история. А может, вам неинтересно? Ладно. Если очень хотите, расскажу. Только сначала сходим в сортир.

- Я только что оттуда, - оказал Старк.

- Да, но ты там ничего не нашел, а я кое-что найду, - и Маджио хлопнул себя по животу.

- Намек понял, - сказал Старк, и все трое в обнимку пошли в едко воняющую аммиаком уборную, где тысячи мужчин опорожняли свои мочевые пузыри, и, пока Старк откупоривал виски, пока они по очереди прикладывались к горлышку, Маджио рассказал им славную историю своего подвига.

- Вы, значит, уехали, а меня вдруг осенило. Какого, думаю, черта мне сидеть в казарме? Я быстро позвонил Хэлу. Это мой, так сказать, дружок, я с ним познакомился, когда мы в тот раз продулись в покер, помнишь, Пруит? И заставил его подъехать за мной в Вахиаву. Поначалу он кочевряжился, но я его слегка шантажнул. Мол, иначе хрен ты от меня чего дождешься. Только я, конечно, с ним не так грубо. Пала Хэл из интеллигентных, чуть что, очень переживает. Я ему сказал, у меня большая беда. И если, говорю, ты можешь бросить друга в беде, с тобой вообще никто дружить не будет. Он сразу все усек. Повез в город, шикарно накормил. Бифштекс с картошкой! Думаете, где мы с ним ужинали? Про ресторан "Лао Юцай" слышали? Это вам не хухры-мухры. Маджио по забегаловкам не ходит. Если уж гулять, то по первому классу. А потом засели пить коктейли в "Таверне Ваикики", там всегда собираются мальчики. Я Хэлу сказал, что одолжил под проценты двадцатку у одного хмыря из нашей роты и тот грозится, что, если сегодня же все ему не верну, заложит меня начальству. И тогда меня, как пить дать, посадят в гарнизонную тюрягу, и папа Хэл не увидит своего малышку итальянца минимум полгода.

Маджио вытащил из кармана пачку долларов и весело помахал ею.

- Вот и все. Папа Хэл выложил мне двадцать зеленых. В долг. Он сначала хотел мне их просто так дать, но я ведь не дурак. Я ему сразу заявил, что если возьму, то только с возвратом. Я же его знаю. Если на секунду заподозрит, что я его надуваю, я потом из него ржавого цента не выжму. Так что теперь я должен ему двадцатку. - Маджио победно улыбнулся. - Чем вымогать деньги с ножом к горлу, лучше буду всю жизнь его должником.

Старк хмыкнул и передал ему бутылку.

- Значит, ты оказал, если не расплатишься с "акулой", тебя посадят? Силен ты оказии рассказывать. Этот твой Хэл, что, не знает, что в армии запрещено давать в долг под проценты и что за неуплату такого долга никто тебя посадить не может?

- Он в армейских делах вообще не петрит, - ухмыльнулся Маджио. - Только вид делает. Зато насчет флота хорошо подкован. А откуда, это ты сам его спроси. - Он снова ухмыльнулся, завинтил колпачок бутылки и заткнул ее за пояс под просторную рубашку. - Между прочим, уже почти два. Давайте-на, мужики, быстро выберем себе девочек, пока матросы нас не обскакали.

- Я уже выбрал, - сказал Старк, вдруг помрачнев и не глядя на них.

- Уже? Предупреждаю, великанша Сандра - моя. Если, конечно, ты ее раньше меня не выбрал. А кого ты хочешь взять? - беспокойно спросил Маджио.

- Билли, - мрачно ответил Старк, по-прежнему отводя глаза. - Маленькая такая. Евреечка. Я с ней уже договорился.

- Хо-хо! - Маджио лукаво улыбнулся. - Это та, с шалыми глазками?

- Да, - сердито буркнул Старк. - Она. А что тут такого?

- Ничего. Я сам собираюсь когда-нибудь ее попробовать.

- Пожалуйста, - мрачно сказал Старк. - Ты выбрал одну, я - другую. Какая тебе разница, кто мне нравится?

- Да ради бога! Мне главное - не упустить Сандру. Я люблю, когда бабы высокие, большие, а остальное мне не важно.

- И на здоровье. Если мне нравится Билли, это мое дело. Тебе нравится Сандра, а мне - Билли. Ну и что?

- Ничего. Я просто спросил...

- А ты поменьше спрашивай, - отрезал Старк. - Не твое собачье дело! Мне нравится Билли - и все тут!

- Морин вроде тоже свободна, - сказал Пруит.

- Да пошла она к черту! - рассердился Старк. - Я сам знаю, кого взять. И возьму Билли. Кто-то против?

- Бери, ради бога, - сказал Маджио. - Чего ты заводишься? Хочешь Билли, значит, ее и возьмешь. Но, мужики, честно, мне так нравится эта Сандра!.. Когда баба большая и высокая... Ой, мужики, это что-то!.. А ты выбрал? - спросил он Пруита.

- Да, - ответил тот. - Выбрал.

Старк фыркнул.

- Он на Принцессу глаз положил.

- Серьезно? - удивился Маджио. - Без трепа?

- Серьезно, - уныло подтвердил Старк. - Без всякого трепа. Он выбрал Принцессу. Принцессу Лорен! - насмешливо бросил он. - Пресвятую деву Гавайских островов.

- Да ну ее. Корчит из себя невесть что, - недовольно заметил Маджио.

- Вам-то какое дело? - огрызнулся Пруит. - Я же вам не даю советов, кого выбирать. И вы тоже помалкивайте.

- А я тебе ничего и не говорю, - сказал Старк. - Нравится, бери хоть Минерву, мне-то что? Бери кого хочешь, какая мне разница!

- Надо обязательно, чтобы девочки заняли комнаты рядом, - сказал Маджио. - Тогда и бутылку вместе допьем. Так что не забудьте их предупредить. А ты со своей уже договорился? - спросил он Пруита.

- Пока нет, - нехотя ответил тот.

- Давай быстро беги к ней. А то проворонишь. Эти матросики, по-моему, тоже на всю ночь останутся.

- А ты-то с Сандрой поговорил? - спросил Пруит.

- Черт! - охнул Маджио. - Я и забыл совсем. Пошли скорее, ребята. Идем!

16

Они прошли по длинному коридору, куда выходили двери многочисленных крохотных спален, мимо маленьких боковых холлов, где не было ничего, кроме таких же дверей, потом круто повернули налево и, оставив позади еще несколько спален, оказались наконец у гостиной.

- Большой дом, - заметил Маджио.

- Так ведь и фирма солидная, - откликнулся Старк.

Пруит не оказал ничего.

Увидев, что Лорен никуда не ушла и у нее все такое же ясное, спокойное лицо, он с облегчением вздохнул. Но рядом с ней теперь сидел какой-то солдат, которого Пруит раньше здесь не видел, и говорил, говорил не закрывая рта, а она слушала, спокойно, но внимательно. Пропустив Маджио и Старка вперед, Пруит в нерешительности остановился на пороге, плотный комок опять подкатил к горлу и душил его, в ногах над коленями разливалась ватная дрожащая слабость.

Он понимал, что надо спросить ее сразу же, немедленно, пока не поздно. Но вдруг разволновался от страха, что ждал слишком долго и теперь спрашивать уже нельзя. Для него вдруг стало безумно важно, чтобы она досталась ему, а не этому, другому. Настолько важно, что он боялся ее спросить, чувствовал себя идиотом и не мог сказать ни слова.

Кретин! - выругал он себя. Что на тебя нашло? Она самая обыкновенная проститутка, ну может, не совсем обыкновенная, чего ты вдруг застеснялся? Она от тебя не в восторге, ну и наплевать! Договорись с Морин, ей ты нравишься. У тебя так давно никого не было, подумал он, что стоит рядом мелькнуть неглупой смазливой бабешке, и ты заводишься с пол-оборота. В этом-то все и дело, перестань волноваться, иди договорись с Морин.

- Лорен, ты еще не занята? - неловко спросил он.

Говорливый солдат, услышав его голос, замолчал, поднял глаза и усмехнулся. Ему все же можно заткнуть рот, подумал Пруит.

- Нет, Пру, не занята, - спокойно улыбнулась Лорен. - Мы просто разговариваем.

- Я хочу на всю ночь, - хрипло сказал он. - Не занята?

- Ты останешься на ночь? Я думала, ты про сейчас говоришь.

- Нет, мне надо на всю ночь, - решительно сказал он. - С тобой никто еще не договаривался?

- Пока нет.

- Тогда считай, что я тебя пригласил, - сказал он, глядя на говорливого солдата.

- Хорошо. - Лорен улыбнулась. - Еще осталось двадцать минут, можно не спешить. Сядь, отдохни. - Она похлопала по пустому креслу слева от себя и, как заботливая мать, успокаивающая ребенка, улыбнулась Пруиту, и он опять подумал, что рот у нее слишком большой для такого тонкого детского лица.

- Мы говорили о серфинге, - объяснила она, когда Пруит сел в кресло. - Вилл служит в Де-Русси. Он там стал настоящим асом серфинга. И так интересно рассказывает.

Говорливый солдат перестал ухмыляться и коротко улыбнулся.

- Ты на доске катаешься? - спросил он и нагнулся вперед, чтобы из-за плеча Лорен увидеть лицо Пруита.

- Нет, - ответил Пруит, тоже нагибаясь вперед. - В жизни не пробовал.

- Конечно, - говорливый улыбнулся Лорен. - Скофилд - это не Де-Русси, вы там от моря далеко. Ваши ребята небось серфингом и не занимаются.

- Зато у нас там горы, - сказал Пруит. - Как ты насчет альпинизма? Соображаешь?

- Немного, - говорливый снова улыбнулся Лорен. - А ты что, альпинист?

- Нет. Я в альпинизме ни черта не понимаю. А ты самолет водить умрешь?

Говорливый коротко улыбнулся:

- Вообще-то брал уроки.

- А я и это не умею, - сказал Пруит. - А насчет подводного спорта у тебя как?

Лорен, сидевшая лицом к говорливому, спокойно повернулась к Пруиту и сердито нахмурилась.

Говорливый, прежде чем в очередной раз улыбнуться, тоже нахмурился.

- Нет. Никогда не пробовал, - сказал он. - А что, интересно? - И, откинувшись в кресле, он вернулся к своему отдельному разговору с Лорен, которая слушала его все с тем же спокойным вниманием.

Пруит тоже откинулся в кресле, предоставляя говорливому вести беседу, и, дожидаясь, когда его красноречие иссякнет, обгрызал заусеницу на большом пальце. Но Билл и не думал иссякать. Захватив разговор в свои руки, он говорил, говорил, говорил как заведенный, и конца этому не предвиделось.

- Слушай, Билл, - не выдержал Пруит и снова нагнулся вперед. - Чего ты не ведешь ее в койку? Ты не забыл, зачем пришел? Или ты забежал вручить ей гостевой билет в Морской клуб?

Билл замолчал и печально улыбнулся Лорен.

- М-да, - вздохнул он. - Пехота, оказывается, с юмором.

- Лучше пехота с юмором, чем вшивая береговая артиллерия с тухлым серфингом, - сказал Пруит. - Ты собираешься с ней спать или нет?

Лорен надменно повернулась и снова посмотрела на него, но на этот раз не сердито, а с ужасом, будто он выполз из выгребной ямы.

Пруит ухмыльнулся ей.

- Ну так что? - спросил он Билла. - Идешь ты с ней или нет?

- Билл, если хочешь, мы можем пойти в номер, - сказала Лорен. - Время еще есть. Если хочешь, милый, пойдем.

- Да, конечно, - кивнул Билл. - Конечно, пойдем. А то здесь что-то стало подванивать, ты не чувствуешь?

- Я тоже заметил, - злобно процедил Пруит. - Фрайер вонючий!

- Слушай, парень... - начал было тот.

- Идем же, - перебила его Лорен. - Какой смысл здесь сидеть? Пошли. - Она с девичьей застенчивостью взяла его за руку. - Чем скорее пойдем, тем дольше побудем вместе.

- Верно. - И Билл позволил ей увести себя из гостиной.

У двери она на мгновение задержалась, и Пруит успел увидеть обращенный к нему укоризненный взгляд и вслед за тем дрожащую застенчивую улыбку, адресованную Биллу.

Пруит усмехнулся.

- Не забудь показать ей фотографии, Билл. Там, где ты на серфинге! - крикнул он вдогонку.

Когда они вышли, усмешка исчезла с его лица. Он откинулся на спинку кресла и съехал по сиденью вниз, пока не уперся подбородком себе в грудь. До чего же он умный, этот Пруит! Насквозь видит всех этих невезучих парней, вроде него самого, которые так изголодались по простому разговору с женщиной, что готовы ради этого пойти в бордель и заплатить три доллара. Эк ты его отделал! Как он покорно все глотал, а в драку не полез, ни-ни. Ведь тебе жутко хотелось с ним подраться, верно? А еще хвастаешься, что никогда не обидишь ближнего, и у тебя такие высокие принципы, я весь ты такой благородный и гуманный, что не можешь себе позволить выступать за гнилую команду Динамита. Вояка Пруит с мозолистыми кулаками, герой сотен боев! Тебя же от вида крови тошнит. Но сейчас ты был на высоте. Вояка! Держался, как кандидат в чемпионы, верно, питекантроп? Она небось сейчас тобой восхищается. Ты ее потряс своей мужественностью и пятнадцатью долларами. Могу спорить, она готова пустить тебя к себе на всю ночь. А тебе ведь ничего больше от нее и не нужно, да, вояка? Тебе нужно от нее только то, чем она зарабатывает на жизнь, да, питекантроп? Тебе ведь не нужно от нее ни восхищения, ни дружбы, ни душевной близости, ни интереса, ни нежности, или как там еще это называется - то, что такие, как она, прячут и не выставляют на продажу? Нет, конечно. Кому нужно восхищение проститутки или ее дружба?

В другом конце гостиной Маджио и высокая длинноногая Сандра сердечно прощались с двумя мрачными матросами. А им нужна дружба проститутки? Конечно, нет, потому-то они такие мрачные, хотя в соседней гостиной полно девок.

Маленькая Билли сидела на коленях у Старка и, прижавшись губами к его уху, что-то жарко нашептывала. А Старку нужно восхищение какой-то шлюшки с шалыми глазками? Нет! Потому-то он так довольно ухмыляется. Ну, ты меня убил! Ты даешь, Пруит! Вояка Пруит, чудо-парень!

- Как ты там, корешок? - Старк улыбнулся ему пьяной размазанной улыбкой. - Обо всем договорился?

- Да, - сказал он. - Обо всем. Все отлично.

Может, займешься серфингом, вояка? - подумал он.

- А ты ей сказал, чтобы комнаты были рядом?

- Нет, забыл.

- Ничего, мы своим сказали. Так что порядок. Когда она вернется, не забудь, предупреди, а то пропустишь главное - пузырек без тебя додавим.

Билли укусила его за ухо, он дернул головой, выругался, потом рассмеялся и, покачиваясь в кресле, снова переключил свое пьяное внимание туда, куда ей хотелось.

- Нет, без меня не надо, - сказал Пруит в пустоту. - Без меня не пейте. Я ничего пропускать не хочу.

Маджио и Сандра горячо пожимали руки матросам, как хозяева, с сожалением выпроваживающие гостей. Как только матросы прошли в смежную вторую гостиную, Маджио с глубоким вздохом опустился в кресло, посадил Сандру к себе на колени и тут же исчез из виду.

- Эй, - сдавленно прохрипел итальянец. - Мне кажется, это не самый удачный вариант. Может, лучше ты меня возьмешь на колени? Для разнообразия.

- А что, - сказала Сандра. - Стоит попробовать.

Она встала и засмеялась, сморщив вздернутый носик и тряхнув гривой волос. Они с Маджио поменялись местами. Маджио был теперь похож на щуплого индуса, восседающего на любимой слонихе, или на цирковую обезьянку верхом на крупном широкогрудом шотландском пони.

- Э-гей! Смотрите на меня! - крикнул он. - "А может, и тебе нужна большая толстая мамаша?" - пропел он, с блеском копируя блеющий пропитой тенор знаменитого Уинги Мэнона.

- Что значит толстая? - возмутилась тоненькая Сандра, у которой пышной была только грудь. - Я, сынок, не толстая.

- Знаю, малышка, - сказал Маджио. - И не смей говорить мне "сынок". Я же это просто таи, фигурально. Зачем злиться и оскорблять меня? Пру, слушай, - сменил он тему, - совсем забыл тебе сказать. Спасибо матросикам, увидел их и вспомнил. Я же сегодня видел в "Таверне" нашего друга Блума.

- Да? - равнодушно отозвался Пруит. - С кем?

- С одним здоровенным типом. Блум его давно подцепил. Томми зовут. Он даже больше Блума, можешь себе представить?

- Так-так. Интересно.

- У меня тоже в голове не укладывается. Разве что нашему мальчику его жилетка понравилась. В нее можно всей ротой плакаться. В общем, Блум меня заметил, а когда я увидел, какая у него стала рожа, то срочно начал искать стул потяжелее.

- Другими словами, он тебе не обрадовался?

Маджио засмеялся:

- У него на его плоской башке вот такая наклейка из пластыря! Полголовы заклеено. Мой Хэл хорошо знает этого Томми, - продолжал он. - Когда он в первый раз увидел его с Блумом, он сам мне сказал. Увы, мой бедный Томми! Я знал его.

- Это же из Шекспира, - сказала Сандра. - Только у Шекспира немного не так. Это из "Гамлета". "Увы, мой бедный Йорик! Я знал его, Горацио".

- Да? Надо же! Хэл у меня очень образованный мальчик. И очень поэтичный.

- Не сомневаюсь. - Сандра усмехнулась. - Они все поэтичные. Меня тут иногда навещает парочка таких же поэтичных.

- Интересно. - Маджио скорчил забавную рожу. - А зачем?

- Угадай.

- И угадывать нечего. - Маджио повернулся к Пруиту: - Папа Хэл говорит, Томми каждый раз клянчит у него машину, когда едет за Блумом. Он зарабатывает такую ерунду, что ему еле на жизнь хватает. Хэл говорит, он где-то в центре служит и еще подхалтуривает - пишет рассказы для журналов. Совсем нищий. На какие шиши он Блума поит?

- Да, конечно, - кивнул Пруит, не зная, что сказать.

- Я сегодня ужинал в "Лао Юцае", - похвастался Маджио Сандре. - Представляешь?

- В "Лао Юцае"? - равнодушно переспросила Сандра. - Мой любимый ресторан. Высший класс. Я там каждый день пасусь.

- А тебя туда пускают?

- Конечно. Почему бы нет?

- Я думал, вашим девочкам запрещено бывать в городе.

- Официально - да. Но в "Лао Юцае" никто про меня не знает. Они там думают, я богатая туристка.

- А ты когда-нибудь ела эту... как ее... па-па-йю?

- Папайю? Каждый день ем. Я ее люблю.

- Я сегодня в первый раз попробовал. По виду вроде пюре из дыни. А вкуса вообще никакого. Для вкуса в нее лимонный сок добавляют.

- Это как с маслинами, - сказала Сандра. - К ним нужно привыкнуть.

- С авокадо такая же история, - авторитетно заметил Старк. - И с устрицами. Сначала нужно привыкнуть, а потом понравится.

- Когда ее лимонным соком поливают, она пахнет точь-в-точь как блевотина, - сказал Маджио. - Привыкать жрать блевотину я не собираюсь. - Он залился громким полупьяным хохотом и так зашелся, что чуть не упал с колен Сандры.

Сандра недоуменно посмотрела на него.

- Официант у нас был китаец, - сквозь смех начал объяснять Анджело. - Все время у меня за спиной стоял. Наверно, боялся, я не ту вилку возьму я выйдет большой конфуз. Потом принес эту самую па-па-йю и ломтик лимона. Я его шепотом спрашиваю: "Что это?" А он мне: "Это же папайя, сэр". Я ему тогда на ухо: "Анджело Маджио все в жизни должен попробовать". Потом выжал сверху лимон: "Я правильно делаю?" - "Да, сэр, конечно". - "Странно, - говорю. - С лимоном эта ваша па-па-йя пахнет в точности как блевотина". Он обалдел, уставился на меня и молчит. Я ему тогда опять шепотом: "Слава богу, что я обожаю блевотину, а то бы нехорошо получилось".

Все, кроме Пруита, рассмеялись. Засмеялась даже Билли. А Анджело на своем насесте самодовольно ухмыльнулся, напоминая излюбленного карикатуристами попугая, который выругался матом и заставил старую деву выбежать из комнаты.

- Я думал, папа Хэл лопнет от смеха, - добавил он. - А китаеза сразу испарился.

Билли вдруг соскользнула с коленей Старка, словно смех вывел ее из гипнотического транса. Она резко потянулась всем своим гибким девчоночьим телом, твердые маленькие, торчащие вверх груди - многие добродетельные женщины с завистью сочли бы их неположенными ей по рангу регалиями - упруго выпятились, и чернеющие сквозь платье соски почти уперлись Старку в лицо.

- Может, пойдем, Мейлон? - хрипло шепнула она. - Новых клиентов вроде не предвидится. Даже если кто-нибудь придет, уже почти два. А я, когда меня берут на всю ночь, по мелочам не размениваюсь.

- Пошли. - Глаза у Старка запали и были налиты кровью.

- А вы, ребята, идете? - Билли повернулась к Маджио и Сандре. - Бутылка же у вас.

- Ш-ш-ш, - одернул ее Маджио.

- Да ну! - Билли плюнула. - Пусть эта старая сука повесится!

- Мы сейчас, - улыбнулась ей Сандра. - Сейчас идем, детка.

Проходя мимо Пруита, Сандра нагнулась к его уху:

- Когда Лорен вернется, скажи ей, что мы пошли во второй коридор, над лестницей. Она поймет куда.

- Ладно, - безразлично кивнул Пруит.

Компания вышла из гостиной и со смехом скрылась за углом коридора.

Какого черта ты психуешь? - сказал он себе. Еще ведь нет двух, тебе пока не из-за чего расстраиваться.

Он повторял это себе снова и снова. Но в притихшей гостиной были только он и темный, выключенный музыкальный автомат, а на свете нет более выразительного символа одиночества, чем потухший и немой музыкальный автомат - люди все ушли, ушли и унесли с собой серебряные монетки, - и Пруит столько раз призывал себя не психовать, что сбивался со счета и волей-неволей начинал все сначала.

Но вот наконец в коридоре раздался низкий сдержанный голос Лорен, и он поспешно вскочил на ноги. Чересчур поспешно, сердито подумал он, хочешь, чтобы она догадалась, как ты психуешь?

Но он не стал садиться в кресло. В холле Лорен тепло прощалась с любителем серфинга из Форта де-Русси. Пруиту показалось, что она тратит на него слишком много времени, гораздо больше, чем нужно, и что прощается слишком тепло, гораздо теплее, чем с обычным клиентом. Может, она это нарочно, подумал он, чтобы поставить его на место? Но даже если так, ему наплевать. Когда Лорен, улыбаясь, вошла в гостиную, он стоял у кресла и никак не мог прикурить сигарету. Он увидел, что она улыбается, и у него отлегло от сердца.

- Ты ужасно себя вел, - укорила она его. - Что это еще за номера?

- Я знаю, - сказал он. - Я не хотел.

- И тебе не стыдно?

- Стыдно.

- У тебя-то хоть деньги есть. Билл, бедняга, мечтал остаться на всю ночь, но у него денег нет. Мне даже кажется, эти три доллара у него последние. Теперь до самого Ваикики будет пешком топать.

- Бедолага, - сказал он. - Я ему сочувствую. Ты меня извини, скотина я. - Он подумал, что еще днем у него самого не было ни гроша и он вкалывал в кухонном наряде. Теперь все это кажется таким далеким, будто и не с ним было, а с кем-то другим. Может, даже с бедолагой Биллом.

- Перед тем как ты к нам подсел, Вилл с отчаяния попросил меня одолжить ему до получки пятнадцать долларов, - грустно сказала Лорен. - А ты еще начал его подкалывать.

- Я ревновал.

- Ревновал? - Она безмятежно улыбнулась. - Меня? Проститутку? Не льсти мне. И вообще тебе должно быть стыдно.

- Мне стыдно. Я уже сказал. Но я все равно ревную.

- Не имеешь права.

- Знаю. И все равно ревную.

- Бедный Билл даже предлагал мне проценты - пять долларов. И обещал бесплатно научить серфингу. Сказал, что свою доску даст, не надо будет брать напрокат.

- Вот обнаглел! Это ж какую надо иметь наглость!

Лорен грустно улыбнулась:

- А мне все равно было его жалко. Особенно когда ты начал над ним издеваться.

- Чего же ты не одолжила ему?

- Ты тут ни при чем, не думай. Как я могла ему одолжить? Я торгую собой не потому, что мне это нравится, я деньги зарабатываю. А бизнес есть бизнес. В нашем деле в долг не отпускают, легко прогореть. Мало ли кого мне жалко или кто мне нравится. У меня не бакалейная лавка, не могу же я всем открывать кредит. Потому и не одолжила. И чувствовала себя при этом последней дрянью. А ты только подбавил.

- Понимаю. Но какой же он наглый, если мог о таком попросить! Я эту породу знаю: все-то они умеют, все попробовали - и тебе серфинг, и альпинизм, и самолеты, и подводный спорт. О чем разговор ни зайдет, во всем разбираются. И наглые, как танк. А на самом деле ни черта не умеют. Я таких много видел.

- Насчет серфинга он не врет. Я видела на Ванкики, как он катается. У него правда хорошо выходит. Он все деньги тратит на серфинг, подводную охоту и взносы в Морской клуб. Всегда в долгах на три месяца вперед. Я еще и поэтому не могла ему одолжить.

Разговор о спортивных подвигах Билла надоел ему.

- Сандра просила передать, что они пошли в коридор над лестницей. Она сказала, ты знаешь куда. Анджело протащил бутылку, мы хотим ее вместе выпить.

Лорен пристально посмотрела на него холодными и очень ясными глазами.

- Хорошо. Я знаю, где это. Пойдем.

- Подожди. Ты на меня еще злишься?

- Нет. Не злюсь.

- А по-моему, злишься. Я тебя потому и спрашиваю. Если злишься, давай лучше все отменим.

Она снова посмотрела на него, так же пристально, потом улыбнулась:

- Забавный ты. Я не злюсь. Сначала злилась, а теперь нет.

- Я не хотел тебя злить. Мне важно знать, что ты не обиделась.

Говорить такие слова трудно: невольно чувствуешь себя дураком и боишься, что тебе не поверят. Ведь очень многие, наверно, произносят эти слова с легкостью, не вкладывая в них никакого смысла.

- Льстец, - кокетливо сказала Лорен. Он не подозревал, что она может кокетничать, и был поражен.

Она взяла его за руку и весело, кокетливо повела за собой из гостиной в прихожую, а оттуда во второй коридор над внешней лестницей, куда выходили двери целой шеренги крохотных спален. Смущенный ее неожиданной веселостью, он прошел за ней по вытертой ковровой дорожке сквозь узкий сумрак под одинокой голой лампочкой, свисавшей с потолка посредине коридора, к третьей от конца двери.

- Этими комнатами мы редко пользуемся, - сказала она. - Только в дни получки, когда большой наплыв. А так придерживаем их для... солидных гостей. Для тех, которые на всю ночь. Принимаем здесь избранных. Ночью тут никто не ходит, тихо, спокойно. Окна все на улицу, иногда автобусы слышно. В той половине намного хуже. Там среди ночи может пьяный вломиться, а здесь такого не бывает.

- Я что, тоже избранный? - хрипло спросил он.

Она остановилась у двери, посмотрела на него через плечо и рассмеялась.

- Раз ты здесь, - она кокетливо улыбнулась, - значит, избранный.

- Здесь-то я здесь. Только это ничего не значит. Это же все Анджело и Мейлон. И бутылка. Они просто хотели, чтоб мне тоже выпить осталось. - Он мысленно отметил, что кокетство ей идет, она становится очень женственной. - Билли и Сандра повели сюда не меня, а их.

- А тебе это так важно? - поддразнила Лорен.

- Да, важно, - запальчиво сказал он. - Важно. Потому что нас к вам много ходит. И мы для вас лица в толпе, не больше. А вас тоже так много, что вы для нас даже не лица, а только тела. Тебе приятно чувствовать себя телом, с которым переспали и сразу забыли? Когда мы отсюда уходим, нам хочется, чтобы вы нас хотя бы запоминали. Может, мы все кажемся одинаковыми, но мы - разные. А если тебя не могут отличить от остальных, если тебя даже не могут запомнить, это убивает в тебе человека. Душа в тебе умирает. Замужние бабы ничем не лучше проституток, тем же способом деньги зарабатывают, тоже страсть изображают. И хоть дерьмово получается, все равно сходит, потому что суть-то одна. Но если тебя через пять минут забыли, то это грязь и скотство. Мы не ждем, что нас полюбят, но хотя бы запомнили! Если тебя запомнили, это уже...

Сквозь мутный сумрак он увидел, что она смотрит на него с удивлением, и тотчас закрыл рот.

В тишине Лорен смущенно засмеялась.

- Если тебе это так важно, - она улыбнулась, - считай, что ты один из моих избранных.

Пруит отрицательно покачал головой.

- Это не ответ, - упрямо сказал он.

- А какой ответ тебе нужен?

- Не знаю, - нетерпеливо сказал он. - Бог с ним. Это наша комната?

- Да. - Она положила ему на плечо свою такую тонкую, такую женскую руку и лукаво улыбнулась.

Тонкая женская рука лежала на его плече, слишком нежная для заключенной в ней мощи, и ему захотелось схватить в охапку это хрупкое тело, задушить его поцелуями, вдохнуть в него жизнь, ту жизнь, которую он знает, и заставить ее эту жизнь почувствовать. Но негласное табу запрещает целовать проституток. Они не любят, когда их целуют. Поцелуй для них нечто очень интимное, как для большинства женщин - постель. Она не почувствует того, что он хочет, в ее глазах он только нарушит давно укоренившийся закон, и она рассердится на него за эту вольность.

- Извини, но деньги вперед, - смущенно сказала она.

- А, да, конечно. Я и забыл. - Он достал из кошелька пятнадцать долларов, которые ему дал Старк, и протянул ей. Сегодня даже не своими расплачиваешься, подумал он.

Удивляясь собственному смущению и стараясь его скрыть, Лорен вынула из высокого комода два дешевых пикейных одеяла и бросила на кровать.

- Вот. Бельем у нас ведает Минерва, и горничные стелят только в комнатах для одноразовых. Но нам же с тобой надо чем-то укрыться, - сказала она весело, однако наигранная веселость была плохим фильтром и пропустила сквозь себя и ее смущение, и угрюмость, застывшую на каменном, неспособном сейчас улыбнуться лице Пруита. Высеченное из камня лицо... У кого-то есть рассказ, который так называется.

- Ну хорошо, - сказала она.

- Да, да, - отозвался он. - Я сейчас.

- Я тебя не тороплю. Я просто подумала, ты меня не слушаешь.

Ей было странно видеть, что раздевается он без всякого стеснения - когда до этого доходит, стесняются даже самые последние скоты. А он не стеснялся. И он не скот. Казалось, он попросту не сознает, что делает. Внезапно в ней шевельнулось желание.

Они лежали рядом, не касаясь друг друга, каждый под своим одеялом, окно было широко распахнуто в ночь, и они слышали вдалеке чьи-то тяжелые шаги - должно быть, полицейский, - потом продребезжал торопящийся в парк трамвай, потом угрожающе зашипел тормозами автобус. Они молчали, он знал, что ей одинаково безразлично, разговаривают они или молчат, и ему не хотелось разговаривать, не хотелось думать ни о чем, кроме того, что произошло минуту назад. Сквозь просвет под опущенными жалюзи он смотрел через улицу на крыши напротив и вяло пытался угадать, в какой комнате Анджело, в средней или в крайней, и у кого бутылка, у него или у Старка, и еще думал, что, наверно, надо встать, надеть штаны и попробовать отыскать бутылку, потому что жуть как охота выпить.

Через какое-то время - ему казалось, он лежит так совсем недолго, но при этом было ощущение, что прошло несколько часов, - раздался тихий стук, и, не дожидаясь ответа, в дверь просунулась голая рука, сжимающая мертвой хваткой горлышко длинной коричневой бутылки, а следом возникла голова Анджело, и Пруит с некоторым удивлением заметил, что Лорен рывком натянула одеяло на грудь и плотно закрыла плечи.

- Я слышу, у вас затишье после боя. - Анджело ухмыльнулся. - Ну, думаю, устроили себе перерыв.

- Отдыхаем, - сказал Пруит.

- Принес тебе выпить. А то моя длинноногая все бы одна выдула. Сандра, конечно, хорошая девушка. Просто замечательная. Но пьет как лошадь. Войти-то к вам можно?

- Давай входи, - сказал Пруит. - Я давно мечтаю выпить.

- А вы в приличном виде? Мне краснеть не придется?

- Кончай балаган, гони бутылку.

Анджело был босиком и без рубашки, грудь как у цыпленка, плечи худые, узкие. Дешевые брюки, купленные у кого-то из ребят в роте, были ему непомерно велики, и он поневоле придерживал их у пояса свободной рукой, чтобы они не свалились с тощих бедер. Он сел на край кровати и с улыбкой доморощенного заговорщика протянул Пруиту бутылку.

- Спасибо, - коротко сказал Пруит, ловя себя на том, что улыбается, он давно заметил, что всегда улыбается, стоит Анджело лишь появиться. - Будешь пить? - спросил он Лорен.

- Нет, спасибо.

- В чем дело? - удивился Анджело. - Ты разве не пьешь?

- Редко. А неразбавленный виски - никогда.

- Не пьешь? - переспросил Пруит.

- Не пью. Могу, конечно, иногда выпить коктейль или стакан пива, но по-настоящему не пью. А что, есть закон, что все проститутки должны пить?

- Закона такого нет, - сказал Анджело, - но большинство ваших девочек зашибают крепко.

- А я нет. Я считаю, что пьют от слабости характера.

- Так и быть, я тебя прощаю, - сказал Анджело.

- Я слабости не одобряю. А ты? - спросила она Пруита.

- Слабости я тоже не одобряю. Но выпить люблю.

- У тебя это не слабость, - сказала Лорен. - Скорее даже достоинство.

- Как это? Не понимаю, - сказал Анджело. - Чего-то ты загнула.

- Я и сама не понимаю. Но мне почему-то так кажется. - Крепко придерживая одеяло, она с улыбкой посмотрела на Пруита. Потом подвинулась под одеялом на середину кровати, ближе к Пруиту, чтобы Анджело было удобнее сидеть, снова поглядела на Пруита и уютно ему улыбнулась.

- У некоторых людей слабость становится силой, - сказала она.

- Очень заумно, - покачал головой Анджело. - Может, поэтому до меня и не доходит.

- И тем не менее это так. - Она опять улыбнулась.

- Эй! - возмутился Анджело. - Ты что, окрутить парня решила? Улыбается ему прямо как законная жена!

- Да? - Лорен с улыбкой посмотрела на Пруита, и, когда их глаза встретились, у обоих на миг появилось ощущение, что она и в самом деле его жена, его личное достояние, и что эта кровать - их дом, и к ним по-свойски нагрянул гость, старый любимый друг, но все-таки посторонний, чужой, который не знает ее так, как муж, не знает всю, целиком, и ей не хочется, чтобы он так ее знал, и от этого в его присутствии они чувствуют себя еще ближе и роднее друг другу.

Пруит положил руку на бесформенный холмик одеяла, скрывающий мягкую упругость ее бедра, которое, он знал, в это мгновение действительно принадлежало только ему, и под прикосновением его пальцев она чуть не замурлыкала, как кошка, а он потрясенно подумал, уж не влюбился ли, и эта мысль возникла сама по себе, то, что они переспали, было ни при чем.

Да ты что, рехнулся, подумал он, что это с тобой, парень? А впрочем, почему бы нет? В кого, кроме проститутки, может влюбиться солдат здесь, на этих островах? На островах, где белые девушки даже из среднего сословия все с претензиями, а белых девушек низшего сословия нет вообще. Где даже местные раскосые красотки из низшей касты гавайского общества считают для себя зазорным разговаривать с солдатом на людях. Почему же тогда не влюбиться в проститутку? Это не только возможно, но и вполне логично. Наверно, даже разумно.

И всю жизнь потом он часто ломал голову, пытаясь понять, почему у него в ту ночь мелькнула эта мысль. Может, потому, что Анджело вошел в комнату именно в ту, а не в другую минуту, и от этого между ними возникло на миг чувство теплой близости. Может, если бы Анджело к ним не заглянул, все получилось бы иначе или совсем ничего бы не получилось. А может, у него просто слишком давно не было женщины, и, застигнутый врасплох, он принял мимолетное ощущение за долговременную иллюзию, проглотил крючок, обманутый сверкнувшей блесной, и угодил в сети собственного пылкого воображения. Или, может быть, случилось самое невероятное: любовь мужчины и женщины вспыхнула внезапно, сразу, рожденная от соития случайности с ничего не значащим совпадением. Та мелькнувшая первой мысль, казалось, прокладывала дорогу множеству других возможностей, и, сумей он до конца своей жизни найти ответ на эту загадку, ему бы столько всего открылось.

- У вас, ребята, что-то очень счастливые лица, - сказал Анджело, сам ощутив то, что испытывали они. - Вы довольны? Я лично очень доволен. По мне заметно?

- Еще как, - улыбнувшись, ответила Лорен, и Пруит почувствовал, как ее рука скользнула под одеялом и тонкие пальцы прикоснулись к нему.

- Эй, эй! - Анджело ухмыльнулся. - А я видел! Пру, ты только посмотри на нее. Черт возьми, она покраснела!

Лорен, зардевшись, повернулась к Пруиту и подмигнула ему, а он тихонько нащупал рукой ее пальцы и прижал к себе.

- Старичок, если хочешь выпить, торопись, - сказал Анджело. - А то моя лилипуточка опять доберется до бутылки, и тогда пиши пропало.

- Старку оставим?

- Старк не получит у меня ни капли. Я перед вами к нему зашел. Постоял у двери, послушал - ничего не слышно. В замочную скважину тоже ни черта не видно. Он, по-моему, рубашкой ее завесил, клянусь! Я даже залез на дверную ручку посмотреть сверху, не умер ли он там. Так этот сукин сын, оказывается, окошко над дверью тоже занавесил. Полотенцем. По-моему, это просто хамство, вот что.

- Ты хочешь сказать, он никому не доверяет? - улыбнулся Пруит.

- Вот именно. Можно подумать, кому-то нужно подсматривать в это его окошко!

Он так возмущенно нахмурился, что Лорен тихо фыркнула, а потом не выдержала и громко расхохоталась.

- Ну ладно, - Анджело встал. - Засиделся я у вас, пора и честь знать. Я же понимаю, когда я лишний. Ухожу. Продолжайте ваши игры.

- Да посиди еще, - улыбнулся Пруит. - Куда ты так спешишь?

- Конечно, конечно. Я к тебе тоже всей душой. Лучше оставлю тебе выпить, тогда, может, ты меня простишь. Я в стакан налью. Когда захочешь, тогда и выпьешь.

Побродив по комнате, он нашел на умывальнике стакан и выплеснул из него воду в окно. Струя ударилась о жалюзи и разлетелась брызгами. "Хорошо бы полицейскому на голову", - буркнул Анджело и налил полный стакан виски. Пруит, улыбаясь, наблюдал за ним с нелепым, теплым, почти отцовским чувством и про себя думал, что виски приглушил обычную взрывную живость Анджело, и движения у него сейчас смазанные и тягучие, как при замедленной съемке, и еще думал, что впервые видит маленького курчавого итальянца спокойным.

- Столько хватит?

- Ты что, конечно! Если я все это выпью, от меня никакого проку не будет.

- Тогда я пошел. Пока. Завтра увидимся. Давай с утра махнем все втроем в ресторан поприличнее и шикарно позавтракаем, а уж потом - в Скофилд. Может, закатимся в "Александр Янг"? Там рано открывается и кормят отлично. После ночки в городе хороший завтрак первое дело. Так как, договорились?

- Договорились, - Пруит улыбнулся. - Я утром за тобой зайду.

- Он тебе по душе, да? - сказала Лорен, когда Анджело вышел и закрыл за собой дверь. - Я же вижу.

- Да, - кивнул Пруит. - Потешный парень. Вечно меня смешит. Гляжу на него, смеюсь, а у самого почему-то слезы подступают. Оттого, наверно, и люблю его. Не знаю, может, я ненормальный. У тебя так бывает?

- Бывает. И даже часто.

- Да? Это уже кое-что.

- В Анджело есть что-то трогательное. Я каждый раз чувствую. И в тебе оно, по-моему, тоже есть.

- Во мне?!

- Да. Знаешь, - тихо сказала она, - ты забавный. Очень забавный.

- Ничего себе забавный! Это я-то?

- Да, ты.

- А другие, значит, не забавные?

- Они не такие, как ты. С ними все иначе.

- И на том спасибо. Может, ты меня запомнишь.

- Запомню.

- Правда? И будешь помнить даже завтра?

- Буду. И через неделю буду.

- А через месяц?

- И через месяц.

- Не верю.

- Нет, я буду тебя помнить. Честное слово.

- Ладно, верю. Я-то тебя точно не забуду.

- Почему?

- Потому.

- Нет, серьезно. Почему ты меня не забудешь?

- А потому. Вот почему. - Он сдернул с нее одеяло и посмотрел на распростертое обнаженное тело.

Она повернула к нему голову и улыбнулась:

- Только за это?

- Не только. Ты меня погладила при Анджело. За его - тоже.

- И все?

- Может, не все. Но это немало.

- А то, что мы разговорились? Это вспоминать не будешь?

- Конечно, буду. Обязательно. Но вот это - в первую очередь, - сказал он, продолжая глядеть на нее.

- А наш разговор?

- И разговор не забуду. Когда люди могут говорить друг с другом, это что-то значит.

- Да, для меня это очень важно. - Она ласково улыбнулась ему. Он лежал на боку, оперевшись на локоть, и глядел на нее, она взяла и тоже сдернула с него одеяло. - Ой! Посмотри на себя!

- Да, - сказал он. - Полное неприличие.

- Интересно, с чего это вдруг?

- Ничего не могу с собой поделать. У меня каждый раз так.

- Мы обязаны тебя как-нибудь успокоить.

Он засмеялся, и вдруг они оба начали говорить смешные нежные глупости, как любовники в постели. И все на этот раз было по-другому.

А потом он благодарно потянулся к ее губам.

- Нет, - сказала она. - Не надо. Прошу тебя.

- Но почему?

- Лучше не надо. Ты все испортишь, а я не хочу это портить.

- Хорошо, не буду. Прости.

- Можешь не извиняться. Ничего страшного. Не надо только забывать, где мы и кто я.

- Да к черту это! Мне наплевать.

- А мне - нет. Потому что тогда все будет как всегда. Целоваться ведь лезут все, и пьяницы, и скоты. Как будто каждый хочет доказать, что с ним у тебя не так, как с остальными.

- Да, наверно, в этом все дело, - сказал Пруит. - Наверно, именно это им и надо. Прости.

- Не извиняйся. Мне просто не хочется все портить. Сейчас так хорошо. Лучше подвинься. Дай я встану. Подвинься.

Она встала, отошла к умывальнику и улыбнулась Пруиту из угла.

- Пру, - сказала она. - Малыш Пру. Забавный малыш. Хотел меня поцеловать. Прости, малыш.

- Ничего.

- Нет, ты меня правда прости. Но я не могу. Дело не в тебе. Просто я не могу... здесь. И еще все эти другие... Тебе не понять.

- Я понимаю.

- Ничего ты не понимаешь. Чтобы понять, надо быть женщиной.

Она тщательно и неторопливо вымыла руки, потом вернулась, легла в постель и выключила свет.

- Поспим немножко?

- Да, - ответил он в темноте. - Ты на пляж часто ходишь?

- На пляж? На какой пляж?

- На Ваикики. Этот твой Билл, кажется, там гоняет на своем любимом серфинге.

- А, на Ваикики. Да, часто. Почти каждый день, если есть время. Почему ты спросил?

- Я тебя там ни разу не видел.

- Ты бы меня и не узнал.

- А вдруг бы узнал?

- Нет, ни за что.

- Теперь-то, думаю, узнаю.

- И теперь не узнаешь. Я напяливаю широченную шляпу из банановых листьев и закутываюсь в купальный халат, а ноги полотенцем прикрываю или в брюках сижу. Это чтобы не загореть. Ты бы решил, что я древняя развалина, вроде всех этих старушек туристок.

- Я сейчас как раз подумал, что хорошо бы с тобой встретиться где-нибудь не здесь. Теперь я тебя обязательно отыщу.

- Не надо. Пожалуйста, не надо. Я тебя прошу.

- Почему?

- Потому. Потому что это ни к чему хорошему не приведет.

- Но я все равно не понимаю.

- Раз я тебе говорю, значит, нельзя, - резко сказала она и села в постели. - Иначе у нас с тобой никогда больше ничего не будет. Понял?

- Правда? - По ее голосу он чувствовал, что она говорит серьезно, но у него было не то настроение, а спорить не хотелось, и он обратил все в шутку. - Так уж и не будет?

- Да, не будет.

- Но все-таки почему? - продолжал он дразнить ее. - Если ты сидишь на пляже таким чучелом, тебя очень легко найти.

- Я тебе уже сказала. - Лорен с облегчением поняла, что он нарочно ее дразнит. - Лучше не пытайся.

- А почему ты боишься загореть? Тебе бы пошло. - Мысленно он представил себе ее на пляже. Интересно, где она живет? А Сандра выходит в свет не на пляж, а в "Лао Юцай". Интересно, где живет Сандра? - Тебе бы очень пошло, я бы с удовольствием посмотрел на тебя загорелую.

- Хочешь, чтоб меня уволили? - Темнота скрывала ее лицо, но он чувствовал, что она улыбается. - Может, ты на Гавайях первый раз в борделе? Гонолульским проституткам загорать не положено, ты разве не знаешь?

- Как-то не замечал.

Где же они живут в этом городе, на этом острове, в каких неприметных, безликих домах расквартировали армию этих женщин, единственных женщин, которые существуют для нас на Гавайях?

- Если бы хоть одна была загорелая, ты бы сразу заметил. - Она засмеялась. - Вот уж кто выделяется. Руки-ноги темные, живот темный, а остальное белое. В публичных домах за этим очень строго смотрят. Даже если только лицо загорит, и то нельзя. - Она помолчала, потом добавила: - Солдаты и матросы любят, чтобы шлюхи были беленькие, как невинные ангелочки.

- Браво! - усмехнулся он. - Один - ноль в твою пользу. Но тебе бы все равно очень пошло, я уверен.

Других женщин для нас нет, думал он, а этих мы видим только здесь. И когда случайно встречаешься с ними в баре, или на пляже, или в магазине, ты их даже не узнаешь, а они, если и узнают тебя, ни за что не подадут виду. Может быть, я уже видел ее раньше, на Ваикики, и не обратил внимания. Когда они кончают работу и выходят из своей "конторы", они сливаются с городской толпой и исчезают. Сливаются - хорошее слово, сонно подумал он. Сливаются. Сливаются. Похоже, пришло время выпить.

Стакан стоял там же, где его оставил Анджело, нетронутый. Он через силу поднялся и долго шарил в темноте. Сонное зелье старого доктора Маджио, подумал он, выпил половину, захватил стакан с собой и поставил на пол, у кровати, чтобы был под рукой. Вскоре он допил все, но виски не согрел и не заполнил пустоту, в которую он его влил.

- А мне бы очень понравилось, что все коричневое и только две полоски белые, - сказал он ей. - Я бы себе представлял, как ты на пляже эти места закрываешь, чтобы никто не видел, а потом только мне разрешается смотреть.

- До чего ты забавный! Забавный малыш Пру.

- Ты это уже говорила.

- И снова скажу. Забавный, очень забавный и не очень понятный.

- Что же во мне непонятного? Надо только ключик подобрать.

- А у меня не выходит. Никак не подбирается.

- Да, у тебя не выходит, - сонно сказал он. - И тебе это, вижу, не дает покоя.

- Верно. Я люблю, когда все просто и ясно, когда все разложено по полочкам и можно заранее рассчитать. Я и сюда приехала, только когда все рассчитала.

- Да. - Он заметил, что ее голос доносится до него сквозь дремоту то громче, то тише. Наверно, я засыпаю, подумал он. Наверно, это все во сне. - Ты мне уже говорила. Когда мы только познакомились, помнишь? Я еще тогда удивился. Но ты не объяснила. Расскажи, с чего ты вдруг взялась за это ремесло?

- Меня никто не заставлял, - сказала Лорен, и по ее голосу он понял, что ей совсем не хочется спать. - Ты что, думаешь, все проститутки - жертвы Счастливчика Лучано, невинные девушки, которых он похитил, изнасиловал и продал в бордели? - долетел до него ее голос. - Или, может, думаешь, их набирают, как солдат на войну, по всеобщей мобилизации? Ничего подобного. Очень многие идут на это добровольно. Некоторым попросту нравится такая жизнь, да и сама работа не очень угнетает. Другие - потому что ненавидят какого-нибудь парня, который лишил их девственности или, может, даже наградил ребенком, и они теперь ему мстят таким вот странным способом. Третьи - потому что им на все наплевать. Так что видишь, - сказал в темноте голос, - среди наших девочек много добровольцев, очень много.

- И многие застревают на сверхсрочную, - сказал Пруит. - На весь тридцатник.

- Не обязательно. Некоторые действительно застревают, но их гораздо меньше, чем ты думаешь. Многие все рассчитывают заранее, как я. Отслужат один срок, а потом на покой. Таких много.

- И ты, значит, тоже так решила?

- Неужели ты думаешь, я собираюсь быть проституткой всю жизнь? По-твоему, мне это очень нравится? Через год я вернусь в наш городишко с кучей денег и заживу как человек.

- А как же дома? - сонно, неуверенно спросил он этот звучащий в темноте голос, не зная, слышит ли он его наяву или ему все только снится. - Пойдут же разговоры, слухи.

- Никаких разговоров не будет, никто ни о чем не узнает. У нас в городе - там у меня до сих пор мать живет, и, кстати, живет на те деньги, которые я ей посылаю, - у нас в городе все думают, что я работаю личным секретарем у одного из гавайских сахарных королей. Начинала в родном городке официанткой, потом кончила вечернюю школу, пообтесалась и попала в секретарши на хорошее место. Сейчас девушка работает, копит деньги, а накопит - вернется домой, будет ухаживать за больной матерью.

- А если все-таки пронюхают? - спросил он свое сновидение.

- Каким образом? Маленький городок в Орегоне, никто никуда не ездит, даже очень богатые дальше Сиэтла не выбираются. Вернется приличная девушка, строго одетая, как положено секретарю солидного бизнесмена, будет жить на "скромные сбережения". Кто догадается, что я не та, за кого себя выдаю?

- Пожалуй, никто. А как тебе вообще пришла в голову эта затея?

- У меня был парень, - начал объяснять голос из сна. - Я работала официанткой в кафе. А он был из солидной, богатой семьи. Банальная история, ничего нового. Я, правда, не забеременела, обошлось. Он два года со мной спал, а потом женился на другой, которая подходила ему больше, как считали его родители.

- Паршиво, - пробормотал он. Неужели это его от виски так разморило? Руки и ноги как ватные. - Очень паршиво.

- Занятная история, верно? - улыбнулся голос. - В Голливуде могли бы снять неплохой фильм.

- Уже сняли, - сказал он. - Таких фильмов десятки тысяч.

- Но у моего фильма другой конец. Помнишь "Западню желания"? Прекрасная картина. Там героиня идет служанкой к молодым супругам и нянчит их детей, чтобы только быть рядом со своим возлюбленным. В моем фильме ничего похожего нет.

- Конечно, - сказал он. - В жизни такое не часто встретишь. Я лично не знаю ни одного примера.

- И никто не знает. Потому что так не бывает. Когда он женился, я уехала в Сиэтл, устроилась официанткой. К нам в кафе часто заходил один воротила-сутенер, и девушки быстро меня на него нацелили. Завести с ним роман было легко, труднее было убедить его, что он мне нравится. Он должен был поверить, что я в него влюбилась, и сделать то, что он и сам собирался. Только я настояла, чтобы он послал меня сюда, а не в Панаму или Мексику. Потому что, видишь ли, мы с ним якобы любили друг друга. Он-то не знал, что каждый вечер, когда он уходит, меня наизнанку выворачивает.

- Лорен, - сказал он, не понимая, снится ему это или он говорит наяву. - Лорен... Ты очень смелая, Лорен. И я горжусь тобой. Я теперь тебя понимаю. Я горжусь тобой, и мне плевать, кто что про тебя говорит.

- Смелость - ерунда, - произнес ее голос. - Главное не сама смелость, а то, чего смелостью можешь добиться.

- Зачем ты так цинично?

- Если приличным мужчинам требуются жены с хорошей репутацией, со средствами, с положением в обществе, у меня все это будет. Есть только один способ это приобрести. За деньги. Вернусь домой с мешком денег, куплю нам с матерью новый дом, запишусь в загородный клуб, начну играть в гольф и бридж, по вторникам буду ходить в литературный клуб, выступлю там с разбором "Западни желания", и тогда какой-нибудь мужчина с приличным положением решит, что я для него приличная жена, что я сумею вести хозяйство в приличном доме и воспитаю ему приличных детей. И я выйду за него замуж. И буду счастлива.

- Лорен, - говорил он во сне. - Лорен. Пусть у тебя все исполнится, пусть все сбудется, как ты задумала. Дай бог, чтобы ты все это провернула.

- Здесь нечего проворачивать. Все давно разложено по полочкам. Ясно и просто, как дважды два четыре. В нашем городке многим женщинам это удавалось, только они были не профессиональными шлюхами, а, так сказать, любительницами, они были чьими-то любовницами. А потом, - тихо продолжал голос, - когда все наладится и пойдет как по маслу, то, что было раньше, постепенно отодвинется в прошлое и умрет. Останется только воспоминание, как о сне. Знаешь, бывает, приснится что-нибудь, а потом боишься, вдруг так и будет, но ничего никогда не происходит. Порядочным людям бояться нечего.

- Лорен, - говорил он во сне, - Лорен... Кажется, я люблю тебя, Лорен. Ты смелая, красивая... Наверно, потому и люблю...

- Ты пьяный, - ответил голос. - Разве можно полюбить проститутку? Ты меня в первый раз видишь, и мы в публичном доме. Ты пьяный. Лучше спи.

- Я так и думал, что ты это скажешь, - лукаво улыбнулся он своему сновидению. - Так и знал.

- Откуда ты знал? - спросил голос.

- Знал, и все. Я знаю тебя, Лорен. А тот, богатый, за которого ты выйдешь замуж, он будет тебя любить, как я?

- Ты меня не любишь, - сказал обволакивающий его сон. - Ты пьяный. И мой муж вовсе не будет богатый.

- Но у него будет репутация, положение в обществе, деньги - все, про что ты говорила. Все, что нам, солдатне, и не светит. Только мне кажется, он не будет тебя любить. Почему-то мне так кажется.

- Он не узнает, что я была проституткой. Никогда.

- Я ведь не о том.

- А остальное - моя забота. Я заставлю его себя полюбить. К тому времени я буду знать, как это делается.

- Нет, Лорен. Не бывает, чтобы было все. Некоторым везет, они могут выбирать, но даже тогда это не настоящий выбор. А чтобы у человека было все, такого почему-то не бывает никогда. Нельзя на это рассчитывать и даже бороться бесполезно. И ты тоже не рассчитывай. Он никогда тебя не полюбит, этот твой богатый. Не сможет он тебя полюбить, твой ум ему помешает. Любви с ним у тебя не будет никогда. Это твоя расплата. Не бывает, чтобы у человека было все. Даже за те крохи, которые получаешь от жизни, платишь дорогой ценой, отказываешься от того, что тебе хочется больше всего на свете. Но человек не знает этого и не понимает, пока его не загонят в угол и не заставят подписать чек.

- Тебе надо спать, - ласково сказал голос.

- Я знаю. Надо спать, потому что я пьяный. Знаешь, Лорен, когда я пьяный, я понимаю очень многое, а на трезвую голову я так не могу и мне ничего не вспомнить. Да, я пьяный, и я сплю, но знаешь, Лорен, я сейчас так ясно все понимаю, так ясно вижу всю правду, вот она здесь, рядом.

А потом ему почудилось, что стройная бледная тень в прозрачном струящемся одеянии, которое оставляло открытыми соски и притягивающий его взгляд черный выпуклый треугольник, опустила перед ним на блюде золотой горн, а другой рукой подала блюдо с двумя банками консервированных бобов с мясом, потом склонилась над ним и поцеловала в губы, потому что он выбрал неправильно, и его окутали мягкие облака.

- А теперь спи.

- Почему ты меня поцеловала? Думаешь, я пьяный и забуду? Я не забуду. И я к тебе снова приду.

- Тс-с-с. Конечно, придешь.

- Думаешь, не приду? А я приду. Я буду всегда приходить.

- Да, да. Я знаю.

- Я приду в получку...

- Я буду тебя ждать.

- Я запомню все, что мне сегодня привиделось, и объясню тебе. Мне же все было так ясно, я все понимал. Я знаю, я не забуду. Ты веришь, что я не забуду?

- Конечно, верю.

- Мне нельзя забыть. Это очень важно. Лорен, не уходи. Останься со мной.

- Я никуда не ухожу. Спи.

- Я сплю, - сказал он. - Я сплю, Лорен.

17

И он не забыл. Он был очень пьян и очень плохо соображал сквозь сон, но он не забыл. И все то время, пока они, три солдата, зеленые с тяжкого похмелья, но с разгладившимися, облегченными лицами, смиренно поглощали в высшей степени питательный и вкусный завтрак в роскошном зеркальном зале отеля "Александр Янг" в самом центре Гонолулу, а потом, после вафель, яичницы с ветчиной, бекона и многих чашек кофе, шли пешком по дышащим утренней свежестью улицам к зданию АМХ садиться на такси, которое привезет их в гарнизон, когда утренняя поверка уже кончится, - все это время он вспоминал.

И пока они тряслись тридцать пять миль до Скофилда, он тоже вспоминал.

Голова с перепоя превратилась в большой мягкий шар, и отделить вчерашний сон от реальности было трудно. Но он ясно помнил, что она поцеловала его. В губы. Проститутки не целуют солдат в губы и историю своей жизни им не рассказывают. Но он помнил ее рассказ во всех подробностях и помнил, что, когда она разволновалась, ее очень правильное, интеллигентное произношение и отстраненная невозмутимость, выработанные, должно быть, мучительным трудом, вмиг куда-то пропали и перед ним осталась Лорен настоящая, без прикрас. Твердая как алмаз, такая же холодная и сверкающая, но зато настоящая, настоящая и живая. Это все и решило. Он сумел заглянуть ей в душу, а мужчине очень редко удается заглянуть в душу женщины, солдату же заглянуть в душу проститутки не дано никогда, и пусть даже придется эти пятнадцать долларов украсть, в день получки он все равно опять поедет к ней, потому что в нашем мире, в наше проклятое время, думал он, самое трудное - отличить реальность от иллюзии, встретить человека и услышать его, преодолеть обязательные патентованные звуконепроницаемые заслоны современной гигиены и знать, что перед тобой действительно этот человек какой он есть, а не маска выбранной им в эту минуту роли; в нашем мире это самое трудное, думал он, потому что в нашем мире каждая пчела выделяет из брюшка воск, чтобы построить свою, личную ячейку, чтобы отгородить от других свой, личный запас меда, но я все-таки пробился сквозь стену, один-единственный раз, но пробился. Или хотя бы верю, что пробился.

И перебирая в памяти вчерашнюю ночь, он, пожалуй, не мог вспомнить только одно - знакомое пьяное озарение, миг, когда он вдруг до конца постиг всеобъемлющую истину и спрессовал ее в одну фразу, в емкую, компактную капсулу с лекарством от всех напастей, которая глотается легко и без усилий. Он помнил только, что ему это удалось. Но саму фразу вспомнить не мог. Да ты ведь и не ждешь, что вспомнишь, подумал он, ты ведь каждый раз забываешь, всю жизнь, пора бы привыкнуть.

На тот случай, если Хомс или Цербер их подкарауливают, они, осторожности ради, последние два квартала до гарнизона шли пешком и попали в казарму, когда рота уже позавтракала и солдаты поднимались в комнаты отделений. Входя в полузабытые за ночь стены, Пруит немного нервничал, а Анджело и вовсе был как на иголках, зато освобожденный от утренней поверки Старк не волновался нисколько и даже подтрунивал над ними.

Но беспокоились они зря, на этот раз все обошлось. Командиром отделения у них как-никак пока оставался Вождь Чоут, и он поджидал их на галерее. Ни Хомса, ни Цербера, ни штаб-сержанта Доума на поверке сегодня не было, сказал Вождь, построение проводил второй лейтенант Колпеппер, и когда Вождь доложил, что в отделении присутствуют все, это сошло, потому что при всем своем служебном рвении сержант Галович - круглый дурак; но где их, сволочей, носило, хотел бы он знать?

Радуясь своему везению, Пруит и Маджио помчались наверх, как бейсболисты, под шумок пробежавшие во вторую зону поля противника и готовые прорваться в третью, и начали переодеваться в рабочую форму.

Вождь Чоут невозмутимо поднялся за ними по лестнице, после очередной ночной пьянки у Цоя глаза его были налиты кровью, но смотрели, как всегда, бесстрастно, и по каменной индейской флегматичности непроницаемого лица легко было догадаться, что он сказал им еще не все.

- Форму изменили, - неторопливо сообщил он. - Ремень со штыком и краги.

- Какого черта сразу не сказал? - взорвался Маджио, считавший, что уже переоделся.

- Не успел, - сказал Вождь. - Сами не дали.

- Тогда надо быстро. - И Маджио бросился к своему шкафчику.

Круглое как луна лицо Вождя ничем не выдавало важность глубинного смысла, заложенного в приказе о переходе на другую форму одежды.

- Значит, теперь строевая будет в поле, - глядя на Вождя, сказал Пруит.

- Угадал. План занятий изменили только сегодня утром. Похоже, дожди кончились. Чем болтать, надевал бы краги.

Пруит кивнул и пошел к шкафчику, а Чоут закурил и, разглядывая вьющуюся петельками нитку дыма, терпеливо ждал.

- Старый Айк еще до завтрака рыскал по всем углам, тебя искал. Я ему сказал, ты за сигаретами пошел.

- Спасибо, Вождь.

- За что спасибо? При чем здесь спасибо?

- Я всегда говорил, что Пруит трусоват, - сказал с усмешкой Анджело, лихорадочно затягивая шнурки на первой краге.

Вождь флегматично поглядел на них обоих:

- Это, парень, не ерунда. Это серьезно. Может, не расслышал? Я говорю, строевая теперь будет в поле.

- А я и не слышал, - сказал Анджело.

Не обращая на него внимания. Вождь смотрел на Пруита.

- Всем, кому надо, уже намекнули. Теперь ты никуда не денешься. В поле они тебя будут иметь как хотят.

Пруит просунул ступню под ремешок краги и пошевелил пальцами. Он молчал. Что он мог сказать? Он давно знал, что когда-нибудь это случится, но все равно был застигнут врасплох. Это как со смертью.

- Еще один фортель вроде сегодняшнего опоздания - и тебе конец, - продолжал Вождь. - Я тебя утром прикрыл, но это был риск. Больше я свою шею подставлять не буду.

- Понимаю. Я и не рассчитываю.

- Мне рисковать нельзя, - невозмутимо сказал Вождь, констатируя бесспорный факт. Ни в лице, ни в голосе его не было и намека на угрызения совести. - Мы с тобой дружили, теперь, наверно, будешь думать, я тебя предаю.

- Не буду.

- Я хочу, чтобы ты понял и не думал, что я сволочь, если я тебя заложу.

- Я уже понял.

- Подполковник со мной считается, - бесстрастно констатировал Вождь, - но далеко не во всем. Если смогу тебе чем-то помочь, помогу, а рисковать больше не буду. У меня здесь приличное положение, оно меня устраивает, и терять его я не хочу. Мне в этой роте нравится.

- Мне тоже, - сказал Пруит. - Смешно, да?

- Очень. Обхохочешься. Ха-ха-ха.

- Веселая со мной вышла история.

- Ты схлестнулся с боксерами, а за ними целая большая организация. Боксеры командуют всей этой ротой. Может, даже всем полком. Им надо, чтобы ты был в команде. Они ради этого тебя до полусмерти заездят.

- Это я и сам знаю, расскажи что-нибудь поновее.

- Ладно. Я думал, надо парня предупредить. А тебе и ни к чему. Ты у нас герой. Железный человек. Такого они разве одолеют? - И Вождь собрался уйти.

- Подожди, - остановил его Пруит. - Одно дело, если б я хоть раз нарушил устав, а так они ведь ничего со мной сделать не смогут. К чему им прицепиться? Я не понимаю.

- Может, и так. Только им позарез нужно в новом сезоне первое место. Динамит костьми ляжет, чтобы его выиграть.

- А что он со мной сделает, если я все четко по уставу?

- Не смеши меня. И не пудри мне мозги. Ты не первогодок. Пора бы знать. Ты, наверно, не видел, как всем скопом заставляют человека пройти профилактику?

- Сам не видел, но слышал.

- Что еще за профилактика? - заинтересовался Маджио.

Вождь пропустил его вопрос мимо ушей.

- Может, они здесь еще не довели это до совершенства, как в Пойнте и в других училищах, но все равно действует безотказно, - оказал он Пруиту. - Самое верное средство поставить человека на место. Или убить. Я только один раз видел, как это делается. На Филиппинах. Так тот парень не выдержал - дезертировал, сбежал в горы и женился на местной. Когда его поймали, получил двенадцать лет. А потом ему дали пожизненное.

- Я не такой дурак, чтобы дезертировать, - усмехнулся Пруит. - А убить меня тоже непросто, - добавил он, напряженно улыбаясь и чувствуя, как напряжение разливается по всему лицу, натягивает кожу на лбу, будто медленно застывающий гипс, туго приплюскивает губы к зубам, пропахивает борозды под скулами, и все это помимо его воли, всему виной это напряжение, то самое, от которого лицо у него немело каждый раз, когда на ринге противник готовился нанести ему удар, когда в пьяной драке на него замахивались ножом, когда возникала любая угроза, и всегда, когда звучало это слово, слово "убить", самое грязное, отвратительное и непотребное из всех слов, хотя многие произносят его легко и даже с гордостью.

Вождь Чоут флегматично глядел на него с непоколебимым спокойствием, но у Маджио, который тоже в эту минуту смотрел на Пруита, внутри защемило.

- Ничего, Вождь, пусть попробуют. - Пруит усмехнулся. - Не на того напали. Я двужильный.

- Правильно. Я тоже, - заявил Маджио.

- Башку проломить не надо? - серьезно спросил его Вождь.

- Нет.

- Тогда заткни фонтан. Это не шутки. Если ты не дурак, не суй свой длинный нос куда не надо. Тебя в эту драку не приглашают. Это касается только его. Вмешаешься - ему же будет хуже.

- Он верно говорит, Анджело. - Глядя на разъярившегося маленького узкоплечего итальянца, Пруит улыбнулся и почувствовал, как напряжение постепенно отпускает его.

- Я не привык спокойно смотреть, когда над человеком издеваются, - сказал Маджио.

- А ты привыкай, - посоветовал Вождь. - Ты молодой, тебе на это еще долго смотреть. Не понимаю, чего ты так уперся, - повернулся он к Пруиту, - сам же себя гробишь. Мое дело, сторона, тебе виднее. Просто обидно за тебя, вот и все.

- В свое время ты тоже отказался идти в команду Динамита.

- Мне было проще. У меня была крепкая поддержка в полку, и все обошлось. А у тебя не обойдется.

- Может быть. Посмотрим. Когда мне приказывают по службе, официально, я всегда все выполняю. Но, по-моему, начальство не имеет права распоряжаться моим свободным временем.

- Имеет оно право или нет - неважно. Важно, что оно им распоряжается. И еще вопрос, есть ли у солдата вообще свободное время. Еще неизвестно, имеет солдат право быть просто человеком или нет.

- Нынче вроде все идет к тому, что такого права нет.

- И не только у солдат, - вставил Маджио, и Пруит понял, что Анджело вспомнил склад "Гимбела".

- Верно, - согласился Вождь. - Ну и что дальше?

- А то, что, когда война, это понятно, - сказал Маджио. - На войне солдат себе не хозяин. Но ведь сейчас-то мирное время.

- Я в армии тринадцать лет, - сказал Вождь. - И все тринадцать лет как на войне. В армии всегда как на войне.

- Факт, - кивнул Пруит. - В любой армии так. Только никто меня не убедит, что боеготовность армии зависит от полковой команды боксеров и от того, буду я в ней выступать или нет.

- А ты спроси Динамита, - сказал Вождь. - И послушай, что он тебе на это ответит.

- Да уж. Динамит наплетет с три короба, - хмыкнул Маджио. - Его в Вест-Пойнте так напичкали пропагандой, что она у него изо всех дыр хлещет.

- Возможно, - сказал Вождь. - И все-таки он командир роты.

Во дворе горн повелительно протрубил сигнал построения, и Вождь Чоут поднялся с койки, вопросительно и бесстрастно глядя на Пруита.

- Ладно, - сказал он. - Ладно, еще свидимся.

- В гарнизонной тюряге, - улыбнулся Пруит и проводил взглядом могучую фигуру индейца, который неторопливой рысцой пробежал по проходу к своей койке надеть снаряжение. Пруит вспомнил, что не пристегнул ножны штыка, и продел крючок в широкую кожаную ленту пояса. - Хорошим подарочком меня встретили.

- Пошли их всех к черту! - отозвался Маджио. - Что они могут с тобой сделать? Ничего!

- Конечно. - Продев второй крючок, он тряхнул пояс, чтобы ножны болтались свободно, и продолжал наблюдать, как Вождь влезает в ремни полевого снаряжения: штык, повиснув на нем, превратился в зубочистку, ранец с облегченным походным комплектом выглядел на его спине спичечным коробком, массивная, тяжелая винтовка "Спрингфилд-03" в здоровенной лапище казалась игрушкой вроде тех, что фирма "Вулворт" выпускает для малышей.

- Хорош, - сказал Маджио. - Друг называется.

- Нет, он прав, - возразил Пруит. - Если мы с ним иногда вместе завтракали у Цоя, это еще не значит, что он мне чем-то обязан. Вождь отличный, порядочный мужик.

- Ну конечно. Пилат тоже был порядочный.

- Слушай, брось! Тебе это не понять. Говори лучше о том, что понимаешь.

- Ладно. - Анджело засунул пачку сигарет и спички в карманчик поясного ремня. - Это на потом, когда курить захочется. Черт, голова трещит. А Старк, скотина, сейчас дает храпака. Ну что, выходим?

Словно отвечая на его вопрос, горн во дворе снова протрубил построение, и раскатистый, зычный, как у простого солдата, голос штаб-сержанта Доума ворвался сквозь сетку в окна:

- Эй, там, наверху! Все строиться! Выходите! Хватит копаться. Рота уходит на ученья. Быстро!

- Отделение, за мной! - проревел Вождь Чоут. - Шапку в охапку, кругом-бегом! - Большой и грузный, он легко сбежал по лестнице, распевая на ходу сочным басом: "На-у-че-нье-строй-ся, дан-сигнал. А-и-ди-ты-на фиг, я-не-жрал. Я говорю: на-у-че-нье-строй-ся, дан-си-гнал, ко-ман-дир при-дет, бу-дет скан-дал".

- Еще и петь умеет, - проворчал Анджело.

Солдаты торопливо сновали по огромной комнате, хватали винтовки и выбегали на лестницу.

- Что ж, потопали. - Пруит вынул из пирамиды свою оттягивающую плечо ношу из дерева и стали.

С галереи четвертого этажа был виден весь двор, и можно было наблюдать за ритуалом построения на полевые занятия, первого построения после сезона дождей. Пруит остановился посмотреть. Анджело тоже остановился и ждал его, безразличный к открывшейся внизу картине.

А картина была хороша, настоящая картинка из солдатской жизни, отличная картинка - кто на весь тридцатник, тот понимает. Тонкие, с острыми полями оливковые полевые шляпы, голубые рабочие брюки и гимнастерки "хаки", словно вылинявшие светлые кожаные ремни и краги, заполняли собой четырехугольник двора, солдаты выбегали из казарм и строились по ротам, строились с той солдатской удалью, что выигрывает войны, с гордостью подумал он, любые войны; но все другие роты и даже команда горнистов казались ему теперь далекими и безликими, они были лишь фоном для нашей роты, роты, в которой каждое лицо было ему знакомо, и, несмотря на одинаковую солдатскую форму, он ни за что бы не спутал эти лица, более того, одинаковая форма только подчеркивала их несхожесть, и у каждого из них была своя отдельная орбита, и все они вращались вокруг общего центра, вокруг Солнца, вокруг капитана Хомса (нет, Хомс - остывшая звезда, тогда, может быть, наше солнце - Цербер?): астероиды, недостаточно крупные, чтобы иметь самостоятельную орбиту; слишком мелкие, чтобы попасть в разряд планет (это и Доум, и Чемп Уилсон, и Поп Карелсен, и Терп Торнхил, Джим О'Хэйер, Исаак Блум, Никколо Лива - хорошие имена, подумалось ему, настоящие, исконные американские имена, - и новенький Малло, будущий чемпион в наилегчайшем, и Айк Галович, хотя, может. Старый Айк - планета? Да нет, он, скорее, заурядная луна какой-нибудь десятой величины).

Глядя вниз сквозь москитную сетку, он увидел и узнал среди других лицо астероида по имени Ридел Трэдвелл. Ридел Трэдвелл, прозванный Толстяком, хотя он был не толще среднего циклопа, едва умел написать свое имя, но завоевал славу тем, что на всех учениях терпеливо пер на себе увесистую автоматическую винтовку Браунинга и никогда из нее не стрелял. Он увидел сверху Крэндела Родеса, прозванного Академиком, хотя вся его ученость сводилась к тому, что он то предлагал купить у него кольцо с настоящим бриллиантом, то пытался всучить какую-нибудь античную римскую монету (Клянусь, всамделишная! Только тебе, как другу!). Он узнал лицо Быка Нейра (он же Жеребец).

Все они - частицы единого целого, думал он, глядя вниз, частицы не менее важные, чем мелкие воспоминания, составляющие жизнь человека, они - твой народ, быть может, даже избранный тобой удел, эти элементы крошечной солнечной системы - роты, затерянной среди галактик-полков, образующих вселенную, имя которой Армия, те элементы, что придают смысл этой единственной известной тебе вселенной, думал он, единственной вселенной, которая тебе нужна, потому что пока только в ней ты сумел найти свое место. А теперь ты стремительно теряешь обретенное.

- Пошли, Анджело, - сказал он, глядя на группу сержантов, обступивших лысого широкоплечего Доума, который был выше даже Вождя Чоута. - Лучше не опаздывать.

- У тебя больной вид, старик, - заметил Анджело, когда они встали в строй.

- Ерунда. - Пруит искоса посмотрел на него из-под надвинутой на самые глаза полевой шляпы. - С перепою голова раскалывается, вот и все.

Голова тут ни при чем, подумал он, не ври, ты выходил на строевую и с большего перепоя - ничего с тобой не было. Четыре часа занятий на солнце, когда голова с похмелья гудит, как котел, - это солдату так же привычно, как на учебных стрельбах запивать каждый выстрел глотком виски из спрятанной за поясом бутылки или в учебном форсированном марше шагать, чувствуя в кармане брюк тяжесть флакона из-под зубного эликсира, полного сакэ. Солдатская служба и пьянка - одна плоть и кровь. Солдатская служба, а что это, в сущности, такое?

Самое странное, пожалуй, в том, что все, за что он в армии расплачивается такой дорогой ценой, не имеет ни малейшего отношения к солдатской службе. И это, должно быть, не случайно, сказал он себе. Потому что главное - реальность. Главное - отличить реальность от иллюзии. По-моему, ты зарапортовался, парень, хватит! Но он никак не мог избавиться от нового для него ощущения своей обособленности.

Компания сержантов во дворе разбрелась, великан Доум пошел в голову колонны, остальные поспешили к своим взводам. Встав перед фронтом колонны, Доум, всем своим видом молодцеватый солдат, молодцевато скомандовал: "На плечо!", и винтовки дружно и молодцевато взметнулись вверх, но даже теперь Пруит не освободился от мучительного ощущения обособленности, которое было хуже самого черного одиночества, от ощущения, что ему известно нечто такое, чего другие не знают.

Они вышли строевым шагом в северо-западные ворота и промаршировали через перекресток, где подтянутый военный полицейский-регулировщик направлял жезлом плотный утренний поток машин. Доум скомандовал перейти на походный шаг, и чей-то голос в хвосте колонны тотчас громко завел старый как мир диалог, придуманный пехотинцами в пику военной полиции:

- Благодаря кому мы выиграли войну?

- Благодаря военным полицейским, - последовал ответ.

- Это как же?

- А очень просто. Их матери и сестры брали с клиентов не деньгами, а облигациями фонда обороны.

Высокий и статный красавец полицейский густо покраснел. Когда они прошли первый сторожевой пост, кто-то затянул полковую песню, и все подхватили похабные куплеты, не вписанные ни в один песенник.

А потом Вождь Чоут звучным глубоким басом сольно исполнил свою любимую, самую похабную строчку припева.

И из луженой глотки штаб-сержанта Доума начальственно прогремело:

- Кончайте, вы! А то сейчас пойдете строевым! Соображать надо, тут вокруг женщины.

Колонна солдат, которые все вместе были седьмой ротой, двигалась маршем на строевые занятия к перевалу Колеколе между двумя рядами высоких старых вязов, окаймлявших дорогу с обеих сторон и внушавших мысль о незыблемости миропорядка, - все это и было солдатская служба, но рядового Роберта Э.Ли Пруита ничто не трогало, колючие мурашки знакомого радостного волнения не холодили ему кожу, потому что солдатская служба, некогда бывшая для него единственной реальностью, теперь превратилась в откровенную иллюзию, потому что реальность пряталась от него неизвестно где, очень правдоподобно замаскированная.

18

Все утро ротой командовали сержанты, никто из офицеров не удосужился хотя бы заглянуть и посмотреть, как дела. Занятия, казалось, шли под лозунгом "Все на Пруита!", с таким пылом накидывались на него сержанты один за другим. Поиздевались над ним славно. Раньше он бы не поверил, что можно заставить человека так страдать, не причиняя ему физической боли. Оказывается, боль бывает разная, в последнее время он об этом узнавал все больше и больше.

В первый час занятий Доум, руководивший физподготовкой (он был тренер боксерской команды, ему и карты в руки), отчитал его за небрежное исполнение прыжков в сторону - ноги врозь, тридцать шесть прыжков в сторону, считать про себя - и заставил повторить их в одиночку (стандартное наказание неопытному новобранцу), пока остальные отдыхали. Пруит, никогда не сбивавшийся в этом упражнении еще со времен курса начальной подготовки, безукоризненно отпрыгал заново все тридцать шесть раз, и Доум приказал повторить сначала, но без ошибок, и предупредил (стандартное предупреждение неопытному новобранцу), что если он будет ползать как сонная муха, то получит наряд вне очереди.

Пруит знал Доума и всегда его недолюбливал. Как-то раз на вечерней поверке Доум, точно шар, сбивающий кегли, стремительно протаранил шеренгу и заехал в зубы молодому новобранцу, который разговаривал в строю; за такое могли и разжаловать, но Доума, конечно, никто бы не тронул, так что он не очень рисковал. С другой стороны, тот же Доум прошлой осенью во время ежегодного тридцатимильного марша последние десять миль тащил на себе четыре лишних винтовки и еще махину АВБ, чтобы седьмая рота пришла к финишу в полном составе, и она оказалась единственной в полку, кому это удалось. И наконец, все тот же Доум был в роте предметом неизменных шуточек, потому что все знали, как его пилит жена, неряшливая толстуха-филиппинка.

Когда Пруит утром разговаривал с Вождем, он и в мыслях не допускал, что будет страдать. Если парень родился в округе Харлан, да еще и выжил, он с пеленок умеет терпеть физическую боль, и Пруит гордился этим своим испытанным качеством, он был твердо уверен, что, гоняй они его хоть всю жизнь, хоть до потери пульса, им не сломить его стойкости, единственного капитала, завещанного ему отцом. Во всем этом он видел лишь простую борьбу характеров на уровне физической выносливости, и в какой-то мере так оно и было. Но к этому примешивалось что-то большее, а что, он пока не разгадал. Он не понимал, что эти люди ему небезразличны. Еще давно, в Майере, когда он бросил бокс, чтобы пойти в горнисты, и это истолковали как трусость, он почти перестал надеяться, что его когда-нибудь поймут. Ему, конечно, было довольно одиноко, но он с этим смирился, потому что, как он объяснял себе, его и к горну-то потянуло прежде всего от одиночества. А потом, позже, когда за историю с триппером его выгнали из горнистов и никто из многочисленных друзей не вступился, не попытался помочь ему вернуть прежнее место, чувство одиночества усилилось, зато душа его огрубела и ранить ее стало труднее.

И теперь, когда у него отняли все, а потому не могли больше заставить страдать, он считал себя неуязвимым и был совершенно уверен, что эти люди ему безразличны. Но он, конечно же, забыл, что они прежде всего люди и, значит, не могут быть ему безразличны, потому что сам он тоже человек. А он забыл, что он человек, и забыл, что они, в сущности, те самые люди, которые вчера вечером - господи, это же было только вчера! - тихо стояли на галереях и слушали его "вечернюю зорю". И неизвестный голос, долетевший от дверей Цоя, голос, гордо заявивший: "Я же говорил, это Пруит", был, в сущности, общим голосом этих людей, полномочно представляя их всех. Как такое могло быть, он не понимал. И чувствовал, что понять это ему будет трудно. Он проиграл в битве за веру в их дружбу и понимание, это он помнил, но начисто забыл, что по-прежнему верит в живое присутствие людей рядом с собой. На этой забывчивости они и могли его подловить. И боль не заставила ждать себя долго.

Второй час занятий был отведен под отработку движения сомкнутым строем, и Старый Айк дважды сделал Пруиту замечание: первое за то, что он сбился с ноги при повороте на ходу (как минимум двое солдат перед Пруитом тоже сбились), а второе - за нарушение равнения при троекратном захождении роты фронтом по команде "Левое плечо вперед, марш" (при этом вся рота, за исключением двух первых шеренг, смешалась в беспорядочную, матерящуюся в пыли толпу). Оба раза Айк возмущенно вызывал Пруита из строя и отчитывал, брызгая ему на рубашку мокрой пылью стариковской слюны, а после второго замечания послал со свободным сержантом на гаревую дорожку для учебных газовых атак и заставил прошагать семь кругов по четверть мили ускоренным маршем с винтовкой наперевес (стандартное наказание неопытному новобранцу).

Когда, взмокнув от пота, но не проронив ни слова, Пруит вернулся в строй, спортивная фракция роты уставилась на него с негодованием (стандартное отношение к неопытному новобранцу), а остальные отвели глаза и принялись внимательно изучать модернистские контуры новых бараков для занятий по химической войне. Только Маджио подмигнул ему и улыбнулся. Все это было, честное, слово, очень интересно.

Если вся рота неуклюже топчется как бог на душу положит (занятия Айка Галовича тем и славились), а тебя отчитывают за неточности в нюансах, то это просто смешно. И Пруит смеялся. Происходящее было поистине торжеством фантазии над рассудком. Под руководством Айка рота превращалась в неповоротливое разобщенное стадо, о четкости и равнении не могло быть и речи, команды Галовича на его ломаном английском были, как правило, непонятны и часто отдавались не под ту ногу; треть роты, а то и больше, постоянно сбивалась, потому что Айк совершенно не выдерживал счет. То он подавал команды с застенчивой робостью монашки, то вдруг обрушивался на солдат с карикатурной самоуверенной яростью Муссолини. Ни то, ни другое отнюдь не способствовало четкости упражнений, и для всех, кто хоть раз в жизни побывал на нормальной строевой подготовке, занятия у Айка были не просто мукой, но еще и чем-то совершенно невероятным в армии, полной профанацией солдатской службы, кощунственно испохабленной бывшим истопником.

По окончании второго часа они прошли строем на большое покатое поле рядом с дивизионными конюшнями, откуда начиналась верховая тропа, а внизу был корт для гольфа.

На этом поле сержант Торнхил обычно проводил свои традиционные лекции по маскировке и укрытию от огня противника, а солдаты тем временем, лежа на животах в тени обступивших поле высоких дубов, развлекались игрой в "ножички" и изучали задницы офицерских жен и дочерей, когда те, болтаясь в седле, проезжали мимо верхом. И во время такой вот лекции худой, жилистый, с головой как у хорька сержант Терп Торнхил родом из штата Миссисипи, отслуживший уже семнадцать лет и не входивший ни в спортивную, ни в антиспортивную фракцию, отчитал Пруита за невнимательность и послал в сопровождении другого сержанта на ближайшую гаревую дорожку проделать еще семь кругов ускоренным шагом с винтовкой наперевес.

За сочувствие Пруиту Маджио тоже заработал семь кругов, потому что Айк увидел, как итальянец ободрил Пруита священным ритуальным жестом - сжал левую руку в кулак и резко выбросил вперед, а ладонью правой хлопнул себя чуть ниже левого плеча, - и, разгневанный подобным неуважением к дисциплине и правосудию, сержант Галович послал Маджио вслед за Пруитом.

Так оно и шло. От занятия к занятию. Методично и планомерно. Один за другим сержанты испытывали его выдержку, словно все они тренировались на нем, чтобы выцарапать себе должности инструкторов по подготовке местных гавайских новобранцев, число которых в дивизии после объявления мобилизации все прибавлялось.

Даже надменный король узаконенного мордобоя, хладноокий, молчаливый, непрошибаемо безразличный ко всему Чемп Уилсон, и тот, снизойдя, нудно отчитал его, когда они упражнялись в холостой стрельбе с плавным нажатием на спусковой крючок, потому что, как заявил Чемпион, Пруит распределял огонь неравномерно.

Пруит оперся на дуло винтовки и выслушал эту нотацию так же спокойно, как все предыдущие, в таких случаях только и остается спокойно слушать, но на этот раз он слушал вполуха. Потому что мысли его были далеко. Он стоял и смотрел на Чемпа, но при этом решал в уме занимавшую его задачку. Он представлял себе все это очень ясно, события раскручивались в его сознании, как соскочившая с катушки кинолента, кадр следовал за кадром в логической последовательности, начало было в одном конце пленки, а конец в другом: первый кадр, второй, третий, и так далее по порядку.

Мешало только то, что начала сейчас было не увидеть, оно затерялось в спутанных на полу кольцах целлулоидной ленты, и конца он тоже не мог разглядеть - конец был еще намотан на катушку.

Тем не менее он помнил, что только два сержанта - Вождь Чоут и Поп Карелсен, про которых все знали, что оба с ним дружат, - отказались от права поддать ногой новенький мяч, когда пришла их очередь играть в эту игру. Но даже у них была для этого уйма возможностей. Они же, по примеру рядовых антиспортивной фракции, предпочитали неловко отводить глаза в сторону. Или любоваться сверкающей белизной ледников, нагроможденных в прозрачном небе кучевыми облаками, которые медленно плыли в вышине, - белые горы над темными горами.

А собственно говоря, чего ты от них ждал? - подумал он. Что они подымут бунт и спасут тебя? Ты ведь прекрасно понимаешь, что никто тебя ни к чему не принуждает. Ты идешь на все это по своей доброй воле, и ты сам это знаешь, сказал он себе. У тебя полная свобода выбора.

Ну и дела! Живешь себе тихо-спокойно, ничего не требуешь, стараешься ни во что не совать нос, никому не мешать, а смотри, что получается. Ты только посмотри, что получается. Увязаешь по самые уши непонятно в каком дерьме. Взрослые люди на полном серьезе с пеной у рта спорят, должен такой-то солдат заниматься боксом или не должен. Нашли проблему первостепенной важности! Вся эта возня вдруг показалась ему такой смешной, он не мог поверить, что она обернется для него серьезными последствиями.

И все же он знал, что последствия будут очень серьезными, бесследно для него это не пройдет. Когда у группы людей имеются о чем-то свои четкие представления, а ты с ними не согласен, понятно, что эти люди на тебя злятся. Когда люди подчиняют свою жизнь какой-нибудь дурацкой идее, а ты пытаешься объяснить, что тебе (заметь, не им, а только тебе лично) эта идея кажется дурацкой, серьезные последствия не только могут возникнуть, но и возникнут обязательно, и никуда тебе от них не спрятаться. Ведь эти люди убеждены, что если ты отрицаешь их идею, то тем самым и всю их жизнь объявляешь никчемной, а такое разозлит кого хочешь; они ведь считают: пусть лучше дурацкая идея, чем никакой, и потому превращают свою жизнь в довесок к собственным измышлениям, возьми к примеру нацистов.

Почему бы и тебе, Пруит, не стать довеском к чему-нибудь? Скажем, подвесить себя к дереву. Избавил бы всех от массы неприятностей и волнений.

Тяжелая, глухая ярость упрямого бунтаря зашевелилась в нем. Скоро получка, у него уже кое-что намечено, а из-за всей этой всерьез затеянной глупости он может именно в день получки угодить во внеочередной наряд на кухню.

Что ж, хорошо. Им хочется поиграть - будем играть. Они ждут от нас ненависти - они ее получат. Мы это умеем не хуже, чем другие. Когда-то в юности у нас это очень здорово получалось. Мы можем и бритвой полоснуть, и поджечь, и покалечить можем, и убить, и помучить не хуже других, так же тонко и изобретательно, и можем все это называть заботой о людях и поддержанием дисциплины. Мы тоже можем устроить соревнование в ненависти и назвать его свободной конкуренцией между независимыми предпринимателями.

Это единственный выход. Мы будем ненавидеть и будем образцовым солдатом. Мы будем ненавидеть и будем выполнять все приказы безукоризненно и досконально. Будем ненавидеть и не будем огрызаться. Мы не нарушим ни одного правила. Мы не допустим ни одной ошибки. Мы разрешим себе только ненавидеть. И пусть они с этим что хотят, то и делают. Пусть поломают себе голову, как к этому придраться.

Остаток занятий он с угрюмой ненавистью выдерживал свою роль. И это сработало. Они были озадачены. Они были ошеломлены. Они были глубоко уязвлены, потому что он ненавидел их, но при этом оставался образцовым солдатом. Некоторые даже обозлились на него: он не имел права так держаться. Он вел себя как упрямый бульдог, который вцепился в человека просто потому, что тот его побил, а теперь глупую собаку не заставить разжать зубы ни пинками, ни хлыстом, и остается только надрезать ей мышцы челюстей, что в данном случае запрещено законом.

Он смеялся про себя нервным, исступленным смехом, он знал, что задел их за живое, знал теперь уже наверняка, что они не посмеют подкинуть ему подлянку в день получки, а кроме того, у него даже мелькала бредовая мысль, что, может быть, его стойкость их как-то образумит, и он продолжал сжимать зубы в единственной слабой надежде, что приближающийся обед и вслед за тем выход на мороку дадут ему хоть небольшую передышку. Но сложилось так, что отдохнуть ему не удалось. Сложилось так, что на мороке он не только потерял все набранные утром очки, но и скатился в самый низ таблицы.

Он сам был в этом виноват. Он попал в наряд к Айку Галовичу.

Он завел себе привычку перед построением на мороку до последней минуты не выходить во двор. Делал он это для того, чтобы оказаться в самом хвосте шеренги, ждущей распределения на работы, и перехитрить Цербера в его незатейливой игре "Поймай Пруита". Вторая половина или последняя треть шеренги - в зависимости от количества заявок на рабочую силу, поступивших из штаба полка, - неизменно назначалась на уборку территории и помещений роты, и этой группой в соответствии с действующим приказом Хомса всегда командовал Айк Галович. Когда Пруит вставал в конец, он как бы оказывался вне досягаемости Цербера, и тот его не трогал. Он тогда, конечно, не попадал в легкие наряды вроде уборки офицерского клуба или работы на площадке для гольфа, но зато ему не грозили ни "мусорный" наряд, ни мясная лавка. Цербер мог бы с легкостью изменить заведенный порядок и начинать распределение с другого фланга или, если бы захотел, мог приберечь самые гнусные наряды напоследок, когда уже выделены солдаты под начало Айка. Но Пруит давно догадался, что Тербер так не сделает, что его личные понятия о справедливости, границы которой он обозначил с такой тщательностью и так замаскировал, что никто, кроме самого Тербера, их не видел, не позволят старшине использовать свое преимущество таким недостойным способом. Каждый раз, когда Пруит забывал об этих тонкостях и вставал ближе к началу, Цербер был тут как тут и с кровожадным злорадством выбирал для него самый паршивый наряд из букета, составленного на этот день. Но пока Пруит стоял на другом фланге, бояться ему было нечего. Он часто думал, что Цербер, похоже, всю свою жизнь подчинил принципу, который распространен в спорте, где вводятся специальные судейские правила, усложняющие игру: так, в американском футболе запрещают блокировать игрока, а в баскетболе штрафуют за пробежку, и тот же принцип, как он где-то вычитал, соблюдают спортсмены-рыболовы, когда нарочно ловят крупную морскую рыбу легкой снастью, хотя проще пользоваться тяжелой, - другими словами, добровольно навязывают себе более трудные условия, чтобы результат ценился выше. Но рыболовы поступают так только по выходным или во время отпуска, чтобы ощутить некое смутное удовлетворение, которого они больше не испытывают от жестокой игры в бизнес, заполняющей их будни; Цербер же распространил этот принцип на всю свою жизнь и строго его соблюдал. Пруит знал, что соблюдает он его неукоснительно: с тех пор, как тактика Цербера стала ему ясна, он иногда, под настроение, принимал вызов и включался в игру, то есть вставал в начало шеренги, пытаясь перехитрить старшину, чтобы получить наряд полегче, и однажды, в тот единственный раз, когда ему удалось укрыться от зоркого глаза Цербера, тот счел необходимым назначить его на всю неделю убирать офицерский клуб, словно наказывал себя за оплошность с не меньшим удовольствием, чем Пруита. Игра была забавной, она нарушала однообразие жизни, да и вообще между ним и Цербером существовало своеобразное родство душ, своеобразное взаимопонимание, молчаливое, не высказываемое вслух, но более тесное и глубокое, чем даже с Маджио. А когда ему не хотелось играть, он становился в хвост шеренги, и Тербер его не трогал. Пруит словно объявлял: "Чур не меня, я в домике", как когда-то в детстве, но только в этой взрослой игре противник не нарушал его права на убежище и вел себя честно. (Может быть, это и притягивало Пруита в Цербере - честность. Маджио, правда, тоже был честный, и Пруит виделся с ним чаще, да и делал Маджио для него больше, но все-таки между ними не было такого близкого родства, такого граничащего с любовью взаимопонимания.)

Но в этот день играть ему не хотелось, он сам не знал почему. Когда Цербер распределил наряды, Старый Айк построил свою команду, и солдаты стояли навытяжку, а остальные группы в это время шагали в разные стороны через двор, уныло шаркая ногами, понуро опустив плечи - сейчас бы полчасика вздремнуть, а не тащиться с тяжелым, набитым животом на работу.

- На сегодня мы имеем делать что? - Айк начальственно выпятил вислогубую обезьянью челюсть. - На сегодня мы имеем уборку внутри казармы. Верх и низ все окна мыть и протирать, а комната отдыха, бильярдная, коридор - стены отмывать. Командир роты завтра имеет проверку, так что будете делать очень отлично. А дурака валять мне не надо. Все. Вопросов есть?

Все они работали в таких нарядах раз по пять, не меньше. Вопросов не было.

- Тогда на первый-второй рассчитайсь! - гаркнул Айк, гордо раздувая грудь, как кузнечные мехи, чтобы его командирскому голосу не было там тесно. - Первые - на верх и на низ окна мыть. Вторые берут стены.

Они рассчитались. Пруит и Маджио нарочно встали через одного, и оба оказались "вторыми". "Первые" пошли на склад за тряпками и брусками хозяйственного мыла, на желтых обертках которого стояло фирменное название "Милый друг", а под ним была изображена пухлявая уютная цыпочка - картинка бесила всех своей безграничной наглостью, потому что солдатская жизнь протекает в теснейшем контакте с хозяйственным мылом, и они-то знали, что "Милый друг" обдирает руки, как наждак. "Первыми" командовал сержант Линдсей, довольно прилично выступавший в легчайшем весе. "Вторые" отправились на кухню за карболовым мылом и швабрами. Этой группой руководил капрал Миллер, более чем посредственный боксер легкого веса и нынешний приятель Чемпа Уилсона.

- Эй, вы! - завопил Айк. - Вы, Пруит-Маджио! А ну ко мне, умники! Это как это вы оба два "вторые"?

- Айк, ты же нас сам так рассчитал, - сказал Анджело.

- Думаете, очень умники? Вам старому Айку не обмануть. - Айк подозрительно впился в них маленькими красными глазками из-под косматых бровей. - Мою голову вы не заморочите. Я вас двух вместе разделю. Маджио, пойдешь мыть верх с "первыми". Скажешь сержанту Линдсею, чтоб послал на низ Трэдвелла. Это вам работа, а не как женщины на спицах вяжут или в школе каникулы. Я на этому наряду старший, так вы мне будете работать, а не баклушей бить. Ясно?

- Я пошел. Увидимся, - неприязненно сказал Анджело.

- Ясно, сержант, - с хладнокровной невозмутимостью образцового солдата ответил Галовичу Пруит.

- То-то же, - гаркнул Айк. - Шевелись! Надо время не терять. Ты, Пруит, иди со "вторыми" и не думай, что тебе от меня спрятаться. Понял? Я буду иметь на тебе глаз все время. Понял? Думаешь, ты очень умник? Нет!

Айк сдержал слово. Он устроился в холле, откуда ему был виден весь коридор. "Вторые" поставили там две стремянки и положили на них, как на леса, толстую доску. Встав на доску во весь рост, Пруит драил шваброй бугристый алебастр сначала наверху, под потолком, потом садился на доску и отмывал середину стены, потом слезал на пол, опускался на корточки и тер самый низ.

- Это, Пруит, работа, а не с девушкой гулять, - то и дело напоминал Айк и злорадно ухмылялся, выпячивая желтоватую обезьянью челюсть. - Я на тебе глаз держу.

И он не врал. Стоило Пруиту слезть вниз прополоскать тряпку, или выйти во двор сменить в ведре воду, или отвернуться от стены, чтобы намылить швабру. Старый Айк вырастал как из-под земли и подозрительно, с тайной надеждой следил за ним крохотными цепкими глазками, утопленными в круглой крепкой башке и отливающими красным, как пуговицы на клетчатой рубашке лесоруба, греющегося возле костра.

- Это, Пруит, работа, а не с девушкой гулять.

Айк зря надеялся. Целое утро над Пруитом еще и не так измывались, но он стойко играл роль образцового солдата и все выдержал. Попытки Айка казались жалкими в сравнении с изощренностью, скажем, того же Доума, который знал тысячу разных способов заездить человека. А суета Айка раздражала Пруита не больше, чем резкий запах грязной мыльной воды, чем вид собственных пальцев, ставших белыми и морщинистыми, как у прачки, чем затхлый мучной запах мокрой стены.

Все эти мелочи нисколько не трогали Пруита, но, как ни странно, разом вывели из равновесия, едва в коридор вошел пружинистым шагом капитан Динамит Хомс - только что из душа, свежевыбрит, волосы еще влажные, весь сияет чистотой, сапоги сверкают.

- Сержант Галович, приветствую, - улыбнулся Хомс, остановившись на пороге.

- Сми-рррна! - Айк выкрикнул команду, как два совершенно отдельных слова, и гордо собрал свое крупноногое, длиннорукое, некомплектное тело в карикатурное подобие стойки "смирно". Солдаты продолжали работать.

- Как тут у вас дела? - благосклонно спросил Хомс. - Полный порядок? Наведете чистоту? Смотрите, чтобы завтра я был доволен.

- Так точно, сэр-р! - хрюкнул Айк несколько смущенно, потому что не успел разогнуть сутулую спину до конца и руки, опущенные вдоль швов брюк, еще висели где-то внизу у колен. - Наводим чистоту. Командир роты что приказал, так я то и делаю.

- Хорошо, - благосклонно улыбнулся Хомс. - Прекрасно. - Продолжая благосклонно улыбаться, он шагнул в сторону посмотреть, как вымыты стены, и кивнул: - Молодец, сержант. Ставлю вам "отлично". Не снижайте темпов.

- Есть, сэр-р! - с обожанием хрюкнул Айк, все еще распрямляясь. Стиснутая узкими плечами бочкообразная обезьянья грудь выгнулась колесом и, казалось, сейчас лопнет. Айк отдал честь нелепым деревянным движением, будто хотел выбить себе глаз.

- Ну что ж, - все с той же благосклонной улыбкой сказал Хомс. - Действуйте, сержант.

Хомс прошел по коридору в канцелярию. Старый Айк, снова сделав из команды два отдельных слова, гаркнул: "Сми-рррна!", а солдаты как работали, так и продолжали работать.

Пруит протирал тряпкой отмытый шершавый алебастр - сейчас его почему-то мутило от этого запаха - и невольно стискивал зубы. У него было такое ощущение, будто на его глазах только что склонили к содомскому греху малолетнюю идиотку, а ей это даже понравилось.

- А ну, вы, там! - гордо заорал Айк и, тяжело переставляя огромные ноги-утюги, принялся расхаживать за спиной солдат. - Если работать, так надо работать. Понятно? А что командир зашел, это не значит отдых иметь. Это вам работа, а не с девушкой гулять.

Солдаты молча занимались своим делом, не обращая внимания на этот новый припадок служебного рвения, потому что они ожидали его и встретили с тем же усталым безразличием, что и все предыдущие. Пруит работал вместе с остальными, но сейчас он почти задыхался от обволакивающего запаха мокрого алебастра. Почему у него нет сверкающих черным глянцем сапог?

- Ты, Пруит! - сердито крикнул Айк, не зная, к чему бы еще придраться. - Надо делать, как живой! Это тебе работа, а не с девушкой гулять. Сто уже раз тебе говорю, а все не хватит. Давай-давай, как живой!

Если бы Айк не назвал его по фамилии и если бы Пруит не знал, что Хомс сейчас в канцелярии все слышит и берет на заметку, он, наверно, выдержал бы и это. Но почему-то слова Айка вдруг впились ему в уши, как зудящие мухи, и ему захотелось тряхнуть головой, отмахнуться от них.

- Чего ты ко мне прицепился? Иди к черту! У меня не десять рук! - вдруг зло выкрикнул он и пораженно услышал собственный голос, перекрывший голос Айка. Но мысленно он при этом ясно видел, как Великий бог Хомс сидит в канцелярии и, ухмыляясь, с наслаждением прислушивается к выступлениям своего любимого сержанта. Может, для разнообразия шефу интересно в кой-то веки послушать, что о его любимом сержанте думают солдаты?

- Как это? - оторопел Айк. - Ты чего?

- А того! - огрызнулся Пруит. - Тебе нужно и хорошо, и быстро - покажи пример, чем стоять тут и командовать. Никто тебя все равно не слушает.

Солдаты тупо оторвались от работы и так же тупо уставились на Пруита, а он смотрел на них, и его непонятно почему переполняла ярость. Он знал, это глупо, бессмысленно и даже опасно, но на мгновенье его захлестнула бешеная гордость.

- Вот что, - Айк с трудом соображал, что говорить. - Чтобы ты пререкался, так мне это не надо. Закрывай свой рот и делай работу.

- Пошел ты, - в бешенстве процедил Пруит, продолжая машинально тереть стену тряпкой. - Я и так работаю, а не... груши околачиваю!

- Что?! - Айк задохнулся. - Что?!

- Вольно! - проревел капитан Хомс, появляясь в дверях. - Пруит, что это за базар?

- Так точно, сэр-р! - хрюкнул Айк, вытягиваясь во фронт. - Этот здесь большевик имеет пререкаться с сержантом.

- Что на тебя нашло, Пруит? - сурово спросил Хомс, игнорируя временное крушение ореола, которым он окружал своего любимого сержанта. - Пререкаться с сержантом, да еще в таком тоне! Ты же знаешь, чем это может кончиться.

- Был бы хоть _сержант_, сэр. - Пруит запальчиво усмехнулся и только сейчас заметил, что за ним наблюдают восемь пар широко раскрытых глаз. - А вообще, сэр, я никому не позволю обращаться со мной как с последним дерьмом. Даже сержанту, - добавил он.

За спиной Хомса в дверях возник Цербер и, задумчиво прищурившись, глядел на них на всех, отстраненный и далекий.

У Хомса был сейчас такой вид, будто ему ни с того ни с сего плеснули в лицо ледяной водой: брови оторопело вскинуты, глаза вытаращены от обиды, рот удивленно открыт, Когда он заговорил, голос его откровенно дрожал от гнева.

- Рядовой Пруит, я полагаю, вы обязаны извиниться перед сержантом Галовичем и передо мной. - Он выжидательно замолчал.

Пруит ничего не ответил. Чем обернется ему эта глупость в день получки? Под ложечкой у него замирало, он сам не понимал, с чего вдруг его так занесло.

- Я жду, - начальственно произнес Хомс. Он был поражен случившимся не меньше остальных, не меньше, чем сам Пруит, и сказал первое, что пришло в голову, но выдать свое замешательство он не мог. Пути назад у него не было. - Извинитесь, Пруит.

- Я не считаю, что должен перед кем-то извиняться, - запальчиво и упрямо сказал Пруит. - Если по справедливости, то извиниться должны передо мной, - с отчаянным безрассудством добавил он, и внезапно ему стала смешна вся эта комедия: Хомс вел себя как строгая мать, требующая, чтобы набедокуривший ребенок непременно извинился. - Но разве солдат - человек?

- Что?! - Хомс растерялся. Чтобы рядовой сказал офицеру "нет" - такого он не мог даже предположить и сейчас был в полном смятении, как минуту назад Айк Галович. Глаза его, сузившиеся почти до нормальных размеров, снова расширились, и казалось, вот-вот вылезут из орбит. Словно ища поддержки, он посмотрел на Галовича, потом повернулся и глянул на Тербера, потом его взгляд машинально скользнул в конец коридора. Капрал Палузо, запасной полузащитник полковой футбольной команды, детина с широким плоским лицом убийцы (чтобы люди не пугались его морды, Палузо усиленно изображал весельчака и сыпал примитивными грубыми шуточками), не упустивший утром возможности погонять Пруита на занятиях, сидел на галерее напротив коридора и сейчас, повернувшись на табуретке, следил за событиями; жесткие глаза на зверском лице были вытаращены точно так же, как у всех остальных, точно так же, как у Хомса.

- Капрал Палузо, - прогремел знаменитый на весь полк голос Хомса, тот самый, которым он командовал на батальонных занятиях.

- Я! - Палузо подскочил, будто его пырнули в зад ножом.

- Отведите этого солдата наверх, и пусть он соберет все свое походное снаряжение, полную выкладку: запасные ботинки, каску и все прочее. Потом садитесь на велосипед и сопровождайте его. Он должен пройти пешком до перевала Колеколе и обратно. Проследите, чтобы по дороге не отдыхал. Когда вернетесь в казарму, приведете его ко мне. - Для знаменитого голоса, рассчитанного на короткие команды, это была весьма длинная речь.

- Есть, сэр! - рявкнул Палузо. - Пруит, пошли.

Не говоря ни слова, Пруит послушно слез со стремянки. Цербер брезгливо повернулся спиной и ушел назад в канцелярию. Палузо и Пруит двинулись к лестнице, и следом за ними из коридора поползла, как облако, оторопелая тишина.

Пруит закусил губу. Из стенного шкафчика достал свою скатку, из прикроватной тумбочки - комплект облегченного штурмового снаряжения. Разложил скатку на полу и начал укладывать вещи. Все, кто был в спальне, приподнялись на койках и наблюдали с молчаливым, задумчивым интересом, как, вероятно, наблюдали бы за больной лошадью, дожидаясь, когда она околеет, и тому, кто угадал точное время ее смерти, достанутся поставленные на кон деньги.

- Ботинки не забудь, - виновато сказал Палузо тоном, каким разговаривают в комнате, где лежит покойник.

Пруит снял ботинки с полки под тумбочкой, и ему пришлось развернуть скатку, а потом сворачивать ее заново. В комнате стояла мертвая тишина.

- Еще каску, - виновато напомнил Палузо.

Пруит прицепил каску к защелке сумки для мясных консервов, поднял с пола тяжелое переплетение ремней и пряжек, вдел себя в него и пошел к пирамиде за винтовкой, мечтая только о том, чтобы скорее вырваться отсюда, из этой гнетущей, недоуменной тишины.

- Подожди, я схожу за велосипедом, - виновато сказал Палузо, когда они спустились с лестницы.

Пруит стоял на траве и ждал. Снаряжение, весившее под семьдесят фунтов, оттягивало плечи, и они уже начинали затекать. До вершины перевала было около пяти миль. В коридоре все еще царила глубокая тишина.

- Порядок, - отрывисто сказал Палузо официальным голосом, потому что они стояли внизу и из коридора их было слышно. - Давай шагай.

Пруит взял винтовку на ремень, и, по-прежнему провожаемые тишиной, они пересекли двор и вышли в ворота. А за воротами гарнизон жил обычной деловой жизнью, как будто не случилось никакой катастрофы. Остался позади наружный гарнизонный пост, полковой учебный полигон, они начали подыматься по залитой солнцем дороге. Палузо смущенно ехал рядом с Пруитом, переднее колесо еле ползущего велосипеда судорожно вихляло из стороны в сторону.

- Сигарету дать? - виновато предложил Палузо.

Пруит покачал головой.

- Да брось ты! На меня-то чего злиться? Мне все это нравится не больше, чем тебе.

- Я на тебя не злюсь.

- А почему от сигареты отказываешься?

- Ладно, давай. - Пруит взял у него сигарету.

Палузо с довольным видом рванул на велосипеде вперед. Чтобы развеселить Пруита, он отпустил руль, помахал руками над головой, потом оглянулся, и его зверская рожа расползлась в ухмылке. Пруит через силу улыбнулся в ответ. Палузо бросил дурачиться и снова медленно и нудно завихлял рядом. Потом его осенила новая идея. Отъехав на сотню ярдов вперед, он развернулся, помчался навстречу Пруиту, помахал ему рукой, объехал, пролетел еще ярдов сто, потом снова развернулся, изо всех сил раскрутил педали, притормозил и пронесся мимо Пруита юзом. Когда ему надоело и это, он слез с велосипеда и пошел пешком.

Они миновали площадку для гольфа, офицерскую верховую тропу, конюшни вьючного обоза, камеру испытания противогазов, последний пост охранения солдатской резервации. Пруит упорно тащился вперед, старательно выдерживая ритм походного шага, которому выучился у бывалых солдат в Майере много лет назад: махнул ногой вверх - и резко, свободно бросаешь ее вниз, мах - и вниз, мах - и вниз, так, чтобы на махе напрягались только мышцы бедра, но ни в коем случае не голень и не подъем и чтобы стопа падала вниз расслабленно, чтобы тело по инерции двигалось вперед, пока мышцы бедра напрягаются для следующего маха. Он протопает десять миль хоть на голове, хоть с двумя комплектами снаряжения, черта лысого им всем, ругнулся он про себя, чувствуя, как пот течет набирающими силу ручейками по спине и ногам, сочится из-под мышек, капает со лба в глаза.

Перед последним крутым подъемом, там, где дорога поворачивала влево и взбиралась к вершине перевала, Палузо остановился и слез с велосипеда.

- Можно возвращаться. Какой смысл переть на самый верх? Он все равно не узнает.

- А мне плевать, - мрачно отозвался Пруит, не останавливаясь. - Сказано - до перевала. Значит, до перевала. - Он посмотрел сверху на каменоломню гарнизонной тюрьмы, врезанную в склон горы справа от изгиба дороги. Вот, друг, где ты будешь в это время завтра. Ну и отлично. Замечательно. В гробу он их всех видел!

- Ты это чего? - сердито спросил обалдевший Палузо. - Спятил, что ли?

- Вот именно, - бросил он через плечо, шагая дальше.

- Тащить туда велосипед я не собираюсь, - сказал Палузо. - Иди один, я тебя здесь подожду.

Работавшие в густой пыли заключенные - у каждого на спине синей куртки выделялась, как мишень, большая белая буква "Р" [первая буква слова "prisoner" - "заключенный"] - насмешливо орали снизу что-то про внеочередные наряды и тяжелую солдатскую жизнь, пока дюжие охранники из военной полиции не обматерили их и не заставили снова приняться за работу.

Палузо сердито курил, дожидаясь его у начала подъема, а он упрямо взбирался наверх, один, обливаясь потом, но вот наконец - вершина: его обдало свежестью, ветер здесь никогда не затихал; остановившись, он поглядел на змеиные кольца дороги, которая уползала далеко вниз, футов этак на тысячу, извивалась между огромными утесами застывшей лавы, спускалась к Вайанайе, куда они ходили в сентябре прошлого года, куда каждый год ходили в сентябре на любимые им учебные пулеметные стрельбы, вставляли в пулеметы тяжелые, волнистые ленты с одинаково клацающими патронами - каждая пятая гильза покрашена красным, - легко зажимали курок между большим и указательным пальцами и, чувствуя рукой, как брыкается гашетка, пока ленты пропрыгивают сквозь затвор, палили поверх пустынной глади залива в медленно движущиеся на буксире мишени, и трассирующие пули на ночных стрельбах рассекали темноту, точно стаи метеоритов. Он набрал в легкие густой свежести ветра, повернулся и, ощущая, как ветер внезапно ослаб, пошел вниз, туда, где его ждал Палузо.

Когда они вернулись в казармы, куртка у него была насквозь мокрая, штаны отсырели до колен. Палузо сказал: "Подожди здесь", и пошел докладывать, потом снова появился вместе с Хомсом, и Пруит вытянулся во фронт и коротко отсалютовал винтовкой:

- Так, та-а-к, - раскатисто и насмешливо протянул Хомс. Снисходительная улыбка рассекла красивое надменное лицо на отдельные мягко закругленные углы и плоскости. - Ну что, Пруит, у вас не пропала охота давать сержантам советы, как командовать нарядом?

Пруит не ответил. Он не ожидал от Хомса юмора, тем более снисходительного, и потому смолчал. А в коридоре солдаты все еще мыли стены, точно так же, как два часа назад, и тягомотная монотонность работы надежно защищала их от любой опасности.

- В таком случае, - благодушно продолжал Хомс, - полагаю, вы хотите извиниться перед сержантом Галовичем и передо мной. Я не ошибаюсь?

- Нет, сэр, ошибаетесь. Я извиняться не буду. - Что его дернуло это сказать? Почему он не может остановиться? Зачем он сам подводит себя под монастырь? Неужели он не понимает, что он делает? Все это ни черта не даст, неужели он не понимает?

За его спиной Палузо от неожиданности удивленно крякнул и тотчас виновато прикусил язык. Глаза Хомса лишь еле заметно расширились, он сейчас владел собой лучше и уже догадывался, чего можно ожидать. Лицо его неуловимо изменилось и больше не было ни снисходительным, ни благодушным.

Хомс мотнул головой в сторону перевала:

- Палузо, проводите его туда еще раз. Одной прогулки ему, как видно, мало.

- Есть, сэр. - Палузо снял руку с руля и отдал честь.

- Посмотрим, что он скажет после второго раза, - процедил Хомс. Лицо его опять наливалось кровью. - У меня сегодня вечер свободен, мне торопиться некуда, - добавил он.

- Так точно, сэр, - Палузо перевел взгляд на Пруита. - Пруит, пошли.

Пруит повернулся и снова побрел за капралом, чувствуя, как внутри у него все переворачивается от безграничного омерзения. А еще он чувствовал, что устал, очень устал.

- Твою мать! - взорвался Палузо, как только они вышли за ворота. - Ты псих! Натуральный псих. Сам себе роешь яму. Неужели не понятно? Если тебе наплевать на себя, подумай хотя бы обо мне. У меня уже ноги гудят, - виновато улыбнулся он.

На этот раз Пруит не смог выдавить из себя даже подобия улыбки. Он понимал: теперь нечего рассчитывать на прощение, которое вначале сулил снисходительный юмор Хомса, теперь все, теперь одна дорога - в тюрьму. Он заново отшагал десять миль, таща на себе почти семьдесят фунтов снаряжения. Он знал, что обречен, и это понимание давило на него дополнительным тяжелым грузом.

Но он, конечно, не знал, что произошло в канцелярии и привело Хомса в благодушное настроение, как и не знал, что там происходило, пока он шагал к перевалу во второй раз.

Когда Хомс вошел назад в канцелярию, лицо его было багрово-красным, как кирпич, гнев, который ему удалось подавить при Пруите, грозил затопить все вокруг, как вышедшая из берегов река.

- Это все вы и ваши гениальные идеи, как воспитывать солдат! - заорал он на Тербера. - Вы и ваши мудрые идеи, как держать в узде большевиков!

Тербер еще стоял у окна, откуда он видел все, что разыгралось во дворе. На крики Хомса он медленно повернулся, у него сейчас было только одно желание: чтобы эта Иерихонская труба, или, лучше сказать. Десница, Карающая десница, вышла в коридор поговорить с Айком, а бедняга Цербер спокойно достал бы из-за картотеки бутылку и выпил.

- Сержант Тербер, - хрипло сказал Хомс, - подготовьте на Пруита документы в трибунал. Нарушение субординации и отказ выполнить прямое приказание офицера. Сделайте это сейчас же.

- Так точно, сэр.

- Мне нужно, чтобы бумаги попали в штаб сегодня.

- Так точно, сэр. - Тербер прошел к шкафчику с чистыми бланками, где за картотекой бесполезно стояла бутылка. Достав четыре сдвоенных бланка, он закрыл бутылку на ключ и сел за пишущую машинку.

- С такими, как он, по-хорошему нельзя, - хрипло продолжал Хомс. - Он здесь с первого дня устраивает черт-те что. Его пора проучить. В армии бунтарей обламывают, а не уламывают.

- Вы его направляете в дисциплинарный суд или в специальный? - безразлично спросил Тербер.

- В специальный. - Лицо у Хомса побагровело еще больше. - Мог бы - отдал бы под высший. И с удовольствием... А все вы и эти ваши гениальные идеи!

- Мне-то что? - Цербер пожал плечами и начал печатать. - Просто за эти полтора месяца мы отдали под трибунал уже троих. Может подпортить отчет.

- А я плевал на отчет! - Хомс чуть не сорвался на крик, но все же сдержал себя. Этот всплеск был последним. Хомс обессиленно рухнул в свое вращающееся кресло, откинулся назад и мрачно уставился на дверь, которую предусмотрительно закрыл, войдя из коридора в канцелярию.

- Дело ваше. Мне все равно, - продолжая печатать, сказал Цербер.

Казалось, Хомс не слышит его, но Цербер краем глаз внимательно наблюдал за ним, стараясь определить, не просчитался ли, действительно ли наступил спад. Сейчас нельзя действовать как в прошлый раз. Нынешний взрыв был сильнее. Мощь прошлого взрыва, возведенная в квадрат, и потому тебе нужно соответственно возвести в квадрат собственные усилия, а потом, если дождешься, когда начнется спад, по логике вещей победа будет за тобой, только стоит ли она того? Нет, черт возьми, не стоит, потому что так может разладиться твоя собственная тщательно отлаженная система жизни, и почему тебя должно волновать, что какой-то упрямый дурак не желает расстаться с допотопным миром иллюзий и, цепляясь за косные романтические идеалы и устаревшие понятия о справедливости, подставляет голову под топор современного прогрессивного мира? Ты можешь хоть тысячу раз выручать этого болвана, и все равно ничем ему не поможешь. Так что ты стараешься напрасно, зато, если и сейчас выйдет по-твоему, имеешь полное право собой гордиться. Есть смысл попробовать, хотя бы для интереса. И если он берется за это, то вовсе не потому, что считает своим долгом разбиваться в лепешку ради безмозглых сопляков, которые отказываются шагать в ногу со временем и умнеть, просто ему интересно, сумеет он снова повернуть по-своему или нет, а дурачье, до сих пор верящее в справедливость, тут совершенно ни при чем.

- Жалко только, потеряете отличного боксера в полусреднем, - равнодушно заметил Цербер, дав Хомсу наглядеться в тишине на закрытую дверь. Он вынул из машинки бумагу и стал закладывать копирку для второй страницы.

- Что? - Капитан поднял на него глаза. - Что вы этим хотите сказать?

- Когда начнутся ротные товарищеские, он будет еще сидеть. Я так понимаю, - бесстрастно сказал Цербер.

- Ну и черт с ним! Обойдемся. - Хомс помолчал. - Ладно, направьте его тогда в дисциплинарный.

- Но я уже напечатал.

- Перепечатайте, - приказал Хомс. - Вы хотите, чтобы из-за вашей лени солдат сидел в тюрьме лишних пять месяцев?

- Черт-те что! - Цербер порвал бланки и пошел за чистыми. - Один такой твердолобый болван из Кентукки хуже, чем целый полк негров. Ему что специальный трибунал, что дисциплинарный - один черт. Могли бы ничего не менять.

- Его пора проучить, - сказал Хомс.

- Еще как пора! - с жаром согласился Цербер. - Но таким, как он, хоть кол на голове теши. Я их породу знаю, насмотрелся. В тюрьме-то они тихие, работают, не высовываются, а выйдет такой на свободу - и через пару недель снова за решеткой. Скорее голову даст себе отрубить, чем признает, что не прав. Мозги-то куриные. Только вы успеете его натаскать к декабрьскому полковому чемпионату, а он перед самыми соревнованиями отколет еще какой-нибудь номер и снова сядет. Нарочно, назло вам. Эти парни с гор все одинаковые, я уж их насмотрелся. Им дай волю - Америка перестанет быть свободной страной.

- Мне наплевать, что он еще отколет! - заорал Хомс, выпрямляясь в кресле. - И плевал я на все эти чемпионаты! Терпеть такую наглость я не обязан! Он думает, я ему кто? Я офицер, а не истопник! - Самолюбию капитана было нанесено оскорбление, и лицо его вновь побагровело. Он злобно буравил глазами Цербера.

Цербер расчетливо выждал, и, когда цветовые изменения физиономии Хомса подсказали, что наступил благоприятный момент, он проникновенно поведал шефу, что тот думает на самом деле.

- Капитан, вы же это не серьезно, - мягко сказал он, изображая неподдельный ужас. - Вы же это под горячую руку. Иначе никогда бы так не сказали. Неужели вы готовы проиграть чемпионат из-за какой-то досадной мелочи?

- Из-за мелочи? Это называется мелочь?! Вы хоть думайте, что говорите, сержант! - Хомс поднес руки к лицу и осторожно потер его, разгоняя прилившую кровь. - Ладно, - сказал он. - Я думаю, вы правы. Глупо терять голову. Себе же дороже. Может, у него и в мыслях не было никому дерзить. - Он вздохнул. - Вы уже заполнили бланки?

- Еще нет, сэр.

- Тогда уберите их на место. Я думаю, так будет разумнее.

- Но вы хотя бы наложите на него взыскание построже своей властью, - посоветовал Цербер.

- Ха! - с гневным сарказмом хмыкнул капитан. - Если бы я не отвечал за команду боксеров, я бы ему показал. Парню повезло, что он так легко отделался. Запишите в журнал взысканий: три недели без увольнения в город. Ладно, я пошел домой. Домой... - задумчиво повторил он, будто размышлял вслух. - Завтра вызовите его ко мне, я с ним поговорю. И приказ завизирую тоже завтра.

- Хорошо, сэр. Если вы считаете, что так надо, значит, так и сделаем. - Цербер вынул из стола толстый журнал в кожаном переплете, открыл его и достал авторучку. Хомс устало улыбнулся ему и ушел. Цербер закрыл журнал, положил его обратно в стол, поднялся и, шагнув к окну, увидел, как капитан идет через двор, по которому пролегли длинные вечерние тени. На мгновенье ему стало жалко Хомса. Впрочем, что его жалеть? Сам виноват.

Назавтра, когда Хомс потребовал журнал, Цербер вынул его из стола, открыл, обнаружил, что страница пуста, и начал смущенно объяснять, что вчера было много разных дел и он не успел записать. Просто забыл. Капитан торопился в клуб и уже стоял в дверях. "Вы сейчас впишите, а завтра дадите мне, я завизирую", - сказал он. "Так точно, сэр. Прямо сейчас и впишу". - Цербер достал авторучку. Капитан ушел. Цербер положил ручку в карман.

А на следующий день на Хомса навалились новые заботы, и он даже не вспомнил про Пруита.

Ему лично совершенно наплевать, оставят этого сопляка на три недели без увольнительной или нет, дело вовсе не в этом, убеждал себя Цербер. Кстати, наказание наверняка пошло бы Пруиту на пользу. Тем более Старк говорил, парень втюрился в эту спесивую шлюшку у миссис Кипфер. За три недели в казарме Пруит как раз успел бы выкинуть ее из головы. Но Цербер с самого начала решил: либо он добьется, что Пруита не накажут вообще, либо попытка не засчитывается, и теперь он жалел, что поставил себе такое условие. А Пруита ему не жалко. Нисколько. Пруит сам себе роет яму. Влюбиться в самонадеянную девку из борделя! С этого дурака станется, вполне в его духе. Он роет себе не просто яму, он роет пропасть. Цербер неодобрительно фыркнул.

Когда они вернулись в казарму во второй раз и выяснилось, что Хомса в роте нет, Пруит вздохнул с облегчением. Палузо тоже был доволен. Он быстро отпустил Пруита, а сам пошел в гарнизонный магазин, чтобы не маячить в казарме. Ни Пруит, ни Палузо не догадывались, что продолжения у этой истории не будет. Пруит, хромая, поднялся наверх, распаковал снаряжение, положил все на место, сходил в душ, переоделся в чистое и, растянувшись на койке, ждал, что с минуты на минуту за ним придет дежурный по части им сержант из караула. И только перед самым ужином ему стало ясно, что никто не придет: он прождал целых полтора часа.

Когда раздался сигнал на ужин, он понял, что чья-то рука отвела от него судьбу. Это мог сделать только Цербер, по каким-то своим таинственным соображениям он счел себя вправе вмешаться. Зачем ему это? Какое его дело? - сердито думал Пруит, хромая по лестнице в столовую. На черта он сует нос, куда его не просят?

После ужина он снова растянулся на койке, и груз усталости, накопленной ногами, тяжело придавил одеяло. Тогда-то Маджио и поздравил его с победой.

- Старик, ты молодец, - сказал Анджело, подойди к его койке. - Обидно только, что меня там не было и я сам не видел. А вообще - молодец. Если б не эта сука Галович - он английский в Оксфорде учил, не иначе! - я бы тоже там был. Но ты, старик, все равно молодец. Я тобой горжусь.

- Угу, - устало сказал Пруит. Он все еще пытался понять, почему вдруг так сорвался сегодня. Он не только дал им повод навесить ему внеочередной наряд в день получки, причем еще не факт, что обошлось, но и сделал все возможное, чтобы они отправили его прямиком в тюрьму, они о таком даже не мечтали. А он-то поклялся, что будет образцовым солдатом, и еще строил грандиозные планы, как заставит их всех беситься от злости. И сорвался. Причем даже не через месяц, напомнил он себе, не через неделю, не через два дня, а в самый же первый день. Да, видно, вынести профилактику совсем не так просто, как казалось. Видно, есть какие-то тонкости, какие-то секреты. Видно, профилактика действует на человека хитрее, чем он предполагал сначала, так уж она придумана. И либо он, на свою беду, недооценил их умение применять эти хитрости, либо, что хуже, слишком переоценил собственную силу воли. Видно, смысл профилактики в том, чтобы больнее всего бить по самому сильному, что есть в человеке, - по его гордости и человеческому достоинству. А вдруг это заодно и самое слабое?

Он шаг за шагом вспоминал случившееся, и его переполнял ужас от собственной предельной несостоятельности, переполнял настолько, что заглушал даже страх попасть в тюрьму, которой он очень боялся, когда не распалял себя яростью.

Утром он вышел на строевую другим человеком, ему было грустно, но он поумнел. Он напрочь отказался от мысли перевоспитать или хотя бы проучить их. Он больше не надеялся и не рассчитывал на мгновенную победу. И когда профилактика началась сначала и он снова сразу же вошел в роль образцового солдата, он вел уже не наступательный, а лишь оборонительный бой и тихо тлеющая молчаливая ненависть, его единственная защита, прятала под своей броней только одну мысль - он думал сейчас только о Лорен и о дне получки, и это согревало его, как глоток виски, мягким теплом заслоняло от жгучего огня ненависти, который медленно превращал его в лед.

19

В день получки строевую закругляют в десять утра. Ты моешься, бреешься, снова чистишь зубы, аккуратно надеваешь свою парадную, самую свежую форму и тщательно завязываешь бежевый галстук, следя, чтобы узел не перекосился ни на миллиметр. Кропотливо приводишь в порядок ногти и только потом, наконец, выходишь на солнце во двор, стоишь и ждешь, когда начнут выдавать деньги, но при этом все время поправляешь галстук и помнишь, что под ногтями должно быть чисто, потому что в каждой роте у офицеров свои придури, и неважно, что день получки не всегда совпадает с днем осмотра внешнего вида. Некоторые офицеры прежде всего глядят на ботинки, другие смотрят, отутюжены ли брюки, третьи придираются к прическе. А у капитана Хомса пунктик - галстук и ногти. Если ему не понравится, как ты завязал галстук или как вычистил ногти, это, конечно, не значит, что он вычеркнет тебя из ведомости, но тебе не миновать сурового разноса и ты снова переходишь в конец очереди.

В день получки все толкутся во дворе небольшими группами и возбужденно переговариваются об одном и том же: как кто потратит деньги и куда податься в этот полувыходной день. Группки то и дело распадаются, возникают новые, смешиваются с остатками прежних, никому не стоится на месте, кроме "акул"-двадцатипроцентовиков: эти, как стервятники, уже поджидают у дверей кухни, откуда ты будешь выходить с деньгами. И вот ты видишь, как дежурный горнист подходит к мегафону в углу залитого ярким утренним солнцем двора (в это утро солнце почему-то сияет, как никогда) и трубит "деньги получать".

"День-ги , - говорит тебе горнист, - день-ги. Как-на-пье-тся-сол-дат что-с-ним-де-лать? Ска-жи-ка-по-лу-чка ".

"Деньги , - отвечает горн, - день-ги. А-дер-жать-на-гу-бе-чтоб-не бе-гал. Ой-штуч-ка-по-лу-у-чка ".

Возбуждение во дворе растет (да, да, горнист играет в этом немалую роль, традиционную, важную, волнующую роль, освященную веками, тысячелетиями солдатской службы), и ты видишь, как Цербер выносит из канцелярии тонкое солдатское одеяло и идет в столовую, следом за ним шагает с ведомостью Маззиоли, словно лорд-канцлер с большой государственной печатью, и последним появляется Динамит - сияя сапогами и милостивой улыбкой благодетеля, он несет черный кожаный ранец. Они долго возятся, сдвигают столы, расстилают одеяло, пересчитывают мелочь, выкладывают стопками зелененькие, Цербер достает и кладет перед собой список тех, кто брал кредитные карточки гарнизонного магазина и кино, а тем временем во дворе образуется очередь, встают по старшинству, сначала все сержанты, потом рядовые первого класса, просто рядовые, и обе группы выстраиваются на удивление мирно, без споров и толкотни, строго по алфавиту.

А потом наконец-то начинают платить, очередь медленно ползет вперед, вот ты сам оказываешься в дверях столовой и видишь, как стоящий перед тобой получает деньги, и вдруг слышишь собственную фамилию, тотчас называешь свое полное имя и служебный номер, делаешь шаг к Динамиту, отдаешь честь и стоишь навытяжку, а он окидывает тебя взглядом с ног до головы, потом показываешь ему ногти, и, удовлетворенный осмотром, он выдает тебе получку, не забывая походя бросить одну из своих добродушных шуточек вроде: "Смотри, чтоб хватило и к девочкам съездить" или: "Не пропивай все сразу в первом же кабаке". Динамит - он соображает, он солдат, этот Динамит, солдат старой школы. А потом, когда все деньги у тебя в руках (минус вычеты за стирку, минус страховой взнос, минус отчисление на семью, если она у тебя есть, минус доллар в ротный фонд), все деньги, которые ты заработал за целый месяц и которые тебе разрешается потратить за остаток сегодняшнего выходного, ты идешь вдоль застеленного солдатским одеялом длинного стола к Церберу, и он удерживает с тебя за кредитные карточки, хотя ты вовсе не собирался их брать, в прошлую получку клялся, что в этом месяце не возьмешь ни одной, но почему-то снова нахватал, когда их выдавали десятого и двадцатого. Потом выходишь через кухню на галерею, там финансовые воротилы ссудного банка, выручавшие тебя под магические двадцать процентов, - Джим О'Хэйер, Терп Торнхил и Чемп Уилсон, для которого, правда, это скорее хобби, чем промысел, - тоже хапают свою долю из тающей горстки бумажек и серебра.

Получка. Это настоящее событие, и даже твоя вражда со спортсменами в этот день отходит на задний план. В сумраке длинной, придавленной низким потолком спальни отделения, куда не проникает сияющее за окнами солнце, солдаты лихорадочно сбрасывают с себя форму, переодеваются в гражданское, и ты понимаешь, что на обед сегодня придут немногие, а на ужин и того меньше, явятся лишь те, кто успеет все просадить в карты.

Когда Пруит расплатился с долгами, из тридцатки у него осталось ровно двенадцать долларов и двадцать центов. Ему бы не хватило даже заплатить за одну ночь с Лорен, и, коленопреклоненно освятив эти гроши молитвой, он понес их в "казино" О'Хэйера.

Через дорогу от комнаты отдыха в грубо сколоченных сараях на полоске вытоптанной, голой земли между асфальтом улицы и путями гарнизонной узкоколейки игра уже шла полным ходом. Грузовики техпомощи перекочевали в полковой автопарк, большие катушки телефонных проводов были вынесены из сараев и аккуратно сложены снаружи, 37-миллиметровые противотанковые орудия (часть из них была старого, знакомого образца с короткими стволами, на стальных колесах, а несколько новых - длинноствольные, на резиновых шинах - выглядели непривычно и странно, как германское вооружение на фотографиях в "Лайфе") тоже выехали из сараев и стояли рядом, накрытые брезентовыми чехлами. Зазывалы, нанятые драть глотку за доллар в час, вертелись перед каждым сараем и без умолку, как балаганщики на ярмарке, выкрикивали: "Заходи, ребята! Покер, очко, банчок, три косточки - у нас играют во все. Заходите, попытайте счастья!"

В сарае О'Хэйера все пять овальных столов под "очко" были забиты. Банкометы в надвинутых на глаза зеленых пластмассовых козырьках сидели под зелеными плафонами ламп и сквозь заполнявший сарай гул негромко и монотонно объявляли карты. Игроки тройным кольцом обступили два стола, отведенные под "кости", а за тремя покерными столами, где сегодня играли только в солдатский покер, чтобы сразу принимать в игру побольше народу, не было ни одного свободного места.

Остановившись в дверях, он подумал, что к середине месяца все полученные сегодня деньги осядут в руках горстки асов, и эти асы будут играть своей компанией чемпионов за тем столом, где сейчас играет О'Хэйер, а банк мечет нанятый им помощник. Здесь соберутся асы со всего гарнизона, даже из таких далеких от Скофилда мест, как Хикем, Форт-Кам, Шафтер и Форт-Рюгер. И это будет самая крупная игра в гарнизоне, а то и во всей Гавайской дивизии. Если ему повезет, он тоже может оказаться в их числе, от этой мысли внутри у него задрожало. Один раз он выбился в асы, но это было всего один раз и давно, в Майере. Первоначальный план - выиграть лишь столько, чтобы хватило для поездки в город, и сразу выйти из игры - постепенно терял четкость, тускнел и, если бы не твердая решимость, подогреваемая воспоминаниями о Лорен, совсем бы исчез из памяти.

Два часа он методично играл по маленькой в "очко", играл намеренно неинтересно, намеренно без азарта, чтобы сделать из своих двенадцати долларов двадцать, ровно столько, сколько надо было предъявить для входа в покер. Потом подошел к столу О'Хэйера и стал ждать, когда освободится место, а в день получки места освобождались быстро, потому что большинство игроков были мелкая шушера, вроде него, и садились играть с единственной двадцаткой в кармане, мечтая оттяпать у денежных ребят кусок их капитала. Они продувались один за другим и вставали из-за стола. Он ждал спокойно, клятвенно обещая себе, что если выиграет два кона, то сразу же уйдет, потому что двух выигрышей в таков игре ему с лихвой хватит на сегодняшний вечер и еще останется, чтобы отлично провести с Лорен выходные (сегодня был четверг) или хотя бы две ночи, субботнюю и воскресную, а может, и целиком воскресный день, если она согласится; может даже, он пойдет с ней на пляж. Надо выиграть только два раза. Он все рассчитал.

Зеленый суконный круг с выемкой для места банкомета был уставлен столбиками пятидесятицентовых монет, долларовых "таратаек" и красных пластмассовых фишек по двадцать пять центов каждая. Серебряные и красные столбика ловили лучи, лившиеся сверху из стеклянных зеленых плафонов, и ярко переливались на мягком, поглощающем свет сукне. Он заметил среди игроков Цербера и Старка. Джим О'Хэйер сидел вольготно развалясь, глаза, с холодным математическим расчетом следившие за игрой, прятались под дорогим пижонским зеленым козырьком, он катал взапуски по столу две серебряные "таратайки", которые все время сталкивались, и их непрерывное клацанье действовало на нервы.

Наконец Пруит дождался. Старк, сидевший в нахлобученной на лоб шляпе, поднялся, отставил свою принесенную из столовой табуретку и с хладнокровным мужеством самоубийцы объявил:

- Место свободно.

- Ты что, уходишь? - негромко спросил О'Хэйер.

- Ненадолго. - Старк задумчиво посмотрел на него. - Пока не найду, у кого одолжить.

- Значит, тогда и увидимся, - усмехнулся О'Хэйер. - Желаю удачи.

- Ладно, Джим, спасибо.

Какой-то зануда громким шепотом сообщил, что Стара за этот час проиграл все шестьсот долларов, которые сумел набрать с десяти утра. Старк посмотрел на зануду, и тот заткнулся, а Старк все с тем же задумчивым видом медленно протиснулся сквозь обступавшую стол толпу и ушел.

Пруит скользнул на пустое шестисотдолларовое место, мрачно гадая, что оно ему сулит, и как можно незаметнее подвинул к банкомету свою жалкую десятку и две пятерки. Денежные тузы в дни получки брали за вход в покер немного, чтобы за стол мог сесть любой, но, когда ты к ним подсаживался, смотрели на твою двадцатку с презрением. Он перебирал полученные в обмен на двадцатку пятнадцать "таратаек", шесть пятидесятицентовых монет и восемь пластмассовых фишек, и его теперь не трогало ничье презрение, потому что, едва он вместе с остальными игроками послал щелчком красную фишку на середину стола, все заслонило собой старое знакомое ощущение, разлившееся по жилам, как волшебный эликсир, лучше любого другого зелья помогая забыть всю эту сволочную жизнь. Сердце бешено колотилось, его настойчивые, властные толчки гулко отдавались в ушах. От азарта он раскраснелся, лицо у него лихорадочно горело. Тело стало невесомым, он больше не чувствовал его, он парил над замершим земным шаром.

Здесь, думал он, только здесь, в этих кусочках шелковистого картона, разлетающихся по столу картинками вниз и послушных неисповедимому закону или воле капризной судьбы, только в них ответ на тайну бесконечности, тайну жизни и смерти, тот ответ, который ищут ученые, сейчас он у тебя под рукой, и тебе надо лишь поймать его, ухитриться разгадать непредсказуемое. Ты можешь очень быстро выиграть тысячу. Можешь еще быстрее спустить все до последнего цента. И любой, кто хоть на шаг приблизится к разгадке тайны, достоин пожать руку всевышнему. Они играли без записи, ставили деньги "на бочку", и перед удачливыми игроками лежали толстые пачки зеленых купюр, придавленные сверху серебром. От вида зеленых хрустящих бумажек, играющих столь важную роль в нашей жизни, его захлестнуло алчное желание забрать все эти волнисто загибающиеся по краям, пахнущие золотом пачки себе, и не ради тех благ, которые они ему купят, а просто ради них самих - уж очень они были хороши. Все эти мысли и чувства, все на свете вместилось сейчас в тихое шлепанье карт, падавших на стол с неспешной мерной неумолимостью - так время неспешно, но неумолимо стучится в стариковские уши.

Два полных круга, два раза по десять карт, первый раз картинкой вниз, второй - картинкой вверх. Громко тикали чьи-то часы. Знакомые, привычные лица вдруг обрели новые черты, стали чужими. В ярком свете ламп таинственные тени протянулись вниз от бесстрастно застывших бровей и носов и превратили игроков в безглазых уродцев с заячьей губой. Этих людей он не знал. Вон там сидит не Тербер, а это не О'Хэйер. Это пара ничьих рук, подсовывающих открытую карту под закрытую, чтобы тайком взглянуть, что пришло, а это пять ничьих пальцев, которые складывают звякающие монеты в столбик, поднимают его над столом, роняют монеты по одной на сукно и начинают все сначала, сосредоточенно и методично. Безрассудный азарт уже захватил его, по спине побежали мурашки, и он отбросил прочь, похоронил и забыл все неприятности, составлявшие его жизнь последние два месяца.

Первый кон собрал большой банк. Он-то надеялся, что серьезная игра начнется не сразу, на своей двадцатке ему было далеко не уехать. Но расклад был удачный, и все ставили крупно. Он держал пару валетов и к третьему кругу успел вложить в банк все свои деньги - его двадцатка частично вошла и в малый банк - и теперь пасовал, потому что ставили только наличными, а он при всем желании не нашарил бы в кармане и цента. Банк, который он мог бы выиграть, отодвинули в сторону, и те, кто еще играл, клали деньги в центр стола, а ему оставалось лишь сидеть и терпеливо ждать. На четвертой сдаче О'Хэйер получил туза в пару к его "закрытой": все знали, что у него туз, потому что Джим О'Хэйер не имел привычки набавлять для развлечения. "Пятнадцать сверху", - сказал О'Хэйер. У Пруита екнуло под ложечкой, он грустно посмотрел на свои два валета и порадовался, что пасует. Но на последней сдаче к нему пришел третий валет, и он объявил свои карты. Сердце сжималось от досады, что нечем взвинтить банк, и он про себя чертыхнулся.

Он выиграл почти сто пятьдесят. О'Хэйер взял второй банк, поменьше. Тербер посмотрел на О'Хэйера, потом перевел взгляд на Пруита и возмущенно хмыкнул. Пруит усмехнулся и, придвинув выигрыш, напомнил себе, что если выиграет следующий кон, то сразу же выйдет из игры, тогда-то Тербер нахмыкается досыта.

Выигрывать еще кон было совсем необязательно, он достаточно заработал на первом. Но он дал себе слово выиграть два кона, а не один, и потому не ушел. Второй кон выиграл Тербер, а он проиграл сорок долларов. У него осталось чуть больше сотни, и он решил, что обязан выиграть еще раз, прежде чем уйдет. И опять не ушел. Но ему не повезло ни в третьем коне, ни в четвертом, ни даже в пятом. И когда он, наконец, выиграл снова, от первого выигрыша осталось меньше пятидесяти долларов.

Сгребая деньги, он облегченно вздохнул и сбросил напряжение, с каждым проигрышем давившее на него все тяжелее: ему начало казаться, что он больше никогда не выиграет. Зато сейчас у него появилась солидная база, и было от чего оттолкнуться. После второго выигрыша у него набралось больше двух сотен. Две сотни - приличный капитал. И он начал играть осторожно, взвешивая каждую ставку. Он вел рассчитанную, сбалансированную игру и получал огромное удовольствие, растворял себя без остатка в этом наслаждении, в поединке своего ума с абстрагированным умом противников. Это был настоящий покер, жесткий, монотонный, бесстрастный, он поистине упивался им и играл ровно, проигрывая лишь по мелочам, часто пасуя, изредка кое-что выигрывая, и до поры оттягивал тот момент, когда сорвет действительно большой куш и выйдет из-за стола.

Все это время он, естественно, понимал, что бесконечно так продолжаться не может, две сотни не тот резерв, с которым устоишь в игре такого калибра, но он не замахивался на многое, ему нужен был еще только один крупный выигрыш, вроде двух первых, возможно даже крупнее, потому что сейчас у него было больше денег, а потом он встанет и уйдет. Если бы он сразу выиграл два кона кряду, то, как и обещал себе, давно бы ушел, но ведь так не получилось, ведь сначала он выиграл только один кон и сейчас хотел успеть выиграть в последний раз и уйти, прежде чем его посадят на мель.

Но когда его посадили, и посадили крепко, большой выигрыш был все еще где-то на подходе.

У него было две десятки - неплохой вариант. На четвертой сдаче он получил еще одну. На той же сдаче Тербер отхватил второго короля в открытую. Тербер набавил, поставив на десятку. Пруит насторожился: в такой игре блефовать не рискуют, но, когда на столе столько денег, можно ждать чего угодно. У Тербера, конечно, могла быть не пара, а тройка, но Пруита на эту удочку не поймаешь, он не вчера родился. Когда все поставили и подошла его очередь, он набавил лишь слегка, самую малость, для пробы, пустячную ставку, которую мог потерять без ущерба. Трое игроков немедленно спасовали. После паузы поставили только О'Хэйер и Тербер. У О'Хэйера явно был туз в пару к "закрытой", и он платил за шанс получить третьего туза. Акула ты. О'Хэйер, настоящая акула! Дерешь с людей по двадцать процентов! А Тербер слишком долго думал, дважды глядел на свою "закрытую", потом чуть не сказал "пас", но все-таки набавил, значит, нет у него тройки!

На последней сдаче О'Хэйер промахнулся с третьим тузом и равнодушно объявил "пас". Этот при любой игре может себе позволить пасовать с равнодушной мордой. Короли Тербера были на столе по-прежнему старшей картой, но Тербер не набавил, а только сказал "оставляю", и у Пруита отлегло от сердца, теперь он точно знал: третьего короля у Тербера нет. У Тербера просто две пары, и он надеется, что короли его вывезут, раз О'Хэйер сидит только с парой тузов. Что ж, если он хочет эти тузы увидеть, пусть платит, как все остальные, ей-богу! И Пруит поставил двадцать пять, рассчитывая, что выдоит Цербера до капли, что это верняк и что Цербер будет драться за свою вшивую пару королей. Это был оправданный ход: Тербер два раза отказался набавлять, хотя его короли оставались старшей картой.

- Шестьдесят сверху, - сказал Тербер.

Увидав, что Тербер злорадно ухмыляется, он понял - его посадили. И еще как! С треском. По высшему классу. У Тербера три короля. А он клюнул. Купился, как зеленый юнец. Его впервые так накрыли. От изумления у него что-то муторно и тяжело перевернулось в животе, и он хотел объявить "пас", но вспомнил, что обязан играть. В банке было слишком много его денег, и банк был чересчур большой, так что идти на риск и блефовать он не мог. А Цербер знал, сколько набавлять, чтобы не перегнуть палку и не услышать: "Карты на стол!"

Этот кон стоил ему ровно две сотни, у него осталось около сорока долларов. Он отодвинулся от стола и встал.

- Место свободно.

Брови Тербера затрепетали, потом взметнулись вверх двумя коварными вопросительными знаками.

- Ты уж извини, парень, что я тебя так. Очень сочувствую. Я бы даже вернул тебе эти деньги, только самому нужны позарез.

За столом дружно грохнули.

- Да ладно, забирай, - сказал Пруит. - Ты выиграл, старшой, они твои. - И повернулся к банкомету: - Рассчитай меня. - Почему же ты, болван, не ушел после второго выигрыша? - подумал он. Ты же дал себе слово! А еще он подумал, что очень неоригинален в своем запоздалом раскаянии.

- В чем дело, парень? - спросил Тербер. - Ты что-то побледнел.

- Просто жрать хочется. Я обед пропустил.

Тербер подмигнул Старку, который только что снова вошел в сарай.

- Сейчас в столовку идти поздно. Может, опять сядешь с нами? Отыграться не хочешь? Сколько ты уносишь? Сорок? Пятьдесят? Это не деньги.

- Ничего. На то, что мне нужно, хватит, - сказал Пруит. Чего он цепляется? Мало того, что нагрел, так надо еще и поиздеваться. Сволочь, гнида, язви его в душу!..

- Бутылка бы тебе тоже не помешала, верно? Да и вообще мы же тут все друзья-приятели. Играем просто так, от нечего делать. Я правильно говорю, Джим? - Он посмотрел на О'Хэйера, и Пруит увидел, как у Тербера вокруг глаз собрались лучики морщинок.

- Конечно, - невозмутимо сказал О'Хэйер. - Если у тебя есть деньги, будем дружить и дальше. Сдавайте.

Тербер засмеялся, тихо, почти про себя.

- Вот видишь? - Он снова повернулся к Пруиту. - Тут же не грабители собрались, не шулера. И за вход всего двадцатка.

- Это не для меня. - Он хотел добавить: "У меня дома семеро по лавкам", но его все равно никто бы не услышал. Банкомет уже тасовал карты.

Когда он отошел от стола, Старк шутливо толкнул его локтем в бок и быстро сел на освободившуюся табуретку.

- Вот пятьдесят, - сказал Старк банкомету.

После пропахшей дымом спертой духоты и затхлости сарая чистый воздух улицы окатил его, как холодный душ, Пруит глубоко вдохнул и будто внезапно проснулся, потом медленно выдохнул, стараясь вместе с выдохом изгнать из себя вялое смутное беспокойство, подзуживавшее его вернуться в сарай. Он только что отдал этой сволочи Терберу свои Кровные, заработанные потом две сотни и сейчас не мог избавиться от ощущения, что проиграл все. Брось ты, перестань, уговаривал он себя, ты не проиграл ни цента, ты в плюсе на целую двадцатку и тебе хватит этого на сегодняшнюю ночь, давай, друг, уйдем отсюда подальше.

Воздух пробудил его от оцепенения, и он теперь ясно понимал: это же не личная вражда, это игра, это - покер, и всех не обыграть, рано или поздно тебя обязательно приложат. Обойдя сараи, он вышел на тротуар. Потом пересек улицу. Он даже дошел до комнаты отдыха, уже взялся за ручку приоткрытой двери и только тут наконец решил, что нечего себя обманывать. С досадой хлопнул дверью, повернулся и сердито пошел назад в сарай О'Хэйера.

- Ба! Смотрите, кто пришел, - ухмыльнулся Тербер. - Я так и думал, что мы еще увидимся. Есть у нас место? Ребята, а ну-ка уступите место настоящему игроку.

- Кончай ты! - злобно бросил Пруит и сел на табуретку, освобожденную очередным неудачником, который сейчас вымученно улыбался Церберу с видом человека, пытающегося сделать то, чего от него ждут, и держаться молодцом, хотя, как выясняется, это очень трудно.

- Хватит тянуть кота за хвост, - сказал Пруит. - Чего мы ждем? Поехали!

- Ну ты даешь! - ухмыльнулся Цербер. - Не терпится, чтобы тебя нагрели?

- Да, не терпится. Смотри, как бы тебя самого не нагрели. Я нынче в ударе. Поехали.

Но он не был в ударе и сам это знал, он просто злился и психовал, а это не называется быть в ударе, и за пятнадцать минут, за три кона, он проиграл все свои сорок долларов, как и предчувствовал. И если в прошлый раз он играл с удовольствием, наслаждаясь игрой, смакуя каждый ход, то сейчас его вела за собой упрямая запальчивость, ему было на все чихать и его бесило даже то, что надо ждать, пока сдадут карты. В покер так не выиграешь, и он встал из-за стола с долгожданным облегчением: он просадил все и наконец-то может уйти.

- А теперь домой. В койку - и баиньки.

- Спать?! - Цербер недоуменно посмотрел на него. - В три часа дня?

- Самое оно. - Неужели еще только три часа? Он думал, уже трубили "тушить огни". - А что, нельзя?

Цербер брезгливо фыркнул:

- Вас, молокососов, учи не учи - все одно. Я тебе говорил, уходи, пока выигрываешь. Умных людей надо слушать, а ты не слушаешь.

- Я забыл, - сказал Пруит. - Из головы вылетело. Может, одолжишь сотню? Теперь не забуду.

Это имело успех, за столом засмеялись.

- Извини, парень, я в минусе.

- Да что ты! А я думал, ты выигрываешь.

За столом снова засмеялись, и ему стало легче, но он сразу вспомнил, что от этого смеха денег у него не прибавится. И начал протискиваться к выходу.

- Что ты все время тюкаешь парня, старшой? - услышал он за спиной голос Старка.

- Тюкаю?! - возмущенно переспросил Тербер. - С чего ты взял?

- Как я слышал, его не затюкаешь, - сказал старшина одиннадцатой роты, лысый толстяк с заплывшими глазами алкоголика.

- Это точно, - отозвался Старк. - Он знает, что делает.

Тербер фыркнул:

- Ничего, потерпит. Он боксер. Боксеры привыкли, когда им дают в морду. Некоторые даже любят.

- Непонятно мне, - сказал старшина одиннадцатой роты. - Я бы на его месте перевелся отсюда к чертовой матери.

- Вот и видно, что ничего ты не понимаешь, - заметил Тербер. - Ему не перевестись. Динамит его не отпустит.

- Хватит трепаться, - раздался гнусавый голос О'Хэйера. - Вы пришли в карты играть или лясы точить? Король старший. Ставим на короля.

- Пять сверху, - сказал Тербер. - Знаешь, Джим, что мне в тебе нравится? - И сам же насмешливо ответил: - Твоя необыкновенная человечность.

Пруит мысленно увидел, как Тербер прищуривается и вокруг глаз у него зловеще собираются морщинки.

Он отпустил расхлябанную дверь, и она захлопнулась за ним, отрубив продолжение разговора. Он искал в себе ненависть к этому подлюге Терберу, но ненависти не было, и внезапно он вспомнил, что в пылу азарта даже не взял бутерброд и кофе, которые О'Хэйер выставлял игрокам бесплатно. Но теперь он туда не вернется ни за что.

И еще он вспомнил, сколько всего собирался купить на деньги, которые потом рискнул понести к О'Хэйеру. Ему были нужны крем для бритья, бархотка для обуви, новый ершик чистить винтовку, он хотел купить впрок сигарет. Слава богу, хоть припрятал про запас блок "Дюка".

Все, Пруит, подумал он, ты отстрелялся, твоя получка приказала долго жить, и до следующего месяца не рыпайся, в этом месяце Дорен тебе не видать. А она к тому времени, может, уже уйдет от миссис Кипфер и вернется в Штаты.

Он со злостью сунул руки в карманы, нащупал там какую-то мелочь, скудную горстку десяти- и двадцатицентовых монеток, и вытащил их на свет, размышляя, на что они сгодятся. Этих грошей ему бы хватило на игру по маленькой в сортире, но было безнадежно даже пытаться превратить такую ерунду в прежние двести шестьдесят долларов, и эта мысль так больно ударила его, что он в бешенстве швырнул мелочь на пути узкоколейки и с удовольствием смотрел, как монеты разлетаются отливающей серебром дробью, а потом с удовольствием услышал звон, когда они посыпались на рельсы. Он повернул к казармам. Любовь любовью, покер покером, но занимать под двадцать процентов ты не станешь, это точно. Сколько торчишь на Гавайях, а еще ни разу не одалживал под проценты, обойдешься и сейчас, пусть даже придется просидеть в казарме весь месяц.

Сарай Терпа Торнхила стоял рядом с сараем О'Хэйера. Идти к О'Хэйеру, когда тот играет, бессмысленно, он ничего сейчас не одолжит, даже под двадцать процентов. А Терп и не играл, и не сидел на банке. Он переходил от стола к столу и, как обычно, нервно проверял, не кладут ли банкометы его деньги себе в карман.

Этот долговязый крючконосый хорек из штата Миссисипи был наделен всеми отвратительными качествами захолустного жлоба, но деньги взаймы давал, хотя вечно до одури боялся, что его надуют, и с жалкой ханжеской гордостью холуя чванился тем, что он такой, какой есть: дескать, мы джентльменов из себя не строим, а кому не нравится, и не надо, плакать не будем. Он добился права держать сарай, потому что служил семнадцать лет в одной и той же роте и все семнадцать лет без устали лизал задницу начальству, зато теперь мог позволить себе отыграться, с жестокостью садиста измываясь над любым, кто, по его расчетам, не смел в ответ и пикнуть.

- Ха-ха! - гоготнул Терп, когда Пруит отвел его в сторону и попросил двадцатку. Длинный, худой, он согнулся пополам и лукаво ткнул Пруита в бок. - Ха-ха! - рявкнул он так, что его голос разнесся по гудящему сараю и услышали все. - Наш крепкий орешек наконец раскололся! Мальчику невмоготу, ему девочку подавай, да? То-то он к дедушке Терпу пришел. Дедок ему только в получку нужен, чтобы денежку одолжить. А так и разговаривать бы со стариком не стал. Ничего, внучок, со всеми бывает, все мы люди.

Он достал из кармана бумажник, но не открывал его, он еще не кончил глумиться.

- А куда ты нацелился? В "Сервис"? В "Риц"? В "Пасифик"? Или в "Нью-Сенатор"? А может, в "Нью-Конгресс" к миссис Кипфер? Я, внучок, здесь все места знаю. Еще бы! Если б не я, они давно бы захирели. Ты меня лучше послушай, хороший совет дам. В "Рице" есть одна новенькая. С лица не ахти, но что в койке вытворяет - обалдеешь! Ну как, завело тебя? Хочется? Может, пойдешь к ней?

Многие уже смотрели на них и смеялись. Терп хитро улыбнулся зрителям, радуясь, что у него появилась аудитория, и не желал ее терять, пока не натешится вволю.

Пруит молчал, но лицо его невольно заливалось краской. Он мысленно обругал себя, что краснеет.

Терп снова загоготал и подмигнул зрителям, мол, сейчас я вас развеселю, сейчас такое выдам - обхохочетесь. От смеха он нервно трясся, и его длинный костлявый нос почти тыкался Пруиту в лицо. Ухмылка вздернула вверх углы широкого рта над отсутствующим подбородком, и вся физиономия превратилась в лесенку острых "галочек". Тусклые темные глаза, вобрав в себя похотливое любопытство и оскорбительную насмешку, ярко вспыхнули, как разорвавшиеся петарды. Терп всегда бывал на высоте, если находилась аудитория: внимание, ребята, сейчас еще не то будет!

- Ха! - Терп подмигнул зрителям. - Если ее ублажишь, не придется и деньги одалживать. Она тебя будет обслуживать за так. Может, даже сама тебе платить пожелает. Как ты насчет этого?

Зрители покатились со смеху. Дедок был в хорошей форме. Даже за столом, где играли в кости, наступила тишина.

- Я слышал, она такое любит, - продолжал гоготать Терп. - Ну, ты как, рискнешь? Попытка не пытка. Может, как раз то, что тебе нужно. Я слышал, в Голливуде ребята таким способом хорошие деньги зашибают. А денежка, она всегда пригодится, верно? Глядишь, тебе эта работенка даже понравится, кто знает?.. Ха! Да он покраснел! Ребята, поглядите! Господа судьи, я категорически утверждаю - он покраснел! Слушай, Пруит, а ты мне не врешь? Ты правда все еще хочешь у меня одолжить или только голову морочишь? Может, теперь деньги тебе не нужны?

Пруит по-прежнему не открывал рта, но молчать становилось все труднее. Он должен молчать, если хочет получить деньги. А деньги у Терпа водились. Терп загребал немало. Он держал сарай, еще когда О'Хэйер только принюхивался. Но звезда О'Хэйера взошла молниеносно, и он всех обскакал. За это Терп ненавидел длинноносого ирландца и дрожал перед его холодной, расчетливой невозмутимостью игрока-профессионала. Но, как ни странно, каждый раз в середине месяца Терп прихватывал свой капитал, сколоченный из скромных доходов от должников и крупных доходов от сарая, нес его в соседний сарай О'Хэйера и там проигрывал в покер все подчистую. Когда стихала вспыхивавшая в день получки игорная лихорадка и сарай Терпа закрывался, он шел за стол асов, ставил в банк дикие суммы, нервно матерился и неуклонно проигрывал. Можно было подумать, что тухлая зараза родного ублюдочного Миссисипи въелась в него, как триппер, и превратила Терпа в жертву собственной врожденной злобной недоверчивости, и потому он отчаянно просаживал все, что мог наскрести, только бы не дать Терпу Торнхилу околпачить Терпа Торнхила. И всегда кончалось тем, что ненавистный О'Хэйер, холодный, расчетливый и невозмутимый, в дополнение к прибылям от своего сарая прикарманивал и барыши Терпа.

Терп все-таки дал Пруиту двадцатку. Он приостановил наконец поток своего южного ку-клукс-клановского юмора, и тотчас же опасливое недоверие белыми морщинками собралось вокруг поджатых губ и вклинилось в его смех: ему представились все те тысяча и один способ, которые этот на вид честный парень может пустить в ход, чтобы обмануть его; парень с виду, конечно, вполне надежный, но кто его знает, а Терп Торнхил стреляный воробей, Терпа Торнхила внешностью не проведешь, Терп Торнхил, он как Диоген, он еще никогда не видел честного человека и никогда не увидит. После долгих издевательств, глумливых насмешек, недоверчивых расспросов, садистского вранья, что, дескать, сам без денег и одолжить не может, Терп великодушно отвалил ему желанные двадцать долларов под двадцать процентов и строго предупредил, чтобы он не вздумал финтить, когда придет время расплачиваться.

Переодеваясь перед выездом в город и кладя в карман двадцатку, Пруит чувствовал, что душ так и не смыл прилипший к нему унизительный смрад дыхания Терпа, и размышлял, что хуже: когда тебе в лицо тычется вонючий нос Терпа Торнхила, сержанта родом из штата Миссисипи, или когда на тебя брызжет вонючая слюна Айка Галовича, сержанта родом из Югославии? Не рота, а сказка. Служить здесь одно удовольствие. А еще он с удивлением думал, что, оказывается, ради женщины мужчина готов вынести такие унижения, какие никогда не станет терпеть ради любой другой цели, даже ради своих принципов.

20

Примерно о том же и с не меньшим удивлением, хотя его мысли занимала совсем другая женщина, думал Милт Тербер, прикидывая, не пора ли ему выйти из игры.

Может, это потому, что они с Карен должны сегодня вечером встретиться в центре и пойти в "Моану", думал он, но каждый раз, едва отрывался от карт, глаза его впивались в помятое, добротно скроенное лицо Мейлона Старка, и он смотрел на него потрясенным взглядом человека, который не в силах поверить, что оторванная снарядом рука на дне окопа - его собственная. Это лицо бесило его, хуже того, из-за этого лица у него не шла игра. Потому что он не мог не глядеть на него. Он проиграл два из трех последних конов, хотя мог бы их выиграть, но его глаза упорно застревали на этом лице, на этих губах и глазах, когда-то тоже ласкавших нагое, самозабвенное, как смерть, наваждение, каким была в постели Карен Хомс, наваждение, которое он, Милт Тербер, так ясно помнил. И Мейлон Старк, без сомнения, помнил тоже. Потому что, черт возьми, сомневаться тут не приходится. Ни на йоту. Как ни верти. Старк после их первого разговора больше не упоминал о Карен, так что это не тот случай, когда желаемое выдают за действительность; Старк не из тех, кто верит в собственные выдумки - к сожалению. И конечно же, Старк никому, кроме него, об этом не рассказывал, иначе история давно бы обошла всю роту; но Старк и не из тех, кто хвастается для самоутверждения. Нет, с цепенящей дрожью думал он, сомневаться нечего, никакого другого объяснения не придумаешь, и, самое гнусное, теперь уже не отмахнешься от сплетен, казавшихся раньше бредом, от сплетен про нее и Чемпа Уилсона, и этого вонючего извращенца Хендерсона, и даже, возможно, О'Хэйера. Он посмотрел на О'Хэйера. Но она же тогда сказала: "Я и не знала, что может быть так ". Он ясно это помнил. "Я и не знала, что может быть так ", - сказала она тогда.

- Рассчитай меня, - повернулся он к банкомету. - Пойду за другой стол, а то с вами заснуть можно. Держи серебро, здесь девяносто семь долларов. Я посчитал.

Банкомет улыбнулся:

- Не возражаешь, если я тоже пересчитаю?

- Валяй. Но я сосчитал точно.

Банкомет добродушно засмеялся.

- Возьми мои тоже. - Джим О'Хэйер зевнул. - Отдохну, пожалуй, посмотрю, что тут у меня делается. Ты пока положи мои в кассу, я их сейчас брать не буду.

- Понял, - кивнул младший сержант, исполнявший у О'Хэйера обязанности банкомета. Он подвинул к Терберу его деньги, чтобы не путать их с деньгами О'Хэйера, а оставшуюся кучку смахнул в ящик стола, наполненный красными фишками и монетами, которые он отчислял в пользу банка, в пользу О'Хэйера.

- Все будет как в аптеке, Джим, - преданно и гордо пообещал младший сержант, и Тербер увидел, как не моргнув глазом он накрыл правой рукой верхнюю десятку в пачке О'Хэйера, причем левая рука продолжала сдавать карты, отщелкивая их от колоды большим пальцем, потом зажал сложенную десятку в ладони и начал сдавать двумя руками, а когда сдал полный круг, сунул правую руку в карман рубашки за сигаретой.

Тербер взглянул на О'Хэйера (ирландец повесил свой дорогой зеленый козырек на гвоздь у себя за спиной и, встав из-за стола, потягивался), закурил и, усмехаясь, протянул горящую спичку младшему сержанту. Тот и не подумал усмехнуться в ответ; прикуривая, он невидящими глазами посмотрел на него сквозь пламя.

Тербер рассмеялся, кинул спичку на пол и пошел следом за О'Хэйером. Оба остановились неподалеку от сарая, стояли, вдыхали свежий воздух улицы и курили. О'Хэйер молчал и сосредоточенно, как погруженный в вычисления математик, глядел на подернутые ржавчиной рельсы узкоколейки.

Тербер, собравшийся было идти прямо в казарму, не уходил, наблюдал за ним, курил и думал, что сейчас-то и надо вонзить традиционную иглу в толстую кожу ирландца, удачнее случая не придумаешь, но ему хотелось сначала проверить, сумеет ли он хоть раз заставить этот арифмометр заговорить первым.

- Без Прима на кухне вроде полный порядок, - наконец нарушил молчание О'Хэйер. Это была всего лишь формальная дань уважения нашивкам первого сержанта. Будь здесь вместо Тербера кто-то в другом звании, О'Хэйер, наверно, не снизошел бы до разговора. Как бы то ни было, он заговорил. Первым.

- Да, - согласился Тербер и мысленно себя поздравил. - Хорошо бы остальные службы работали так же.

- Вот как? - холодно сказал О'Хэйер. - Ты недоволен Маззиоли?

Тербер усмехнулся.

- Кем же еще? Кстати, как ты там с новыми штыками? Разобрался?

- А-а, штыки. - О'Хэйер поднял голову, холодные глаза оторвались от рельс и изучали Тербера. - Все идет нормально, старшой. Я дал Ливе указания. Насколько я помню, он уже обменял почти половину хромированных на вороненые, а лишние сдал на центральный склад. Так что нужно только время.

- Какое?

- Некоторое, - непринужденно ответил О'Хэйер. - Просто некоторое время. У Ливы полно работы, сам знаешь. По-твоему, я очень с этим тяну?

- Ну что ты! Другие роты закончили обмен всего две недели назад. Так что ты почти укладываешься.

- Знаешь, старшой, ты слишком часто нервничаешь по пустякам, - сказал О'Хэйер.

- Зато ты, Джим, нервничаешь слишком редко, - сказал Тербер.

Как всегда в разговоре с О'Хэйером, его так и подмывало резко шагнуть вперед и сбить ирландца кулаком с ног, не из ненависти, а чтобы выяснить, есть ли под рычажками арифмометра хоть что-то живое, человеческое. Когда-нибудь я это выясню, сказал он себе. Когда-нибудь мне надоест об этом думать, и я его ударю. Пусть меня потом разжалуют, с превеликим удовольствием стану снова седьмыми штанами в последнем ряду - никаких забот, знай таскай на себе винтовку, пей и радуйся жизни. Когда-нибудь я его ударю.

- А зачем нервничать? Это ничего не дает, - объяснил О'Хэйер. - К тому же можно ненароком забыть о кое-каких деталях. Довольно важных деталях. Нервы такая штука...

- О каких деталях? О том, что начальство дружит с сараями? Или ты о некоторых личных пристрастиях Хомса? Они ведь тоже довольно важная деталь.

- Я в общем-то о другом. - О'Хэйер улыбнулся, вернее, слегка напряг мышцы щек, и они подтянули уголки рта кверху, обнажив зубы. - Но раз ты сам об этом заговорил, думаю, как пример подойдет.

- Хочешь запугать? Не смеши. Да я же первый спасибо скажу, если меня разжалуют.

- Конечно. У нашего брата сержанта хлопот по горло, - посочувствовал О'Хэйер. - Взять хоть меня, - он махнул рукой на свой сарай.

Какой смысл? - подумал Тербер. С ним разговаривать бесполезно. С ним только один разговор - распсиховаться и орать, как в тот раз из-за ведомостей на обмундирование. И даже это ничего не даст. Зря ты изощряешься, Тербер.

- Вот что, Джим, - сказал он. - Скоро нас завалят всяким новым барахлом, и штыки - это только начало. Скоро будем менять винтовки на "М-Ь. А в Бенинге уже испытывают новый образец касок. Мы собираемся влезть в эту чертову войну, и сейчас все начнут менять. Не только по материальной части, но и в службах. У меня будет столько работы в канцелярии и с отчетами, что заниматься снабжением я больше не смогу.

- Снабжением занимаемся я и Лива, - все так же невозмутимо заметил О'Хэйер. - И никто пока не жалуется. Только ты. По-моему, мы с Ливой справляемся очень неплохо. Ты не согласен, старшой?

Ну что ж, пора, подумал Тербер, как врач, который, повернувшись к свету, поднимает шприц и, слегка нажав на поршень, выпускает в воздух тоненькую струйку, просто для пробы, чтобы убедиться, что шприц в порядке.

- А что ты будешь делать, если Лива переведется в другую роту? - спросил он.

О'Хэйер рассмеялся. Смех у него был такой же механический, как улыбка.

- Теперь запугиваешь ты, старшой. Сам знаешь, Динамит никогда не подпишет Ливе перевод. Дешево, старшой. Ты меня удивляешь.

- А если прикажет штаб? Если придет приказ от Делберта?

- Ну и что? Динамит сходит с этим приказом к подполковнику и объяснит ему, откуда берутся дети. Ты же сам знаешь, старшой.

- Нет, не знаю, - усмехнулся Тербер. - А ты, я вижу, плохо знаешь Динамита, если думаешь, что он будет спорить с Большим Белым Отцом. Он выбивает себе майора, ему нет смысла рисковать.

О'Хэйер смотрел на него совершенно невозмутимо, но Тербер чувствовал, что рычажки арифмометра пришли в движение.

Тербер с довольным видом улыбнулся:

- Лива давно ведет переговоры с двенадцатой ротой, Джим. Они хотят взять его сержантом по снабжению. Ему только перевестись, и он - сержант. Командир двенадцатой роты так мечтает его заполучить, что уже говорил с командиром третьего батальона. А тот, между прочим, не капитан, а подполковник. И этот подполковник, Джим, уже договорился с Делбертом.

- Спасибо, что предупредил. Я этим займусь.

- Это никакое не предупреждение, - ухмыльнулся Тербер. А ведь тебе все это нравится, подумал он. Ну и дурак же ты, Тербер! - Если бы вы с Динамитом еще могли этому помешать, я бы тебе ни за что не сказал. Лива - хороший мужик. Я, Джим, конечно, дурак, но не круглый. Теперь все это только вопрос времени. - И он снова ухмыльнулся.

О'Хэйер молчал.

- Так что никакое это не предупреждение. Я все это рассказал только потому, что у меня к тебе просьба. Личная. Поговори с Динамитом, чтобы он снял тебя со склада. Скажи, что тебе там скучно, и пусть он переведет тебя сверхштатным сержантом на строевую. А я твою должность отдам Ливе. А? Можешь сделать такое одолжение? Ты на этом ничего не потеряешь, а мне нужно, чтобы Лива остался у меня.

О'Хэйер смотрел на него задумчиво и все так же бесстрастно, рычажки, тихо пощелкивая, производили расчеты.

- Мне мое место нравится, - наконец сказал он. - И я не вижу причин его менять. То, что ты рассказал, несерьезно. Он поставит меня сверхштатным на строевую, а потом, чего доброго, захочет, чтобы я ходил на занятия. В снабжении мне нравится больше.

- Когда Лива уйдет, разонравится.

- А может быть, он не уйдет.

- Уйдет.

- А может, и останется, - сказал О'Хэйер со скрытой угрозой, будто умалчивая о чем-то, известном только ему.

- Ладно, замнем. - Что ж, подумал он, не получилось. Послал щелчком окурок на рельсы и смотрел, как тусклый огонек - не ярче зажженной днем лампочки - тает в сгущающихся сумерках.

Он повернулся и, ухмыляясь про себя, пошел к казармам. О'Хэйер бесстрастно наблюдал за ним.

- Знаешь, Джим, - бросил Тербер через плечо, прежде чем завернуть за угол сарая, - я-то и вправду думал, что ты редкий экземпляр. Из тех, на которых ничто не действует, у которых все выходит само, потому что они не боятся рисковать, и даже если теряют все, что имели, их это тоже не колышет. Романтика, да?

Он завернул за угол, а О'Хэйер по-прежнему стоял и глядел ему вслед все так же бесстрастно, и рычажки, по-видимому, все так же щелкали, занятые вычислениями.

Да, не получилось, ну и что? Может быть, Динамит действительно так бы и сделал. Динамит очень заинтересован в Большом Джиме, и не только потому, что тот боксер; может быть, Динамит поставил бы его сверхштатным, кто знает? Тут сам черт не разберет. Динамит вряд ли пойдет на то, чтобы его разжаловать.

Но, с другой стороны. Динамит может его перевести. Например, в штабную роту, где ему придется работать по-настоящему. А может быть, Динамит только устроит ему разнос и все же заставит что-то делать по снабжению, хотя один бог знает, что он там наработает, если его сначала не научат. Что ж, может быть. Динамит пошлет его на курсы снабженцев. Динамит может сделать все, что угодно, если О'Хэйер попросит снять его со снабжения, как ты надеялся. Так что, может быть, рычажки все верно вычислили. Может быть, он и не испугался.

В то же время не исключено, что Динамит поставил бы его сверхштатным, напомнил он себе. Совершенно не исключено. Ему хотелось верить, что именно так Динамит и сделал бы, а рычажки сумели это вычислить, поэтому испугались и, как мы, простые смертные, решили не рисковать, чтобы не потерять теплое местечко. Может быть, Динамит и не поставил бы О'Хэйера в сверхштатные, но Терберу хотелось верить в другое. От этого теплело на душе.

И веря в это, он бодро шагал в казарму, чтобы принять душ, переодеться, поехать в город и, пока остается время до встречи с Карен, где-нибудь выпить или просто пошататься по городу, но не на Ваикики, а в центре, там, где кабаки, тиры и бордели. За покером майка и рубашка у него насквозь пропотели, на лестнице он на секунду остановился, поднял руку, понюхал под мышкой и с удовольствием вдохнул свой соленый мужской запах, чувствуя, как грудную клетку у него распирает от мужественности, чувствуя могучую красоту своих бедер, красоту мускулистого, крепкого живота: он - Милт Тербер, и вечером у него в городе свидание с Карен Хомс. Но вдруг глаза, которыми он видел себя изнутри и которые на самом деле были не глазами, а чем-то другим, сосредоточились, как совсем недавно его настоящие глаза, на помятом лице Мейлона Старка, и, брезгливо сморщив нос, Тербер выпрямился, со всей силой въехал кулаком в стену, ударил, как бьют боксеры - запястье неподвижно, кулак, кисть и предплечье слиты воедино, - в то место, где зыбко белело лицо Мейлона Старка, потом с презрением посмотрел, как онемевшая рука бессильно упала, и пошел наверх принимать душ, переодеваться и ехать в город на свидание с Карен Хомс.

Пит Карелсен сидел на койке и с горестно ввалившимися щеками разглядывал полный комплект оскаленных зубов, лежащий у него на ладони. Когда вошел Тербер, Пит быстро положил зубы на стол.

- Что это у тебя с рукой? - с любопытством спросил он. - Опять дрался?

- А что это у тебя с зубами? - пренебрежительно парировал Тербер. - Опять ходил в столовку?

- Ну и пожалуйста, - оскорбился Пит. - Можешь издеваться. Я просто спросил, что у тебя с рукой.

- Ну и пожалуйста, - сказал Тербер. - Можешь обижаться. Я просто спросил, что у тебя с твоими идиотскими зубами, - и, разглядывая в зеркале свое ненавистное лицо, начал расстегивать пуговицы плотной форменной рубашки и со злостью вытягивать ее из брюк.

- Только бы насмешки строить, - оказал Пит. - Только бы кого-нибудь обидеть. Я же просто так спросил, по-дружески. А ты обязательно должен оскорбить человека. Обязательно должен подпустить шпильку.

Тербер ничего не ответил. Продолжая смотреть в зеркало, расстегнул пуговицы до конца, снял рубашку и бросил на койку. Потом молча расстегнул ремень.

- Ты чего этот - мирно спросил Пит. - В город, что ли, собрался?

- Нет. К Цою. Потому и переодеваюсь в гражданское.

- Ладно, иди к черту!

- Я не к черту, а к Цою. И напьюсь там, как черт.

- Я и сам насчет того же подумываю. Сегодня меня чего-то в город не тянет. Знаешь, - Пит воровато покосился на лежащие на столе зубы, - если разобраться, в городе каждый раз одно и то же, те же кабаки, те же бабы. А потом только голова трещит, и больше ничего. Мне это уже надоело, - он снова покосился на зубы. - Моложе я от этого не стану, так что мне теперь все равно. Могу вообще туда не ездить. Я бы лучше к Цою пошел.

- Вот и хорошо. - Тербер отвернулся от зеркала, взял с койки рубашку, снова надел ее и начал застегивать пуговицы. - Пошли. Ну? Чего расселся?

- Что, к Цою? Ты серьезно?

- Конечно. Почему бы нет! Сам же сказал, на черта ехать в город.

- Я думал, ты меня разыгрываешь. - Улыбаясь проваленным ртом, Пит встал, взял со стола зубы и злобно посмотрел на них. - Ха! - хмыкнул он и положил зубы на место. - Ну вас к черту! Пошли, Милт.

Они прошли через пустую спальню отделения, Тербер на ходу расстегнул брюки, заправил рубашку, снова застегнулся и начал завязывать галстук, Пит шагал рядом и радостно, со свежими силами трещал без умолку.

- Возьмем целый ящик баночного. Посидим сегодня лучше на кухне, а? Я в получку не люблю сидеть в общем зале, там все эти молокососы орут как резаные. Или, может, возьмем разливного. Кувшинчика четыре, а то и пять. Сядем во дворе, на травке, как ты думаешь?

Они подошли к лестнице.

- А когда напьемся, - продолжал Пит, - когда накачаемся, как доктор прописал, можно будет съездить в Вахиаву. К Мамаше Сью. На часок, а? Потом сразу назад. И продолжим. Подожди-ка, - неожиданно сказал он. - Я все-таки схожу за зубами.

Тербер молча остановился и достал сигарету. Закурив, он прислонился к перилам галереи, скрестил ноги, сложил руки на груди и внезапно превратился в статую, замершую в вечной, гранитной неподвижности, голова и плечи черным, вырезанным из бумаги силуэтом застыли на фоне сгущавшихся за москитной сеткой сумерек. Так он и стоял, как в столбняке, отрешенный от всего вокруг.

Когда Пит вернулся, Тербер, не двигаясь, заговорил, и только прыгающая красная точка сигареты подтверждала, что он живой и дышит.

- Твоя беда в том. Пит, - зло сказал голос, казалось, принадлежащий не ему, а сигарете, - что ты не видишь дальше своего толстого носа. Ты суетишься по мелочам, чтобы не думать. Вообразил, что какая-нибудь шлюха увидит тебя при свете, и уже суетишься: надевать тебе эти вонючие зубы или не надевать. В точности как дамочки в приходе моего братца: красить им глаза перед исповедью или не красить? Мир, можно сказать, летит в тартарары, а тебе главное - пришпандорить свои вонючие зубы! Шел бы ты лучше в церковь, взял бы падре за ручку и молился бы за упокой своей души. Тебе самое время. Никто от этого не уйдет, и ты тоже не бессмертный.

Пит прилаживал зубы, но, пораженный неожиданной свирепостью нападения, оцепенел и, забыв вынуть руки из открытого рта, ошеломленно глядел на плоскую жестяную статую.

- Это из-за тебя в Германии так обнаглели нацисты, - вещал голос, не принадлежащий Терберу. - Это из-за тебя у нас в Америке когда-нибудь будет фашизм. Только сначала мы влезем в войну, и все опять будут загребать жар нашими руками, чтобы выиграть войну, которую начала Англия. А вы тут с Маззиоли и всей вашей славной компанией бумагомарателей сидите и рассуждаете. О чем? А вам все равно о чем, вам лишь бы поговорить! Собирались бы по вторникам, организовали бы литературный клуб, как дамочки в приходе моего братца... Интеллигенция вшивая!

И неподвижно застывшая в статуе жизнь перешла в стремительную мертвенность бега, ноги Тербера мелькали по ступенькам, как ноги боксера, прыгающего через скакалку.

- Ну, где ты там, болван? - заорал Тербер снизу. - Чего ты стоишь?

Пит закончил прерванное облачение в зубы, подвигал челюстями, чтобы они встали на место, и начал молча спускаться, оторопело покачивая головой.

- А сам ты не такой, что ли? - возмущенно сказал Пит уже во дворе, сбиваясь на бег, чтобы поспеть за пружинистыми, размашистыми шагами Тербера. Он-то надеялся, что они мирно проведут этот вечер за приятной дружеской беседой, и от обиды ему так свело горло, что казалось, он сейчас расплачется. - Можно подумать, тебя мелочи не волнуют!

- Почему же? Волнуют. Только не ори ты, ради бога.

- Тогда с какой стати ты мне читаешь лекции? А я и не ору. И как понять, что мы сначала влезем в войну и ее выиграем? Мы и так уже влезли, только пока не послали войска в Европу.

- Точно, - согласился Тербер. - Все правильно.

- И может, иваны и фрицы еще успеют передраться между собой и избавят нас от хлопот. Кстати, очень похоже, так и будет. Хоть они и подписали пакт.

- Вот и прекрасно. Я это только приветствую. Чем больше покойников, тем меньше голодных. Мне же больше пива останется. Чего ты распсиховался?

- Ты бы хоть подумал, что говоришь! И это не я распсиховался, а ты. Ты первый начал этот разговор.

- Я? Ну тогда я его и кончаю. Прямо сейчас.

Он открыл затянутую сеткой дверь между мусорными баками и грудами пустых картонных ящиков из-под пива и сердито вошел в кухню пивной. Пит, матерясь и задыхаясь от бессильной злости, вошел вслед за ним.

Им обоим, как и еще десяти - двенадцати сержантам полка, в виде исключения разрешалось сидеть у Цоя на кухне, а не в общем зале, и они уселись там, расстегнули верхние пуговицы под приспущенными галстуками, закатали рукава, положили ноги на только что отмытую деревянную колоду для разделки мяса и, приготовившись пить, крикнули старому Цою, который сидел на высоком табурете в углу кухни, чтобы он принес им пива. Веселиться так веселиться.

- Эй, старый! - заорал Тербер. - Ты, мандарина китайская! Тащи пиво! Твоя поняла? Пиво! Два, цетыре, сесть банка! Ходи-ходи!

Он растопырил пальцы, мол, тащи десять. Восьмидесятилетняя мумия в углу ожила и зашаркала неверными шажками через кухню к холодильнику, широко улыбаясь сквозь жидкую всклокоченную бороденку. Старый Цой всегда улыбался Терберу: с тех пор, как старший сын китайца, молодой Цой, отстранил отца от дел, старикану не разрешалось выходить в зал, где были посетители и где сейчас в обычном для дня получки шумном гуле всем заправлял молодой Цой; старик с утра до вечера сидел на кухне в своей черной шелковой шапочке и расшитом халате - молодой Цой, сменив культ предков на культ американского бизнеса, не одобрял этот костюм, считая, что он мешает бизнесу, - и, понятно, боготворил Тербера, потому что, когда у того бывало плохое настроение, он любил приходить на кухню, пить там пиво и поддразнивать старика.

- Топ-топ! - заорал ему вслед Тербер, подмигивая Питу. - Шлеп-шлеп! Плюх-плюх! Севели ногами, старый козел! Моя толопится. Давай, старикашка, туда-сюда!

Старый Цой подковылял к колоде, прижимая к груди охапку жестяных банок с пивом.

- Ты козел, старый Цой, - улыбнулся Тербер. - Козел. Понимаешь? Мама-сан у тебя была коза, понял? И она рожать тебя козлом. Козел, понимаешь? Ко-зел. Бе-э-э... - Он поднес руку к подбородку и двумя пальцами сделал старику "козу".

Китаец поставил банки на колоду, узкие глаза сощурились в щелочки, и на радостях, что его обозвали старым козлом, он весело захихикал.

- Нет козел, - хихикнул он. - Твоя сама козел, Телбел.

Тербер схватил с колоды пустую банку, глаза на крупном широкоскулом лице засверкали, и весь он сейчас излучал искрящиеся волны энергии - веселиться так веселиться, черт возьми!

- Смотри, старый козел! - свирепо рявкнул он и одним движением согнул банку пополам, оперев ее боковым швом на два больших пальца, как на рычаг. - Можешь так? Делать банка пополам можешь? Еще назовешь меня козлом, я тебя самого так согну. Вот так. Смотри.

Он взял следующую банку и согнул ее. Потом с внезапной яростью начал хватать с колоды пустые банки одну за другой, злобно и легко сгибал их и кидал через плечо в мусорный ящик.

- Видел? Вот так. Видел? Вот так. Твоя со мной лучше не связывайся, старый козел.

На изрытом морщинами лице китайца играла улыбка, он хихикал, плечи его дергались, голова мелко тряслась.

- Моя пиво плинесла. - Старый Цой со счастливой улыбкой протянул руку. - Моя плинесла. Твоя давай плати.

- Ха-ха, - засмеялся Тербер, - хо-хо. Моя плати не моги. Деньга нет. - Он поднял руку и сделал известный всем солдатам жест: средний палец торчит вверх, остальные сжаты в кулак, большой и средний пальцы несколько раз быстро соприкасаются и расходятся, будто что-то щиплют. - Зенсина мне давай. Тогда моя плати.

Он еще раз перед самым носом у Цоя пощипал двумя пальцами в воздухе, показывая на старом армейском языке жестов, что ему нужна женщина.

- Старый козел мне зенсина приводи - моя плати. А зенсина нет - нет плати.

- Твоя плати, - хихикая, повторил старый Цой. - Твоя плати, Телбел.

Тербер достал бумажник, вынул оттуда пятерку и дал старику:

- Твоя - хитрая лиса, старый козел. Твоя деньга много загребай, большой деньга. Твоя сын миллион доллар загребай.

Старый китаец засмеялся от удовольствия, похлопал Тербера по мощному плечу своей сухонькой, узкой, почти прозрачной лапкой, прошаркал к двери в зал, тихо окликнул сына и сказал ему по-китайски, чтоб он взял деньги. Потом вернулся со сдачей и, по-прежнему улыбаясь, влез на табурет смотреть представление дальше; поблескивающие стариковские глаза оживленно бегали.

- Ух, - вздохнул Пит и вытер пивную пену с губ. Потом двумя пальцами снял клочок пены с носа и стряхнул на цементный пол. - Ух, старик, хорошо!

Все это время он грустно, с высоты двадцати двух лет службы в армии наблюдал за Тербером и сейчас приступил к исполнению своей части их традиционного пивного ритуала.

- Милт, помнишь старую киношку в Кокоунат-Гроув? - грустно сказал он. - Интересно, там еще крутят порнуху? Ведь столько лет прошло.

- Помню, конечно. - Тербер ухмыльнулся, качаясь на стуле. - "Динго" на Бальбоа-стрит. Наверно, прикрыли. В зоне канала [имеется в виду Панамский канал] теперь все пристойно. А если еще не прикрыли, то скоро прикроют. Сейчас туда начнут сгонять призывников. Мальчишек. Мамаши будущих "геройски павших" подымут хай на всю Америку - мол, невинных деток развращают. До конца войны в армии будет как в монастыре. Помнишь, что сделали в прошлую войну со Сторивилем?

- Как не помнить, - грустно кивнул Пит. - Новый Орлеан с тех пор уже не тот. Даже старый рынок снесли. Теперь там новый. Старый, говорят, был антисанитарный. Ты про это слышал?

- Слышал, - равнодушно ответил Тербер. От бесконечного пережевывания воспоминаний запас бодрой праздничной энергии постепенно иссякал. Его надо было подкрепить, и он взял следующую банку пива.

- Вот так-то, я вам доложу, - Пит с умилением поднял глаза к потолку. - Колон, Бальбоа, Панама-сити... Часовые на шлюзах... Кокоунат-Гроув... В этом "Динго" только порнушку и крутили. Журнал, потом мультики, а потом порнуха. У меня в коллекции самые интересные и качественные открытки, почти все из Кокоунат-Гроув. Да, Милт, теперь не то. А ты помнишь, там военная полиция не имела права подыматься на второй этаж? Если какая-нибудь девка умудрялась заманить тебя наверх, считай, пропал. Хорошо еще, если потом найдут труп в реке. Да-а, было время.

- Вот попадешься ты со своей коллекцией, тогда тоже, считай, пропал, - поддел его Тербер. - За хранение порнографии пять лет плюс увольнение по дисциплинарной статье. - Все это он слышал тысячу раз, и бодрый настрой опять уступал место сводящей скулы мутной злобе. - Было бы обидно, да? - подтрунивал он. - Всего семь лет до обеспеченной старости, а тут нате вам!

- Я один раз сводил туда девушку, - наслаждался воспоминаниями Пит. - В "Динго". Представляешь? Я тогда был еще младшим сержантом. Молоденький был. Огонь-парень.

- Ты сколько банок выпил?

- Пока только четыре. А что? Так вот, девушка эта, значит, была дочкой одного плантатора. У него там штук пятьсот черномазых работало. Сам понимаешь, плантация, строгая жизнь, никаких развлечений. Очень скромная была девушка, порядочная. Я ее сначала пригласил в ресторан, все чин чинарем, по первому классу. А потом пошли в "Динго". Тут-то она и узнала, что такое правда жизни. Очень ее это потрясло. Но держалась молодцом. Потом она в меня даже влюбилась. - Он взял с колоды следующую банку.

- Давай дальше, - сказал Тербер. - Рассказывай до конца.

- Дальше нечего рассказывать. Все.

- В прошлый раз ты по-другому рассказывал.

- Да? - Испортить Питу удовольствие было сейчас невозможно. - Что ж тут такого? Значит, в прошлый раз у меня было другое настроение.

- А-а, понятно. - Тербер повернулся к китайцу: - Эй, старый! Папа-сан приносить солдатикам еще пива, а не то я старому папа-сан вся борода выдирай.

Старый Цой, улыбаясь, слез с табурета и послушно засеменил к холодильнику.

- Чего ты издеваешься над старым дураком? - все с той же умиленной проникновенностью сказал Пит. - Дай ему умереть спокойно. Он свое уже отбегал.

- Я над ним не издеваюсь. Мы с ним понимаем друг друга. Верно, Цой?

- Твой сицас плати. - Старый Цой, улыбаясь, поставил банки на колоду. - Твоя плати, Телбел.

- Я же говорил! - Тербер достал из бумажника еще пятерку. - Никому он больше не нужен. Он здесь хозяин, а всем заправляет его сын. И деньги достаются тоже сыну. А старику он выдает только на карманные расходы и еще учит, как жить. Я вот первый сержант, а меня тоже все учат. У меня и звание, и должность, и деньги я за это получаю, а мне диктуют, кого повысить, кого разжаловать, какой должен быть в роте порядок. Мы со старым Цоем друг друга понимаем.

- Да уж, заездили тебя, бедного.

- А что ты думаешь! Даже Маззиоли и тот мне указывает, как что должно быть в канцелярии. Ладно, вставай, пойдем. Который час?

- Восемь. Зачем нам уходить? Так хорошо сидим, я только во вкус вошел, - запротестовал Пит.

- Ну конечно. Еще так посидим, и ты начнешь пускать в пиво сопли.

- Ничего ты не понимаешь. - К Питу вернулся прежний пафос. - Столько пережито, столько всего было. И ничего этого больше нет. И никогда не будет.

- Да-да, конечно. Понимаю. Вставай, хватит. Пошли, ради бога. Я это терпеть не могу. Мне от тебя тошно.

- Я и говорю, не понимаешь ты, - вздохнул Пит. - А куда пойдем?

- Выходи и иди в зал, - сказал Тербер и первым двинулся к двери.

На улице они обогнули пивную, чтобы никто не видел, как они выходили из кухни, потому что сидеть на кухне было официально запрещено, и вошли в общий зал.

Но теперь все было не то, ты мог пить и трепаться как обычно, но все было уже не то.

Вождь Чоут сидел один в углу за своим постоянным столиком, и, подсев к нему, они заказали еще пива. Вскоре к ним присоединился старшина одиннадцатой роты, который только что пришел из сарая О'Хэйера с небольшим выигрышем, теперь их было четверо; бывалые солдаты, они сидели своей тесной компанией в прокуренном зале, среди гама, песен, хохота валяющих дурака юнцов, и тихо, не роняя достоинства, вспоминали прежние времена. Вождь опять рассказал старую историю, как на Филиппинах он вышел в дозор и засек одного местного чурку с женой полковника в более чем рискованной позе - парочка устроилась в коляске на обочине дороги, которую он охранял.

- Но ты действительно видел? - допытывался Тербер. - Видел? Или тебе только показалось?

- Видел, - с обычным тяжеловесным спокойствием стоял на своем Вождь. - По-твоему, я буду придумывать?

- Не знаю, - Тербер недовольно передернул плечами и обвел взглядом зал. - Откуда мне знать? Может, возьмем разливного и пойдем во двор? Мне этот базар на нервы действует.

Все вопросительно посмотрели на Вождя, потому что он любил пить только за своим столиком и изменял этой привычке редко.

- Я - пожалуйста, - сказал Вождь. - В получку я сам здесь не люблю.

- А я все равно не верю, - сказал Тербер, когда они вышли во двор. - Ты небось от кого-то слышал. Придумал какой-нибудь сексуально озабоченный, а ты подхватил и теперь рассказываешь, будто сам видел.

- Можешь не верить, мне наплевать, - сказал Вождь. - Я-то знаю, как было. Чего злишься? Что-нибудь случилось?

- Ничего не случилось. С чего ты взял?

Вождь пожал плечами.

- А здесь лучше, - сказал он. - Гораздо лучше.

И правда, когда они уселись по-турецки на чахлой траве вокруг кувшинов с пивом, все стало лучше. После оглушительного шума сизой от табачного дыма пивной было приятно вдыхать чистый воздух и видеть, какой он прозрачный. Двор был густо усеян такими же небольшими компаниями потягивавших пиво солдат, но их разговоры сливались в негромкое жужжание, в уютный гул, который нисколько не оглушал. Иногда чей-нибудь звонкий и чистый смех прорезал этот гул, и звезды словно подмигивали всем сверху, высовываясь из-за плеча друг друга. Драки, то и дело вспыхивавшие во дворе, казалось, происходили где-то далеко, а не под самым носом, как только что в пивной. Большая, теплая субтропическая луна еще лишь всходила, затуманивая свет соседних с ней звезд, золотя прозрачный воздух живым дрожащим маревом и расписывая землю, как художник-кубист, плоскими квадратами и треугольниками темных теней.

Пит и Вождь углубились в спор о преимуществах службы на Филиппинах в сравнении с Панамой, перечисляя плюсы и минусы, сопоставляли.

- Я служил и там и там, - флегматично подвел черту Вождь. - Мне виднее.

Пита это явно поставило в затруднительное положение, потому что он на Филиппинах не служил.

- Нет, - сказал старшина одиннадцатой роты. - Нет, лучше всего в Китае. Правда, Милт? Там получаешь в десять - двенадцать раз больше. Если считать по их курсу. В Китае рядовой живет, как генерал. Вот кончится у меня контракт, я думаю опять махнуть в Китай. Ананасная армия у меня уже в печенках сидит. Я верно говорю, Милт? Ты ведь служил в Китае, скажи им.

Тербер лежал, оперевшись на локоть, наблюдал, как подымается луна, и поглядывал на светящиеся этажи казарм; в этот вечер на галереях только изредка мелькали отдельные темные силуэты. Он пошевелился.

- Да ну, какая разница? Один черт. Там дерьмо пожиже, здесь погуще, один черт. - Он сел и обхватил руками колени. - Слушать противно. Вечно вы ноете, что где-то лучше. Вечно вербуетесь куда-нибудь, где еще не были, вечно скачете с места на место и уже через год всем недовольны. А насчет Китая ты не мылься, - сказал он. - У тебя контракт еще только через год кончается. Никакого Китая тебе не будет. В Японию поедешь.

Он снова лег и скрестил руки за головой.

- А вообще в Шанхае у меня была одна девушка. Русская. Из белоэмигрантов. Только этим Китай и хорош. Там этих белоэмигрантов пруд пруди. Не то княгиня, не то герцогиня. Кажется, графиня. Волосы светлые, длинные, чуть не до колен. Красавица была - я другой такой не видел! И страстная. Таких страстных я тоже больше не видел. Зря я, наверно, на ней не женился.

- Ля-ля-ля, - Пит подмигнул остальным. - Понеслось по новой.

Тербер резко приподнялся и сел.

- Что ля-ля-ля? Не веришь - твое дело. У нее отец был русский дворянин. В Сибири погиб. Дрался против красных вместе с нашим вонючим двадцать седьмым. Двадцать седьмой пехотный полк США "Русские волкодавы". Слышал про таких, мудрило? Двадцать седьмой здесь рядом, соседи, можно сказать. Вижу, не веришь. Давай съездим. Мастер-сержант Файсел подтвердит. Он ее отца знал.

- Да верю я, - улыбнулся Пит. - Верю. Лучше выпей и расскажи нам все до конца. Еще разок.

- Иди к черту!

- Вон уже горнист вышел, - сказал Вождь, и, сразу же замолчав, все повернули головы туда, где в углу двора дежурный горнист приподнял горн вверх, навстречу большому мегафону, и готовился протрубить "туши огни". Сложная мелодия сигнала прозвучала резко и настойчиво. Четверо солдат лежали на траве и слушали, пока он не доиграл традиционный повтор: сначала мегафон был направлен на юг, потом горнист крутанул его, и сигнал полился на север, в сторону 3-го батальона. Одно за другим окна спален в казармах погасли.

- Вот так-то, - сказал старшина одиннадцатой роты без всякого выражения, не в состоянии облечь в слова то огромное, монолитное, что было основой основ. - Да, далеко ему до Пруита, - добавил он. - Слышали, как тут на днях Пруит играл отбой? Я думал, я зареву, честно. Жалко, он каждый день не играет.

- Да, я тоже слышал, - кивнул Вождь. - Парню много пришлось хлебнуть. По всем статьям.

- Его еще не то ждет, - сказал Пит. - За него круто взялись.

Они смотрели, как горнист уходит, наблюдали за ним с непроницаемыми лицами, смотрели и молчали, видя в нем ту неизбежность, о существовании которой они знали, но против которой были бессильны, потому что ее нес с собой не человек, а некая неотвратимая космическая сила, вторгающаяся в любое убежище.

- Ну ладно. - Старшина одиннадцатой роты поднялся. - Я, пожалуй, мотну сейчас к Мамаше Сью. На час, не больше. У меня с утра много работы.

- Я с тобой, - сказал Пит. - Милт, одолжи пятерку.

- Ради бога, - отозвался Тербер. - Под двадцать процентов.

Все рассмеялись. Взяв с травы полный кувшин пива, Тербер встал.

- Вот я тебя и купил, - сказал Пит. - Деньги у меня есть. Ты как, поедешь с нами?

- Э, нет, - презрительно бросил Тербер. - Еще и платить за это? Я так не играю.

- Я поехал, - сказал старшина одиннадцатой роты.

- Вождь, а ты как? - спросил Пит.

- Да можно съездить. - Тяжелый и большой, Вождь грузно поднялся с травы. - Поехали, Милт.

- Я же сказал, за деньги я в эти игры не играю.

- Да ладно тебе, пошли, - сказал Пит.

- Никуда я не пойду!

Он ухватил кувшин с пивом обеими руками и высоко подбросил его прямо над темневшей в траве крышкой канализационного люка. Пиво выплеснулось каскадом брызг. Трое мужчин кинулись в разные стороны, а Тербер неподвижно стоял и смотрел, как кувшин отвесно, словно свинцовое грузило, падает вниз между звездами, и пиво мокрой пылью лилось ему на форму и на запрокинутое лицо.

- Оп! - рявкнул он, когда кувшин разбился о железную крышку и пиво обдало его фонтаном.

- Дурак ты ненормальный, - сказал старшина одиннадцатой роты. - Мы бы его в такси выпили.

Тербер прижал мокрые руки к влажному от пива лицу.

- Катитесь все к черту! - глухо донеслось из-под ладоней, яростно теревших лицо. - Что вам от меня нужно? Выметайтесь и отстаньте от меня!

Он повернулся и пошел прочь от них к погруженной в темноту казарме, чтобы вымыться, переодеться, поехать в город и встретиться там с Карен Хомс у отеля "Моана".

21

Бежевый костюм из тонкой шерсти "тропик" с широкими простроченными лацканами когда-то обошелся Терберу в сто двадцать долларов и до сих пор выглядел как новый, потому что Тербер берег его для особых случаев. Всю дорогу до города он злился на себя за то, что поехал. Рука болела и сильно распухла, это тоже из-за нее. Он злился, что не остался с Питом и ребятами, забыв, как ему было с ними паршиво. Он злился, что не порвал с ней, нечего связываться с этими богатыми дамочками, пусть берут себе в любовники молодых альфонсов, они сами психопаты и лучше их понимают. Его злило очень многое. В какую-то минуту он даже со злостью подумал, что хорошо бы ему к черту сдохнуть. И понял, что влюбился.

Как только такси остановилось, он перешел через дорогу и купил в винном магазине при "Черном коте" бутылку, потом, раз уж он был там, зло шарахнул в баре несколько порций виски и наконец со злостью выбрался на Кинг-стрит, чтобы со злостью сесть на автобус, который - будь он трижды проклят! - шел до Ваикики. Да, черт возьми, он влюбился. Это ясно как божий день. И смешно себя обманывать.

Пока он ехал в автобусе, виски, выпитый на "старые дрожжи" после пивных возлияний в гарнизоне, крепко ударил ему в голову, и когда он сошел у "Таверны Ваикики", то был не только влюблен, но и пьян, и его-подмывало ввязаться в какую-нибудь драку. Но никто нигде не дрался. У всех было слишком хорошее настроение. Как всегда в день получки, народ валил по Ваикики толпами, и даже у гражданских на лицах было написано, что их тоже захватило всеобщее праздничное оживление.

Он зло прошагал мимо "Таверны", туда, где пляж вклинивался в улицу небольшим треугольником, который окрестили Кухио-парк, там среди пальм стояли на песке зеленые скамейки и на одной из них у него было назначено свидание с Карен Хомс. Кухио-парк был тоже переполнен, солдаты в гражданском и матросы в форме расхаживали между пальмами или сидели на скамейках, кто с женщинами, кто - без, большинство - без. Он не думал, что она уже будет здесь.

Но она уже была здесь. Окруженная взглядами голодных мужских глаз, она отчужденно сидела на скамейке не слишком на виду и изо всех сил старалась не замечать ничего вокруг. Она сидела, чопорно скрестив ноги, руки были чопорно сложены на коленях, локти чопорно и напряженно прижаты к бокам. Да, она здесь, она здесь. Закусив губу, она неподвижно смотрела на чернеющий за парком океан, словно пыталась перенестись подальше отсюда. Ему показалось, что напряженные, чопорно выпрямленные плечи несколько раз медленно всколыхнулись, как будто она тяжело вздыхала. Он подошел к ней.

- А, привет, - небрежно бросила она. - Я думала, ты не придешь.

- Почему? Я не опоздал. - Он чувствовал себя неловко, скованно и неуютно и еще чувствовал, что самую малость пьян и очень зол. Когда у мужчины роман с замужней женщиной, ему полагается быть веселым и развязным, а у него не получалось, хотя замужние женщины для него не новость, забыл, что ли? Когда он только приехал на Гавайи, еще рядовым, он по ночам работал палубным матросом на одном из катерков, которые возят туристов на лунные прогулки к побережью Молокаи, и тогда у него замужних женщин было навалом, только успевай, но он, правда, не был ни в одну из них влюблен.

- Да так, - небрежно сказала она. - А собственно, почему ты был обязан приходить? Я тебе это свидание, можно сказать, навязала. Разве нет?

- Нет, - соврал он.

- Конечно, навязала, и ты сам это знаешь.

- Если бы мне не хотелось, я бы не пришел, верно?

- Верно. Между прочим, я здесь уже полчаса задаю себе тот же вопрос. Но я-то пришла чересчур рано. Видно, мне очень не терпелось. Зато ты, кажется, не слишком торопился. Пришел минута в минуту.

- Что с тобой? - Тербер смотрел на нее, и ему не нравилось, что она сидит все так же напряженно и чопорно. - Почему ты такая взвинченная? Успокойся.

- Я совершенно спокойна. Просто, пока я тут сижу, ко мне пять раз подходили с интересными предложениями.

- Так ты поэтому? Нашла на что обращать внимание, здесь это в порядке вещей.

- И одно из этих интересных предложений мне сделала женщина, - небрежно сообщила Карен.

- Такая высокая, широкоплечая? Крашеная блондинка?

- Да. Ты ее знаешь?

- Если тебя интересует, близко ли я с ней знаком, могу сказать сразу - нет.

- А-а. Мне просто было любопытно.

- Ничего любопытного нет. Я знаю ее в лицо. Ее знает вся дивизия. Она всегда здесь сшивается. Пристает ко всем подряд. Солдатики прозвали ее Святая дева Гавайская. Ты довольна?

- Нечего сказать, приятное местечко ты выбрал для нашего свиданья, дорогой.

- Просто здесь меньше риска наткнуться на твоих знакомых. Ты хотела, чтоб мы встретились в баре "Ройяла"?

- Зачем же? - Карен небрежно улыбнулась. - Ты забываешь, дорогой, у меня в таких делах пока мало опыта. Все с оглядкой, все тайком, как будто мы делаем что-то предосудительное. Вся эта конспирация. Все эта любовь по кустам.

- Ты сейчас прямо как председательница школьного родительского комитета. У тебя есть более приемлемые варианты?

- Нет. Никаких вариантов у меня нет, - небрежно сказала она, повернулась лицом к океану и снова закусила губу. - Мне совсем не надо, чтобы ты вел себя со мной, как галантный кавалер, Милт. Если тебе скучно и все это надоело, так и скажи. Лучше сказать сразу и честно, я на тебя не обижусь, дорогой, нисколько. Я же понимаю, мужчинам это быстро надоедает. - Она перестала закусывать губу и улыбнулась ему с вымученной небрежностью, явно ожидая, что он возразит.

- Почему ты вдруг решила, что я собрался дать задний ход?

- Потому что ты, наверное, считаешь меня шлюхой, - коротко ответила она и выжидательно подняла на него глаза.

Она ждала, что он снова возразит, он это понимал, она ждала, что он скажет нет, ничего подобного, но он видел перед собой лицо Мейлона Старка, зыбко белеющее на стволе пальмы. Старк - крепкий, сильный мужчина, ей, наверное, было с ним очень хорошо, и Тербер напряг всю свою волю, чтобы удержаться и не вмазать в это лицо здоровой рукой.

- С чего ты взяла, что я считаю тебя шлюхой? - спросил он, понимая, что говорит не то.

Карен засмеялась, лицо ее неожиданно стало чопорно любезным и злым - как хорошо загримированная старая дева в гробу, подумал он.

- Милт, голубчик, - она улыбнулась, - у меня же это на лице написано, разве ты не видишь? Все остальные видит. Те пятеро наверняка видели. И та женщина тоже. Святая дева Гавайская. По лицу всегда видно, кто ты на самом деле. "Что у человека в помыслах, то он и есть", - процитировала она из Библии. - Они ведь не стали бы приставать к порядочной женщине.

- Глупости! Здесь пристают к любой. И почти ко всем мужчинам тоже.

- Но даже портье в "Моане" - и тот увидел. Когда я брала номер для сержанта Мартина и миссис Мартин. Я сразу поняла, что он все видит насквозь.

- Да бог с тобой, он давно к этому привык. Какая ему разница? За номера платят, а больше его ничего не интересует. Все дамочки-туристки, которые живут в "Халекулани" и "Ройяле", водят мужиков в "Моану", и наоборот. Отели на этом только зарабатывают.

- Что ж, теперь я хоть знаю, к какому разряду себя причислить. А как, интересно, развлекаются в это время их мужья?

- Откуда я знаю? - Терберу опять приходилось обороняться. - Болтаются по городу, курят сигары, обсуждают планы своих фирм на следующий год - мало ли что. А ты как думаешь?

Карен засмеялась:

- Я думала, может быть, они ходят на мальчишники. В отдельные квартиры на втором этаже офицерского клуба. Лично мой муж ходит. - Она чопорно поднялась со скамейки. - По-моему, мне пора домой, тебе не кажется? - небрежно спросила она. - Милт, тебе не кажется, что мне пора? - повторила она с настойчивой ядовитой любезностью.

Тербер подавил свое самолюбие. Он понимал, что кто-то из них должен подавить самолюбие, и решил, что лучше это сделать ему.

- Слушай, - просительно сказал он. - С чего вдруг все это? Я же ничем тебя не обидел. По крайней мере не хотел.

Карен посмотрела на него, потом снова села на скамейку. Чуть подалась вперед и взяла его руку, ту, что была к ней ближе, левую.

- Еще немного - и я бы все перечеркнула, да? - Ее улыбка радостно сверкнула в полутьме. - Из-за своей глупой гордости... Со мной, наверно, не очень-то приятно, - тихо сказала она. - Не понимаю, за что тебе меня любить. Со мной совсем не весело. Ты ведь еще ни разу не видел меня веселой и счастливой. Но я бываю веселой. Когда хорошо себя чувствую, правда бываю, ты уж мне поверь. Я постараюсь и буду с тобой веселой.

- На, держи, - с мучительной неловкостью сказал он и протянул ей бутылку. - Это для вас, мадам. Подарок.

- Ой, миленький! Бутылка. Какая прелесть! Дай сюда. Я выпью ее одна.

- Эй, подожди, - улыбнулся он. - Не все сразу. Мне тоже дай глоточек. - Он чувствовал, что у него вот-вот потекут слезы, как это ни глупо, потекут, непонятно из-за чего.

- Дай сюда, - снова сказала Карен и поднялась. От чопорной напряженности не осталось и следа, она вдруг стала стройной, раскованной, тело ее двигалось легко и свободно. Она прижала бутылку к обтянутой легким летним ситцем груди и так и держала, ласково, как ребенка. И смотрела на Тербера.

- Я тебе ее отдам, малыш, - сказал Тербер, наблюдая за ней. - Всю отдам, целиком, не сомневайся.

- Правда? - Она откинула голову назад и смотрела на него. - Честное слово? И ты рад, что принес ее мне? Не кому-нибудь, а именно мне. Да?

- Да, - ответил он. - Да, рад.

- Тогда пошли, - взволнованно сказала она. - Давай пойдем домой, Милт. Пойдем, мой хороший. - По-прежнему прижимая бутылку к груди, она взяла его за руку и, когда они пошли, начала раскачивать их переплетенные руки в такт шагам и, запрокинув голову, посмотрела ему в глаза.

Он улыбнулся ей сверху, с высоты своего роста. Но сейчас, когда он твердо знал, что она никуда от него не уйдет, в нем снова закипал гнев. Ему вдруг стало обидно, он был взбешен, потому что она чуть не довела его до слез из-за ерунды, только чтобы потешить свою гордость.

- Пойдем лучше через пляж. - Он улыбнулся, пряча обиду. - Уже темно, там наверняка никого нет.

- Через пляж так через пляж, - послушно согласилась Карен. - И пошли они все к черту! Какое нам до них дело? Ну их! Постой-ка. - Держась за него, она подняла сначала одну ногу, длинную, легкую, потом другую и, сбросив туфли, пошевелила пальцами в песке.

Тербер чувствовал, как гнев в нем отступает под натиском другого, куда более сильного чувства.

- Все. - Она гортанно засмеялась, откинула голову и посмотрела на него, как умела смотреть только она. - Идем!

Они пошли через пляж, через разрекламированный и не оправдывающий ожиданий узкий пляж Ваикики, где днем возле берега плавают корки грейпфрутов, но где сейчас было очень красиво, и они шли у самой кромки воды по твердому сырому песку, Карен смотрела на него, запрокинув голову - ему была видна красивая, плавная и длинная линия ее шеи, - по-детски раскачивала на ходу их сплетенные руки и крепко прижимала к себе бутылку, как ребенка; и когда он взглянул на ее босые ноги с накрашенными ногтями, тускло поблескивавшими в полумраке, который вдали, за домами, уже сгустился в черную темноту, его захлестнула горячая волна; это возрастное, подумал он, у тебя то же самое, что бывает у женщин после сорока: то прильет, то отольет. Они шля сквозь влажный соленый воздух мимо повернутых к ним спиной магазинов с односкатными навесами, днем укрывающими пляжников от солнца, мимо открытой веранды "Таверны", где сейчас было не так уж много народа, мимо деревянной эстрады, под которой днем сидят уборщики и для экзотики бренчат на гавайских гитарах, мимо частных домов, стоявших вперемежку с киосками, где продают соки, и дальше, через весь длинный темный пустой пляж к выходящему на океан, закрытому с трех сторон патио отеля "Моана" (только здесь такие дворики называются не патио, а "ланаи"), где росло огромное дерево (кажется, баньян?) и где Карей надела туфли, а он почувствовал, как его опять обдало жаром.

- Вот мы и пришли, сержант Мартин, - Карен засмеялась.

- Прекрасно, миссис Мартин.

- Я попросила угловую комнату с видом на океан. Это дороже, но оно того стоит. Мы можем себе это позволить, правда, сержант Мартин?

- Да, миссис Мартин, мы можем позволить себе все, что угодно.

- Тебе понравится, я знаю. Комната огромная, там столько воздуха и очень красиво. И мы скажем, чтобы утром нам завтрак подали в постель. Честное слово, здесь чудесно, сержант Мартин.

- Чудесное место для медового месяца, миссис Мартин, - нисколько не смущаясь, сказал он.

- Да. - Она закинула голову, как умела делать только она, и посмотрела на него из-под ресниц. - Да, для медового месяца, сержант Мартин.

В патио никого не было, и, пока они стояли на пляже, он поцеловал ее, и все, что недавно его злило, ушло, сейчас все было так, как он давно мечтал, а потом они отправились в ту чудесную, в ту замечательную комнату, и, хотя комната была на третьем этаже, они поднялись пешком и по длинному коридору, ничем не отличавшемуся от коридора в любом другом отеле, будь то отель-люкс или дешевая гостиница, прошли до самого конца к последней двери слева.

Она включила свет и, улыбаясь, повернулась к нему: "Ты видишь? Для сержанта Мартина и миссис Мартин они даже заранее опустили жалюзи. По-моему, нас здесь хорошо знают". Перед Тербером было знакомое лицо жены капитана Хомса, лицо, которое прежде он так часто видел издали в гарнизоне, и странно растроганный необычностью всего этого вечера, не отрывая глаз от прекрасной в своей тяжелой пышности женской груди, натягивавшей летний ситец, от длинных стройных ног и бедер, которые под платьем казались почти худыми, но без платья были и не худые, и даже не стройные, а очень крепкие, он защелкнул дверной замок и шагнул к ней навстречу, она даже не успела высвободить руку из крохотного рукавчика уже расстегнутого на спине платья, тоненькая бретелька комбинации съехала на темное от загара плечо, и ему теперь было наплевать на них всех, будь то Старк, или Чемп Уилсон, или О'Хэйер, на всех и на все, что они говорили, он не верил ни единому их слову и знал это неправда, а даже если правда ему плевать потому что теперь все иначе и пусть все они и все вокруг идет к черту потому что у него никогда еще так не было и никогда больше не будет он же понимает и понимает что должен быть достаточно мудрым смелым великодушным и благородным чтобы спасти это не дать этому увязнуть в трясине лжи полулжи и ложной правды и не потерять раз уж оно ему досталось хотя непонятно почему именно ему ведь это достается лишь единицам и такими крохами что он ощутил почти стыд оттого что на его долю выпало сразу столько когда разжал веки и увидел что все действительно так на самом деле так и поглядел сверху в сияющие глаза которые казалось и вправду отбрасывали вертикальные лучи света как одна отдельная звезда когда смотришь на нее сквозь окуляры не настроенного на резкость полевого бинокля раньше он никогда ни у кого не видел таких глаз. Он был горд и смущен одновременно и засмеялся, только теперь оглянувшись на пролегшую от двери до кровати длинную дорожку торопливо скинутых вещей, которая легко бы навела на след любого бойскаута.

- Ты чудесно смеешься, милый, - сонно прошептала Карей. - И ты чудесный любовник. Когда я с тобой, я как богиня, которой поклоняются. Белая богиня племени дикарей... и все вы тихо и очень серьезно на меня молитесь, но зубы у вас все равно наточены и в носу большое золотое кольцо.

Он лежал на спине на влажных от пота простынях, слушал ее и в полудреме, будто после сытного вкусного обеда, довольно смотрел в потолок, чувствуя, как легко подрагивает у него на груди ее узкая рука, почти прозрачная, как у старого Цоя, но совсем другая и по виду, и на ощупь.

- Никто никогда не любил меня так, как ты, - уютно свернувшись калачиком, сказала Карей.

- Никто?

Карен засмеялась - так мед, золотясь на солнце, стекает с ложки обратно в банку.

- Да, никто, - сказала она.

- Неужели не нашелся хотя бы один? - шутливо спросил он. - Из всех тех мужчин, которые у тебя были?

- О-о, - все еще смеясь, протянула Карен, - придется долго считать. У тебя карандаш есть? Сколько, ты думаешь, у меня было мужчин, дорогой?

- Откуда мне знать? - улыбнулся он. - А ты не могла бы подсчитать, хотя бы приблизительно?

- Без счетной машинки не смогу. - Карен смеялась уже не так весело. - Ты случайно не взял с собой арифмометр?

- Нет, - шутливо ответил он. - Забыл.

- Тогда, боюсь, ты ничего не узнаешь, - сказала Карен, уже не смеясь.

- А может быть, я и так знаю.

Она села в постели и строго посмотрела на него, неожиданно преобразившись в сильную, уверенную в себе женщину, даже более уверенную, чем в тот первый раз у нее дома, до того как пришел ее сын.

- В чем дело, Милт? - спросила она, по-прежнему глядя на него. Голос ее прозвучал резко и требовательно, как будто она была ему законная жена, как будто назвала его полным именем - Милтон.

- Ни в чем. - Он напряженно улыбнулся. - Я просто так.

- Нет, ты не просто так. На что ты намекаешь?

- Намекаю? - Он опять улыбнулся. - Я ни на что не намекаю. Я просто тебя дразнил.

- Неправда. Из-за чего ты расстроился?

- Я не расстроился. А что такое? Разве мне есть из-за чего расстраиваться? Есть на что намекать?

- Не знаю, - сказала она. - Может быть, и есть. Или ты думаешь, что есть.

Скажи мне, что случилось? - спросила жена капитана Хомса. - Ты себя плохо чувствуешь? Что-нибудь не то съел?

- Со здоровьем у меня все в порядке, малыш. Об этом не волнуйся.

- Тогда скажи, в чем дело. Почему ты не хочешь сказать?

- Хорошо. Ты когда-нибудь слышала про такого Мейлона Старка?

- Конечно, - без колебаний ответила она. - Я его знаю. Сержант Мейлон Старк, начальник ротной столовой.

- Правильно. Он, кроме того, был поваром у Хомса в Блиссе. Может, ты и тогда его знала?

- Да. - Карен смотрела на него. - Тогда я его тоже знала.

- Может, ты знала его тогда довольно близко?

- Довольно близко, да.

- Может, сейчас ты знаешь его еще ближе?

- Нет, - сказала Карен, глядя на него. - Сейчас я его не знаю совсем. Если тебя интересует, за последние восемь лет я с ним ни разу не встречалась и не разговаривала. - Она продолжала смотреть на него и, когда он ничего не ответил, перевела взгляд на его руку: - Ты, должно быть, очень сильно его ударил.

- Я его и пальцем не тронул. Давай не будем разводить романтику. Это я стенку ударил, а не его. Его-то зачем бить?

- Какой ты все-таки дурак, - сказала она сердито. - Дурак и сумасшедший. - Она нежно взяла его руку.

- Эй, осторожно.

- Что он тебе сказал? - спросила она, все так же нежно держа его руку.

Тербер посмотрел на нее, потом на свою руку. Потом снова на нее.

- Сказал, что он тебя...

Слово сотрясло собой всю комнату, как взрыв шрапнели, и он чуть не откусил язык, который это произнес. Сквозь повисший в воздухе незатухающий грохот он увидел, как шок от контузии застлал пеленой ее глаза. Но она быстро пришла в себя. Очень быстро, подумал он с горьким восхищением. Наверно, была к этому готова.

Зачем ты? Что тебя дернуло? Разве тебе не все равно, было у нее что-нибудь со Старком или не было? Да, тебе все равно. Тогда зачем ты? Но когда он это говорил, он, конечно, понимал, что делает. Он понимал, что первое же слово, вылетев изо рта, неизбежно повлечет за собой то, что и случилось. Все было до удивления знакомо, словно такое бывало с ним и раньше, ему было тошно от того, что он это начал, но он не мог себя остановить. Он был обязан знать все; когда люди говорят тебе такое, нельзя просто отмахнуться, такое не выкинешь из головы, если поневоле трешься с этими людьми бок о бок каждый день. Будь они прокляты, эти люди!

- Тебе обязательно было нужно это сказать? - Карен осторожно положила его руку на постель.

- Да, обязательно. Ты даже не знаешь, как мне это было нужно!.

- Ладно, - сказала она. - Может быть, тебе это действительно было нужно. Но сказать так! Нельзя было говорить это так, Милт. Ты ведь даже не дал мне ничего объяснить.

- Он еще сказал, что с Чемпом Уилсоном у тебя вроде тоже было. Об этом все говорят. Ну и, конечно, с Джимом О'Хэйером. И с Лидделом Хендерсоном.

- Понятно. Я, значит, теперь ротная шлюха? Что ж, наверно, я это от тебя заслужила. Сама напросилась, сама дала тебе карты в руки, еще в то первое свиданье.

- О том, что мы встречаемся, никто не знает. Никто.

- Только тогда ты думал, что я должна об этом догадаться. Но я не догадалась. Куда мне! Я дура. Я вместо этого заставила себя поверить, что ты не такой. Я заставила себя поехать с тобой и забыть, что ты - мужчина. А раз мужчина, то, значит, и мысли у тебя такие же скотские и грязные, как у вас всех. И та же мужская философия гордого самца-победителя. Могу себе представить, как вы со Старком веселились, как обсуждали и сравнивали, кому из вас со мной было лучше. Кстати, как я тебе кажусь после проституток? Я, знаешь ли, пока не профессионалка.

Она встала с кровати и начала на ощупь собирать своя вещи. Они так и лежали разбросанные по комнате. Ей приходилось откладывать его вещи в сторону. Она все время брала что-нибудь не то. Волосы падали ей на глаза, она откидывала их то одной рукой, то другой.

- Уходишь?

- Да, собираюсь. У тебя есть другие предложения? В общем-то все кончено. Неужели ты думаешь, что после этого все будет как раньше? Как говорится, приятная была поездка, спасибо за компанию, но мне пора выходить.

- Тогда я, пожалуй, выпью. - Тербер чувствовал себя больным и опустошенным. А ты думал, будет как-нибудь иначе? Почему люди не умеют разговаривать друг с другом? Почему они не умеют говорить? Почему они всегда говорят не то, что хотят сказать? Он встал и вынул бутылку из туалетного столика. - Ты не выпьешь?

- Нет, спасибо. Меня и без этого вот-вот вырвет.

- А-а, тебя тошнит. Тебя тошнит от этого гнусного скота Тербера и от его гнусных, скотских мыслишек. Ах, эти скоты мужчины, только об одном и думают! А ты когда-нибудь слышала старую пословицу, что нет дыма без огня? - ядовито спросил он.

Он говорил это и смотрел на ее груди с мягкими сосками, чуть провисавшие от присущей телу зрелых женщин тяжести, какой никогда не бывает у девушек и очень молоденьких женщин, и потому кажется, что им чего-то недостает.

И пока он ядовито говорил это, он чувствовал, как внутри у него растет и набухает комок тошнотворной слабости, унизительной слабости евнуха.

- Да, - сказала Карен, - я это слышала. А другую пословицу ты слышал, о том, что каждая женщина умирает три раза? Первый раз - когда теряет девственность, второй - когда теряет свободу (насколько я понимаю, это называется "выйти замуж") и третий - когда теряет мужа. Эту пословицу ты когда-нибудь слышал?

- Нет, - сказал он. - Не слышал.

- Я тоже не слышала. Я ее только что придумала. А ты мог бы добавить: "В четвертый раз она умирает, когда теряет любовника". Надо бы это послать в "Ридерс дайджест", как ты думаешь? Может, заплатили бы мне долларов пять. Но у них там редактор наверняка мужчина.

- Я вижу, ты любишь мужчин не больше, чем я - женщин. - Тербер прислонился к туалетному столику и, не предлагая ей помочь, смотрел, как она собирает вещи.

- А за что мне их любить, если они такие же скоты, как ты и твои приятели? То, что ты мне сказал, подло. Тем более что про тех остальных - неправда, у меня с ними ничего не было.

- Хорошо, - сказал он. - Зато со Старком было, да?

Карен резко повернулась к нему, глаза ее расширялись и горели.

- Можно подумать, я у тебя первая женщина.

- Значит, правда. Ну и как, - непринужденно спросил он, - как же это было? Тебе понравилось? Тебе с ним было приятно? У него это получалось так же хорошо, как у меня? На вид он мужчина сильный.

- О-о, мы вдруг стали такие ревнивые, - презрительно сказала она. - Тебе-то какое дело?

- Да нет, я просто подумал, может, мне изобрести что-нибудь новенькое, попробовать какие-нибудь новые способы, если я тебя не удовлетворил. Мы в седьмой роте гордимся, что от нас все уходят довольные.

- А это уж совсем подло. - Лицо ее исказилось. - Но если тебе будет легче, я скажу, пожалуйста. Мне с ним было плохо. Отвратительно.

- А откуда я знаю, что ты не врешь?

- А кто ты такой, чтобы мне не верить?

- Тогда зачем тебе это было надо?

- Хочешь знать зачем? Очень хочешь? Может быть, когда-нибудь и узнаешь. Ничего я тебе не скажу. Ты сейчас ведешь себя как типичный муж. Вот и терпи, как все мужья терпят.

Она мстительно засмеялась, и ее лицо вдруг словно сжалось. Уродливые морщины собрались вокруг рта и глаз, она зло заплакала.

- Сукин ты сын, - она всхлипнула, - сукин ты сын и подлец! Пока не доведешь человека, не успокоишься. Сволочь ты.

- Понимаю, - сказал он. - Понимаю. Я тебя ни в чем не виню.

Она стояла, смотрела на него и плакала; в глазах у нее была такая ненависть, какой он еще никогда не видел, а он за свою жизнь сталкивался с ненавистью не раз, и с довольно сильной ненавистью.

- Нет, - сказала она. - Пожалуй, я все-таки тебе расскажу. Я думаю, сейчас самое время. А ты потом можешь пересказать это в казарме. Там послушают с удовольствием.

Она бросила на пол вещи, которые с таким трудом собрала и держала перед собой, прикрывая наготу. Села на кровать и показала на длинный шрам у себя на животе, на тот шрам, который он и раньше каждый раз замечал, но о котором ему почему-то не хотелось спрашивать.

- Видишь? Знаешь, это от чего? Ты его не замечал? Так вот, это после гистероктомии. Для медиков, понимаешь ли, такие операции самый большой источник доходов. Одному богу известно, как бы жили медики, если бы не эти их гистероктомии. Наверное, все разорились бы и в конце концов стали голосовать за бесплатное государственное здравоохранение. В клинике, где я лежала, каждое утро делали до девяти таких операций. Сейчас это стало совсем несложно. Конечно, операция до сих пор остается серьезной, но ее технику все время совершенствуют, и скоро она будет считаться такой же элементарной, как удаление аппендикса.

И только когда тебя уже зашили, ты вдруг понимаешь, что ты больше не женщина. Нет, снаружи все остается прежним, это ведь не кастрация. Некоторые врачи даже намекают, что так лучше, потому что нет риска забеременеть. И ты по-прежнему выглядишь и одеваешься, как женщина, с волосами и кожей ничего не происходит, они не портятся, и даже грудь не усыхает, потому что есть такие маленькие таблетки, которые поддерживают внешнюю оболочку в прежнем виде, как будто с тобой ничего не случилось. Они называются гормоны.

Видишь? - Она достала из дорожной сумки квадратный зеленый флакончик. - Ты их принимаешь каждый день. И никогда с ними не расстаешься. Замечательная вещь, правда? - Она убрала флакончик обратно в сумку.

- Но все равно ты больше не женщина. Ты по-прежнему ложишься в постель с мужчинами, мужчины по-прежнему получают от тебя то, что им нужно, но цель всего этого утеряна. И смысл - тоже. Ты не женщина. Ты выпотрошенная оболочка. Нужно придумать еще одни таблетки, которые возвращали бы этому смысл или хотя бы подобие смысла. Тогда можно будет каждый день принимать две разные таблетки, и жизнь будет прекрасна. Но их пока нет. Ты - пустая шелуха, и смысл секса для тебя утерян, детей ты иметь не можешь. И наверное, поэтому, - сказала она, - наверное, поэтому-то ты так жадно гоняешься за любовью, ты не можешь за ней не гоняться, хотя знаешь, что все над тобой исподтишка смеются, подмигивают друг другу у тебя за спиной: мол, еще одна психопатка в критическом возрасте, еще одна романтическая идеалистка, которая решила изменить мир и подарить ему любовь. А кому она нужна, эта любовь? Что мир будет с ней делать?

Но любовь, если ее отыскать, думаешь ты, могла бы придать сексу смысл и придать смысл тебе самой, могла бы даже придать смысл твоей жизни. Любовь - это все, что тебе остается, - если сумеешь ее найти.

Нет, - сказала она, - нет, молчи. Ничего пока не говори. Я еще не кончила. Сначала дай договорить мне.

Я ведь, знаешь ли, никому об этом не рассказывала. И ни с кем об этом не говорила, ни с одной живой душой, кроме моего врача, и то лишь пока не поправилась и он не захотел выяснить, как это получается с женщиной, у которой все вырезали.

Так что дай уж я все расскажу.

Знаешь, из-за чего мне пришлось сделать гистероктомию? Никогда не угадаешь. Из-за гонореи. Такие операции очень часто делают именно из-за гонореи. Не всегда, конечно, но во многих случаях.

А от кого, ты думаешь, я заразилась? Тоже никогда не угадаешь. От собственного мужа, как и большинство жен. От капитана Дейне Хомса. Только он тогда был еще первым лейтенантом.

Не делай вид, что ты так безумно потрясен. Я ведь не со зла это говорю. Жены, я слышала, тоже заражают мужей. Если ты думаешь, в этом есть что-то необычное, ты ошибаешься. Это бывает не так уж редко.

Когда это случилось, мы были женаты три года. У меня уже был ребенок. Наследник. Достойный продолжатель рода. Отпрыск, наследующий плоды благословенного обществом союза. Я успела исполнить свой долг и родила сына. Так что мне еще повезло.

Конечно, не прошло и двух месяцев после свадьбы, как я поняла, что он мне изменяет. Но что тут особенного? Такова судьба всех женщин. Измена входит в понятие "супружество". Любой-женщине ее мать объяснит, что такова жизнь. Даже свекровь - и та будет тебе сочувствовать. И в конце концов я к этому привыкла, хотя меня воспитали в другом духе и я представляла себе замужнюю жизнь несколько иначе. Видишь ли, матери объясняют это дочерям только потом, когда все уже случилось.

А после того, как родился ребенок, муж постепенно перестал со мной спать. Приходил ко мне лишь изредка. К этому привыкнуть было намного труднее, потому что я не понимала, в чем дело. Но мало-помалу привыкла и к этому. И мне даже стало как-то легче, потому что в тех редких случаях, когда он со мной спал, все было совершенно ясно: он приходил домой поздно, полупьяный, взвинченный, и я понимала, что он не сумел уломать женщину, с которой встречался в тот вечер. Я думаю, мужчинам для того и нужна жена, чтобы всегда была под рукой дома. Но удовольствия я от этого не испытывала.

Ну а потом он и вовсе перестал ко мне заходить. Тогда мне это казалось вполне естественным - я думала, он получает все, что ему нужно, на стороне. Разве могла я догадаться, что он в это время лечился от гонореи? Порядочным женщинам и знать-то не положено, что такое гонорея. И когда в ту ночь он зашел ко мне в спальню, пьяный чуть больше обычного, я не очень об этом задумалась.

Конечно, довольно скоро я все поняла. Может, он тогда просто перепил и ничего не помнил. А может, был настолько возбужден, что вообще ни о чем не думал. Знаешь ведь, как бывает.

- Господи! - Тербер давно поставил бутылку на пол. - Господи! - повторил он. - Боже мой, господи!

Карен слабо улыбнулась.

- Я почти кончила, - сказала она. - Осталось совсем немного. Я только расскажу тебе про Старка.

Ну так вот. Дейне повел меня к своему врачу, к тому, у которого он тогда лечился. Не в гарнизоне, конечно, а в городе. Если бы он обратился в гарнизонный госпиталь, его бы выгнали из армии. По-моему, доктор на него за это рассердился, но он ничего не сказал, он был весь углублен в науку. Лысый, маленький и очень серьезный, как все настоящие ученые. И с недавних пор очень богатый. Я так и не узнала, как Дейне его нашел. Наверное, ему дал адрес какой-нибудь собрат по несчастью из гарнизона. Как бы там ни было, дела у доктора шли отлично - в Техасе гонореи всегда было хоть отбавляй. Слишком близко к границе, сам понимаешь.

- Послушай, - напряженно сказал Тербер. - Послушай. Прошу тебя...

- Нет, нет, дай мне договорить. Я почти кончила. Со Старком все было уже потом, когда я вернулась. Ведь мне пришлось сделать вид, что я уезжала отдыхать, понимаешь? Гонорея у женщин лечится труднее, чем у мужчин. И почти всегда требует гистероктомии. Я отсутствовала долго. Пока меня не было, в гарнизоне появился Старк, он тогда служил первый год. Совсем еще был мальчик. Обыкновенный заносчивый мальчишка. И приударить за мной попытался только из мальчишеской гордости. А когда я ответила на его ухаживания, думаю, он испугался до полусмерти, еще бы, жена офицера! Но мне нужно было что-то с собой сделать. Я должна была очистить себя. Я чувствовала, что я в грязи с ног до головы. Я это чувствовала очень давно и изо всех сил старалась себя убедить, что это не грязь, что через такое проходят все женщины. Но тут мне вдруг стало наплевать, через что проходят другие женщины. Я просто знала: это - грязь. Пусть другие себя обманывают, если могут, я больше не могла. Это грязь, я знала. Ты понимаешь, о чем я?

- Послушай...

- И Старк был мне нужен только для того, чтобы очистить себя. Когда я вернулась, он первый попался мне на глаза. Сгодился бы и любой другой. У нас с ним это случилось один-единственный раз. Мне было физически больно, и меня тошнило от отвращения. Но зато я очистилась. Ты можешь это понять? Мне было необходимо очиститься.

- Да, - сказал Тербер. - Теперь я понимаю. Но послушай...

- Вот и все. - Карен слабо улыбнулась. - Я все тебе рассказала. Сейчас я уйду.

Она села, взглянула на него, улыбка медленно, очень медленно растаяла, и осталось пустое, ничего не выражающее лицо - она слишком устала, сейчас ей все было безразлично. Тяжело, как в обмороке, она повалилась на кровать и так лежала, неподвижно, но в сознании, и это был не обморок, она не плакала, ее не рвало, с ней не происходило ничего. Она была словно только что родившая женщина, которая еще совсем недавно ощущала, как в ней с каждой минутой растет сотворенное человеком бремя, и понимала, что от него непременно надо будет избавиться, но боялась этого, а когда, наконец, все-таки исторгла из себя эту тяжесть, эту опухоль, то на время с болезненным облегчением провалилась в бездонную пустоту.

Тербер взял с пола бутылку и подошел к кровати.

- Послушай меня, - настойчиво попросил он. - Послушай...

- Ты же хочешь, чтобы я ушла, - равнодушно сказала она. - Чтобы ушла и избавила тебя от этого мерзкого зрелища. - Она тяжело села на кровати. - Сейчас уйду. Дай мне только минутку передохнуть.

Тербер кивнул.

Она протянула руку, и он отдал ей бутылку.

- Пожалуй, все же выпью на дорожку. Что с тобой, Милт? Ты плачешь?

- Нет. Нет. - Тербер помотал головой.

- Выпей-ка лучше ты. - Карен протянула ему бутылку.

- Я не хочу, чтобы ты уходила, - сказал он. - Понимаешь? Я прошу тебя, не уходи.

- Мне и не хочется уходить. Мне хочется остаться. Ох, Милт, до чего мне хочется остаться!

- Вот и хорошо. Послушай... Но какой же он подлец! Гад, сволочь... подлюга!

- Домой мне надо только завтра вечером, - рассеянно сказала она. - Он сегодня идет к Делберту. У них опять мальчишник.

- Я люблю тебя, - сказал Тербер. - Господи, какой же он подлец!..

22

Подлец или не подлец - это уж как посмотреть, - но дураком капитан Хомс не был. Он понимал, что его жена завела роман. Когда прожил с человеком двенадцать лет, такое чувствуешь безошибочно. Сегодня вечером жена отказалась приготовить ему ужин. Раньше она никогда не отказывалась готовить ужин. Завтрак - да, обед - само собой, но ужин - никогда. Готовить ужин было ее обязанностью, это входило в их соглашение. Соглашение? Скорее договор, подумал капитан Хомс. А еще точнее, вооруженное перемирие. У них был нетипичный брак. А может, типичный?

Чем есть стряпню горничной-гаваянки, капитан Хомс поужинал, и очень прилично, в полковой "холостяцкой" столовой вместе с другими женатыми офицерами, которым жены тоже не готовили ужин, и сейчас, надежно набив желудок, безрадостно сидел в пустующем по случаю дня получки баре клубного пивного зала, смотрел, как солдат-бармен усердно протирает стаканы, и ждал, когда появится подполковник Делберт.

В последнее время, после проигрыша чемпионата, у капитана Хомса были с подполковником далеко не лучшие отношения. И если подумать, в последнее время у него почти со всеми были далеко не лучшие отношения. Подполковник - раз, жена - два, впрочем, с женой всегда было так. Дальше: первый сержант и начальник столовой - оба явно недолюбливали капитана Хомса. Половина солдат в роте терпеть его не могла, другая половина, те, для кого он, без сомнения, много сделал, казалось, даже не сознают, скольким они ему обязаны. Иногда у него возникало подозрение, что они ненавидят его даже больше, чем остальные. И он не понимал, почему все так. Вероятно, он еще не нашел свое настоящее место в жизни. По логике вещей у него со всеми должны были быть прекрасные отношения, потому что по той же логике вещей свое место в жизни он выбрал себе сам, исключительно по своему желанию, и ему хотелось быть в прекрасных отношениях со всеми.

Куда же все делось? - недоумевал он, чувствуя, как под ногами разверзается всегда пугавшая его бездна. Где идеалы молодого командира, который бодрым маршем двинулся вперед из Пойнта? Где радостный, счастливый брак, спокойная жизнь и добросовестная командирская служба? Где лихой, бравый кавалерист? Вроде бы он нигде ничего не растерял, ничего никому не раздал. Тогда что же со всем этим случилось?

Конечно, какой-нибудь гражданский, подумал он. Она слишком осторожна, чтобы завести роман с офицером, и слишком хорошо воспитана, чтобы взять в любовники солдата, это дурной вкус. Следовательно, гражданский и, скорее всего, богатый. Капитан Хомс был убежденным приверженцем логики силлогизмов.

Он должен этому только радоваться, сказал он себе. Потому что, если все так, он совершенно не обязан ночевать сегодня дома, да и вообще не обязан ночевать дома, разве что сам того захочет. Он освобожден от необходимости поддерживать видимость семейных отношений со своей мнимой женой. Кстати, хорошо сказано: "мнимая жена" - помню, так называлась какая-то книжонка. Одна из тех, что я прятал от матери на сеновале. Кто же ее написал? Мак-Клэй. Берта Мак-Клэй. Ах, милая Берта! Что ж, приятно узнать, что у твоей жены такие же половые инстинкты, как у всех здоровых людей. Теперь и у него есть что ей предъявить. Это уже солидная предпосылка для взаимовыгодного союза. По логике вещей, он действительно должен радоваться. Он ведь всегда верил в логику, не так ли? Дедуктивный метод мышления совершенно необходим военному, ты согласен? Тебе же это внушали, вспомни! Да, но попробуй примени его на деле. Увы, это куда труднее.

Чтобы не думать о пугающей бездне, капитан Хомс взял еще виски с содовой, побеседовал о превратностях жизни с услужливым солдатом-барменом - тому было скучно, но он усердно слушал - и даже позволил себе в душе цинично полюбопытствовать, где черти носят старикашку Делберта.

Подполковник Делберт действительно немного запоздал и к тому же привез с собой гостя - бригадного генерала. Генерал был кем-то вроде исполняющего обязанности начальника штаба бригады, хотя официально бригадой командовал генерал-майор. Как ни странно, появление генерала ничуть не смутило капитана Хомса, хотя вообще-то Делберт - свинья, мог бы предупредить. Когда подполковник представлял их друг другу - без уставных формальностей, - его усики встопорщились с некоторым самодовольством. Но даже это не вызвало у капитана тревоги: Хомса по-прежнему занимала мысль, что его жене все же не следовало бы так опускаться.

Сказав, что остальные (два майора из его полка) присоединятся к ним позже, Делберт повел их за собой по выложенной каменными плитами тропинке через дворик, за которым начиналась узкая ложбина, отделявшая офицерский клуб от ярко освещенного гарнизонного госпиталя. Сквозь пустой банкетный павильон, предназначенный для больших приемов, он провел их к лестнице, ведущей в пустую сейчас гостиную, где обычно полковые дамы играли в бридж. Свои чаепития дамы устраивали на газоне во дворе. Уроки гавайских танцев дамы проводили в павильоне. Бывая в клубе, дамы редко поднимались на второй этаж. Но сегодня был день получки, и дам в клубе не было вовсе.

- Льщу себя надеждой, - сказал подполковник Делберт генералу, - что я проявил должную смекалку, выбрав на этот раз день получки.

- Без сомнения, подполковник. - Генерал, который был намного моложе подполковника, сказал это с легкой иронией. И сразу же понравился Хомсу.

Хомс, конечно, встречался с ним и раньше. Он знал, кто это такой. Но встречался с ним только по службе. Оказаться в одной компании с генералом на дружеской вечеринке, как сегодня, - совсем другое дело. А этот генерал был в гарнизоне большим человеком. Он недавно прибыл из Штатов, считался блестящим тактиком, и ему прочили головокружительную карьеру. Осведомленные люди говорили, что его нынешнее неопределенное положение лишь временная необходимость, пока не удастся выпереть чудаковатого генерал-майора на пенсию, отправить старика разводить цветочки и освободить место более молодому. Капитану Хомсу было приятно, что генерал еще молод и видит Делберта насквозь.

- Нас будет пятеро, - пропыхтел подполковник, когда они поднимались по лестнице. - А женщин - шесть. Так, знаете ли, веселее. А? И все смугленькие, сэр. Две японочки, одна китаянка, две метиски - китайско-гавайская смесь - и одна чистокровная негритянка, вернее, почти чистокровная. Говорят, чистокровных на Гавайях уже не осталось.

- Подполковник Делберт считает, что всегда следует пользоваться преимуществами местности, на которой дислоцируешься в данный момент, - сказал Хомс.

Генерал засмеялся и поглядел на него с хитрецой. Он ответил ему довольной циничной усмешкой.

- Чистая правда, - пропыхтел подполковник. - Не всю же жизнь мне служить на Гавайях, надеюсь. Чистокровные гаваянки, я вам скажу, птички редкие, их поймать не просто.

Делберт, как обычно, снял все три квартиры, приказал открыть разъединявшие их двери, и получилась анфилада из шести комнат. Квартиры эти вначале были построены как временное жилье для новых офицеров и командировочных, но давно не использовались по назначению, и начальнику клуба пришла мысль сдавать их небольшим компаниям для вечеринок, чтобы клуб по возможности себя окупал. С тех пор как эту идею начали претворять в жизнь, клуб не только полностью окупал себя, но и приносил доход.

- Ну как, сэр? - гордо спросил Делберт. - Что скажете?

На журнальных столиках были со знанием дела расставлены несколько пузатых бутылок дорогого виски "Хэйг" и две-три бутылки дешевого "Олд Форестер", все нераспечатанные. Еще там стояло три подноса, на них сифоны с содовой и высокие массивные стаканы с цветными картинками.

- О-о, - генерал распрямился во весь рост, а он был высокий мужчина, и потянул носом спертый воздух, еще не успевший выветриться, хотя окна были открыты. - Напоминает старые подпольные пирушки в Пойнте.

Подполковник услужливо засмеялся.

- Насчет бифштексов я уже распорядился. Ими займется Джеф, мой ординарец. А все это я велел ему принести из дома, Мой принцип - полная боевая оснащенность и на войне, и в постели. От этого зависит все. А? Джеф сейчас на кухне, договаривается с поваром. Заодно принесет нам лед.

Генерал рассматривал этикетку на бутылке и молчал.

Делберт широким жестом обвел комнату и шутливо провозгласил:

- Генерал Слейтер, мы, представители ...надцатого полка, приветствуем вас в этой райской обители порабощенных мужчин!

Хомс с удовольствием наблюдал, как его непосредственный начальник нервничает.

Худой, стройный генерал небрежно развалился в мягком, обитом ситцем кресле.

- Сэм Слейтер, - поправил он подполковника. - Сэм Слейтер из Шебойгана. Бросьте вы эту дурацкую субординацию, Джейк. Поймите, я верю в необходимость званий и различий, как никто другой, это мой хлеб насущный, но всему свое время и место. Сейчас это ни к чему.

- О'кей, Сэм, - Джейк Делберт неловко улыбнулся. - Принято к сведению. Я...

- И вы, - Сэм Слейтер повернулся к Хомсу, - вы тоже можете называть меня Сэм. Но если попробуете хоть раз назвать меня так в гарнизоне, я вас тут же разжалую во вторые лейтенанты. Понятно?

- Договорились. - Хомс улыбнулся. Генерал нравился ему все больше. - Я никогда не был силен по части шантажа.

Слейтер на секунду задержал на нем взгляд. Потом рассмеялся.

- Знаете, Джейк, а мне нравится ваш протеже, - сказал он.

- Он неплохой парень, - осторожно согласился Джейк. - Но вовсе не мой протеже, - попытался объяснить он.

Слейтер оценивающе наблюдал за ними обоими, как пианист-виртуоз смотрит на клавиши, из которых ему предстоит извлечь музыку.

- Честно говоря, - он улыбнулся Хомсу, - когда старина Джейк сказал, что вечером с нами будет какой-то молодой капитан, я подумал, тьфу ты, только этого не хватало! - Он посмотрел на Джейка. - Хотя мог бы сразу сообразить, что у Джейка Делберта котелок варит исправно, - откровенно соврал он. Даже Джейку было ясно, что это вранье.

- Я знал, что он вам понравится, - в свою очередь стойко соврал Джейк. Его усики пугливо взмахнули крылышками, как птенец, который еще только учится летать.

- Представляю, какую он мне выдал аттестацию, - заметил Хомс.

- Еще бы, - сказал Слейтер. - Разве нет, Джейк? Он мне все про вас рассказал. И про то, как он огорчен, что вы проиграли чемпионат, хотя по праву должны были его выиграть.

- Я всегда по мере сил стараюсь говорить правду, - сказал Джейк.

- Я далеко не любому младшему офицеру предложил бы называть меня просто Сэм, - продолжал Слейтер. - Даже в такой обстановке, как у нас сейчас. Большинство бы это не поняли, верно, Джейк?

- Конечно, Сэм. Они бы наверняка не поняли, - сказал Джейк с некоторым сомнением. Он следил за Хомсом. В таком непочтительном настроении он его никогда раньше не наблюдал.

А Хомс, который никогда раньше не вел себя так непочтительно в присутствии подполковника Делберта, чувствовал сейчас, что между ним и генералом установилось некое тонкое понимание, и это не только подбадривало его, но и обещало безнаказанность. Его подмывало захохотать. Не часто ему доводилось видеть подполковника таким растерянным и неуверенным, его загнали в ловушку, и теперь он боялся ляпнуть что-нибудь не то.

Джейк явно вздохнул с облегчением, когда в комнату вошел штаб-сержант Джеферсон и принес из кухни лед. Он велел ему налить всем по первой порции виски с содовой и неусыпно следил за каждым его движением, потом заставил подать полевой бинокль, хотя тот лежал рядом на столе, и, даже не поблагодарив, отослал в Вахиаву за женщинами.

- И смотри, черт тебя возьми, чтобы никто из гражданских не видел, как ты везешь женщин в моей служебной машине. А то голову сниму! Понял, Джеф?

- Да, сэр, - невозмутимо ответил Джеф. Казалось странным, что он при этом не поклонился.

Джейк даже не оглянулся. Он стоял у окна и, предусмотрительно отступив на шаг, наводил бинокль на освещенные окна по ту сторону ложбины, где было общежитие медсестер.

- Ни черта! - мрачно сказал он и швырнул бинокль на стол. - Хоть бы одна голенькая, ей-богу.

Никто ему ничего на это не ответил. Сэм Слейтер все еще разговаривал с Хомсом. Он рассуждал о младших офицерах и сейчас перешел от частностей к обобщениям.

- Меня сразу же поразило, что вы не испугались. В наши дни большинство младших офицеров в точности как солдаты: боятся начальства до смерти. Что бы они ни делали, о чем бы ни думали, над ними постоянно висит страх, что начальство будет недовольно. И старшие офицеры, по существу, ведут себя так же. Среди них очень редко найдешь кого-нибудь, с кем можно толково поговорить. Поэтому такому человеку, как я, приходится довольно сложно. Понимаете?

- Но ведь всегда было так, - отозвался Хомс.

- Э, нет. - Сэм Слейтер улыбнулся. - Вот здесь вы как раз не правы. И если вдумаетесь, сами поймете. Так было отнюдь не всегда. У меня на этот счет есть целая теория.

- Что ж, давайте послушаем, - с готовностью сказал Динамит. - Очень интересно, Мне тоже не часто доводится поговорить с толковым человеком, - весело добавил он, улыбаясь Джейку.

Джейк не улыбнулся в ответ. Он эту теорию слышал раньше, и она ему не нравилась. Она его почему-то пугала, и он не мог заставить себя поверить, что в жизни все так и есть. Кроме того, он считал, что обсуждение этой теории с капитаном, который даже не адъютант, а всего лишь командир роты, унижает достоинство генерала Слейтера и его собственное. Он молча потягивал виски и удивлялся, что такой блестящий генерал, как молодой Слейтер, которого он всегда побаивался, может настолько себя распустить.

- В прошлом, - раздельно говорил Слейтер, - страх перед властью был всего лишь оборотной отрицательной стороной положительного морального кодекса "Честь, Патриотизм, Служба". В прошлом солдаты стремились прорваться к тому положительному, что было заложено в этом кодексе, вместо того чтобы попросту избегать его отрицательных проявлений.

Он подбирал слова с намеренной тщательностью, словно боялся, что его не поймут. И по мере того, как он говорил, по мере того, как росло его воодушевление, он становился все обаятельнее. Хомс заметил, что воодушевление проявляется у Слейтера довольно необычно. Казалось бы, он должен напряженно податься вперед и говорить все быстрее, а он вольготно развалился в кресле и говорил все медленнее и медленнее, все спокойнее и холоднее. Но при этом был еще более обаятелен.

- Но вот восторжествовал практицизм, наступила эра машин, и все изменилось, понимаете? Мир и сейчас продолжает меняться у нас на глазах. Машина лишила смысла старый положительный кодекс. Ведь понятно, что невозможно заставить человека добровольно приковать себя к машине, утверждая, что это дело его чести. Человек не дурак.

Хомс согласно кивнул. Он находил эту мысль оригинальной.

- Таким образом, - продолжал Слейтер, - от этого кодекса сохранилась теперь только его ставшая нормой отрицательная сторона, которая приобрела силу закона. Страх перед властью, некогда бывший лишь побочным элементом, теперь превратился в основу, потому что ничего другого не осталось.

Внушить человеку, что это дело чести, нельзя, и, следовательно, вы можете только заставить его бояться последствий, которые его ждут, если он откажется приковать себя к машине. Вы можете добиться этого, внушив, что его будут осуждать друзья. Вы можете пристыдить его, сказать, что он бездельник и живет за счет общества. Вы можете запугать его голодом, сказать, что, если он не будет работать на свою машину, ему будет нечего есть. Вы можете пригрозить ему тюрьмой. Или, в случае крайнего сопротивления, припугнуть смертной казнью.

Но говорить ему, то служить машине - дело чести, вы больше не можете. Вы обязаны внушить ему страх.

- Здорово! - Хомс возбужденно ударил себя кулаком в ладонь.

Слейтер снисходительно улыбнулся.

- Вот почему в наше время у младших офицеров, равно как и у старших, не осталось ничего, кроме страха. Они живут согласно тому единственному моральному кодексу, который выработало для них наше время. В эпоху Гражданской войны они еще могли верить, что сражаются за "честь". Теперь этой веры нет. В эпоху Гражданской войны машина одержала свою первую, неизбежную, главную победу над личностью. Понятие "честь" отмерло.

Следовательно, глупо пытаться держать сейчас людей в повиновении, взывая к их "чести". Это ведет только к разгильдяйству и ослаблению контроля. А сейчас, в наши дни, мы обязаны добиться полного контроля, потому что большинство людей должны служить машине, то бишь обществу.

Конечно, мы по-прежнему лицемерно славим "честь" на армейских вербовочных плакатах и в передовицах о развитии промышленности, и люди на это клюют, потому что боятся. Но неужели численность нашей живой силы зависит только от вербовки? Это было бы абсурдно. И мы объявили призыв, призыв в мирное время, первый подобный призыв за всю нашу историю. Иначе у нас не было бы армии. А у нас должна быть армия, и мы должны подготовить ее к войне. У нас нет другого выбора: либо идеально подготовленная армия, либо поражение. Современную армию, как и любую другую составную часть современного общества, следует контролировать и держать в повиновении с помощью страха. Современная эпоха обрекла человека на "хроническую боязнь", как я это называю. И так будет еще несколько столетий, пока контроль не станет стабильным. Если вы мне не верите, обратитесь в наши психиатрические больницы и наведите справки о росте числа их пациентов. А когда кончится война, поинтересуйтесь этим снова.

- Я вам верю, - сказал Хомс, неожиданно подумав о своей жене. - Но минутку! Сами-то вы этого страха не испытываете.

Слейтер слегка улыбнулся. Довольно печальная улыбка, подумал Хомс.

- Конечно, нет. Я понимаю, в чем суть. И я управляю. Бог меня наградил (или наказал) логическим мышлением, и я способен понять дух времени. Я и такие, как я, вынуждены взять на себя бремя правления. Чтобы сохранить организованное общество и цивилизацию в той форме, в какой мы их признаем, необходима не только консолидация сил, но и полный, безоговорочный контроль над ними.

- Да, - возбужденно сказал Хомс. - Я понимаю. Я давно это понял.

- Тогда вы один из немногих в нашей стране. - Слейтер печально улыбнулся. - Немцы уже начали это понимать и схватывают все на удивление быстро. Японцы всегда это понимали и применяли на деле, но они не в состоянии приспособить эту концепцию к современной механизированной технологии, и сомневаюсь, что когда-нибудь смогут. Что до нас, то война покажет. Либо мы придем к идее консолидации и контроля и в результате выиграем войну, либо наша песенка спета. Так же, как спета песенка Англии, Франции и остальных стран, исповедующих патернализм. И первенствовать будут другие. Но если мы к этому придем, то с нашей производительной мощью и индустриальной механизированной технологией мы станем неуязвимы даже для России, когда пробьет час.

Хомс чувствовал, как по спине у него бегут мурашки. Он посмотрел на Сэма Слейтера, огромное личное обаяние генерала снова хлынуло на него, словно теплый свет маяка, и в эту минуту он понял трагедию человека, которого сама жизнь вынудила взвалить на себя такую ответственность.

- Значит, мы должны к этому прийти. - Хомс почувствовал, что Джейк Делберт искоса поглядывает на него чуть ли не с ужасом. Но ему сейчас было не до Джейка Делберта. У Хомса было такое ощущение, будто он все это давно знал, но знание пылилось где-то в заброшенном чулане его разума, а теперь он вдруг открыл дверь и увидел. - Мы обязаны к этому прийти, у нас нет другого выбора.

- Лично я, - твердо сказал Слейтер, - лично я верю, что нам это суждено судьбой. Но когда наступит тот день, мы должны полностью держать страну под контролем. Пока что ею правят крупные корпорации вроде "Форда", "Дженерал Моторс", "Ю.С.Стил" и "Стандард Ойл". И, обратите внимание, они достигают своей цели очень умело, они прикрываются знаменем все того же патернализма. Они добились феноменальной власти, и за очень короткий срок. Но сейчас главный девиз - консолидация. А корпорации не настолько сильны, чтобы эту консолидацию осуществить, даже если бы они действительно к ней стремились, а они и не стремятся. Только военные могут сплотить страну под единым централизованным контролем.

В сознании Хомса неожиданно возникла картина страны в паутине шестирядных автомагистралей.

- Война все поставит на свои места, - сказал он.

- Надеюсь, - кивнул Слейтер. - Корпорации - анахронизм. Они выполнили свою историческую миссию. Кроме того, они страдают одним опасным недугом, и, если его не излечить, он может стать смертельным.

- Что вы имеете в виду?

- То, что они сами боятся попасть под чью-то власть, хотя над ними никто не стоит. Они уже столько лет разводят свою патерналистскую пропаганду, что поверили в нее сами. Они верят в свою собственную версию сказки о Золушке, в ими же сочиненный наивный миф о нищем мальчике, который становится богачом. И, конечно, это налагает на них некоторые моральные обязательства сентиментального толка - они теперь должны играть роль доброго папочки, которую сами себе придумали.

- Постойте, - сказал Хомс. - Я что-то не совсем понимаю.

Слейтер поставил пустой стакан на пол и грустно улыбнулся Хомсу.

- С ними происходит то же самое, что со многими, слишком многими, старшими офицерами, про которых я уже говорил. Они все - анахронизм, остатки прежнего поколения, воспитанного в викторианскую эпоху.

Люди, контролирующие корпорации, и наши старшие офицеры, в сущности, очень похожи, понимаете? И те и другие пускают в ход новое оружие общества - страх, который они же сами помогли воспитать, но и те и другие по моральным соображениям не склонны применять его в полную силу. Это своего рода пережиток викторианской морали и дышащей на ладан британской школы патерналистского империализма, той самой школы, которая запрещала истязать туземцев в колониях до смерти, если рядом не было миссионера и некому было дать им последнее причастие.

Плечи Хомса заходили от смеха.

- Но это же глупо!

Джейк Делберт кашлянул и поставил свой стакан на стол.

- Конечно, глупо, - кивнул Слейтер. - Логически это абсурд. Но все наши крупные промышленники и большинство наших нынешних офицеров по-прежнему играют эту роль. Все ту же роль заботливого папочки в духе британского империализма. И вы сами видите, как это ослабляет их власть и контроль над подчиненными.

Страх перед обществом - самый действенный залог власти из всех существующих. По сути, единственный ее залог, так как машины уничтожили потенциально положительный кодекс. И тем не менее они безалаберно растрачивают мощь этого оружия, направляя его на самые идиотские мелочи, например пламенно доказывают нежелательность потери девственности до брака, хотя эта проблема давным-давно никого не волнует. Ведь это все равно, что тушить окурок из брандспойта.

Хомс просто зашелся от смеха, это было похоже на припадок. Потом он вдруг снова подумал о своей жене, и смех его тотчас оборвался, не оставив после себя ничего, кроме ошеломляющего изумления перед неоспоримостью рассуждении Сэма Слейтера.

- Это не смешно, - улыбнулся Слейтер. - Их лживая абсурдная мораль наносит гораздо больший ущерб в других областях. Когда они направляют свое оружие на действительно важные проблемы, требующие немедленного решения, как, например, вступать нам в войну или нет, то из-за противоборствующих сантиментов общественного мнения (скажем, патриотизм, с одной стороны, и желание сохранить мир - с другой) проблема теряет реальные очертания, расплывается, сама себя нейтрализует, и в результате мы со всей нашей индустриальной мощью должны сидеть и ждать у моря погоды (когда все знают, что война неизбежна), пока кто-нибудь на нас не нападет и не заставит воевать, и в конечном счете мы же останемся в дураках.

- Это хуже, чем абсурд, - гневно сказал Хомс. - Это... - Он не мог найти слово.

Слейтер пожал плечами.

- Меня от этого просто трясет! - сказал Хомс.

Джейк Делберт снова кашлянул.

- Господа... господа. - Он рывком поднялся на ноги. - Э... У вас пустые стаканы, господа. Вам не кажется, что пора снова выпить? Джеф еще не вернулся. Я... э-э... буду за хозяина. Вы не против?

Никто не засмеялся.

- Мы собрались повеселиться, господа, - настойчиво улыбался Джейк, - это же не дебаты, знаете ли. А? Вам не кажется, что, пожалуй, нам... может быть... стоит... э-э... - Оба смотрели на него пустыми глазами, и Джейк, постепенно умолкнув, как патефон, у которого кончился завод, замер в напряженном молчании.

- Я хочу выпить, - после паузы безнадежно сказал Джейк.

В улыбке Слейтера сквозило откровенное презрение, и Джейк почувствовал, что у него свело горло от непонятного страха.

- Конечно, Джейк, - сочувственно сказал Слейтер. - Давайте выпьем еще по одной. Давайте все выпьем.

- Я одного только не понимаю, - неожиданно заговорил Хомс. - Отчего они все так боятся? Я, например, не боюсь. По крайней мере правды. - И он был сейчас искренен. Он хорошенько покопался в себе и не нашел страха.

Слейтер пожал плечами:

- Влияние среды, вероятно. Психологически это своего рода субъективная ассоциация, отождествление себя с конкретным внешним объектом. Некоторые не могут стрелять в птиц, потому что мысленно ставят себя на их место. Это то асе самое.

- Но это же глупо, - возмутился Хомс.

- Господа, - упрямо вмешался Джейк Делберт. - Господа, я вам уже налил.

- Спасибо, Джейк, - сочувственно поблагодарил Слейтер. В его сочувствии всегда есть что-то зловещее, подумалось Джейку. - Конечно, глупо. - Слейтер повернулся к Хомсу. - Никто не говорит, что это умно. И тем не менее они боятся.

- Да, кстати, - громко вмешался Джейк Делберт. А пошли они к черту! Кто они такие в конце концов? - Скажите-ка, Динамит, как у вас дела с тем новеньким? Как его... Пруит, кажется? Вы уже убедили его, что он должен выступать?

- Кто? - Хомс удивленно поднял глаза. Его сбросила с заоблачных вершин чистой абстракции вниз, в мутное болото конкретного. - А-а, Пруит? Нет, пока нет. Но мои ребята сейчас им занимаются.

- Проводят профилактику? - поинтересовался Слейтер.

- Да, - неохотно ответил Хомс.

- Это прекрасное подтверждение моей теории. Как долго, по-вашему, мы смогли бы держать армию в узде, если бы у нас не было сержантов, которые так боятся нашей касты, что готовы тиранить свою собственную?

- Наверно, не очень долго, - согласился Хомс.

- Секрет в том, чтобы заставить каждую касту бояться стоящих на ступеньку выше и презирать стоящих на ступеньку ниже. Вы очень разумно поступили, что заставили этим заниматься сержантов, а не взялись сами. Потому что так даже сержанты будут яснее себе представлять, какая пропасть отделяет рядовых от офицеров.

- Но это что-нибудь дало? - Джейк настойчиво возвращал разговор к конкретному, уводил его прочь от сатанинской теории молодого Слейтера. - В этом году товарищеские ротные не в августе, а в июне. Вы должны успеть уломать его, а времени у вас меньше, чем в прошлом году. Он ведь, кажется, до сих пор упрямится?

- Я же сказал, что да, - с досадой ответил Хомс, внезапно осознав, что он опять всего лишь капитан. - Но я все это и сам учел. Я знаю, что я делаю. Поверьте мне, сэр.

- Конечно, я вам верю, голубчик, - понимающе кивнул Джейк. Он снова был в своей стихии. И даже рискнул с намеком посмотреть на Слейтера. - Но не забывайте, дорогой, что этот солдат, судя по всему, большевик, настоящий смутьян. Такие, знаете ли, отличаются от общей массы. Я сам твердо убежден, что солдат надо направлять, но большевиков необходимо переламывать. Это единственный способ с ними справиться. И вы не имеете права позволить им одержать над собой верх, иначе потеряете престиж в роте, и все тут же захотят сесть вам на голову.

- Это верно, - вмешался Слейтер. - Если вы открыли свои карты, вы должны довести дело до конца. И не потому, что цель так уж важна. Важно то огромное влияние, которое это окажет на солдат.

- Я пока еще свои карты не открывал. - Хомс почувствовал, что его приперли к стенке. - Сержанты взялись за него в общем-то сами, без моей подсказки. - Он тотчас понял, что загнал себя в ловушку. - Как я и задумал, - добавил он.

- Вот оно что. - Джейк усмехнулся. Теперь его было не провести. Эти молодые пустозвоны все одинаковы, все они смотрят в рот штабному начальству; разводить теории легко, но ты поди примени свои теории на практике, тогда и поговорим. - А вы не боитесь, что солдаты подумают, будто вы уклоняетесь от ответственности?

- Нет. - Хомс понимал, чем это может для него обернуться. - Нисколько. Я просто пытаюсь добиться своего через сержантов, сделать все их руками. Именно так, как говорил генерал. - Он кивнул на Слейтера.

- Я бы не слишком на них полагался, - сказал Джейк. - Если вы не уломаете его в ближайшее же время и не успеете ввести в хорошую форму, вам от него будет мало толку. Вы согласны?

- Да, конечно. Но я наметил выпустить его на зимнем чемпионате, а не на товарищеских, - и Хомс улыбнулся с долей снисходительности, чувствуя, что этот раунд он выиграл.

- Да, но если он отвертится от товарищеских, - не отступал Джейк, - он тем самым все равно посадит вас в лужу и подорвет ваш авторитет. А это не годится. Так ведь? - Он повернулся к Слейтеру: - Я прав?

Слейтер внимательно посмотрел на него и ответил не сразу. Он все это время сидел молча и наблюдал за ними, зная, что они борются между собой за его одобрение. Это ему было приятно. На стороне Джейка, конечно, все преимущества его звания, но Джейк - трус и последователь старой патерналистской школы, которой Слейтер и его поколение рано или поздно неизбежно дадут бой. А молодой Хомс ему нравился.

- Да, - наконец сказал он. - Вы правы. Главное, - он перевел взгляд на Хомса, - чтобы вы как офицер не позволили возникнуть даже тени подозрения, что солдат заставил вас отступиться. Что касается бокса, то сам по себе он здесь не имеет значения, - добавил Слейтер, глядя на Джейка.

Джейк предпочел пропустить последнюю фразу мимо ушей. Перевес был временно на его стороне, к тому же ему удалось сменить тему: пока достаточно и этого. Но он был взбешен уже тем, что ему, подполковнику, пришлось сражаться с Хомсом.

- Если в ближайшее время он не выйдет на ринг, - холодно сказал он Хомсу, - вы обязаны его сломить. Другого пути нет. Спустите с него хоть семь шкур, но по крайней мере к зиме, к чемпионату, он должен быть у вас как шелковый.

- Понимаю, - с сомнением сказал Хомс. В шпильке, отпущенной генералом насчет бокса, он уловил поддержку, но был не до конца уверен, что для наступления у него достаточно крепкие тылы. - Только, думаю, мы так ничего не добьемся, - все же отважился рискнуть он. - Я сомневаюсь, что этого солдата можно сломить.

- Ха! - Джейк посмотрел на генерала. - Конечно, можно.

- Сломить можно любого солдата, - холодно заметил Слейтер. - Вы же офицер.

- Совершенно верно, - веско сказал Джейк. - В свое время я служил здесь же, в Скофилде, и был капитаном, а Джон Дилинджер [Дилинджер Джон (1902-1934) - открыто заявил свой протест против бесчеловечного обращения с солдатами в армии США, публично поклялся отомстить государству и стал на путь разбоя и грабежа; после нескольких ограблений банков был убит агентами ФБР] был рядовым. Вот уж, казалось бы, кого нельзя сломить, хоть тресни. Ничего, обломали как миленького. И не где-нибудь, а прямо здесь, в гарнизонной тюрьме, ей-богу. Он, поверите ли, чуть не весь свой контракт отслужил в тюрьме, - в голосе Джейка звучало негодование. - Тогда-то он и поклялся, что отомстит Соединенным Штатам, даже если это будет ему стоить жизни.

- Судя по вашему рассказу, мне не кажется, что его сломили, - Хомс теперь не мог отступать. - А по тому, как он действовал, когда отсюда выбрался, я бы сказал, что его вообще не удалось сломить.

- Еще как сломили, - возразил Джейк. - Джон Эдгар Гувер и его мальчики свое дело знают. В тот вечер в Чикаго они сломили его раз и навсегда. Так же, как Красавчика Флойда и всю их братию.

- Они его убили, - заметил Хомс. - Но не сломили.

- Это одно и то же, - возмутился Джейк. - Какая разница?

- Не знаю. - Хомс решил сдаться. - Наверно, никакой.

Но он понимал, что разница есть. И голос выдавал его.

- Нет, - сказал Слейтер. - Джейк не прав. Разница очень большая. Дилинджера не сломили. Отдайте ему должное, Джейк, почему не быть честным до конца?

Джейк густо покраснел.

- Вам этого не понять. - Слейтер подчеркнул слово "вам". - Но я Дилинджера понять могу. И думаю, ваш Динамит тоже.

Джейк, весь красный, опустился в кресло, поднес к губам стакан и отхлебнул, а Слейтер продолжал пристально и без всякой жалости смотреть на него.

- Но главное, что его все же убили, как всегда убивают таких, как он. Дилинджер был индивидуалист - это единственное, что его погубило, и вам этого не понять, Джейк. Но именно поэтому его и убили. От закона не уйдешь, понимаете? - Он усмехнулся.

- Капитан, - сдавленно сказал Джейк. - Пока еще есть время подготовить Пруита к товарищеским, но если он не перестанет дурить, я вам настоятельно рекомендую с ним не цацкаться и применить все ваши дисциплинарные права.

- Я так и собирался, сэр. Просто надеялся, что это не понадобится. - Хомсу было сейчас даже немного жалко старикашку.

- Понадобится, - жестко сказал Джейк. - Можете мне поверить. И это приказ, капитан. - Он откинулся в кресле.

Но Хомса это ничуть не встревожило. Погоны полкового майора, на которые он давно целился, были ерундой по сравнению с возможной должностью в штабе бригады. И даже если с должностью не выйдет, Делберт все равно ничего ему не сделает, пока он на виду у Слейтера.

- Главное, - Сэм Слейтер вступил в их разговор, как учитель фехтования, воспользовавшийся паузой в тренировочном бою своих питомцев, чтобы дать им еще несколько советов, - главное - за мелочами не забывать о логике. Вы же не допустите, чтобы один упрямый мул застопорил весь вьючный обоз и помешал доставить боеприпасы на хребет Вайанайе? Если вы не сумеете заставить его сдвинуться с места, вы просто столкнете его в обрыв, не так ли?

- Нет, - сказал Хомс. - То есть да.

- А больше ничего и не требуется.

- Вот, значит, что. Понятно, - нервно сказал Хомс. - Значит, нужно думать о большинстве и о конечной цели? И в интересах главной цели, вероятно, нужно быть даже жестоким? Суть в этом?

- Совершенно верно, - с удовольствием подтвердил Слейтер, и, как ни странно, в нем на миг проглянуло что-то женское. - Любой, в чьих руках власть, должен быть жестоким.

- Ясно. - У Хомса неожиданно возникло ощущение, будто его лишили невинности. Наверно, так чувствуют себя соблазненные девушки.

- Вы быстро схватываете, - похвалил его Слейтер.

После этого Джейк больше не пытался сменить тему. Слейтер опять вернулся к своей теории и говорил теперь чуть ли не захлебываясь. Они с Хомсом все еще разговаривали, когда вошли два полковых майора и, в должной степени пораженные присутствием генерала, начали с опаской слоняться по комнате, мечтая пропустить для храбрости по стаканчику, а как только убедились, что их по-прежнему не замечают, с опаской подобрались к столу и выпили.

Штаб-сержант Джеферсон привез женщин, а они все еще продолжали говорить. Говорили и говорили. Хомс слушал с неослабевающим вниманием, теперь он понимал, что из-за Пруита попал в такое положение, когда нельзя больше оставаться в стороне, он должен либо довести дело до конца, либо сдаться. Слейтер развивал эту мысль с внушающей доверие убежденностью - с ним самим однажды случилось нечто подобное, - и глаза его поблескивали.

Усевшиеся к ним на колени два мясистых женских экземпляра пили и озадаченно слушали. Джейк и оба майора давно плюнули на все это и отправились в другие комнаты заниматься тем делом, ради которого пришли.

Но Хомс забыл, зачем он здесь. Этот разговор приоткрывал ему новые, необозримые горизонты. Он теперь ясно видел многое, о чем раньше даже не догадывался. И он напряженно, сосредоточенно вглядывался в мелькавшие перед ним картины, успевая выхватить только отдельные детали, потому что облака снова все заволакивали; но тут же возникали новые картины, и у него не пропадала надежда, что, может быть, он разглядит их целиком.

- Разум, - говорил Слейтер, - величайшее из всех достижений человечества. Но относятся к нему самым пренебрежительным образом и применяют крайне редко. Неудивительно, что умные, тонкие люди становятся озлобленными циниками.

- Я всегда это чувствовал, - возбужденно сказал Хомс. - Я всю жизнь об этом догадывался. Только смутно.

- Все упирается в боязнь. Боязнь - ключ ко всему. Когда научишься определять степень боязни - а боязнь есть у любого, - ты можешь безошибочно предсказать, насколько человеку можно доверять и до какого предела можно его использовать. Следующий шаг, конечно, это стимулирование боязни искусственно. Она заложена в человеке, ее надо только пробудить и укрепить. Чем сильнее боязнь, тем сильнее контроль.

- Котик, что такое бой-азь? - спросила японка, сидевшая рядом со Слейтером на подлокотнике его кресла.

- Страх. - Слейтер улыбнулся.

- А-а. - Она озадаченно поглядела на свою напарницу.

- Слушайте, мальчики, чего это с вами? - спросила китаянка, сидевшая на коленях у Хомса.

- С нами? Ничего, - ответил Слейтер.

- Может, мы вам не нравимся? - спросила японка.

- Ну почему же? Вы очень славные девочки.

- Ты на меня сердишься? - спросила Хомса китаянка.

- За что мне на тебя сердиться?

- А я знаю? Может, я что не так сделала?

- Пошли, Айрис, - сказала японка. - Ну их к черту. Пойдем найдем того седого, толстенького. Он с Беулой. Может, там будет повеселее.

Айрис встала.

- Я тебя ничем не обидела? - заискивающе спросила она Хомса.

- Да нет же!

- Вот видите? - улыбнулся Слейтер, когда они ушли. - Теперь понимаете, что я имел в виду, когда говорил про боязнь?

Хомс рассмеялся.

- Знаете, - продолжал Слейтер, - я тысячу раз пытался объяснить это Джейку. Я это ему втолковываю с того дня, как сюда приехал. Джейк - человек весьма способный. Если бы он еще умел эти свои способности применить.

- Но он довольно стар, - осторожно сказал Хомс.

- Слишком стар. Вот уж кто действительно блуждает в потемках. А казалось бы, человек с его опытом и выучкой должен уловить дух времени. Но он не улавливает, он все еще боится. Джейк Делберт - трус и такой ханжа, что скорее готов всю жизнь верить в сентиментальную чушь, которую он пишет в своих обращениях к полку, чем попытаться помочь человечеству. А когда все это морализирование подступает ему к горлу, он облегчается с помощью таких вот мальчишников.

Вы не подумайте, что я не терплю подобных людей. Они мне вполне симпатичны, и я к ним прекрасно отношусь. Когда они на своем месте. Но посвящать им дело всей жизни нельзя. Иначе скатишься на дно. Человек должен верить в нечто большее, чем он сам.

- Именно, - горячо сказал Хомс. - Именно в нечто большее, чем он сам. Только где это большее в наше время найти?

- Нигде. Только в разуме. Знаете, Динамит, в капитанах вы уже пересидели, но в майоры вам еще рановато. В вашем возрасте я сам был всего лишь майором. И я тогда еще даже не начал постигать новую логику времени. Если бы не один умный человек, который стал меня продвигать, я бы и по сей день ходил в майорах и был бы Джейком Делбертом номер два.

- Но вы несколько другой случай, - заметил Хомс. - Когда вам объяснили, вы сами захотели прислушаться к голосу разума.

- Именно так. И мы сегодня должны выдвигать людей, которые способны усвоить эту теорию применительно к нашей профессии. А очень скоро их понадобится еще больше. И перед ними открываются совершенно безграничные возможности.

- Звание меня не волнует, - сказал Хомс. Он говорил это и раньше, он помнил, но сейчас это была правда, он говорил искренне. - Меня волнует только, как найти по-настоящему прочную почву, крепкий фундамент, который мыслящий человек мог бы взять за основу, как найти железную логику, которая не подведет. Дайте мне это, а звание пусть катится к черту.

- Точно так же рассуждал и я. - Слейтер еле заметно улыбнулся. - Знаете, человек вашего типа мне бы пригодился. Бог свидетель, у меня в штабе достаточно идиотов. Мне нужен хотя бы один толковый работник. Вы бы хотели перевестись в бригаду и работать у меня?

- Если вы действительно считаете, что я справлюсь. - Хомс скромно потупился. Интересно, что на это скажет Карен? Ха! Будь ее воля, он бы никогда не попал ни на один из этих мальчишников. И что бы тогда его ждало? Он представил себе, какая рожа будет у Джейка Делберта.

- Что значит, если справитесь? Ерунда! Короче, если хотите, считайте, что я вас взял. Я займусь этим завтра же. Понимаете, - продолжал Слейтер, - вся эта история с вашим Пруитом важна лишь в том плане, в каком она касается вас лично. Боксерская команда и даже ваш престиж тут ни при чем. Суть в другом - для вас это лишь разбег, проверка и воспитание характера.

- Мне это раньше не приходило в голову.

- Я думаю, пока вы не развяжетесь с этой историей, вам не стоит переводиться. В ваших же собственных интересах, понимаете? А когда развяжетесь и переведетесь, то сможете послать весь этот дурацкий бокс к чертовой матери. Мы найдем вашей энергии более достойное применение.

- Да, наверно, так и надо. - Хомс не был уверен, что ему хочется рвать с боксом.

- Что ж, - Слейтер улыбнулся и встал. - Я, пожалуй, еще выпью. Думаю, мы с вами наговорились. Теряем драгоценное время, а? Пойду-ка поищу этих дурех.

Он шагнул к столу за сифоном, и от философа не осталось и следа, как будто нажали кнопку и часть его мыслительной системы отключилась.

Капитан Хомс был поражен, а потом даже испугался. Забыть все это было не так-то легко. Ведь перед ним только что возник образ некоей новой силы, которая создаст новый, совершенно иной мир, мир, наделенный реальным смыслом, опирающимся на логику, а не примитивным смыслом проповедей моралистов. И этот смысл пробьет себе дорогу не в теории, а на практике, потому что его опора - реальная сила. Сила удивительно гуманная, обладающая великими потенциальными возможностями творить великое добро и поднять человечество на новые вершины, несмотря на свойственные людям тупое упрямство и инертность. Сила, трагичная в своей гуманности, потому что ее никогда не поймут массы, желающие только заниматься блудом и набивать себе животы. Сила, которую оправдает лишь суд истории, потому что судьбы великих людей и великих идей всегда трагичны. У него все свело внутри от забытого со времен детства непреодолимого желания беспричинно заорать во все горло. Как мог Слейтер с такой легкостью нажать кнопку и все это отсечь?

А потом он внезапно понял, что сомневается - вот те на! Только что услышал и уже сомневается. И он испугался еще больше. Остается ли логика логикой, если в ней можно усомниться?

Слейтер знает все это давно, он к этому привык, и понятно, что он может себя отключать. А тебе это в новинку, вот и все. И в тебе еще жива старая привычка сомневаться. Вот и все. Интересно, а Слейтер хоть немного сомневался, когда услышал об этом в первый раз? Конечно, сомневался, ответил он себе. Но почему-то сам в это не поверил. А что, если Слейтер с самого начала не сомневался? Что тогда? Он даже подумал, не спросить ли Слейтера, сомневался тот или нет, но сердце у него предостерегающе екнуло, и не просто от страха - от ужаса, что такой вопрос сразу выдаст его недоверие.

Он сомневается не в логике, вдруг понял он, он сомневается в себе. Он сомневается в своей способности перестать сомневаться. Может быть, Слейтер в нем ошибся?

Но если Слейтер не прав, значит, логика Слейтера уязвима, ведь так? Капитан Хомс почувствовал, как к нему снова возвращается знакомое ощущение разверзающейся бездны, почувствовал, как земля снова уходит у него из-под ног.

Что было бы, если бы его жена не отказалась приготовить ужин и не ушла на свидание к своему богатому любовнику?

Что было бы, если бы Джейк Делберт предупредил заранее, что вечером с ними будет генерал, и у него хватило бы времени испугаться?

Что было бы, если бы Сэм Слейтер не подпустил Джейку шпильку?

Капитан Хомс с неожиданной ясностью понял, что в этом случае он был бы сейчас другим человеком и все бы у него сложилось совершенно иначе. И когда Слейтер протянул ему стакан с новой порцией виски, рука капитана задрожала.

- Пошли. - Слейтер улыбнулся. - Они все тут рядом, в той комнате.

- Да, да. Конечно. - И Хомс пошел за ним, всем сердцем надеясь, что Слейтер ничего не заметил. Будет ли Слейтер помнить все это и завтра? Неужели потрясший устои мира разговор на самом деле потряс лишь какого-то никому не известного капитана Хомса? И почему земля под ногами никак не хочет замереть, почему она так и норовит куда-то ускользнуть?

Он смотрел на людей в комнате: на развалившегося поперек кровати подполковника со стаканом в руке, на женщину, пьющую с ним, на двух майоров, на штаб-сержанта Джеферсона, обходящего компанию с новым подносом, на Слейтера, с ухмылкой выбирающего себе женщину, на женщину, которую выбрал он сам. Он не знал их; он никого из них не знал и чувствовал сейчас то же, что чувствует человек, который высунулся из окна небоскреба и скользит взглядом вниз вдоль постепенно сходящей на нет, исчезающей из виду стены, туда, где красивые игрушечные машинки жужжат и ползают по улице, как жучки, и надо скорее втянуть голову обратно. Или прыгнуть.

Нет, Хомс, остановись. Ты знаешь эту дорогу, она ведет в тупик, она привела тебя сюда. Главное - верить. Ты должен верить. У тебя должна быть вера. Это и есть ответ. Единственный.

И потому он смотрел на Слейтера и верил. Он смотрел на резвящегося Сэма Слейтера из Шебойгана, как женщина с испугом и все еще с надеждой смотрит на лежащего рядом мужчину, которому она позволила соблазнить себя, которому отдала свою чистоту, а он повернулся на бок и захрапел. Он понимал, что за всем этим должна стоять какая-то логика. Не может же все это быть только прихотью случая.

Завтра он купит в гарнизонном магазине тот новый миксер, о котором она говорила, и, когда она придет домой, миксер будет стоять на кухонном столе. Она увидит его, как только откроет дверь. И тогда она поймет.

Он поднялся на ноги, лишь слегка пошатнувшись, и пошел за толстой китаянкой в дальнюю комнату.

23

А человек, о спасении души которого так тревожились все вокруг, был в эту минуту совершенно спокоен и, подымаясь по лестнице отеля "Нью-Конгрес", вовсе не осознавал себя грешником.

Старое знакомое настроение, какое бывает только в увольнительную, снова завладело Пруитом, и тихий голос нашептывал ему, что до завтрашнего утра обычный ход жизни приостановлен, что завтра он снова сможет думать о своих прегрешениях, а пока не стоит портить то, что ждет его впереди. Пусть у него отобрали горн - ладно, он будет жить без горна. Зато у него есть сейчас другое, что поможет заполнить пустоту, только надо постараться это другое не потерять, потому что скоро оно ему, может быть, очень понадобится. И сейчас гораздо приятнее думать только о Лорен. Лорен - имя-то какое! Не кличка проститутки, а настоящее имя, имя женщины. И когда он повторял его, оно звучало по-особому, мелодией, созданной только для него, как будто ни одна другая женщина никогда не носила такого имени. А он возьмет и переведется из этой спортсменской роты, гори она синим пламенем! Что его остановит? Снова попадет в нормальную армейскую часть, снова будет нормально, на совесть служить. И вернет себе сержантские нашивки, потому что теперь звание снова будет что-то для него значить.

Но тут он вспомнил, что из этой роты его не переведут.

Не переведут так не переведут. Ну и что с того? Что это меняет? А ни черта! Через год всему этому и так конец. Она же все равно собирается работать здесь еще год. А тебе через год как раз подойдет срок возвращаться в Штаты, в эту же пору в тысяча девятьсот сорок втором. Он радостно, громко постучал в железную дверь, внезапно с ясностью представив себе, как все это будет: тихий, солидный военный городок на отшибе, сонно дремлющий день за днем, что-нибудь вроде гарнизона Джефферсон или Форта Райли, добротные кирпичные казармы, стриженые газоны и чистые тротуары в густой полуденной тени старых высоких дубов, стоявших там еще до того, как индейцы сиу кокнули Кастера [Кастер Джордж Армстронг (1839-1876) - известный своей жестокостью американский генерал, сражавшийся с индейцами], - вот в какое местечко надо будет определиться; дома для сержантского состава там тоже кирпичные, а не здешняя фанера на соплях, и там можно будет сразу же ввести ее в местное общество, в тот тесный узкий круг, куда семейные сержанты принимают только своих. Не зря же говорят старые служаки вроде Пита Карелсена, что самые хорошие жены получаются из проституток. После всего, что им выпало, проститутки умеют ценить маленькие радости, многие бывалые люди именно так говорят. "Старики" сплошь и рядом женятся на проститутках. Взять хотя бы Лысого: жена Доума была в Маниле проституткой. Нет, Лысого лучше брать не будем, у него жена филиппинца, это не считается, это все равно что ты бы женился на Вайолет. Но ты не хочешь жениться на Вайолет, ты хочешь жениться на Лорен. И если она мечтает о спокойной, размеренной жизни, что может быть лучше какого-нибудь скромного военного городка, где вот уже шестьдесят девять лет ничего не меняется и не изменится еще лет шестьдесят.

Да и вообще какого черта! Она могла бы выйти за него замуж хоть сейчас, хоть сегодня, и работала бы себе дальше еще год, она же все равно решила остаться еще на год, его это не колышет. Порядочность? Ха-ха! Много она ему дала, эта порядочность! Из порядочности шубу не сошьешь. Все эти чинные дамы с их рассуждениями о порядочности просто стараются прикрыть грехи молодости, когда они тоже были еще живые. Потому что, когда человек живой, это слегка неприлично, и окружающим как-то неловко. Идите вы, милые дамы, знаете куда? Так-то!

- Пру, вы?

Миссис Кипфер любезно впустила его в дверь.

- Вот уж, право, не ждала вас так скоро. Это сюрприз.

- Дела идут? - Он ухмыльнулся, ощущая, как все вокруг плывет волнами, густо пропитанное пахнущим цирковыми опилками праздничным настроением. У миссис Кипфер был чуть взъерошенный вид. Нет, букетик на платье был все так же свеж, просто скрытая камера несколько врасплох застигла даму с рекламы столового серебра, когда мадам пожимала руки приглашенным на прием или пыталась направить в достойное русло беседу с напившимся гостем, которого муж привел к ним на обед.

- Правда, кошмар? - сказала она.

Обе гостиные были набиты битком, солдаты, которым негде было сесть, расхаживали по коридору, перебрасываясь шуточками, два музыкальных автомата вели между собой непрекращающуюся войну, взмыленные девушки хлопали дверьми, "шпильки" со скрежетом царапали пол, и все это было похоже на запущенный полным ходом сборочный конвейер оборонного завода. В облаках табачного дыма расползался сильный запах смеси разных духов, мужской голос во второй гостиной пьяно соревновался с музыкальным автоматом, а из глубины коридора кто-то истошно вопил: "Где же полотенца?"

- Кто не знает, может подумать, у нас тут съезд республиканцев, - устало заметила миссис Кипфер.

- Или даже Всеамериканский съезд ветеранов, - сказал Пруит.

- Нет, только не это!

-Где полотенце?!

Миссис Кипфер поморщилась.

- Гортензия! Жозетта просит полотенце. Она в седьмом номере.

- Сейчас. - Равнодушная черная глыба колышущегося жира нехотя сдвинулась с места. Равнодушная даже к мукам, которые причиняли ей безжалостно врезанные в ее плоть белая наколка и крохотный передничек.

- И посмотри, кому еще нужны полотенца. - Миссис Кипфер рассеянно провела пальцами по щеке. - И пошевеливайся!.. Гортензия! Ее действительно зовут Гортензия. Ужас, правда? Прямо как в кино. Но я не знаю, что бы я без нее делала. Минерва такая лентяйка. Она сегодня больна. В день получки она всегда больна. И я ничего не могу с ней поделать. - Она вздохнула. - Эта мне Минерва! У меня всего две горничные, понимаете. В "Сервисе" их по меньшей мере четыре. Но это и естественно - самое большое заведение в городе.

- А где Лорен? - спросил Пруит.

Миссис Кипфер легонько взяла его под руку и улыбнулась лучезарной понимающей улыбкой.

- Ах, вот оно что. Пру! Так вы поэтому пришли именно в день получки? Как же вам удалось? Одолжили у кого-нибудь? Только чтобы прийти к нам сегодня и увидеть Лорен?

- Зачем мне одалживать? - Верхняя губа и шея у него разом одеревенели. - Если вас интересует, - сдавленно сказал он, - я сегодня кое-что выиграл, вот и решил съездить в город. Пока снова все не проиграл.

- Что ж, с вашей стороны это очень разумно. - Миссис Кипфер продолжала ему улыбаться, склонив голову немного набок. - А сколько же вы, дружок, выиграли?

Безотчетный страх острым ножом рассек его раздражение пополам, половинки отлетели в стороны, оставив после себя абсолютную пустоту, и он судорожно полез в карман, как человек, привыкший считать и пересчитывать каждый цент. Бумажник был на месте. К нему вернулось дыхание.

- Сколько? - повторил он. - Около сотни.

- Ну что ж, неплохо.

- Можно бы и больше. - Он вспомнил, что потратил доллар на две порции виски, когда выпил, чтобы в мозгу захлопнулась дверка и отсекла то, о чем не надо думать (бывает, что эту дверку необходимо срочно захлопнуть, а петли так часто заедают), и теперь от двадцатки оставалось девятнадцать долларов. Минус доллар на такси в оба конца (сегодня он не может добираться на попутных, рисковать нельзя), итого восемнадцать. Ночь с Лорен - пятнадцать, сейчас забежать к ней по-быстрому - трешка, и все это даже без бутылки. Слишком уж впритык, попробуй тут чувствовать себя уверенно.

Миссис Кипфер искоса глядела на него и улыбалась.

- Я, дружок, целиком и полностью одобряю ваш вкус. Но в дни получки Лорен всегда пользуется очень большим спросом. В гостиной есть еще две-три девушки, они пока не заняты.

- Ничего. - Ему захотелось рассмеяться ей в лицо. - Я не спешу. Вы мне просто скажите, где ее искать.

Миссис Кипфер пожала плечами:

- Как хотите. Она в девятом номере. Это прямо по коридору до конца. Вам лучше подождать в коридоре, пока она выйдет. Простите, дружок, опять стучат.

Он ухмыльнулся ей вслед, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться - она даже не догадывается, как близко к истине то, что она заподозрила, - и повернулся, чтобы пройти через холл в коридор.

- Извините, мальчики, но у нас все забито, - объясняла миссис Кипфер в окошко. - Мне просто негде вас принять... Вы, ради бога, извините... Что ж, если вы так считаете, это ваше дело. Очень жаль... Пру-у! - окликнула она его.

- Да?

- Пьяные в стельку, - шепнула она, отойдя от двери. - Я хотела вас спросить, как там сержант Тербер?

- Кто?

- Милт Тербер. Он же, кажется, еще никуда от вас не перевелся?

- Нет, - сказал он. - Пока здесь.

- Он так давно к нам не заходил, я уж думала, он вернулся на континент. Передайте ему от меня привет. Не забудете?

- Не забуду. Обязательно передам. - Уж это он не забудет. Утром после построения подойдет к Церберу и все ему передаст.

- Знаете, вашим мальчикам повезло, что у вас такой старшина.

- Вы думаете? - Пруит поднял брови. - Да, я тоже так считаю. Вообще у нас все так считают. - Ну и ну, подумал он. Ну и ну! Цербер! Кто бы знал?! Ну и ну. Интересно, то ли еще будет?

Дверь девятого номера была открыта, и оттуда выходил техник-сержант морской пехоты, на рукаве у него под шевронами была горизонтальная планка, а не привычное пехотное "коромысло". Он на ходу завязывал галстук. Было удивительно, как Пруит мгновенно уловил в нем все до последней мелочи и как все это сразу стало ему важно. Пока сержант шел по коридору, он не отрываясь смотрел ему вслед.

Лорен вышла почти тотчас за сержантом и быстро зашагала по коридору, выстукивая "шпильками" отрывистое стаккато. Он увидел ее с резко отозвавшейся в сердце внезапностью, как будто это был снимок в натуральную величину, который поймал ее в движении, а она потом сошла с фотографии прямо в коридор - одна рука с зажатой между пальцами белой пластмассовой фишкой придерживала на спине расстегнутое платье, в другой была полная до верху бутылка с коричневой жидкостью, которую она, чтобы не пролить, слегка покачивала из стороны в сторону, как официантка, несущая чашку с кофе. Она шла очень быстро и, проходя мимо Пруита, чуть отвела плечи в сторону, пытаясь разминуться с ним в узком, забитом людьми коридоре.

- Эй, - окликнул он ее, - Лорен!

- Привет, дорогой.

- Эй! Подожди! Куда ты?

- Мне некогда, котик. Ко мне до тебя еще человека три-четыре.

Она вдруг увидела его и остановилась.

- Ой, это ты? Привет! Ну как ты там? - Она взглянула в конец коридора.

- Как я? - И это все, что она может ему сказать? Он лихорадочно искал, что бы ей ответить, время бежало, а в голове не было ни одной мысли. - У меня все прекрасно, - запинаясь, сказал он. - А ты как?

- Вот и хорошо. - Она глядела в конец коридора. - Котик, ты загляни ко мне... - Она посмотрела на свои часики, - ну, скажем, через полчаса, а? Раньше я никак не смогу, миленький.

- Да? - У Пруита свело горло, будто он проглотил что-то вяжущее. - Послушай, - ему пришлось напрячь все силы, чтобы выговорить это. - Послушай, ты меня помнишь?

- Конечно, помню, глупый. - Она прислонилась к стене и глядела в конец коридора. - Ты думал, я могу тебя забыть? Мне просто сейчас некогда разговаривать, миленький. Ты бы зашел через полчаса, давай так и договоримся.

- Ладно, бог с ним. Не надо. - Он отступил на шаг, все еще ничего не соображая.

- Наверное, все равно бы ничего не вышло, - сказала Лорен. - Через полчаса будет уже целая очередь. Человека четыре, не меньше.

- Ясно. Миссис Кипфер мне объяснила, что ты тут нарасхват. Бог с ним. Не буду тебя отвлекать.

- Знаешь что, - она обвела глазами коридор, - их здесь вроде никого нет. Может, я сумею пропустить тебя без очереди. Хочешь?

- Мне твои одолжения не нужны.

Она перестала смотреть в конец коридора и взглянула на него, в глазах ее появилось беспокойство, они ожили, ожили в первый раз за все это время, как будто она только сейчас увидела, что перед ней не просто очередной клиент.

- Ну зачем ты так? А на что, собственно, ты рассчитывал?

- Не знаю.

- Ты пришел в неудачное время, вот и все. Я же здесь не развлекаюсь. Это моя работа, сам понимаешь.

- Твоя работа? - повторил он. - А ты забыла? Три дня назад приходил тут к тебе один. До утра остался. И твердо обещал, что сегодня придет снова. На всю ночь. Помнишь? Это же я, он самый. Мы тогда с тобой целых три часа в постели проговорили.

- Конечно, помню.

- Ничего ты не помнишь. Забыла даже, как меня зовут.

- Почему же? Конечно, помню. Ты Пру. Ты меня тогда еще спросил, почему я этим занялась, и я тебе рассказала. Вот видишь? Я все помню.

- Вижу, - сказал он.

- Знаешь что, иди сейчас в девятый номер и жди меня. Я буду через пять минут. Ты пока можешь там раздеться.

- Нет, спасибо. Если не возражаешь, я лучше подожду, когда ты будешь посвободнее. Поточный метод меня никогда особенно не привлекал.

Она сделала шаг, чтобы уйти - в третий раз, - но вернулась и посмотрела ему в глаза. И все же взгляд ее продолжал скользить куда-то в сторону.

- Из этого тоже ничего не выйдет. Пру, - мягко сказала она. - Со мной сегодня уже договорились на всю ночь.

- Что? - Во рту у него совсем пересохло, и он пожевал губами, чтобы накопилась слюна. - В ту ночь ты ничего такого не говорила. Ты тогда сказала... Зачем ты мне морочишь голову?

- Я тогда не знала. Сегодня день получки, забыл? - терпеливо объясняла она. - Я за один такой день могу набрать вот этих жетонов, - она помахала перед ним белой пластмассовой фишкой, - больше, чем за весь оставшийся месяц. А сегодня здесь будет гулять большое начальство из Шафтера, и они заранее сняли чуть ли не весь дом. Утром позвонили миссис Кипфер и специально просили, чтоб она меня на ночь не занимала.

- Но ты же мне обещала, черт возьми! - возмутился он. - Почему ты ей не сказала? - Остановись, подумал он, зачем ты клянчишь? Разве ты не чувствуешь, когда тебе не рады? Ты уже потерял почти все, хочешь потерять и это?

- Послушай, - у Лорен лопнуло терпение, - неужели ты не можешь понять? Когда приезжает начальство, миссис Кипфер все закрывает. Думаешь, офицерам понравится, если их здесь увидят солдаты?

Ну и стерва, подумал он, ну и подлюга эта миссис Кипфер, все ведь знала!

- А мне наплевать, понравится им или не понравится! Я на это плевал, поняла?

Здоровенный солдат в гражданском, такой толстый, что вполне мог бы быть первым поваром, энергично работая локтями, протиснулся между ними и двинулся дальше. Пруит с надеждой посмотрел на него.

- Эй, ты, рожа! Ослеп, что ли? Куда прешь, болван?! - рявкнул Пруит, но толстый даже не обернулся. Паразиты! - подумал он, - и не облаешь никого, чтоб они все сдохли!

- Тебя бы все равно сюда не впустили, - говорила Лорен, - даже если бы я отказалась. А я бы только потеряла на этом деньги. Шафтерские всегда платят много. Кидают деньги пачками. Что им какие-то пятнадцать долларов? Девушки за одну такую ночь зарабатывают больше, чем за целую неделю. Мне самой обидно, Пру, но что я могла сделать?

- Тебе обидно? А мне, думаешь, как? Ей обидно, - повторил он. - Ей очень обидно. Я ждал этой ночи как не знаю чего! - Что с тобой, Пруит? - подумал он. - Заткнись. Где твоя гордость?

- Ну извини. А вообще, почему ты вдруг решил, что у тебя на меня какие-то права? Ты мне, между прочим, не муж.

- Да уж, это я как-нибудь понимаю. Господи, Лорен, но почему?

- Мы тут с тобой разговариваем, а мне каждая минута стоит восемьдесят центов...

- Какие большие деньги! Ай-я-яй!

- ...и на ночь меня все равно никто не отпустит. Я тебе предлагаю, давай пропущу тебя без очереди. Только говори быстро, хочешь или нет? Мне из-за этого и так придется чуть ли не на уши встать.

Все правильно, подумал он. Женщины очень практичный народ.

- Ну? Что ты молчишь? - торопила она.

Он смотрел на нее, на ее рот, слишком большой на худом, почти детском лице, которое сейчас нетерпеливо хмурилось, и ему хотелось сказать ей, чтобы она шла со своим предложением куда подальше, сказать, чтоб она катилась к черту, а потом повернуться и уйти из этого сумасшедшего дома. Но вместо этого он услышал свой голос, произнесший: "Хорошо", и возненавидел себя за это слово.

- Вот и отлично. Иди в девятый номер. И раздевайся. Я только сдам жетон и вернусь.

И тотчас ушла, очень быстро, а он смотрел, как она торопливо несется по коридору, лавируя в толпе, словно бегун, огибающий препятствия в кроссе по пересеченной местности. Какой-то солдат протянул руку и остановил ее, она улыбнулась, что-то ему сказала, потом рассердилась и побежала дальше.

Еще один Пруит, подумал он. Потом прошел в девятую комнату, чувствуя, как пустота в нем постепенно заполняется гневом, но гнев непрерывно просачивается наружу. Он сел на кровать. Картина, которую он рисовал себе, когда шел сюда, до сих пор стояла у него перед глазами, и от этого в душе все было мертво.

Он услышал в коридоре ее шаги. Но когда он поднял глаза, дверь уже захлопнулась, чиркнула молния, и платье полетело на стул. Она вдруг остановилась и непонимающе посмотрела на него.

- Ты даже не разделся?

- Что? А, да, действительно. - Он встал с кровати.

Казалось, Лорен сейчас расплачется.

- Я же тебе сказала, чтобы ты разделся, пока я хожу. Господи! Я тебя пустила вперед, без очереди, просто по знакомству, а ты даже не хочешь мне помочь.

Пруит стоял и глядел на нее. Он не мог выдавить из себя ни слова.

- Ладно, не сердись, - наконец сказал он. - Дай мне на тебя посмотреть.

- Хорошо.

Он протянул ей три доллара.

Она откинула влажные волосы, падавшие на неспокойные, торопливые глаза, плоский островок между тугими маленькими грудями поблескивал от пота.

- Ты же знаешь, в день получки время ограничивают. Гортензия может постучать в любую минуту.

Он выпрямился, глядя на нее. Глухая боль, от которой занемели скулы, поползла вниз, опустилась по спине вдоль позвоночника и тяжело осела в желудке кислым комком. Она лежала раздетая на кровати, нетерпеливо ждала и, повернув голову, с раздражением смотрела на него.

- Ты мог бы прийти ко мне завтра. И остался бы на всю ночь... Миленький, постарайся побыстрее. Иначе придется отложить до следующего раза.

И тотчас, будто в подтверждение ее слов, в дверь бесцеремонно постучали, и Гортензия заорала:

- Девятый номер, закругляйтесь! Мисс Лорен, время вышло.

- Сейчас! - крикнула Лорен. - Ну постарайся же, - задыхаясь, шепнула она. - Иначе я должна отдать тебе корешок чека и перенести это на другой день.

Стараться ради чего?

- К черту. - Он встал, вынул из брюк носовой платок в вытер пот со лба.

- Что с тобой сегодня?

- Наверно, слишком много выпил. - Он надел брюки. Потом надел рубашку. Потом снова вытер платком лицо. Ботинки надевать было не надо.

- Очень жалко, что так получилось, Пру. Правда.

- Чего ты извиняешься? Ты сделала, что могла. Все очень профессионально.

Когда Лорен протянула ему картонную карточку - корешок чека - и сдачу, она была похожа на школьницу, которая провалилась на экзаменах и попала в список исключенных. Ей хотелось восстановить свою репутацию.

- Придешь завтра?

- Вряд ли. - Пруит поглядел на лежащие у него на ладони полтора доллара: завтра хватило бы заплатить за такси. - Не завтра, так в другой раз, в монастырь можешь пока во уходить.

Он порвал картонную карточку пополам и аккуратно положил на кровать.

- Отдай это какому-нибудь другому трехминутнику. Я насчет своей потенции не волнуюсь.

- Если ты так решил, то пожалуйста.

- Да, я так решил.

- Ладно. Все. Я должна идти. Может, еще увидимся.

Глядя, как она одевается и уходит, он надеялся, она скажет что-нибудь еще, что-то важное, ему хотелось, чтобы она сделала попытку к примирению, которую сам он сделать не мог. Даже в минуту гнева он не хотел разрушать то, что между ними было. Она остановилась у двери, оглянулась на него, и он понял, что она ждет от него первого шага. Но он не мог. Это должна была сделать она. Но она тоже не могла. И ушла.

Он кончил одеваться в одиночестве. От испарений пота воздух в комнате был душный и влажный, как перед грозой, но, когда он вышел в коридор, там оказалось не лучше, и тяжелая, так и не выплеснувшая накопленную энергию, слишком густая кровь стучала у него в висках и глазах. Его лицо было налито этой кровью, на спине рубашки и сзади на брюках уже расплылись пятна пота. Да, подумал он, раньше с тобой такого не случалось. Что-то в тебе изменилось. То ли ты стал хуже, то ли лучше. Он чувствовал себя разбитым и был очень зол.

Проходя по коридору, он увидел Морин. Она вышла из своей комнаты передохнуть и стояла в дверях. Кто-то сумел пронести ей бутылку, и Морин была сильно навеселе.

- Ха! Посмотрите, кто пришел, - пробасила она. - Привет, малютка. Чего это мы такие мрачные? Не можешь попасть к своей единственной и неповторимой?

- Хочешь, зайду к тебе?

- К кому? Ко мне?! Малютка, а что случилось с твоей Принцессой-на-горошине?

- Ну ее к черту. Я лучше пойду к тебе.

- Принцессу, бедняжку, сегодня на части рвут. Солдатики по любви истосковались. Черт, почему я не похожа на девственницу? Мужикам нынче требуются не шлюхи, а матери. Чтоб было за кого прятаться. Тебе надо жениться, малютка, вот что.

- Хорошо. Давай поженимся.

Морин перестала зубоскалить и внимательно посмотрела на него.

- Нет, жена тебе не нужна. А вот выпить тебе надо, ой как надо! Я же вижу, что с тобой.

- Чего ты там видишь? Ты даже не знаешь, в чем дело.

- Со мной такое тоже бывает, только у меня это раза два-три в неделю. А в году пятьдесят две недели, вот и умножь на пятьдесят два. И так всю жизнь. Ты мне голову не морочь, малютка. Старуха Морин соображает.

- Так ты пойдешь со мной? Или не хочешь?

- Пойти можно, только легче тебе от этого не станет. Бери-ка ты, малютка, свои денежки, чеши в ближайший бар и надерись в доску. Тебе только это поможет. Я знаю.

- Ты что, ясновидящая? Я у тебя совета не прошу.

- А я его все равно тебе даю.

- Можешь оставить себе.

- Помолчи. И слушай, что я говорю.

- Хорошо, молчу. Говори.

- Вот я и говорю. Я знаю, что это такое. Как будто тебя запихнули в ящик, а он тебе на два размера мал, и воздуха там ни черта, и ты уже задыхаешься, а вокруг все смеются, веселятся, тру-ля-ля, песни, пляски. Вот что сейчас с тобой.

Она посмотрела на него.

- Ну предположим, - смущенно сказал Пруит. - Валяй дальше.

- Дальше? Значит, так... Со мной это все время. И выход только один - напиться в доску. Я на себе проверила. Ты, главное, усвой: никто в этом не виноват. Это все система. И винить некого.

- Такое не очень-то усвоишь.

- Точно. Это трудно. Потому и надо расслабиться и напиться. А иначе никогда не усвоишь. Понял?

- Ладно. Пойду напьюсь. Только по дороге попрощаюсь с миссис Кипфер. Скажу ей все, что я думаю насчет бандерш с хорошими манерами. Старая курва!

- Ни в коем случае. С миссис Кипфер даже не связывайся, понял? Ты и рта раскрыть не успеешь, как она вызовет патруль. Хочешь прокуковать месяц в тюрьме? Лучше иди и напейся.

- Ладно, - сказал он. - Ладно. Слушай, и что, неужели ничего нельзя сделать? Может, все-таки...

- Нет. Ничего. Потому что никто не виноват. Все дело в нашей системе. Ты должен усвоить: никто не виноват.

- Я в это не верю. - Он положил трешку назад в бумажник. - Но все равно. Я тебя понял.

- Вот и хорошо. А теперь давай чеши. Ты, может, думаешь, я тебя усыновила? Мне тут некогда с тобой лясы точить.

- Иди к черту, - улыбнулся он.

- Следующий! - заорала Морин, едва он закрыл дверь.

Он все еще улыбался, когда миссис Кипфер любезно открыла ему дверь на лестницу, и он без всякого труда сдержал себя, не сказал ей ни слова и только ухмыльнулся.

Ты должен запомнить: никто не виноват, все дело в системе, внушал он себе. Чего ты ждал в день получки? Что тебя встретят с духовым оркестром? Что будет эскорт мотоциклистов? Она просто занята, вот и все. Представь себе, что в день большой распродажи ты зашел в универмаг к своей девушке и хочешь поболтать с ней за прилавком, а вокруг покупатели вот-вот измордуют друг друга до смерти.

- Все дело только в этом, - сказал он ступенькам лестницы. - Она должна зарабатывать себе на жизнь. Как того требует наша система. Что, не правда?

Все дело только в этом, сказал он себе.

Но жесткий, плотный, кислый комок гнева, осевший в желудке, так и лежал там, непереваренный.

Наверное, Морин права. Тебе надо напиться. Надо напиться и успеть рассиропиться, пока ты не перестал верить ее словам. И нечего заговаривать себе зубы, не поможет. Чего ж удивляться, что в этой треклятой стране, в этом треклятом Двадцатом Веке столько алкоголиков!

Какое все-таки имя! Лорен! Идеальное имя для проститутки - романтичное, аристократическое и очень женственное. Лорен прелестная, девушка честная, Лорен - жемчужина Хоутел-стрит! Как тебе могло прийти в голову, что это - красивое имя, что это - имя женщины? - ядовито подумал он.

Что ж, раз так, он пойдет на угол к ресторану "У-Фа", вот куда. Он пойдет в бар, тот, что в подвале, и пропьет там свои тринадцать пятьдесят, тогда посмотрим, как мы будем себя чувствовать. А как мы будем себя чувствовать? Великолепно - вот как. А потом он сядет на автобус и поедет на Ваикики, где обещал быть Маджио, у того там сегодня встреча с его голубым приятелем Хэлом, потому что сегодня день получки, а Маджио уже раздал долги и остался без гроша. Вот мы их и проведаем. И еще слегка выпьем за их счет. Чем черт не шутит, если он здорово напьется, то, может, тоже сумеет подцепить себе какого-нибудь "клиента"? Все остальное он уже пробовал. Что ему мешает провести разведку и в этом направлении?

24

Искать Маджио на Ваикики ему не понадобилось. Маджио сидел у стойки в баре ресторана "У-Фа". Когда Пруит остановился в дверях битком набитого, пьяно орущего бара, ему захотелось расхохотаться во все горло от безумной радости, как хохочет смертник, которому неожиданно отсрочили казнь: маленький итальяшка восседал на кожаном загривке высокого табурета, точно жокей-победитель, окруженный болельщиками, и, снисходительно улыбаясь неистовствующей у его ног толпе, о чем-то спорил с барменом по-итальянски. Пруит глядел на Маджио, и на душе у него теплело. Лекарство, прописанное Морин, не смогло бы так согреть.

- Эй, салага! - крикнул ему Анджело и помахал рукой. - Эй! Я здесь. Иди сюда. Это я!

Пруит с трудом протиснулся ближе к стойке, чувствуя, как губы у него расползаются в улыбке.

- Дышать-то хоть можешь? - спросил Анджело.

- Нет.

- Залезай ко мне на плечи. Отсюда все видно. И есть чем дышать. Шикарно я устроился, да?

- Ты же собирался поехать на Ваикики.

- А я и поеду. Это пока просто так, маленькая артподготовка. Сам-то не хочешь слегка подготовиться, салага?

- Не возражаю, - пропыхтел Пруит, все еще проталкиваясь к стойке.

- Эй, бамбино! - крикнул Анджело бармену. - Принеси-ка этому бамбино стаканчик артподготовки. Этот бамбино мой лучший друг. Ему срочно нужна артподготовка.

Потный ухмыляющийся бармен приветливо кивнул и отошел к другому концу стойки.

- Этот бамбино тоже воевал с Гарибальди! - крикнул Анджело ему вдогонку. - Обслужи по первому классу, он иначе не привык.

Я его уже выдрессировал, - сказал он Пруиту. - Мыс этим бамбино вместе воевали у Гарибальди. Я ему сейчас рассказывал, какой отличный памятник отгрохали нашему Гарибальди американцы на Вашингтон-сквер.

- Откуда у тебя деньги, шпана? Днем ты, по-моему, говорил, что гол как сокол.

- Так и было. Честно. Просто случайно встретил одного из пятой роты, а он мне был пятерку должен, я у него в сортире выиграл. Я ему и говорю, давай два пятьдесят, будем квиты. Теперь вот маленькая артподготовка, а потом поеду на Ваикики, там будет работа посерьезней.

- Рассказывай своей бабушке.

- Не веришь? Посмотри мне в глаза. Такие глаза могут врать? Эй, бамбино, - крикнул он, перегнувшись через стойку. - Давай быстрее! Можешь спросить у бамбино, - он снова повернулся к Пруиту, - спроси его, такие глаза могут врать? Мы с ним вместе воевали у Гарибальди.

- Чего ты несешь? Этот твой бамбино еще молодой мужик, он даже у Муссолини не успел бы повоевать, не то что у Гарибальди. А ты, между прочим, уже косой.

- Ну и что? При чем тут косой? Заткнись, он сюда идет, - Маджио кивнул на приближающегося бармена. - Этот, бамбино - бамбино что надо, - громко сказал он Пруиту, когда бармен поставил на стойку стакан.

- Привет, бамбино, - сказал Пруит. - Ну как, много голубых нынче выгнал?

- Нет, нет. Нет, - бармен развел руками, показывая, какая в баре толпа. - Сегодня их нет. День получки. Большая работа, видишь?

- Бамбино, - сказал Анджело, - это прекрасный памятник. Невероятной красоты.

Бармен покачал мокрой от пота головой:

- Хорошо бы увидеть.

- Как мне тебе его описать? - продолжал Анджело. - Такая красота! Когда я работал на складе "Гимбела", я каждую получку, в субботу, возлагал к этому памятнику венок, вот до чего он красивый.

- Гарибальди, - бармен улыбнулся. - Хороший человек. Мой дед воевал с Гарибальди.

- Вот, пожалуйста, - Анджело поглядел на Пруита. - Понял? - Он повернулся к бармену и показал пальцем на Пруита: - Этот бамбино тоже с ним воевал.

- Говоришь, клал к памятнику цветочки? - ехидно улыбнулся Пруит. - Может, заодно и голубиное дерьмо соскабливал?

- Нет. Дерьмо я поручил своему ассистенту.

- Гарибальди воевал за свободу, - сказал бармен.

- Правильно, бамбино, - кивнул Анджело. - Заткнись, - прошептал он Пруиту, когда бармен отошел от них. - Хочешь мне все испортить? Я же настраиваю бамбино, чтобы он выдал нам артподготовку за бесплатно.

- Пошел твой бамбино к черту. У меня тринадцать пятьдесят в кармане. Настрой его, чтобы напоил нас на все.

- Это другой разговор. Чего ж ты сразу не предупредил?

- Нужно только оставить восемьдесят центов на такси, а остальное можем пропить. Если я снова опоздаю утром на построение - мне гроб.

- Гроб с музыкой, - поправил Анджело. - Старик, ты ведь прав. Без трепа. Эта наша армия у меня в печенках сидит. Только подумать! Гарибальди... Джордж Вашингтон... Авраам Линкольн... Франклин Делано Рузвельт... Гарри Купер... А с другой стороны - наша армия!

- Или, к примеру, генерал Макартур, - сказал Пруит. - И его сын, тоже генерал Макартур... Или, скажем, наш прежний главнокомандующий.

- Верно. Или Великая хартия вольностей... или Декларация независимости... Конституция... Билль о правах... Четвертое июля...

- Рождество, - подсказал Пруит.

- Верно. Или, например, Александр Македонский. И сравни с нашей дерьмовой армией! Все, больше об этом ни слова. Сил моих нету!

- Силы будут. Надо только еще раз настроить бамбино и расширить артподготовку.

- Во-во. Смотри-ка, а ты уже соображаешь. А что, может, поедешь потом со мной на Ваикики? Тринадцать пятьдесят - это не разговор, надолго не хватит.

- Может, и поеду. Если сначала хорошо настроим артподготовку. Вообще-то я голубые компании не люблю. Мне там каждый раз хочется кому-нибудь врезать в морду.

- Брось ты, они хорошие ребята. Просто немного чудные. Со сдвигом. Зато артподготовку настроят на всю ночь.

- Думаешь, кого-нибудь мне найдешь? - заколебался Пруит, хотя в душе давно знал, что поедет.

- Конечно. Папа Хэл найдет тебе кого надо. Чего ты раздумываешь? Поехали.

Пруит посмотрел по сторонам.

- Я же сказал, что поеду. Не ори. И хватит об этом, честное слово! Между прочим, я и так собирался туда. Думал, посижу здесь, потом поеду искать тебя на Ваикики. А что это за бурда у нас в стаканах?

- Джин с лимонадом.

- Это же только бабы пьют. Давай лучше возьмем виски. Деньги пока есть.

- Хочешь виски - пей виски. Я пью джин, у меня впереди серьезная работа. На Ваикики буду пить коктейли с шампанским. Да, старик, я там только это и пью.

Из "У-фа" они вышли в половине одиннадцатого. Кроме мелочи на обратную дорогу, у Пруита оставалось два доллара. Они решили доехать до Ваикики на такси. Срезав угол, перешли через Кинг-стрит к стоянке возле японской женской парикмахерской и встали в хвост очереди, облепившей стоянку густой толпой, почти такой же густой, как в баре. Сегодня всюду была толкучка, даже у японской парикмахерской.

- Это ж обираловка, - пьяно сказал Анджело. - Платить пятьдесят центов с рыла, чтобы проехать три мили до Ваикики. До Скофилда тридцать пять миль, а берут столько же. На такси оно, конечно, лучше, чем в вонючем автобусе. Особенно в получку. Грабят нашего брата солдатика. Все кому не лень.

Такси, в которое им наконец удалось сесть, было уже набито пассажирами, ехавшими до Ваикики, были заняты и заднее, и оба откидных сиденья. Они влезли вперед рядом с таксистом и захлопнули дверь. Шофер тотчас ловко и быстро вырулил со стоянки, освобождая место следующему такси, подпиравшему их сзади. Машина легко влилась в поток автомобилей и медленно заскользила в сторону Пауахи мимо чередующихся светлыми и темными пятнами баров и публичных домов, обогнула квартал и снова выехала на Хоутел-стрит.

- Давай, пока едем, объясню тебе, что к чему. - Анджело пьяно вздохнул. - Это хорошо, что ты в гражданском, а не в форме, - добавил он.

- Да? Интересно. А чем плохо, если в форме? Я, например, форму люблю.

- Зато они не любят. - Анджело ухмыльнулся. - Не дай бог, увидят какие-нибудь их интеллигентные приятели и не так поймут. Могут даже подумать, что они бегают за солдатами.

- Вот еще новости. В Вашингтоне и в Балтиморе это никого не останавливало.

- Так то ж большие города. Гонолулу - деревня. Здесь все друг друга знают. А у тебя что, тоже были дела с голубыми?

- Да нет. Просто мы с одним парнем в Вашингтоне иногда чистили их, тех, кто побогаче. Такие в полицию не заявляют. Один раз замахнешься, они сами деньги отдают.

Такси медленно тащилось по запруженной машинами Хоутел-стрит, сиявшей огнями, как луна-парк. Они ехали мимо крытой галереи неподалеку от АМХ, где возле тиров собралась толпа солдат и одни стреляли из электрических пулеметов по светящимся самолетикам, другие ждали своей очереди, чтобы пьяно облапить грудастую японку в гавайском костюме и сфотографироваться с ней на фоне пальм, нарисованных на куске холста. На будке фотографа висела вывеска: "Привет с Гавайских островов".

- А в Гонолулу их не почистишь, - сказал Анджело. - Они с деньгами на улицу не выходят. Слишком много солдатни.

- Я знаю, - кивнул Пруит.

- Их здесь надо приманивать. Как рыбу на блесну, понял? Черт! - пьяно прорычал он. - С которыми на улице познакомишься, даже стакан не поставят. Зачем им зря деньги тратить? Они себе и за так парня найдут, солдат полный город. Я раньше пробовал приманивать уличных, но потом поумнел, набрался опыта. За все в мире надо платить. Пока опыта не наберешься, расплачиваешься собственной глупостью. А когда тебя чему не надо научат, платишь тем, что уже умеешь. Или дружбой. Но платить обязан все равно. Это мой принцип. Про это даже в книжках пишут, я сам в одной читал.

Такси на черепашьей скорости проползло мимо стоящего впритык к АМХ ларька, где торговали горячими сосисками к где собравшаяся возле фотоавтомата очередь вылезла даже на тротуар, и без того заполненный толпой. Сразу за фотоавтоматом тянулся широкий, усаженный пальмами газон перед зданием АМХ, а напротив светился "Черный кот", куда сейчас тоже было не протолкнуться. На газоне валялись в отключке несколько пьяных.

- Но сегодняшняя компания - это не уличные, - сказал Анджело. - Они народ солидный. Ходят с чековой книжкой, наличными не платят.

Пруит смотрел в окно на газон.

- Как в получку на шахтах.

- Во-во. Старик, это ж было золотое дно. А теперь все уже не то. Настоящим охотникам вроде нас с тобой теперь не развернуться. В "Таверне" половина нашей роты ошивается. Сам увидишь. Можно подумать, у нас там сторожевой пост. Гарис оттуда не вылезает, Мартучелли - тоже. Нэпп, Родес...

- Что, и Академик? - Пруит растерянно улыбнулся. - И он тоже?

- Конечно. И Ридел Трэдвелл, и Бык Нейр, и Джонсон. Блум с Энди тоже чуть не каждый вечер заваливаются. Кого ни назови! Все равно как слет однополчан.

- Балда этот Энди! Я же ему говорил, чтоб он туда не совался. Особенно с Блумом.

Анджело пожал плечами:

- Все равно все туда ходят. Черт бы их побрал! Я думаю, пора организовать профсоюз, ей-богу. Надо же как-то защищать права охотников-профессионалов вроде нас с тобой. А то больно много конкурентов развелось. Всякие недоучим и примазавшиеся.

Такси свернуло в темный тоннель на Ричардс-стрит, слева остались автозаправка Ван Хэм-Янга и Палас-сквер, а впереди замаячили огни Кинг-стрит.

- Это ты про меня. Я и есть примазавшийся.

- Не-е. Ты - другое дело. Я тебя приму в профсоюз. Чего там! Сам буду за тебя взносы платить. Знаешь, а эти голубые забавный народец. Вот Хэл, например. Отличный был бы парень, только яду в нем очень много. Все на свете ненавидит. И всех. То есть кроме меня, конечно. По-моему, его самого бесит, что он такой. Я давно ломаю себе голову, все пытаюсь их понять. А если кого про это спросишь, сразу говорят, ты, мол, сам голубой, и таких надо бить смертным боем. Я лично так не считаю. Которые это говорят, наверно, терпеть их не могут.

- Я их не люблю, - задумчиво сказал Пруит. - Не то чтобы терпеть не могу, но не люблю. Мне в их компаниях неприятно. - Он замолчал. - Почему-то сразу стыдно делается. - Он снова помолчал. - А чего стыдно, не знаю.

- Я тебя понимаю. Со мной то же самое. А в чем дело, тоже не могу сообразить. Они все говорят, они такими родились. Говорят, сколько себя помнят, всегда были такими.

- Это уж я не знаю.

Таксист покосился на них и в первый раз за все время открыл рот:

- Мура это все. Вы, ребята, лучше меня послушайте. Я сам тоже служил. Мой вам совет, держитесь от них подальше. Будете с ними якшаться - сами такими станете. А им только это и надо. Молодых ребят портить - это у них; первое дело. Они от этого удовольствие получают. Я их, тварей, ненавижу. Поубивал бы всех.

- Да, мне тоже говорили, - кивнул Анджело. - Но этот мой знакомый ничего такого со мной не пытался.

- Я их ненавижу, - повторил таксист.

- Ненавидишь, ну и ненавидь, - сказал Пруит. - А нас учить не надо. Сами разберемся. Мы же тебя не учим, как жить.

- Ладно, молчу, - сказал таксист. - Не лезь в бутылку.

- А мне все же интересно, они действительно такие от рождения? - Анджело неподвижно смотрел в окно, неторопливое, плавное движение машины действовало на него умиротворяюще, оно на время отгораживало сидевших в такси от пьяного шумного разгула дня получки; глядя в окно, они ощущали себя лишь сторонними наблюдателями и постепенно трезвели.

Пруит это тоже чувствовал. После лихорадочно бурлящей Хоутел-стрит скупо освещенная многоугольная площадь, где размещалось большинство муниципальных учреждений, казалась безлюдной. Они проехали мимо зыбко чернеющих в темноте зданий федерального правительства и суда, потом мимо Дворца, спрятанного слева за стеной деревьев, потом справа остались Земельное управление и церковь Кауайахао, улица снова начала сужаться, слева промелькнули городская библиотека и муниципалитет - все давно закрыто на ночь, - а они ехали и ехали по Кингу, углубляясь в постепенно сгущающуюся темноту и отдаляясь от центра города.

- Насчет того что от рождения, это я не знаю, - сказал Пруит. - Зато знаю, что многие отличные ребята, когда уходят бродяжить, становятся голубыми, потому что рядом нет женщин. Старые бродяги часто берут в попутчики молодых парней. Вот это я действительно ненавижу. Ребята еще молоденькие, ничего не соображают, а те гады этим пользуются. Хьюстон, это который начальник горнистов, как раз такой. Потому я и ушел из горнистов. Из-за него и его херувимчика.

- Верно, - поддакнул таксист. - Они все на один лад. С ними держи ухо востро, а то не успеешь оглянуться, тоже своим сделают. Сволочи!

- А где ты научился так трубить? - спросил Анджело. - Сколько я слышал разных горнистов, так, как ты, никто не умеет.

- Не знаю. У меня это как-то само получается. Мне горн всегда нравился. - Пруит смотрел в окно на черный сгусток темноты, скрывавший очертания Томас-сквер.

- Жалко, ты больше не горнишь, - сказал Анджело. - Обидно.

- Давай об этом не будем. Поговорили, и хватит, ладно?

- Как хочешь.

И оба погрузились в тишину, в прохладный покой неторопливо скользившей машины. Они чувствовали, что таксиста подмывает поговорить еще, дать совет, но он не хочет заводить разговор первым, боится, что они подумают, будто эта тема его очень волнует. А сами они молчали.

Они сошли перед отелем "Моана" и снова окунулись в жаркую гудящую кутерьму дня получки, снова стали частью толпы.

- Дальше дойдем пешком, - сказал Анджело. - Если подкатим к самым дверям, они еще подумают, мы при деньгах. - Он шагнул на тротуар, повернулся и поглядел на таксиста, который уже выруливал от обочины. - Ха! Смешно.

- Что смешно?

- Да таксист этот. Если бы он так не разорялся, я бы точно решил, что он голубенький. Я их сразу отличаю.

Пруит засмеялся:

- Может, он потому их и ненавидит. Может, боится, что по нему видно.

"Таверна Ваикики" тоже была набита битком. Орали здесь чуть потише, вели себя чуть сдержаннее, но все равно было набито битком.

- Я подожду на улице, - сказал Пруит. - Ты пока сходи посмотри, там они или нет.

- Да ты чего? Ты же здесь уже бывал. Пойдем вместе.

- Бывать-то бывал. Но без денег не пойду.

- У тебя же есть деньги.

- На эти деньги даже стакана не купишь. Что мне, по-твоему, зайти и выйти, если их тут нет? Я не пойду. Буду ждать тебя здесь.

- Как хочешь. Знаешь, пока ехали, я почти протрезвел.

Анджело растолкал толпу и протиснулся в дверь "Таверны". Пруит остался на улице, прислонился к фонарному столбу и, засунув руки в карманы, разглядывал прохожих. Из подсвеченного разноцветными лампами маленького зала рядом с баром сквозь гул разговоров и звяканье стаканов неслась музыка - пьяный пианист играл что-то классическое. Пруит когда-то слышал эту вещь. Но как она называется, он не знал. Мимо прошло несколько хорошо одетых, вполне респектабельных женщин, они оживленно разговаривали с мужчинами, которые явно были моложе их и очень походили на солдат.

Вот что тебе нужно, Пруит, сказал он себе. Богатая дамочка-туристка. У таких женщин денег куры не клюют. И тратят они их не задумываясь. Эта мысль взбудоражила его, у него даже засосало под ложечкой. Но он вспомнил про Лорен и про "Нью-Конгресс", и радостное возбуждение опять осело в желудке плотным кислым комком. Черт побери, ты, кажется, тоже успел протрезветь, подумал он.

Имеет ли мужчина право изменять любимой женщине, если она проститутка и при условии, что встречаться он будет только с богатыми туристками, исключительно ради денег? Есть над чем подумать, Пруит. Загляни на досуге в "Правила хорошего тона". Он все еще размышлял об этом, когда за стеклянной дверью "Таверны" появился Анджело и махнул ему, чтобы он входил.

- Он здесь, - сказал Анджело. - И уже нашел одного для тебя.

Пройдя через бар - неброская богатая обстановка, удвоенные зеркалами пирамиды стаканов, вылощенные, вежливые бармены, рядом с которыми ощущаешь себя человеком второго сорта, - Пруит вслед за Маджио вышел на террасу.

В кабинке за столиком на четверых, ярко очерченные светом на фоне темного вздымающегося моря, сидели двое мужчин. Один - высокий и поджарый, с крошечными седыми усиками и коротко стриженной седой головой, глаза у него ярко блестели. Другой - очень крупный, с плечами во всю ширину стола и с намечающимся вторым подбородком.

- Это Пруит, - сказал Анджело. - Я вам про него, говорил. Мой кореш. Это Хэл, - он показал на худого, - тот самый, я тебе рассказывал. А это Томми.

- Привет. - В резком металлическом голосе Хэла проскальзывал какой-то акцент.

- Здравствуй, Пру, - сказал Томми густым басом, как из бочки. - Ничего, если мы тебя будем так называть?

- Пожалуйста. - Пруит сунул руки в карманы. Потом вынул их. Потом прислонился к стене кабины. Потом опять встал прямо.

- Что же вы, мальчики, стоите? - сказал Хэл с необычной, неамериканской интонацией. - Присаживайтесь.

Начинается, подумал Пруит. И сел рядом с толстяком Томми.

- Я тебе про Томми рассказывал, - сказал Анджело. - Он был дружком Блума.

- О-о, - Томми самодовольно улыбнулся. - Вы только послушайте. Я скоро стану знаменитостью.

- Но они с ним расплевались, - добавил Анджело.

- Да, - сухо сказал Томми. - Ошибиться может любой. Этот ваш Блум - дрянь. Мало того, что скотина, еще и сам голубой, как майское небо.

Хэл довольно засмеялся.

- Что будете пить?

- Коктейль с шампанским, - ответил Маджио.

Хэл опять засмеялся:

- Тони - прелесть! Всегда только коктейли с шампанским! Мне даже пришлось купить шампанское и научиться их готовить. Тони у нас гурман с замашками артиста. Святой Антоний Маджио, покровитель шампанского.

- Бред, - сказал Томми. - Бред сивой кобылы.

Хэл радостно захохотал:

- Наш милый друг не любит католиков. Он сам был когда-то католиком. Лично меня католики раздражают не больше, чем все остальные.

- Я их ненавижу, - заявил Томми.

- А я ненавижу американцев, - улыбнулся Хэл. - Я сам когда-то был американцем.

- Зачем же ты тогда здесь живешь? - спросил Пруит.

- Затем, мой дорогой, что, как это ни грустно, я должен зарабатывать себе на жизнь. Ужасно, правда? Но если уж мы об этом заговорили, то я не считаю Гавайи настоящей Америкой. Как и многие другие места, Гавайи стали Америкой не по собственному выбору, а в силу необходимости. Острова необходимы американским вооруженным силам. Как и все другие язычники, гавайцы с самого начала были обречены на обращение в христианство, причем в самую отвратительную его разновидность.

- Пру, ты что будешь пить? - перебил Томми.

- Коктейль с шампанским, - ответил за него Маджио.

Томми бросил на итальянца уничтожающий взгляд и снова посмотрел на Пруита.

- Да, - сказал Пруит. - Наверно, можно коктейль.

- Ты меня извини, - улыбнулся Хэл. - Когда меня увлекает разговор, я забываю обо всем на свете. Даже о еде.

Хэл подозвал официанта, заказал коктейли, потом опять повернулся к Пруиту.

- Мне интересен твой тип интеллекта. Я люблю разговаривать с такими людьми. Они поддерживают мою угасающую веру в человечество. У тебя пытливый ум, остается только направить его в нужное русло.

- Меня никуда направлять не надо, - сказал Пруит. - У меня есть собственное мнение. Обо всем. Включая гомиков.

Сидевший напротив него Маджио предостерегающе замотал головой и нахмурился. Томми в это время смотрел в сторону.

Хэл тяжело вздохнул:

- Зачем же так грубо? Это неприятное слово. Мы, конечно, к нему уже привыкли, но все-таки. Я понимаю, тебе сейчас немного не по себе. Первый раз в нашей компании...

Пруит заерзал на стуле и поднял глаза на бесстрастное лицо официанта, который ставил перед ними коктейли.

- Да, - сказал он. - Верно. Мне, конечно, все это непривычно. Я просто хотел, чтобы сразу начистоту. Я не люблю, когда меня поучают.

- О! - Хэл поднял брови. - Это мне уже нравится.

- Послушай-ка, Хэл, - резко вмешался Томми. - Ты случайно не забыл, для кого мы его пригласили? Для меня или для тебя?

- Конечно, для тебя, моя радость. - Хэл улыбнулся. - Просто мне интересно поговорить с новым человеком.

- Говори на здоровье. Только, ради бога, не разыгрывай перед ним спектакль. Он по складу не интеллектуал. Пру, дорогой, я правильно говорю?

- Наверно, правильно. Я ведь даже до восьмого класса не доучился.

- Хэл - учитель французского, - вставил Маджио. - В колледже преподает. Что-то вроде частной школы. Учит детей богатых родителей. А Томми работает где-то в центре. Он про свою работу не любит говорить. Томми, где ты все-таки работаешь? - Маджио опять энергично помотал головой и подмигнул Пруиту.

- Я писатель, - сказал Томми.

- Это понятно, - кивнул Маджио. - Но ты ведь и на работу ходишь, да?

- В настоящее время мне действительно приходится работать, - сухо подтвердил Томми. - Но это временно. Как только я накоплю достаточно денег, я целиком посвящу себя литературе. А где я работаю, не важно. Мне эта работа все равно не нравится.

- Я и то ничего о нем не знаю, - сказал Хэл. - Даже где он живет. Он мне ничего о себе не рассказывает. А мне лично все равно, кто что обо мне знает. Кстати, принято считать, что учитель французского чуть ли не обязан быть таким. И это меня вполне устраивает. И между прочим, я даю сугубо частные уроки. Ни в какой школе я не преподаю. Ни в школе, ни "в чем-то вроде школы", - он улыбнулся Анджело. - Но, как я уже говорил, я не путаю работу и удовольствие, и эти кошмарные потомки миссионеров никаких претензий ко мне пока не имеют. Более того, я думаю, им втайне даже нравится, что я такой. Предполагается, что если ты нанял детям такого учителя, то, значит, ты человек светский, с широкими взглядами.

- Давайте еще выпьем, - предложил Маджио. - Мы от самого центра пешком топали.

- Что же ты мне не позвонил? - удивился Хэл. - Я бы за тобой заехал.

- Мы решили пройтись. Чтобы больше пить хотелось.

Хэл подозвал официанта:

- Гарсон! Еще раз то же самое. Знаешь, Тони, мне иногда кажется, ты со мной встречаешься только потому, что тебе это выгодно. - Он повернулся к Маджио с ласковой, почти мальчишеской улыбкой. - Я иногда думаю, если бы я не тратил на тебя деньги, ты бы сбежал от меня без оглядки. Может, поэтому я так тебя и люблю.

- Да ну, Хэл, ты же сам знаешь, что ничего подобного, - запротестовал Маджио. - Смотри-ка, Пру, Блум с Энди! Я же тебе говорил, тут вся наша рота соберется.

- Сегодня ваших здесь немного. - Хэл улыбнулся. - В середине месяца бывает гораздо больше.

Пруит посмотрел туда, куда показывал Анджело. Блум и Энди только что вошли, оба в легких брюках и гавайских рубашках. Вместе с ними было еще пятеро мужчин, ни одного из них Пруит не знал. Они заняли большой стол в углу террасы. Блум громко о чем-то разглагольствовал, размахивая огромными ручищами и напряженно подавшись вперед, к мужчине, сидевшему напротив.

- Бедный Блум, - вздохнул Хэл. - Опускается все ниже и ниже. Я не удивлюсь, если в один прекрасный день он покончит с собой.

- Самоубийство - это для людей тонких, - сказал Томми. - А Блум - приземленная скотина, его на такое не хватит. Но мне нравится этот забавный малыш гитарист. Блум его всюду с собой водит.

- Блум теперь обхаживает Флору, - грустно заметил Хэл. - Видишь вот того женственного блондина? Это Флора. - Улыбнувшись, он посмотрел на Пруита возбужденно блестевшими глазами. - Ты, когда шел сюда, наверно, думал, мы все как Флора?

- Да, - сказал Пруит. - Думал.

- Я догадался. - Хэл улыбнулся. - Нет, мой дорогой, мы не актеры. Нам не доставляет удовольствия изображать женщин. И вообще должен тебе сказать, чем меньше вокруг женщин и чем меньше о них говорят, тем лучше я себя чувствую. В этом мире мне ненавистно очень многое, но больше всего я ненавижу женщин.

- За что же такая ненависть?

Хэл сделал брезгливую гримасу.

- Они - гадость. Ужасно деспотичные. И отвратительно самоуверенные. В Америке настоящий матриархат, ты не знал? Гадость, - повторил-он. - Гаже, чем смертный грех. И с ними противно. Фу!

- Ты же, насколько я понял, отрицаешь религию, - напомнил Пруит. - И вдруг говоришь про грех. Как же так? Я думал, ты в него не веришь.

Хэл посмотрел на него и поднял брови.

- Я и не говорил, что верю. Ты, вероятно, не так меня понял. Про грех я просто к слову сказал. Образное сравнение, не более. А если серьезно, то в понятие греха я не верю. Концепция греховности абсурдна, и я ее не приемлю. Иначе я не мог бы быть таким.

- Не знаю. Может, и мог бы.

Хэл улыбнулся:

- Ты, кажется, говорил, ты не интеллектуал?

- Конечно. Я же сказал, я даже до восьмого класса не дошел. Но насчет греховности мне понятно. И я понимаю, как это можно вывернуть.

- Ты, я думаю, не изучал историю промышленной революции и ее влияние на человечество?

- Нет.

- Если бы изучал, то понял бы, что все разговоры о греховности - софистика. Как можно говорить о грехе в условиях механизированной вселенной? В наш век машин человеческое общество тоже машина. И если подойти к этому объективно, ты поймешь, что грех как таковой отнюдь не реально существующий феномен, а лишь химера, намеренно сконструированная для контроля над обществом. Кроме того, если опять же подойти к этому объективно, ты поймешь, что концепция греховности варьируется в зависимости от темперамента и взглядов конкретного индивидуума, и потому совершенно очевидно, что грех - категория, придуманная человеком, а не элемент мироздания.

- Ишь ты! - восхитился Маджио и залпом выпил коктейль.

- Но поэтому-то понятие греховности и существует, - возразил Пруит. - Все дело как раз в том, что у каждого человека свое понятие греха. А если бы ни у кого на этот счет не было никакого мнения, то не было бы и самой идеи. Вот ты, например, считаешь, что женщины греховны, значит, для тебя так оно и есть. Но только для тебя. Сами женщины от этого ничуть не страдают. Мое представление о них тоже от этого никак не меняется. И если ты считаешь, что женщины гадость, значит, ты тем самым веришь в осквернение, то есть в грех. Я не прав?

- Я же тебе объяснил. - Хэл улыбнулся. - Я это слово употребил исключительно для сравнения. - Он повернул голову, поглядел на Блума и сменил тему: - Томми угораздило увлечься этим типом, можешь себе представить? Мне это совершенно непонятно.

- Нечего врать-то, - сказал Томми. - Человек моего склада, человек тонкий, не может увлечься таким неотесанным тупым скотом.

Пруит посмотрел на толстяка и неожиданно понял, что тот ему кого-то напоминает: в чертах продолговатого лица, в тонкой, линии, носа было что-то очень знакомое, уже виденное, но вспомнить он никак не мог.

И вдруг вспомнил. Когда он дожидался в Форт-Слокуме отправки на Гавайи, он в увольнительную поехал в Нью-Йорк и там подцепил в Гринич-вилидже какую-то богемную девицу в одном из баров на Третьей стрит (девица называла эти бары "бистро"). А на следующее утро она повела его в музей изобразительного искусства, в "Метрополитен", и там, сразу же за входной дверью, высоко на стене стояла в нише мраморная статуя обнаженного греческого юноши с отбитыми ниже колен ногами, девица ему сказала еще, чтобы он обратил внимание. У статуи было точно такое же овальное лицо, такой же прямой без переносицы нос, такие же пухлые щеки - лицо человека, рожденного от кровосмешения, лицо, исполненное необычной мягкости, гордого страдания и осознания бесцельности своей красоты. Одним словом, печать вырождения, подумал Пруит. Неужели Америка вырождается и не дотянет до следующих выборов?

- Как насчет того, чтобы еще выпить? - спросил Анджело. - Мне коктейль с шампанским.

- Если у тебя есть деньги, а у меня нет, - говорил в это время Томми Хэлу, - это еще не значит, что я обязан терпеть твои гнусные выпады.

- Эй, официант! - позвал Маджио.

- Что меня в тебе подкупает, так это твоя удивительная бесхитростность. - Не слушая Томми, Хэл повернулся к Маджио: - Ты прост, как дитя. Давайте покинем этот ужасный вертеп и пойдем лучше ко мне домой. Я купил целый ящик французского шампанского. Тебя это должно соблазнить. Ты когда-нибудь пил французское шампанское?

- А это разве не французское?

- Нет, местное. Сделано в Америке.

- Тю-ю, - разочарованно протянул Маджио. - Я думал, французское.

- Что бы там ни говорил Сомерсет Моэм, а я утверждаю: американскому шампанскому до французского далеко, - сказал Хэл. - И мне ли это не знать?

- Хэл долго жил во Франции, - объяснил Анджело.

- Правда? - спросил Пруит у Хэла.

- Правда. Напомни мне, я тебе как-нибудь расскажу. Хватит сидеть, пойдемте. Тони, я купил шампанское специально для тебя. Из-за этой дурацкой войны его теперь почти невозможно достать. Я хочу сегодня снять пробу. Да и потом, у меня нам будет удобнее. Здесь такая духота! Мне хочется скорее раздеться.

- Хорошо, - кивнул Анджело. - Не возражаю. Пру, ты пойдешь?

Пруит смотрел на громилу Блума, возвышающегося над столом, за которым сидело пятеро щуплых мужчин и с ними Энди.

- Что? - спросил он. - А-а, чего ж, пойдем.

- Прекрасно, - сказал Хэл. - Если бы он отказался, ты бы, наверно, тоже не пошел? - Он поглядел на Анджело.

Маджио подмигнул Пруиту.

- Конечно. Друга я бы не бросил.

- Как трогательно, - фыркнул Томми.

Хэл подозвал официанта и расплатился, выписав чек.

- Я никогда не ношу с собой деньги, - объяснил он Пруиту, пока официант отсчитывал сдачу. - Это, дорогой, я тебе говорю на тот случай, если у тебя возникнут какие-нибудь озорные мысли, - добавил он со своей ласковой улыбкой, улыбаясь больше глазами, чем губами. Он щедро дал официанту на чай: - Все, гарсон. Мы уходим.

- Почему ты все время называешь его "гарсон"? - спросил Пруит.

- "Гарсон" по-французски - "официант". То же, что "бой".

- Я знаю. На это моих познаний во французском хватает. Но у тебя это получается как-то неестественно. Как будто ты ничего больше по-французски не знаешь.

- Меня это не волнует. - Хэл улыбнулся. - Мне нравится так говорить, и я говорю. - Он взял Пруита за рукав гавайской рубашки и обрушил на него поток французских слов, которые взмывали, падали и сливались в воздухе, как отголоски далекой пулеметной очереди. - Вот так-то. - Он опять улыбнулся.

Они прошли к выходу мимо огромного швейцара-вышибалы с перебитым носом, и тот, увидев Хэла, приложил к козырьку фуражки палец и почтительно кивнул. Пруит услышал из зала ту же музыку, которую слушал, стоя на улице, как будто, пока они сидели на террасе, пианист играл только эту мелодию и она никак не кончалась.

- Как называется эта вещь? - спросил он.

- Что? - переспросил Томми. - А, эта? Сейчас вспомню. Я же знаю.

- Рахманинов, Прелюд до минор, - быстро сказал Хэл. - Очень заигранная вещица. Один из коронных номеров этого старого алкоголика. Ее все время заказывает какой-то псевдоинтеллектуал. Tres chic [шикарно (фр.)], - добавил он.

- Что такое "псевдо"? - спросил Пруит.

- Задница из одной половинки, - сказал Анджело.

Хэл засмеялся:

- Вот именно. Иначе говоря, что-то поддельное.

- "Псевдо" - это приставка, - сухо объяснил Томми. - Означает "ненастоящий", "нереальный".

- "Псевдо", - повторил Пруит. - Задница из одной половинки.

25

Они двинулись вчетвером назад по Калакауа мимо "Моаны". На углу Каиулани перешли на другую сторону и зашагали вдоль сплошного ряда магазинов, витрины которых предлагали туристам маски для подводного плавания, резиновые ласты, подводные ружья. В одном магазине продавались только пляжные халаты, купальники и плавки, все с яркими гавайскими орнаментами. Другой магазин торговал исключительно товарами для женщин, и на витрине были выставлены платья и жакеты из тканей, расписанных тоже гавайскими мотивами. Был здесь и ювелирный магазин с маленькими дорогими китайскими статуэтками из нефрита. А за сплошным рядом магазинов стоял знаменитый на весь мир "Театр Ваикики", где пальмы растут прямо в зале. Но сейчас он был закрыт. Время приближалось к полуночи, почти все было закрыто, и улицы, незаметно пустея, принимали ночной облик, Воздух постепенно свежел, с моря доносился легкий ветер, редкие облака, проплывая на восток, заволакивали звездную россыпь. Изогнувшиеся над тротуаром пальмы мягко шелестели на ветру.

За белой громадой "Театра Ваикики" Хэл свернул в сторону от пляжа, в боковую улочку, наполненную шорохами невидимых в темноте тропических растений.

- Чудесное место, правда? - обернувшись, сказал Хэл. - Здесь приятно жить. Все так красиво и просто. И ночь сегодня удивительная.

- Да, да, - откликнулся Томми. - Очарование.

Хэл и Маджио шли впереди, и, разговаривая с маленьким итальянцем, высокий худощавый Хэл сгибался чуть не пополам.

- Я рад, что ты с нами пошел, - шепнул Томми Пруиту. - Я ужасно боялся, что ты вдруг откажешься.

- Мне давно хотелось посмотреть, какая у Хэла квартира. Анджело столько про нее рассказывал.

- А-а. Я-то думал, ты из-за меня.

- Ну, и это тоже. Отчасти. - Он прислушивался к разговору Хэла и Маджио. Хэл, как и Томми, говорил шепотом.

- Где же ты столько пропадал, звереныш? Я по тебе так соскучился. Ты ведь не предупреждаешь, когда тебя ждать. Я каждый раз надеюсь только на случай. Звонить тебе я боюсь, да и номера твоего полка не знаю. Порой мне кажется, ты встречаешься со мной, только когда тебе нужны деньги.

- У меня весь месяц были внеочередные наряды, - соврал Маджио. - Никак не мог вырваться. Спроси у Пру.

- Пру, это правда? - громко спросил Хэл, обернувшись.

- Конечно, правда, - подтвердил Пруит. - Он в черном списке.

- Обманщики вы, - кокетливо сказал Хэл. - Один врет, второй нахально ему поддакивает. Вы, солдаты, все одинаковые. Переменчивы, как фортуна.

- Да нет, ей-богу, - оправдывался Маджио. - Тебе еще повезло, что в эту получку я на бобах. А то бы опять напился, и мне бы снова влепили внеочередные.

- Такое впечатление, что у Тони после каждой получки внеочередные наряды, - заметил Хэл.

- Так оно и есть, - стойко сказал Маджио. - Потому что я в получку обязательно напиваюсь, а потом недели две-три не вылезаю из внеочередных. Каждый раз даю себе слово не пить, а потом все равно напиваюсь. Только сегодня не напился, потому что не на что было. Думаешь, если я не приезжаю, значит, у меня деньги завелись? Ничего подобного. Просто, когда я при деньгах, я сразу напиваюсь. И получаю внеочередные. Так что это разные вещи. Уловил?

Хэл засмеялся:

- Какие нюансы! Ах, милое, простодушное дитя природы. За это я тебя и люблю. Оставайся таким всегда. Будет обидно, если ты вдруг разучишься врать так убедительно.

- Я тебе правду говорю, - запротестовал Маджио. - Я напиваюсь, еду в город к девочкам, и эти сволочи из военной полиции меня каждый раз задерживают. Отсюда и внеочередные.

- А тебе не противно ходить по борделям? - спросил Хэл.

- Постоянная девушка, конечно, лучше. Но бордели тоже ничего. На Гавайях солдатам выбирать не приходится.

Интересно, он всегда так завирается? - подумал Пруит. Ему хотелось рассмеяться. Но Хэл, казалось, ничего не замечал.

- Господи, - неожиданно сказал Томми. - Я бы не вынес. Быть солдатом - это ужасно. Я бы покончил с собой, клянусь.

- Я бы тоже, - согласился Хэл. - Но мы же с тобой не примитивы. У нас слишком тонкая организация.

- Да, наверное, в том-то все и дело, - кивнул Томми.

Хэл засмеялся:

- Тони, но ты хоть понимаешь, что, когда местные женщины по моральным соображениям отказываются иметь дело с солдатами, это играет на руку нам - Томми, мне и другим людям третьего пола? В этом, по-моему, есть доля пикантной иронии. Меня это очень забавляет. Я вижу здесь проявление тенденции, которая в конце концов поможет нам прочно утвердиться.

- Да, наверно, - сказал Маджио. - То есть, я хочу сказать, это вам на руку.

- Пру, ты слышал? - обернулся Хэл.

- Да, - храбро отозвался Пруит. - Слышал.

- Потому что все они ненавидят солдат, - продолжал Хэл, развивая свою мысль с неторопливостью ткача, плетущего узоры для собственного удовольствия. - Потому что они считают, что солдаты - подонки, и, более того, все мужчины подонки. Именно поэтому мои враги, женщины, медленно, но неизбежно сами роют себе яму.

- Это как же? - спросил Пруит.

- Неужели не ясно? - Хэл засмеялся. - А ты посмотри на себя. Вам, солдатам, из женщин доступны только проститутки. Вот вы и идете к нам. Потому что мы в отличие от женщин не боимся грехопадения.

- Не знаю, не знаю. - Но Пруит и сам чувствовал, что голос его звучит неуверенно, потому что слова Хэла были слишком близки к истине, и это его тревожило.

Хэл рассмеялся обаятельным мальчишеским смехом, но не стал добиваться признания своей победы.

- Вот мы и пришли, - сказал он и повел их за собой мимо довольно молодого баньяна, в темноте они спотыкались о распластанные кривые корни, а тонкие прутья еще не вросших в землю воздушных корней хлестали их по лицу.

- Приятно, когда во дворе растет такое чудо, правда? - сказал Хэл. - Осторожнее. Смотрите под ноги.

Они вышли к боковой стене двухэтажного каркасного дома, к подножию наружной деревянной лестницы со сквозными ступеньками; и лестница, и ее опорные столбы из толстых досок были выкрашены в белый цвет.

- Мы обязательно вернемся к этому разговору. Только сначала выпьем, - шепнул Хэл Пруиту. Они все уже поднялись на узкую площадку второго этажа, наискосок от которой темнел густой массой баньян, и Хэл открыл дверь.

Вслед за Хэлом они вошли в небольшую прихожую.

- Устраивайтесь как дома, мои дорогие. Я пошел раздеваться. Если хотите, можете тоже раздеться. - Хэл засмеялся и исчез в коридоре.

- А ничего у него здесь, да? - сказал Маджио. - Тебе бы такую квартирку, скажи? А? Не возражал бы? Представляешь? Черт!

Они стояла вдвоем посреди прихожей и оглядывались по сторонам, пораженные чистотой, порядком и уютом квартиры.

- Нет, - сказал Пруит. - Не представляю.

- Понял теперь, почему я сюда хожу? Помимо всего прочего? После наших бетонных бараков даже не верится, что люди могут так жить.

Стоявший у них за спиной Томми потерял терпение, протиснулся вперед и, пройдя в гостиную, уселся в большое современное кресло из настоящей кожи с хромированными ножками и подлокотниками. И волшебство рассеялось.

- Мне надо отлить, - сказал Маджио. - И спешно требуется выпить, ей-богу. Сортир вон там. Я сейчас.

Он прошел в ту же дверь, что и Хэл, и, провожая его взглядом, Пруит увидел крошечный коридор, одним концом упиравшийся в спальню, слева от которой была ванная. Пруит отвернулся и обвел глазами гостиную.

Слева от прихожей на маленьком возвышении, огороженном коваными железными перилами, стоял небольшой обеденный стол, дверь за ним вела в кухню. В другом конце гостиной была огромная полукруглая ниша застекленного от пола до потолка "фонаря" с приспущенными складчатыми занавесями-драпри, в комнате стояли радиоприемник в высоком деревянном футляре и проигрыватель с двумя этажерками для пластинок по бокам. У правой стены - большой, набитый книгами книжный шкаф и письменный стол в форме буквы "П". Пруит бродил по комнате, рассматривал вещи и пытался придумать, о чем бы заговорить с Томми.

- А тебя когда-нибудь печатали? - наконец спросил он.

- Конечно, - скованно ответил Томми. - Один мой рассказ недавно вышел в "Коллиерс".

- А про что рассказ? - Пруит разглядывал пластинки: здесь была только классика - симфонии, концерты.

- Про любовь.

Пруит поднял на него глаза, и Томми хихикнул густым басом.

- Об одной честолюбивой молодой актрисе и о богатом бродвейском продюсере. Они полюбили друг друга, он на ней женился и сделал из нее звезду.

- Меня от таких историй воротит. - Пруит отвернулся и продолжал разглядывать пластинки.

- Меня тоже, - хихикнул Томми.

- Тогда зачем же их сочинять?

- Людям нравится. Этот товар хорошо идет.

- В жизни все иначе. Такой ерунды никогда не бывает.

- Конечно, не бывает. - Томми поджал губы. - Поэтому людям и нравится. Если им нужна такая литература, значит, пиши то, на что спрос.

- Я совсем не уверен, что им это нужно.

- А ты кто? - Томми басовито хохотнул. - Социолог?

- Нет. Просто я думаю, большинство людей такие же, как я. В настоящей литературе я не разбираюсь, но от басен вроде этой меня воротит.

- Так их же пишут не для мужчин, а для женщин. Эти романтичные, похотливые и высоконравственные дуры обожают подобное чтиво. Кто покупает книги и журналы? В первую очередь женщины. И глотают все без разбора. Должны же они хоть от чего-то получать удовольствие, если из-за своих моральных принципов не получают его в постели.

- Ну, не знаю. Я в этом не уверен.

- Они со своей моралью доиграются. Если вовремя не спохватятся, в один прекрасный день останутся совсем без мужчин.

- Про что это вы? - спросил Маджио, входя в комнату. - Что там про женщин?

Он подошел к письменному столу, туда, где стоял Пруит. Следом за ним в гостиной появился Хэл в таитянском парэу [национальная мужская одежда, распространенная в Полинезии: длинный кусок ткани, который обертывают вокруг бедер, как юбку], расписанном ярко-оранжевыми тропическими цветами в венчиках остроконечных темно-зеленых листьев. Худой и длинный, он выглядел сейчас костлявым и каким-то усохшим, от недавней подтянутой элегантности ничего не осталось. Густой красноватый загар на грубой сухой коже казался неестественным, напоминал ржавчину, будто Хэл намазался йодом.

- Мы говорим, что, возможно, мужчины становятся такими по вине женщин, - объяснил Пруит.

- Я не думаю, - сказал Анджело.

- Я тоже не думал. А теперь начал сомневаться.

- Вот как? - Хэл сверкнул обаятельной мальчишеской улыбкой. - Видишь ли, некоторые действительно такими рождаются. К несчастью или к счастью - это зависит от точки зрения. Так что общая картина несколько сложнее.

Пруит с усмешкой покачал головой.

- Насчет того, что такими рождаются, рассказывай кому-нибудь другому. Можно родиться уродом, это факт. Я уродов насмотрелся на ярмарках - от Таймс-сквер до Сан-Франциско. А чтобы человек родился извращенцем, никогда не поверю.

- Ты бы мог быть очень милым парнем, - недовольно сказал Хэл, - если бы меньше кощунствовал.

- Кощунствовал? - Пруит усмехнулся. - Если ты не веришь в мораль, какое может быть кощунство?

- Важно не то, что ты говоришь. Важно, как ты это говоришь. Судьба таких людей - трагедия. И, как любая трагедия, она возвышенна и прекрасна.

- Я так не считаю. Для меня это все равно что порнография.

Хэл манерно поднял брови и пристально посмотрел на него.

- Твой приятель, пожалуй, начинает мне действовать на нервы, - сказал он Анджело.

Пруит чувствовал, что губы у него расползаются в усмешке, а лицо напряженно немеет, как бывало с ним всегда, когда рядом раздавался знакомый призыв к убийству.

- На мой взгляд, эта твоя теория такие же сладкие сопли, как басня Томми про богатого продюсера.

- Вижу, я в тебе ошибся. - Хэл улыбнулся. - У тебя напрочь отсутствует воображение. При ближайшем рассмотрении ты, оказывается, элементарный тупица.

- Наверно, - усмехнулся Пруит. - Из меня все воображение выбили. Половину, когда бродяжил, а то, что осталось, - в армии.

- Хэл, где твое шампанское? - напомнил Анджело. - Давай неси. Пить хочется - умираю.

- Сейчас, моя радость. - Хэл повернулся к Пруиту: - Когда будешь постарше, поймешь, что воображение способно породить истину, перед которой бессильны любые факты.

- Это мне и так понятно. Зато я не очень понимаю другое. Чем больше мы с тобой разговариваем, тем больше ты мне напоминаешь проповедника. Не знаю, почему.

- Тебе повезло, что ты друг Тони, - сказал Хэл. - А то я бы тебя сейчас отсюда вышвырнул.

Пруит смерил его взглядом и снисходительно усмехнулся:

- Сомневаюсь, что у тебя получится. Но если хочешь, чтобы я ушел, так и скажи. Я уйду.

- О-о! - Хэл улыбнулся Маджио. - Твой приятель - герой.

- Хэл, чего ты обращаешь внимание? - вмешался Маджио. - У него просто характер такой вредный. Дай ему выпить, и он успокоится.

Хэл повернулся к Пруиту:

- Все так просто?

- Выпить, конечно, было бы неплохо.

Томми поднялся с кресла и, подойдя к Пруиту, встал рядом, словно Собрался его защитить.

- Иди ты к черту! - сказал он Хэлу. - Что ты нападаешь на несчастного парня? Он здесь со мной, а не с тобой. Прекрати его шпынять.

- Мне адвокаты не нужны, - заметил Пруит.

- Томми, если тебе не нравится, как я принимаю гостей, ты всегда можешь пойти домой. - Хэл улыбнулся. - Я лично буду только счастлив. Мальчики, вам когда нужно быть в казарме?

- В шесть, - ответил Анджело. - К побудке. - Он резко повернулся и посмотрел на часы на письменном столе, словно вдруг вспомнил, что когда-то должен умереть. - Гадство! - ругнулся он. - Ладно. Мы в конце концов выпьем или нет, черт возьми?

- Ты! - рычал Томми на Хэла. - Дрянь! Подлая грязная тварь! Я ведь сейчас действительно уйду.

Хэл весело засмеялся:

- Не смею задерживать. Хочешь - уходи. - Он повернулся и пошел в кухню.

Томми злобно смотрел ему вслед, его большие руки неподвижно повисли, огромные кулаки были плотно прижаты к бедрам.

- Знаешь ведь, что я не уйду, - сказал он. - Ты ведь знаешь, что мне теперь придется остаться.

Хэл высунул голову из кухни:

- Конечно, знаю. Иди сюда, поможешь мне разлить шампанское.

- Сейчас. - Томми неловко и грузно сдвинулся с места. На лице у него застыла обида.

- Пру; на минутку, - шепотом позвал Маджио. Он отвел Пруита в сторону, и, пройдя мимо проигрывателя, они встали в глубине застекленного "фонаря". - Чего ты пускаешь пену? Хочешь мне все испортить? Помолчи, отдохни.

- Хорошо. Ты извини. Сам не знаю, с чего я завелся. Наверно, из-за этой ерунды насчет того, что такими рождаются. Путать тебе карты я не собираюсь. Но понимаешь, эти типы действуют мне на нервы. Липнут со своими наставлениями, как вшивый полковой капеллан - ходи в церковь, молись богу! Тоже мне Армия спасения! Мол, сначала послушай проповедь, а уж потом накормим. Зачем им это? Зачем обязательно убеждать кого-то, что ты лучше всех?

- Не знаю. Пусть себе болтают, что хотят. Тебе какое дело? Думаешь, я с ними спорю? Никогда в жизни. Они говорят - я киваю. А потом прошу налить еще.

- Хорошо, когда человек так может. А у меня, наверно, не тот характер, я так жить не могу.

Анджело покачал головой:

- Да я и сам как на бочке с порохом живу. Иногда думаю, ох и шарахнет сейчас! За все в жизни надо платить, старик.

- Знаешь, некоторые говорят, эти люди такие благородные, мол, у них такие высокие чувства, что и не передать. Только я что-то не видел. По-моему, у них это больше похоже на ненависть.

- Меня все это не колышет. А терять такую отличную кормушку я не хочу. Так что будь человеком и не вякай. Ладно?

- Конечно. Не бойся, не подведу.

- Ох, старик, напьюсь я сегодня - в доску! Я тебе обещаю. - Он посмотрел на часы: - И в гробу я видел эту вашу побудку!

Из кухни появился Хэл с двумя хрустальными бокалами шампанского. За ним шел Томми и тоже нес в руках два бокала.

- Пардон, подноса у нас нет. - Хэл улыбнулся. - Зато бокалы, как полагается. Пить шампанское из простых стаканов - преступление.

Маджио взял бокал и незаметно подмигнул Пруиту.

- Очень жарко, предлагаю вам всем раздеться, - сказал Хэл. - И чувствовать себя как дома. В конце концов, мы здесь все свои.

- Ты прав. - Томми торопливо протянул один бокал Пруиту, второй поставил возле себя на пол. Раздевшись до трусов, он уселся в кресло и взял с пола бокал. В отличие от загорелого Хэла Томми был белый как молоко. Загорели только шея и руки до локтей, тело его напоминало непропеченное тесто, и смотреть на него было неприятно.

- Я знаю, солдаты трусов не носят. - Хэл улыбнулся. - Для Тони я держу в доме плавки, а тебя, к сожалению, мне одеть не во что.

- Обойдусь, - сказал Пруит. - Посижу в брюках.

Хэл весело засмеялся, к нему вернулось прежнее добродушие.

Так они и сидели, четверо мужчин, раздевшихся, чтобы тело ощутило еле уловимую прохладу, которая просачивалась сквозь проволочную сетку входной двери. Загляни кто-нибудь с улицы в окна "фонаря", эта картина, возможно, укрепила бы в нем веру в теплоту человеческого общения - четверо голых по пояс мужчин, удобно развалившись в креслах, ведут мирную дружескую беседу за бокалом вина.

- Дома я всегда ношу только это. - Хэл небрежно скользнул рукой по складкам парэу. - Вполне в духе гавайских традиций. Сами гавайцы теперь, конечно, расхаживают по пляжу в плавках, но когда-то все они носили парэу. Естественно, с появлением миссионеров это кончилось. А на Таити и до сих пор носят. Но, увы, учителю французского найти работу на Таити так же трудно, как во Франции.

- А когда ты был во Франции? - спросил Пруит.

- Я там был много раз. В общей сложности прожил там пятнадцать лет. Работал в Нью-Йорке, копил деньги, потом уезжал во Францию и жил там, пока деньги не кончались. Естественно, все это было до войны. Когда началась война, переехал сюда. Решил, что уж сюда-то война не докатится. Ты согласен?

- Наверно. Но я думаю, когда мы влезем в войну, в Америке всюду будет одинаково.

- Меня не призовут, я уже слишком стар, - улыбнулся Хэл.

- Я не про это. Начнутся разные ограничения, строгости...

Хэл пожал плечами. У него это вышло очень по-французски.

- Одно время я серьезно подумывал принять французское гражданство. Франция - самая прекрасная страна в мире. Но теперь, - он улыбнулся, - теперь я даже рад, что так и не решился. Странно все это. Та атмосфера свободы, благодаря которой там так приятно жилось, в конечном итоге привела la belle France [прекрасную Францию (фр.)] к катастрофе. - Хэл улыбался, но, казалось, он еле сдерживает слезы. - Таков, наверное, закон жизни.

- Короче говоря, как ни крути, а все равно останешься внакладе, да? - Пруит почувствовал, что выпивка наконец-то дала себя знать и его снова охватило знакомое настроение, возникавшее только в увольнительную. Наконец-то оно снова вернулось к нему, блаженное ощущение беспечности, то самое, с которым он поднимался по лестнице в "Нью-Конгресс". Ему стало грустно. Вот и закатывается солнце, жара отступает, тени становятся длиннее, пора спать. Он поглядел на Анджело - тот тоже пригорюнился и что-то бормотал себе под нос.

- Что, Анджело? Грустишь? - окликнул он его. Почему нельзя просто посидеть с ними, вместе выпить, разогнать их грусть, подумалось ему, что им стоит оставить нас потом в покое? Почему никто не делает ничего просто так, почему ты обязан за все расплачиваться?

- Мне кажется, слово "свобода" давно превратилось в пустой звук, - сказал он Хэлу.

- Я лично считаю себя свободным, - сказал Хэл. - Я сам себе хозяин.

Пруит невесело рассмеялся.

- Может, нальешь еще?

- Хорошо. - Хэл взял у него бокал и пошел на кухню. - По-твоему, я не свободный?

- Мне тоже принеси. - Анджело неуверенно поднялся на ноги и протянул Хэлу свой бокал.

- А есть что-нибудь такое, чего ты боишься?

- Нет, - ответил Хэл, возвращаясь из кухни с полными бокалами. - Я не боюсь ничего.

- Тогда, значит, свободный. - Пруит смотрел на Анджело, который снова сел и залпом выпил шампанское.

- Кто свободный, так это я! - заорал Анджело, опрокинулся в кресле на спину и задрыгал ногами. - Я свободен, как птица, язви ее в душу! Я - птица, вот я кто! А ты не свободный! - крикнул он Пруиту. - Ты закабалился на весь тридцатник. Ты - раб! А я - нет! Я свободен! До шести утра.

- Тихо! - резко одернул его Хэл. - Хозяйку разбудишь. Ее квартира под нами.

- Отвяжись! Плевал я на твою хозяйку! И сам ты катись к черту!

- Ты бы, Тони, шел в спальню, - грустно сказал Хэл. - Тебе надо проспаться. Пойдем. Давай я тебе помогу. - Хэл подошел к креслу Маджио и хотел помочь ему встать. Маджио отмахнулся:

- Не надо. Сам встану.

- Мы с тобой можем остаться здесь. Хочешь? - застенчиво спросил Томми у Пруита.

- Конечно. Почему бы нет? Какая разница?

- Если не хочешь, никто тебя не заставляет, - неловко сказал Томми.

- Да? Тем лучше.

- А я напился! - заорал Анджело. - Оп-ля-ля! Пруит, не продал бы ты душу на тридцать лет, я бы любил тебя как брата!

Пруит улыбнулся:

- Ты же сам говорил, что в подвале "Гимбела" не лучше.

- Верно. Говорил, - кивнул Анджело. - Пру, мы же влезем в эту чертову войну раньше, чем у меня кончится контракт. Ты понимаешь? Я ненавижу армию. И даже ты ее ненавидишь. Только не хочешь признаться. Ненавижу! Господи, до чего я ее ненавижу, эту вашу армию!

Он откинулся в кресле, безвольно уронил руки и замотал головой, продолжая яростно что-то доказывать самому себе.

- Ты печатаешься под своей фамилией? - спросил Пруит у Томми.

- Нет, конечно. - Томми иронически улыбнулся. - Думаешь, мне хочется ставить свое имя под такой глупостью?

- Слушай, а ты же совсем трезвый, - заметил Пруит. - Небось вообще никогда не напиваешься? Почему?.. А зачем ты вообще пишешь эту глупость?

- Ты что, знаешь мою фамилию? - Глубоко посаженные глаза Томми тревожно метнулись и в страхе остановились на Пруите. - Знаешь, да? Скажи, знаешь?

Пруит наблюдал, как Хэл пытается вытащить Маджио из кресла.

- Нет, не знаю. А тебе, значит, стыдно за этот рассказ?

- Конечно. - В голосе Томми было облегчение. - По-твоему я должен им гордиться?

- Ненавижу, - бормотал Анджело. - Все ненавижу!

- Я бы никогда не взялся за горн, если бы знал, что потом мне будет стыдно, - сказал Пруит. - Я горжусь тем, как я играю. У меня в жизни только это и есть. Если бы мне хоть раз потом стало за себя стыдно, все бы пропало. У меня бы тогда вообще ничего не осталось.

- О-о, - Томми улыбнулся. - Трубач. Хэл, среди нас есть музыкант.

- Никакой я не музыкант, - возразил Пруит. - Просто трубач. Теперь уже даже и не трубач. А ты никогда ничего не напишешь, не будет у тебя никакой книги. Тебе только нравится про это болтать.

Он встал, чувствуя, как в голове у него гудит от выпитого. Ему хотелось разбить что-нибудь вдребезги, чтобы остановились вращающие время шестеренки, чтобы не наступило завтра, чтобы не настало шесть утра, чтобы развалился самозаводящийся механизм времени. Он обвел комнату мутными глазами. Разбить было нечего.

- Слушай, ты, - он ткнул пальцем в жирную белую тушу Томми. - Как ты стал таким?

Вечно бегающие, казалось бы, не способные ни на чем задержаться темные глаза Томми внезапно замерли в глубоких багровых глазницах и смотрели прямо на Пруита, становясь все яснее и ярче.

- Я всегда был такой. Это у меня врожденное.

- Тебе ж хочется про это поговорить, я вижу, - усмехнулся Пруит.

Хэл и Маджио напряженно молчали, и он спиной чувствовал, что они наблюдают за ним.

- Неправда. Я не люблю об этом говорить. Родиться таким - трагедия. - Томми улыбался и порывисто дышал, как униженно виляющая хвостом побитая собака, которую хозяин решил погладить.

- Не свисти. Такими не рождаются.

- Нет, это правда, - прошептал Томми. - Я тебе противен?

- Да нет, - презрительно бросил Пруит. - Почему ты должен быть мне противен?

- Я же вижу. Ты меня презираешь. Да? Скажи! Ты думаешь, я мразь.

- Нет. Ты сам думаешь, что ты мразь. Тебе, видно, просто нравятся всякие гнусности. И чем гнуснее, тем больше тебе это нравится. Может, ты стараешься таким способом доказать себе, как сильно ты ненавидишь религию.

- Вранье! - Томми забился в кресло. - Я мразь, и я это знаю. Можешь меня не жалеть. Защищать меня не надо.

- Я и не собирался тебя жалеть. Ты для меня пустое место.

- Я знаю, я мразь, - твердил Томми. - Да, мразь, мразь, мразь.

- Томми, заткнись, - с угрозой сказал Хэл.

Пруит резко повернулся к нему:

- Нравится, что вы такие, вот и любили бы таких же, как вы сами, а вы все время только мордуете друг друга. Если вы верите в ваши сказки, чего же вы так страдаете из-за каждого пустяка? Вечно вас кто-то обижает! Почему вы всегда стараетесь заарканить кого-нибудь не такого? Да потому, что, когда вы только друг с другом, вам кажется, что это недостаточно гнусно.

- Стоп! - сказал Хэл. - Этот жирный боров может говорить про себя что угодно, но ко мне это никакого отношения не имеет. Лично я бунтую против общества. Я ненавижу ханжество и никогда с ним не смирюсь. Чтобы отстаивать свои убеждения, нужна смелость.

- Я от нашего общества тоже не в восторге. - Пруит усмехнулся. Он чувствовал, как горячие винные пары бродят у него в голове, как в виски стучит: "надо, надо, надо, разбей, разбей, разбей, шесть утра, шесть утра, шесть утра". - Я ему мало чем обязан. Что оно мне дало? Я от него получил гораздо меньше, чем ты. Сравни, как живешь ты и как живу я. Взять хотя бы твою квартиру. Но я ненавижу общество не так, как ты. Ты ненавидишь его, потому что ненавидишь себя. И бунтуешь ты не против общества, а против себя самого. Ты бунтуешь просто так, вообще, а не против чего-то определенного.

Он нацелил на высокого худого Хэла указательный палец.

- Потому-то ты и похож на попа. Ты проповедуешь догму. И она для тебя истина. Единственная. Кроме этого, у тебя нет ничего. А тебе не известно, что жизнь не укладывается ни в какие догмы? Жизнь создает их сама - потом. А под догмы жизнь не подгонишь. Но ты и все прочие попы-проповедники, вы пытаетесь подогнать жизнь под ваши догмы. Только под ваши, и ничьи другие. Правильно только то, что говорите вы, а все остальное для вас просто не существует. Если это называется смелость, тогда, может быть, ты действительно смелый, - нескладно закончил он без прежнего запала. - Если, конечно, считать это смелостью.

- Э-ге-гей! - внезапно завопил Анджело. - Смелый - это я! У меня смелости навалом. Я свободный и смелый. Я все могу. Дайте мне полтора доллара, и я вам припру этой смелости из любого винного магазина.

Он кое-как поднялся с кресла и двинулся к двери, шатаясь из стороны в сторону.

- Тони, ты куда? - всполошился Хэл. Все остальное было мгновенно забыто. - Пожалуйста, вернись. Тони, вернись сейчас же, я тебе говорю. В таком состоянии тебе нельзя никуда идти.

- А я погулять! - крикнул Анджело. - Подышать воздухом, мать его за ногу!

Он вышел из квартиры и захлопнул затянутую сеткой дверь. Им было слышно, как его босые пятки шлепают по лестнице. Потом он споткнулся и, с грохотом упав, сочно обматерил баньян. Потом наступила полная тишина.

- О господи, - простонал Хэл. - Кто-то должен его остановить. Нужно что-то сделать. В таком виде ему нельзя появляться на улице, его заберут.

- Вот и пойди за ним, - сказал Пруит.

- Пру, сходи за ним ты, - попросил Хэл. - Сходишь? Ты же не хочешь, чтобы его забрали? Он ведь твой друг.

- Ты его сюда пригласил, ты за ним и иди. - Косо улыбаясь, Пруит плюхнулся на диван и с пьяной решимостью раза два качнулся на пружинах.

- Но я же не могу! - выкрикнул Хэл. - Правда. Если бы мог, я бы за ним пошел. Он такой пьяный, что ничего не соображает. Если его задержат, он, чего доброго, приведет полицию сюда.

- Пусть приводит, - ухмыльнулся Пруит. От выпитого лицо у него занемело и в голове, в каком-то далеком ее закоулке, звонил колокол. Он был пьян, очень пьян, и, непонятно почему, очень всем доволен.

- Но это же нельзя ни в коем случае, - простонал Хэл, ломая руки. - В полиции про нас знают. Им только нужен повод, и они сразу же возбудят дело.

- Это нехорошо, - весело сказал Пруит. - Но ты не расстраивайся. Ты же человек смелый.

Он посмотрел на Томми. Тот встал с кресла и начал одеваться.

- Ты куда это? - резко спросил его Хэл.

- Я ухожу домой, - с достоинством ответил Томми. - Сию же минуту.

- Послушай, Пру. Я бы за ним пошел. Честное слово. Ты даже не представляешь, как много значит для меня этот малыш. Но если меня задержат, мне конец. А он в таком состоянии, что меня задержат обязательно. Даже если просто увидят рядом с ним. Им нужен только предлог. Я потеряю работу. Меня выгонят отсюда. - Он дрожащими руками обвел комнату. - Я останусь без дома.

- Я думал, про тебя все все знают.

- Конечно, знают. Еще как знают, поверь мне. Но если вмешается полиция и будет громкий скандал - это совсем другое дело. Ты же сам понимаешь, никто за меня не вступится.

- Да, - кивнул Пруит. - Я тоже так думаю. Жизнь штука суровая.

- Пожалуйста, догони его, - умолял Хэл. - Хочешь, я встану перед тобой на колени? Вот, смотри, Прошу тебя, пойди за ним. Он же твой друг.

Пруит начал надевать носки и обуваться. Пальцы плохо слушались, он никак не мог завязать шнурки. Стоявший на коленях Хэл потянулся помочь ему, но Пруит ударил его по руке и завязал сам.

- Ты ведь не очень пьян?

- Нет, - сказал он. - Не очень. Я никогда не напиваюсь.

- Ты его догонишь? Да? И если вас задержат, ты ведь не приведешь сюда полицию, правда?

- Что за вопрос? Даже некрасиво. Конечно, нет. - Он встал и поглядел по сторонам, отыскивая рубашку.

- Всего доброго. Спасибо за чудесный вечер, - сказал Томми с порога. - Пока, Хэл. Пру, надеюсь, мы с тобой еще увидимся. - Он вышел и хлопнул дверью.

Пруит снова плюхнулся на диван и захохотал:

- До чего воспитанный парень!

- Пру, пожалуйста, иди скорее. Не теряй время. Тони совершенно пьян и не понимает, что делает. Отвези его в гарнизон и уложи спать.

- Он же оставил здесь все вещи.

- Возьми их с собой. - Хэл начал собирать вещи Маджио. - Только не приводи его сюда. Могут быть неприятности, он очень пьян.

- Ясно. Знаешь, у меня нет денег на такси.

Хэл побежал в спальню за бумажником.

- Вот, - сказал он, вернувшись. - Держи. Доедете с ним до центра, а оттуда возьмете такси. Пятерки хватит?

- Не знаю. - Пруит ухмыльнулся. - Уже поздно, автобусы не ходят. До центра сейчас тоже только на такси доберешься.

- Тогда возьми десятку.

Пруит печально покачал головой:

- Понимаешь, какая штука... Маршрутки ходят до двух. А сейчас уже почти два.

- Даже в день получки?

- Конечно. Каждый день одинаково.

- Хорошо. Вот тебе двадцать. И прошу тебя. Пру, скорее.

Пруит медленно, через силу помотал головой:

- С Анджело не просто. Он когда напьется, ему обязательно девочку подавай. А иначе буянит, скандалы устраивает. Потому его и забирают.

- Ладно. Вот тебе тридцать.

- Да ну что ты, - улыбнулся Пруит. - Это неудобно. Убери деньги, я их не возьму. Довезу его домой и так, что-нибудь придумаю.

- Тьфу ты! Держи сорок. Четыре десятки. У меня больше нет. Только иди скорее. Пожалуйста, Пру, не копайся. Я тебя очень прошу.

- Что ж, этого, думаю, хватит. Теперь уж как-нибудь доберемся, - Пруит взял деньги и медленно побрел к двери.

- Но ты хоть не очень пьян? - беспокойно спросил Хэл.

- Я никогда не напиваюсь так, чтобы не соображать. Не волнуйся, я тоже не хочу, чтобы его забрали. Правда, по другим причинам.

У двери Хэл пожал ему руку:

- Ты заходи. Можешь как-нибудь прийти один, без Тони. Не жди, пока он тебя позовет. Для тебя мой дом открыт всегда.

- Спасибо, Хэл. Может, и зайду. Всегда приятно иметь дело с людьми, которые не боятся отстаивать свои убеждения.

На углу он оглянулся. Дверь была уже закрыта и свет выключен. Он пьяно ухмыльнулся. И с удовольствием пощупал в кармане четыре хрустящие десятки.

26

Улица сейчас выглядела совсем по-ночному, пустая, словно вымершая. Даже от темных притихших домов и от уличных фонарей веяло ночным оцепенением.

Ни Анджело, ни Томми нигде не было. На Томми наплевать, главное - Анджело. Поди догадайся, куда понесло этого пьяного дурачка. Он мой пойти назад к Калакауа. А если вдруг надумал искупаться, мог с тем же успехом повернуть в другую сторону и пойти к каналу Ала-Уай. Пруит зажал под мышкой пакет с вещами Анджело - хруст бумаги громко прорезал застывшую прозрачную тишину ночи - и полез в карман за монеткой. Но там были только четыре десятки Хэла. Он снова довольно усмехнулся, шатаясь побрел к канаве у обочины и долго жег спички, пока наконец не нашел подходящий плоский камешек.

Спешить было незачем, все сейчас зависело от удачи. Черт его знает, куда он мог пойти, этот итальяшка. С безмятежным фатализмом пьяного Пруит ни о чем больше не волновался. Где-то рядом, парами, как ястребы, кружат патрули ВП [военная полиция], но, пока они наткнутся на Анджело, может пройти еще часа два.

Аккуратно, с пьяной тщательностью он обтер камешек - движения его были неторопливы и размеренны, неподвижный покой ночи доставлял ему наслаждение, - потом поплевал на него, растер слюну по плоской поверхности и щелчком подбросил в воздух, как монету. Совсем как в детстве, подумал он.

Ведь этот дуралей запросто мог вернуться к Хэлу. Тот, конечно, его впустит. Может, он сейчас преспокойно дрыхнет у Хэла, а ты тут ходи, ищи его.

Мокрая сторона - Калакауа, сухая - канал. Он зажег спичку и нагнулся, вглядываясь в темноту. Камешек лежал мокрой стороной кверху.

Отлично.

Он повернул налево и пошел назад, к "Таверне", чувствуя себя охотником, идущим через лес по следу. На широкой, слегка изгибающейся улице между длинными рядами кварталов не было ни души. Трамвайные рельсы тянулись вдаль, теряясь в темноте. Ни машин, ни автобусов, ни людей - все вымерло. Фонари горели через один. Его шаги громко отдавались в тишине. Он сошел с тротуара и побрел по траве.

На секунду остановился, прислушиваясь, но потом вспомнил, что Анджело ушел босиком. И в одних плавках!

Здешние патрульные ВП были ребята крутые. Их направляли в Гонолулу из Шафтера и штаба дивизии. Здоровенные и высокие, ничем не уступавшие "вэпэшникам" Скофилда, они всегда ходили парами, тяжело топая солдатскими ботинками, над которыми ярко белели тугие краги. В Скофилдской роте ВП, патрулировавшей гарнизон, Вахиаву и окаймленную с обеих сторон высокими деревьями дорогу вдоль водохранилища, служили такие же здоровенные и такие же крутые парни, но кое-кого из них Пруит знал, и поэтому ему казалось, они вроде помягче. С несколькими из них он плыл сюда, на Гавайи; хорошие были ребята, пока не надели белые краги. В Скофилде, попади он в передрягу, всегда оставалась надежда, что один из патрульных окажется знакомым и с ним можно будет договориться. Здесь же он не знал никого. И Анджело хорош: шатается где-то пьяный, босой, в одних плавках! Он захохотал во все горло. И почти тотчас замолк, услышав, как громко разносится его смех в тишине.

Прочесывая Калакауа, он заходил в темные дворы, шарил глазами по стоявшим на углах скамейкам, нагибался и заглядывал под них. Старик, тебе повезло, что ты не вышел ростом, иначе мог бы и сам угодить в ВП. Когда пароход привозил с континента пополнение, начальник военной полиции стоял у трапа, оглядывал каждого новенького с головы до ног, и, если тыкал в тебя пальцем, возражать было бесполезно. Он отбирал самых высоких и не отдавал их никому, эти были его, с потрохами. И если уж кого выбрал, то привет семье! Ему вспомнилось, как отозвали в сторону одного верзилу ростом под два метра, который сошел по трапу как раз перед ним. Парня спасло только то, что он был приписан к авиации. Шеф полиции тогда чуть не лопнул от злости.

Казалось, он бродит так целую вечность, он каждую минуту ждал, что рука с черной форменной повязкой схватит его сзади за плечо. Если его поймают, то конец, прощай, мамаша, целую нежно! Эти мальчики свое дело знают, и они не гражданская полиция, их не волнует, что останутся синяки. Переходя Льюэрс-стрит, он внимательно обыскал ее глазами. А на перекрестке Ройял Гавайен-стрит ему почудилось, что вдали, на другой стороне Калакауа, мелькает какая-то тень. Он перешел Калакауа и крадучись двинулся вдоль парка, окружавшего отель "Ройял Гавайен". Когда он добрался до Прибрежной улицы, до того места, где от Калакауа отходила асфальтированная подъездная дорожка к отелю, то увидел, что на скамейке перед входом на территорию "Ройял Гавайен" неподвижно сидит человек в плавках.

- Эй, Маджио, - позвал он.

Человек на скамейке не шелохнулся.

Не спуская глаз со скамейки, будто он подкрадывался к оленю, которого увидел сквозь листву, Пруит стал пробираться к каменному бордюру парка мимо высоких гладких стволов королевских пальм, через ярко-зеленые днем, а сейчас черные заросли травы и кустарника, подступавшие к самому тротуару.

В нескольких шагах от скамейки горел уличный фонарь. Теперь Пруит ясно видел, что это Маджио. Он облегченно вздохнул.

- Маджио, ну ты даешь!

Собственный голос навел на него жуть. Человек на скамейке даже не шевельнулся, распластанные по деревянной спинке руки и запрокинутая курчавая голова были все так те неподвижны.

- Анджело, это ты? Просыпайся, дурак! Что ты молчишь, зараза?

Человек не шевелился. Пруит подошел к скамейке, остановился, поглядел сверху на Маджио и неожиданно улыбнулся, почувствовав, как неподвижна окутывающая их ночь, а еще он почувствовал, что сквозь заросли кустов от отеля "Ройял Гавайен" веет роскошью, богатством и покоем.

Здесь останавливаются кинозвезды, когда приезжают на Гавайи отдыхать и сниматься. Все кинозвезды. Вот было бы здорово, подумал он. Он ни разу не бывал по ту сторону кустов, но иногда проходил мимо отеля по пляжу и видел людей в патио. Да было бы здорово, подумал он, если бы какая-нибудь кинозвезда вышла в парк, увидела бы меня и пригласила к себе в номер. Может, она сейчас возвращается с ночного купания, вся в каплях воды; вскинув руки, она снимает резиновую шапочку, и длинные волосы падают ей на плечи.

Он оторвал взгляд от лица Маджио и, посмотрев на темную подъездную дорожку, в самом конце которой светился слабый огонек, с неожиданной уверенностью подумал, что вот сейчас эта женщина придет сюда, он знал наверняка, что она сейчас выйдет из отеля поискать себе мужчину и увидит, что он здесь и ждет ее. Говорят, у кинозвезд насчет этого очень Просто. Внезапно резкая боль судорогой свела ему все внутри - он вспомнил Лорен и "Нью-Конгресс". Он стоял и смотрел на пустую темную дорожку. Ну и способ зарабатывать на жизнь!

- Эй, хватит дрыхнуть. Просыпайся, макаронник. Вставай, рванем сейчас в центр, к девочкам.

- Извините, сэр, я больше не буду, - пробормотал Анджело, не открывая глаз и не двигаясь. - Только не сажайте под арест, сэр. Только не заставляйте оставаться на сверхсрочную. Я больше не буду, сэр. Честно.

Пруит нагнулся и потряс его за голое костлявое плечо:

- Хватит, просыпайся.

- Я не сплю. Просто двигаться не хочется. Возвращаться неохота.

- Придется.

- Знаю. Слушай, а может, посидим здесь подольше? Вдруг придет какая-нибудь кинозвезда. Может, мы ей понравимся и она увезет нас на своем самолете в Штаты. Прямо к себе на виллу, прямо в свой бассейн. Как ты думаешь? А что, если вот так замереть с закрытыми глазами, сидеть и не двигаться, а потом открыть глаза - может, ничего этого больше не будет? Ни улицы, ни скамейки, ни проходной, ни побудки...

- Размечтался, - фыркнул Пруит. - Кинозвезду ему подавай. Ну ты надрался! Вставай, одевайся. Вот твои вещи. Я принес.

- А они мне не нужны.

- Раз уж я принес, надевай.

- Отдай их индейцам. Им ходить не в чем. У них только срам прикрыт. Ты что-то там говорил про девочек. Или мне послышалось? - Анджело открыл глаза, повернул голову и вопросительно поглядел на Пруита.

- Не послышалось. Я нагрел твоего приятеля на сорок зеленых. Он боялся, что тебя заберут и ты приведешь к нему полицию. Послал меня, чтобы я тебя нашел и отвез домой.

- Черт! - Анджело энергично потер лицо руками. - Я не пьян, друг. - Он помолчал. - Черт, а ты, оказывается, и сам не промах. Я из него никогда столько не вытягивал. Мой рекорд - двадцать два пятьдесят. И то вроде как в долг. Правда, отдавать не собираюсь.

Пруит рассмеялся:

- У меня бы тоже ничего не вышло. Но он так перетрухнул, что наложил полные штаны.

- Серьезно?

- Шучу.

- А я ведь не пьяный. Пру. Смотри! Я вас всех разыграл. - Он встал со скамейки, и в тот же миг ноги у него подкосились. Он повалился назад и, чтобы не упасть, вцепился обеими руками в фонарный столб. - Видишь?

- Да, конечно. Ты не пьяный.

- Конечно, не пьяный. Просто споткнулся, тут вон какая выбоина. - Он рывком выпрямился и осторожно отпустил столб. - Оп-ля-ля! - откинув голову, заорал он во всю мощь своих легких. - Все к черту! Остаюсь на сверх-срочну-ю!

Он потерял равновесие и начал опрокидываться на спину, Пруит быстро шагнул вперед и еле успел поймать его за поясок плавок.

- Замолчи, балда! Хочешь, чтобы нас патруль забрал?

- Эй, патруль! - заорал Анджело. - Патруль! Идите, забирайте нас! Мы здесь!

- Вот ведь болван! - Пруит резко отпустил поясок его плавок, и Анджело, рухнув как подкошенный, растянулся во весь рост на тротуаре.

- Смотри, Пру. Меня пристрелили. Я убит. Несчастный убитый солдатик, один как перст в этом похабном мире. Ребята, отошлите мою медаль домой, маме. Может, старушке удастся ее заложить.

- Вставай, - усмехнулся Пруит. - Хватит. Пошли отсюда.

- Встаю. - Цепляясь за скамейку, Анджело кое-как поднялся на ноги. - Пру, как ты думаешь, а мы скоро влезем в войну?

- Может, и вообще не влезем.

- Влезем как миленькие.

- Да, я и сам знаю.

- Тебя никто не просит щадить меня и скрывать правду, - пробасил Анджело, копируя женственные интонации Томми. И, не удержавшись, расхохотался. - Я бы выпил чего-нибудь поприличнее. Эту гадость пить невозможно, - передразнил он манеру Хэла, тщательно выговаривая каждое слово. - Черт с ним. Пошли. Давай вернемся в город.

- Придется вызывать такси из автомата, но сначала ты оденься.

- Хорошо, Пру. Как скажешь, так и сделаю. - Анджело сдернул плавки до колен и начал вылезать из них. Зацепился ногой и снова упал. - Кто меня ударил? Кто посмел? Покажите мне эту сволочь!

- Тьфу ты! - Пруит подхватил маленького итальянца под мышки и волоком потащил подальше от фонаря в темноту кустов.

- Эй, ты что? - запротестовал Анджело. - Осторожнее! Ты мне так всю задницу обдерешь. Здесь песок.

- Сейчас же одевайся и линяем отсюда. А то тебе не только задницу обдерут... Тс-с-с! Слышишь?

Оба затаили дыхание и прислушались. Анджело внезапно протрезвел. Издали, с улицы, доносилось тяжелое топанье солдатских ботинок. Шаги приближались - не бегом, но довольно быстро. Вместе с шагами в воздухе плыли неясные голоса, потом Пруит с Анджело услышали удар резиновой дубинки по столбу.

- Идиот! - прошипел голос. - Потише не можешь?

- Ладно, успокойся, - отозвался второй голос. - Думаешь, я сам не хочу кого-нибудь заловить? Тебе хорошо, ты уже капрал.

- Тогда не шуми. Идем.

Тяжелая рысца, мягкий скрип краг, бесшумно болтающаяся на шнурке резиновая дубинка. По ночам они охотятся парами, бродят всюду, где бывают солдаты, и, опережая их появление, ползет страх - эту надежную защиту им обеспечил Закон, - а они с подлым удовольствием наблюдают, как люди отводят глаза в сторону. Они рыщут парами по всем тем местам, где солдаты, желая забыться, пьют, дерутся, орут или, желая вспомнить, что они люди, суют руки в карманы. Солдатам забываться нельзя, говорят они своим появлением, и вспоминать солдатам тоже ничего нельзя, и то и другое - измена.

- Ну вот, доигрался, - сказал Пруит. - Пошли назад. Надо сматываться.

- Извини, Пру.

Анджело покорно двинулся за ним. Он теперь протрезвел, и ему было стыдно, что из-за него могут быть неприятности. Они прошли по самому краю широкой полосы асфальта, тянувшейся к резиденции кинозвезд, прошмыгнули наискосок через парк, мимо офицерской гостиницы "Уиллард-инн" и, задыхаясь, долго бежали сквозь кусты, пока не выскочили на Калиа-роуд почти у пляжа, возле несуразного и роскошного "Халекулани", отеля настолько роскошного, что многие туристы о нем даже не слышали, - отель стоял у самой воды, там, где волны с мягкими вздохами накатывались на песок.

- Быстро снимай плавки и одевайся, - сказал Пруит.

- Хорошо. Давай мои вещи. А куда плавки девать?

- Черт его знает. Дай-ка их сюда. Ты только скажи честно, ты уже трезвый? Эти двое будут нас караулить на Калакауа. Один из них может пройти на Льюэрс-стрит, чтобы перехватить нас на углу Калиа-роуд. Я думаю, нам лучше всего добраться по Калиа до Форта Де-Русси и потопать оттуда в город. Ты меня слушаешь или нет?

Маджио поднял голову, и Пруит увидел, что по щекам у него катятся слезы.

- Гады! - ругнулся Анджело. - Что мы, убили кого-то или ограбили? Бегаем, прячемся... У меня все это уже в печенках сидит! Чихнуть и то боишься - вдруг патруль услышит. Я больше так не могу. Слышишь? Не могу и не буду!

- Ну хорошо, хорошо. Только не расстраивайся. Ты же не хочешь, чтоб тебя забрали? Просто ты еще пьяный.

- Да, пьяный. Конечно, пьяный. Ну и что? Нельзя, что ли, напиться? Может, вообще ничего нельзя? Даже сунуть на улице руки в карманы и то нельзя, да? Пусть лучше заберут! Лучше уж сидеть в Ливенуорте. Кому нужна такая свобода, когда ничего нельзя? Другие покупают конфеты, а ты, мальчик, смотри и облизывайся, в магазине тебе делать нечего - так, что ли? Пусть меня забирают! Я не трус и бегать от них не буду. Я не боюсь. Я не трус! Я не шпана! Я не дерьмо!

- Да ладно тебе, зачем так волноваться? Сейчас очухаешься и будешь в полном порядке.

- В порядке? Я больше никогда не буду в порядке! Это тебе наплевать, потому что ты на весь тридцатник, а мне - нет. Я на них положил, понял? Я их всех в гробу видел! В белых тапочках! С меня хватит! Хва-тит! Ба-ста!

- Давай-ка подыши глубже. Считай до десяти и дыши. Я сейчас. Только зашвырну куда-нибудь эти плавки и вернусь.

Он спустился по пляжу вниз, туда, где все еще вздыхал прибой - волны мягко, с еле слышным плеском набегали на берег, оставляли на песке пену и откатывались обратно, - закинул плавки в воду и вернулся туда, где оставил паренька из Бруклина. Маджио исчез.

- Эй, - тихо позвал Пруит. - Анджело! Старичок! Ты где?

Немного подождав, он повернулся и побежал по улице, ведущей от пляжа наверх, по Льюэрс-стрит, навстречу далекому островку света. Он бежал изо всех сил, но очень легко, не касаясь земли пятками.

Добежав до границы света, лужей растекшегося вокруг уличного фонаря, он на секунду замер и тотчас быстро отступил назад, шагнул в темноту, чтобы его не увидели.

У перекрестка, на краю тротуара в центре этой лужи света, малыш Маджио дрался с двумя дюжими патрульными из Шафтерской части ВП.

Одного из полицейских он умудрился повалить, тот лежал лицом вниз, втянув голову в плечи, а Маджио цепко, как краб, сидел у него на спине и яростно лупил кулаками по затылку. Пока Пруит наблюдал за ними, второй патрульный ударил Маджио дубинкой по голове и стащил его с лежащего. Потом размахнулся и ударил еще раз. Маджио закрыл голову руками, дубинка била его по пальцам, по лбу, по темени; он упал. Приподнявшись, потянулся на четвереньках вперед, пытаясь ухватить патрульного за ноги, но теперь он двигался медленнее, и дубинка снова настигла его.

- Давай-давай! - крикнул Маджио. - Бей, ты, ублюдок!

Первый патрульный тем временем поднялся, шагнул к Маджио и тоже начал его избивать.

- Ну конечно! Теперь давайте вдвоем. Такие здоровые, сильные ребята, неужели это все, на что вы способны? Ну бейте же! Бейте! Что так слабо? - Он попытался встать, но его опять сбили с ног.

Пруит снова шагнул на тротуар, выскочил из темноты на свет и бросился к дерущимся. Он бежал легко и быстро, на ходу примеряясь, чтобы прыгнуть с толчковой ноги.

- А ну назад! - закричал Маджио. - Я сам справлюсь. Не суйся! Мне помощь не нужна.

Один из патрульных оглянулся и пошел навстречу Пруиту. Маджио на земле по-крабьи метнулся вбок и подставил полицейскому подножку. Тот упал, и Маджио немедленно вскарабкался ему на спину, схватил за волосы и стал бить головой об асфальт.

- Что же вы?.. Два таких громилы... И еще с дубинками!.. - задыхаясь, бормотал он в такт каждому удару. - В чем же дело?.. Не можете, да?.. Что вам стоит меня укокошить?.. Не можете?.. Беги отсюда! Вали! - крикнул он Пруиту. - Слышишь? Не встревай!

Патрульный медленно поднялся с земли, хотя Маджио продолжал висеть на нем и все так же молотил кулаками по голове, и, изогнувшись, сбросил с себя осатаневшего маленького итальянца, как лошадь сбрасывает ездока.

- Чего ты встал?! - закричал Маджио, падая на четвереньки и снова подымаясь. - Беги! Тебя это не касается.

Второй полицейский остановился и нащупывал рукой пистолет. Судорожно вытаскивая пистолет из кобуры, он шагнул к Пруиту, и Пруит рванул вниз по улице в темноту, к кустам. На бегу он оглянулся и увидел, что пистолет нацелен ему в спину. Влетев в кусты, он бросился на землю и, как солдат под обстрелом, стал ползком пробираться в глубь зарослей.

- Убери пистолет! - заорал тот, что сражался с Маджио. - Ты что, спятил?! Не дай бог, пристрелишь какую-нибудь кинозвезду, нас тогда с дерьмом смешают!

- Это точно, - пропыхтел Маджио, продолжая его колотить. - Бугай несчастный! С дерьмом смешают и еще утрамбуют.

- Иди сюда, помоги мне с этим ненормальным, - хрипло позвал полицейский.

- Тогда второй улизнет.

- Черт с ним. Иди помоги мне задержать этого, а то он тоже сбежит.

- Ну нет, - прохрипел Маджио. - Этот не такой. Этот никуда не денется. Будьте уверены. Чего же вы? Решили довести дело до конца, тогда уж вызовите целый взвод. Вдвоем-то разве справитесь?

Пруит, лежа в кустах, тяжело дышал. Ему ничего не было видно, но он слышал каждое слово.

- Валяйте! - кричал Маджио. - Бейте еще! Что же вы? Даже не можете ударить так, чтобы я вырубился. Либо вломите, чтобы я не трепыхался, либо дайте встать. Ублюдки вонючие! Ну! Ну! И это все? А ну еще!

Пруит слышал глухие удары, резиновые дубинки визгливо причмокивали. Кулаками никто больше не дрался.

- А ты возвращайся в гарнизон! - крикнул Маджио. - Я знаю, что я делаю. Иди в гарнизон! Слышишь? - Его голос звучал сдавленно. - Ну, валяйте еще! Чего ж тогда не даете мне встать? Бейте сильнее! Мало каши ели?

Вскоре он замолк, но другой, чмокающий звук не утихал. Пруит лежал и слушал. Он вдруг почувствовал, что у нега болят руки, поглядел на них и только тогда разжал побелевшие кулаки. Он ждал, и наконец чмоканье дубинок прекратилось.

- Джек, может, мне пойти за тем, вторым? - услышал он запыхавшийся голос одного из патрульных.

- Не надо. Он уже далеко. Заберем только этого.

- Тебе за него должны дать сержанта. Не понимаю, что на парня нашло? Настоящий псих.

- Не знаю. Пошли, надо позвонить в часть.

- Все-таки паршивая это работа, верно?

- Я ее не сам выбирал. Ты, по-моему, тоже. Пошли звонить, пусть присылают машину.

Пруит встал и осторожно, не выходя из кустов, побрел назад в сторону пляжа, к дороге, к Калиа-роуд, которая вела к Форту Де-Русси. Добравшись до пляжа, он опустился на песок и стал слушать, как плещется вода. Только сейчас он заметил, что плачет.

Потом он вспомнил, что в кармане у него сорок долларов.

Дальше