Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Книга вторая.

Рота

9

Из всех времен года только сезон дождей мало-мальски напоминал на Гавайях зиму. В месяцы, считавшиеся тут зимними, небо было, может быть, не такое яркое, не такое ясное и синее, а солнце не так слепило, но все равно зима на Гавайях отличалась от лета не больше, чем конец сентября у нас на континенте. Было так же тепло, и на огромном красноземном плато, где неподалеку от ананасных плантаций стоял Скофилдский гарнизон, зима одинаково отсутствовала и летом, и зимой.

Да, зимой на Гавайях никто не страдал от холода. Зато осенью воздух никогда не бывал здесь напоен октябрьским ароматом хурмы, а весной природа не пробуждалась внезапно навстречу теплу и торопливым шагам юного апреля. Единственную резкую перемену нес с собой сезон дождей, и потому все, кто еще помнил зиму, радовались дождям. Все, кроме туристов, конечно.

А он наступал не сразу, этот сезон дождей. Февраль выдавал на исходе одну-две бессильные грозы - так человек бессильно корчится и бьется перед тем, как умереть, - но в них таилось обещание, и прохладный ветер нашептывал: "Скоро, скоро пойдет большая вода, потерпите еще немного". Ранние грозы затихали, едва земля выпивала их влагу, и тучи отступали под натиском солнца, а оно снова превращало мокрую грязь в сухую пыль и оставляло от первых дождей лишь потрескавшиеся, запекшиеся лепешками воспоминания, которые рассыпались под тупоносой нахрапистостью солдатских ботинок.

Но в начале марта перерывы между дождями становились короче, а сами дожди лили дольше, и наконец перерывы прекращались вовсе, оставался только дождь: земля жадно напивалась им досыта, а потом, как человек, который нашел в пустыне колодец и пил, не зная удержу, исторгала обратно то, что не могла в себя принять, - вода затопляла улицы, подножия холмов, мелкие расщелины; оросительные каналы, нитями паутины расползшиеся по пунцово-красной поверхности плато, бурлили, как горные реки. И так продолжалось до тех пор, пока вся земля и все сущее на ней не начинали, как невеста в медовый месяц, умолять о передышке.

В такую пору жизнь Скофилда замыкалась в казармах. Строевые занятия заменялись лекциями в комнатах отдыха о разных видах оружия, муштра в сомкнутом и расчлененном строю уступала место тренировкам на галереях в наведении оружия на цель и почитаемым издавна упражнениям в плавном нажатии курка. Но всей этой тягомотине было не перешибить бодрящую радость от мысли, что ты сидишь под крышей, а за окнами тем временем хлещет дождь.

В дождливый сезон солдаты собирались в спортзале за старой гарнизонной церковью, они группами сходились со всех сторон к рингу на дне чаши крытого амфитеатра, как сходятся к втулке колеса спицы, и все несли с собой одеяла - подстелить на холодный бетон, чтобы не нажить геморрой, да и поплотнее закутаться самим. Для согрева, конечно, неплохо было захватить бутылку, но ее надо было ухитриться пронести мимо патруля военной полиции. И осенним гавайским мартом здесь, под крышей Скофилдского спортзала, где на ринге старались одолеть друг друга два безымянных пронумерованных боксера, оживали на мгновенье, повиснув над чашей амфитеатра, как мираж, октябрь в Америке, футбольные матчи, румяные яблоки и тысячи разбросанных по всей стране городков с их школьными командами футболистов.

Во вторую неделю марта оставалось провести еще три встречи, но судьба чемпионата по боксу Гавайской дивизии была уже предрешена.

"Медвежата" Динамита Хомса проиграли 27-му пехотному тридцать очков, ровно вдвое больше, чем можно было набрать за три оставшиеся встречи, и почетный "Золотой ринг" с золотыми боксерами был уже вынут из застекленного ящика в "боевых воротах", чтобы на закрытии сезона торжественно перейти к победителям.

Динамит бродил по гарнизону поникший и хмурый. Ходили слухи, что его понизят в должности и отстранят от бокса; к тому же в седьмой роте впервые за несколько лет двое солдат в течение одного месяца попали под трибунал и загремели в гарнизонную тюрьму.

Полк переживал поражение отнюдь не так болезненно, как казалось Динамиту, и, уж конечно, далеко не так болезненно, как сам Динамит. Преданность солдат той или иной команде менялась слишком часто, и огорчение длилось ровно столько, сколько уходило на дорогу из спортзала до казармы, где ребята тотчас запирались в уборной и начинали резаться в кости по маленькой. Яркая слава боксерской команды померкла почти мгновенно. День получки был куда ближе, чем следующий спортивный сезон, а тут еще кто-то пустил слух, что в добрую половину борделей между Ривер-стрит и Нууана-авеню завезли из Штатов новых девочек.

Но если честь полка не волновала никого, кроме Динамита, то лично он готов был лечь за нее костьми. После разговора с подполковником Делбертом, выклянчив отсрочку смертного приговора, Динамит собрал все свои тренерские разработки и принялся продумывать тактику на будущий год, призванный обеспечить его боксерам небывалый триумф и вернуть "Золотой ринг" законным хозяевам. "Он будет наш во что бы то ни стало", - заявил Динамит и еще до закрытия чемпионата начал вычерчивать схемы боев и собирать бойцов под свои знамена.

Милт Тербер стоял у входа в коридор, когда Хомс обрушил на него новость о переводе в роту повара Старка из форта. Камехамеха. В тот день шел сильный дождь, и с порога коридора Терберу было видно, как командир роты, подняв воротник пальто, размашисто шагает по грязи через двор сквозь серебристую завесу воды. Сшитое на заказ пальто с поясом тяжело, но тем не менее элегантно, хлопало намокшими полами по сапогам капитана. Как ни стыдно в этом признаться, но в душе Цербера не всколыхнулась волна привычного радостного обожания. Что-то в шагающей фигуре наводило на мысль, что капитан идет сюда не просто проверить, все ли в порядке, и сердце Цербера заныло от зловещего предчувствия.

- Кавалерия вшивая! - ухмыляясь, с вызовом сказал он вслух, но не настолько громко, чтобы Хомс услышал, и, повернувшись спиной к приближающемуся капитану, вошел в канцелярию, дабы доказать себе, что он человек независимый.

- Это нужно оформить сейчас же, - сказал Хомс, входя в канцелярию и вынимая из кармана мокрого пальто какие-то бумаги. - А где Маззиоли?

- В штабе, в кадрах, - без всякого воодушевления ответил Тербер. - Главный сержант О'Бэннон утром вызвал к себе всех писарей.

- Тогда придется заняться вам. - И Хомс протянул ему бумаги. - Тут должна стоять виза начальства, как вам известно, и я хочу, чтобы была составлена хорошая характеристика. Старк служил у меня в Блиссе, я уже говорил насчет него с подполковником Делбертом. Подполковник написал в управление штаба, чтобы все прошло через положенные инстанции. - Хомс снял свою кавалерийскую шляпу и энергично взмахнул ею, стряхивая воду на пол. - Ну и дождь, черт возьми, - сказал он. - Старк отличный солдат. Я всегда стараюсь помочь моим бывшим ребятам.

- Так точно, сэр, - буркнул Тербер, продолжая изучать бумаги.

- Я хочу все это отправить сегодня же, - жизнерадостно заявил Хомс. - Я подожду и сам отправлю. Мне все равно нужно с вами еще кое о чем поговорить. У нас сейчас есть одна свободная ставка РПК, так ведь?

- Так точно, сэр, - ответил Тербер, не отрываясь от бумаг.

- Вы слушаете меня?

- Так точно, сэр. - Тербер поднял бумаги над столом, словно показывая их Хомсу. - У нас по штату все поварские единицы заняты. - Он старался говорить небрежно. - Чтобы взять этого парня, вам придется выгнать кого-то из поваров. Вы уже говорили с Примем? Насколько я знаю, он на своих нынешних поваров не жалуется.

Все-таки получилось недостаточно небрежно, потому что лицо Хомса тут же потеряло благодушную округлость и превратилось в суровую комбинацию углов и прямых линий.

- Не думаю, что сержант Прим будет возражать против Коего решения.

- Конечно, не будет, если дадите ему бутылку лимонной эссенции.

- Что? - переспросил Хомс.

- Я говорю, конечно, не будет возражать, если дорожит своим местом.

Хомс уставился на него в изумлении.

- Прим и Старк вместе работали на кухне в Блиссе. Пока что, кстати, я сам принимаю решения и обойдусь без подсказок.

- Так точно, сэр, - сказал Тербер, глядя ему прямо в глаза.

- Я знаю, что я делаю, сержант, и прошу вас не вмешиваться. Когда мне будет нужен ваш совет, я вам об этом скажу.

- Так точно, сэр. - Тербер продолжал глядеть на него в упор. Хомсу никогда не найти другого такого старшину, и Хомс это знал, а Тербер знал, что поэтому ему все сойдет.

Хомс долго пристально смотрел на него и, лишь когда убедил себя, что наглый шантаж Тербера ему не страшен, перевел взгляд на свою остроконечную шляпу и снова стряхнул с нее воду. Смотреть Терберу в глаза было выше его сил - Тербер плевать на него хотел.

- Ну и дождь, черт возьми, - пробормотал Хомс.

- Так точно, сэр. - Тербер наблюдал, как капитан уселся за стол и начал что-то рисовать на листке бумаги. Эта короткая схватка закончилась его победой, и ему захотелось испытать судьбу еще раз. - Капитан, а нельзя с этим дня два повременить? Лива совсем зашился с отчетами по снабжению, и я сейчас ему помогаю. Отчеты не отложишь, а это ерунда, сделаем в любое время.

Дня через два у Хомса пройдет пыл, и он может забыть о своих благородных намерениях. Так уже бывало.

Хомс резко положил карандаш на стол.

- А что делает О'Хэйер? - спросил он. - Если я не ошибаюсь, вопросами снабжения у нас ведает он.

- Так точно, сэр!

- Тогда пусть он и займется отчетами. Это его работа.

- О'Хэйер не сможет, сэр. Этот чертов сарай отнимает у него все время.

- Что значит "не сможет"? Он сержант по снабжению. Это его обязанность. Вы не согласны с моим распоряжением?

- Никак нет, сэр!

- Вот и прекрасно. Пусть О'Хэйер занимается своей работой. За это ему платят. Пока я командир этой роты, каждый будет делать то, что ему положено, и все будет так, как я скажу. И извольте оформить эти бумаги немедленно.

- Есть, сэр, - со злостью сказал Тербер. - Оформлю немедленно. - А снабжение и все остальное пусть катится к чертовой матери, подумал он. Теперь роту будут портить сразу пять гадов из Блисса! Он сел за пишущую машинку и застучал, словно Хомса здесь не было, самой своей деловитостью показывая, что не ставит капитана ни в грош.

- Кстати, сержант, - невозмутимо сказал Хомс, отрывая его от работы. - Насчет этого РПК. Проследите, чтобы Маззиоли оформил приказ по роте о присвоении РПК Блуму.

Тербер поднял глаза от машинки, и брови его дрогнули.

- Блуму?!

- Да, - безмятежно подтвердил Хомс. - Блуму. Он отличный солдат, и у него есть все задатки, чтобы стать хорошим сержантом. Галович говорил мне, что Блум самый трудолюбивый и инициативный солдат роты.

- Блум?! Ну уж нет!

- Не нет, а да. - По голосу Хомса чувствовалось, что он доволен. - Я давно к нему приглядываюсь. Я, между прочим, слежу за жизнью роты гораздо внимательнее, чем вы думаете. И я давно пришел к выводу, - добавил он со злорадством, - что из хороших спортсменов получаются отличные воины. Блум на чемпионате выиграл четыре из пяти боев. Вполне возможно, на будущий год мы сделаем из него чемпиона. Его будет тренировать Уилсон.

Хомс выжидательно замолчал и посмотрел на Тербера взглядом, требующим ответа.

- Распорядитесь, чтобы Маззиоли оформил все завтра же, - мягко, но настойчиво сказал Хомс.

- Так точно, сэр, - отозвался Тербер, не подымая глаз. - Так точно. Я прослежу.

- Благодарю вас, - кивнул Хомс и с торжеством взял со стола карандаш.

Тербер печатал на машинке, пытаясь понять, действительно ли Хомс верит в то, что говорит, или просто пускает пыль в глаза. Допечатав, он протянул бумаги Хомсу, сознавая, что только что стал свидетелем первой фазы сложного мыслительного процесса, в результате которого больше половины нынешних сержантов роты в свое время получили это звание.

Хомс с глубоко удовлетворенным видом скользнул глазами по бумагам.

- Надеюсь, здесь все правильно?

- Как вы сказали, сэр?! - взорвался Тербер. - Если документами занимаюсь я, они всегда в порядке.

- Хорошо, хорошо, сержант. - Хомс поднял руку жестом епископа, благословляющего паству. - Я знаю, вы прекрасный работник. Просто я хочу быть уверен, что в приказе нет опечаток.

- Их нет. Печатал я, - отрезал Тербер.

- Да, конечно. - Хомс улыбнулся. - Но думали вы в его время о складе и об отчетах. Перестаньте вы заниматься питанием и снабжением, не старайтесь все делать за других, в роте будет больше порядка.

- Кто-то должен этим заниматься, сэр.

- Ладно вам, сержант, - засмеялся Хомс. - Не так уж все плохо. Вы сами себе усложняете жизнь... Да, кстати, как там наш новенький, Пруит? Справляется?

- У него все в порядке, сэр. Прекрасный солдат.

- Я знаю, - кивнул Хомс. - На это и рассчитываю. Ни один хороший солдат не захочет всю жизнь оставаться на строевой рядовым. Я надеюсь, Пруит выступит летом на ротном первенстве. Знаете поговорку - в армии и львов укрощают.

- Думаю, вы ошибаетесь, - резко возразил Тербер. - Вам никогда не вытащить его на ринг.

- Напрасно вы так уверены, сержант. Подождите, пока кончится сезон дождей. Летом у нас намечается очень большая работа в поле. - Он многозначительно подмигнул Терберу и взял со стола потемневшую от дождя шляпу; он сейчас был уверен, что добьется своего, потому что заранее включил Пруита в планы победоносной спортивной кампании, а раз фамилия Пруита уже попала в его план, мыслимо ли тому отвертеться.

Тербер смотрел, как капитан пробирается по пустому двору через лужи, и вдруг его осенило, почему он так ненавидит Хомса. Он ненавидел его, потому что боялся - не лично Хомса, не его физической силы и не его ума, а того, что Хомс собой олицетворял. Если Динамиту повезет, из него когда-нибудь получится настоящий генерал. Настоящие генералы - это особая порода людей, и Динамит как раз из таких. У настоящих генералов должен быть такой склад ума, который позволяет им представлять себе солдат как массу, как кодовые цифры, обозначающие пехотные, артиллерийские и минометные части, как числа на бумаге, которые можно легко складывать или вычитать друг из друга. Настоящие генералы должны уметь представлять себе людей в виде абстрактных символов, которые они наносят на свои схемы и карты.

Ярость туманила ему глаза, он смотрел на кричащую наготу пропитанной дождем земли, на грязную траву, на удаляющуюся одинокую фигуру Хомса, а в воображении возникала другая картина: улица призрачного захолустного городка, ветер, с жалобным воем выполняя печальную обязанность, подгоняет клочок бумаги, а гот несется по дну канавы к своей неведомой, ненужной цели. Терберу было слышно, как наверху в умывалке плещется вода и солдаты громко переговариваются, собираясь в столовую. Из открытого окна сочилась прохлада, и, поежившись, он надел полевую накидку, висевшую на спинке стула.

Гнев его постепенно улетучился, сменившись глубокой необъяснимой тоской.

Под окном неторопливо проплыла лысина Ливы, направлявшегося на кухню - они с Тербером никогда не ели вместе с ротой в столовой.

- Что сегодня жрем? - окликнул его Тербер.

- Блевантин с поносом, - лаконично ответил криволицый итальянец и поплыл дальше.

Поджарка из обрезков с соусом, расшифровал Тербер. Опять! Прим совсем обнаглел. Почти весь ротный фонд на продуктовое довольствие Прим тратил на закупку своей любимой лимонной эссенции.

Тербер сел за стол, выдвинул ящик, достал всегда лежавший там армейский пистолет сорок пятого калибра, взвесил на ладони тяжелый кусок металла. Отец привез с войны точно такой же. Такой же тяжелый, такой же формы, так же отливал в синеву. Они с соседским парнишкой Фрэнки Линдсеем нередко потихоньку вытаскивали пистолет из отцовского бюро и палили пистонами, закладывая их в щелку перед плоским язычком ударника, а иногда засовывали в дуло камешки и стреляли на полметра, как будто это настоящие пули.

Рота шумно спускалась по лестнице в столовую.

Тербер нацелил пистолет на шкафчик, где хранилась картотека, и взвел курок. Сухой металлический щелчок прозвучал грозным предупреждением, и Милт Тербер с силой хлопнул левой рукой по столу.

- Ха! Ты, гадина, - громко сказал он вслух, - думал, я тебя не вижу?

Он поднялся из-за стола и уставился на безобидный шкафчик. Глаза его сузились, брови круто изогнулись и заиграли.

- Что, останешься на сверхсрочную? Я - Волк Ларсен, понял? И никто не остается на сверхсрочную без моего разрешения. Погоди, вот возьмется за тебя Старая Акула... [Тербер цитирует популярные в 40-х годах комиксы] Нет! Не уйдешь!

Он обошел стол и решительно двинулся к шкафчику, кровожадно выпятив подбородок. У порога остановился и медленно, безжалостно спустил курок. Ударник сработал с четкостью часового механизма. Последовавший сухой щелчок был полным разочарованием.

Он отшвырнул тяжелый пистолет, и тот с грохотом упал возле шкафчика.

- Продолжение в следующем номере, - сказал он, глядя на пистолет. Четкие линии и тусклый серый цвет подчеркивали реальность пистолета, совершенного и прекрасного в своей законченности, как женская нога. Но ведь нога, подумал он, лишь символ всего того, чем наделена женщина. Какого мужчину устроит только нога?

Он сердито схватил пистолет, оттянул затвор и со злостью отпустил его, дослав патрон из обоймы в патронник, потом снял предохранитель, приставил теперь уже по-настоящему заряженный пистолет к виску и положил палец на курок.

Где она, та грань, за которой начинается безумие? Тот, кто спустил бы сейчас курок, был бы безумцем. А я не безумец? Ведь я поднес заряженный пистолет к виску, я держу палец на курке.

Несколько мгновений он завороженно смотрел на смерть, тяжело оттягивающую ему руку, потом опустил пистолет. Ловко вынул магазин, - вытряхнул гильзу на стол, вставил патрон обратно в обойму, вложил обойму в пистолет, а пистолет снова спрятал в ящик, сел и откинулся на спинку стула, прислушиваясь к гулу в столовой.

Немного погодя он встал, достал из картотеки большую бутылку, поднес ее ко рту, и кадык его заходил ходуном. Потом прошел на галерею, а оттуда - в кухню, где Лива, привалившись к чугунной мойке и держа тарелку в руке, доедал свою порцию поджарки.

Удобный случай подвернулся раньше, чем Тербер предполагал. На следующий день небо слегка прояснилось, в полдень дождь на время затих, и тучи отступили, чтобы перестроить ряды перед новой атакой. Тяжелые и толстобрюхие, они снова зловеще нависали над землей, когда Хомс появился в канцелярии. На этот раз он прошел в казарму не через двор, а с улицы. Капитан был в гражданском - мягкий коричневый твидовый костюм, пальто переброшено через руку. Он зашел сказать Терберу, что уезжает с подполковником Делбертом в город и сегодня в роту не вернется.

И неожиданно Тербер понял, что должен решиться. Он и сам толком не понимал, зачем это ему - не так уж он изголодался по женщинам, в городе хватало баб, с которыми он мог переспать. Нет, все было гораздо сложнее.

До сегодняшнего дня, когда он об этом думал, его просто забавляла сама идея. Раньше он сознательно избегал связей с офицерскими женами - они слишком холодны, тепла в них не больше, чем в сверкающем бриллианте, и никакого удовольствия мужчина от них не получает. Любовников они заводили скорее от скуки. Он подозревал, что Карен Хомс такая же, это подозрение подкреплялось рассказами Ливы и тем, что наблюдал он сам.

И все же, несмотря ни на что, он знал, что решится - не из мести и даже не для того, чтобы покарать зло, но чтобы самоутвердиться, вновь обрести индивидуальность, которой его лишили, сами того не ведая, Хомс и вся эта шатия-братия. И он вдруг понял, почему человек, всю жизнь работающий на какую-нибудь корпорацию, может совершить самоубийство только ради того, чтобы как-то себя выразить, может по-дурацки уничтожить себя, потому что это единственный способ доказать, что он - личность.

- Вы вернетесь к вечерней поверке? - вскользь спросил он Хомса, не подымая глаз от бумаг, которые держал в руке.

- Какая к черту поверка! - весело ответил тот. - Я и к побудке-то вряд ли вернусь. Я приказал Колпепперу заменить меня и вечером, и утром, если я не приеду. А если не будет Колпеппера, вы тут сами командуйте.

- Так точно, сэр.

В радостном предвкушении веселого вечера Хомс бодро расхаживал по канцелярии. Тербер нечасто видел его таким. В свете ламп, масляными бликами подсвечивавших хмурый, дождливый день за окном, всегда румяное лицо Хомса, казалось, еще больше раскраснелось от счастья.

- Все работаем, и пошалить некогда, - сказал Хомс и подмигнул. Чисто по-мужски - мол, мы, мужики, насчет этого всегда друг друга поймем. На мгновенье над разделявшей их кастовой пропастью пролег мостик. - Вам бы тоже не мешало взять выходной, - продолжал Хомс. - Сидите тут, корпите над бумажками и света белого не видите. Нельзя жить одной работой, есть вещи куда интереснее.

- Я и сам об этом подумываю, - неуверенно согласился Тербер, перекладывая бумаги и беря карандаш. Сегодня четверг, у ее прислуги выходной - удачнее не бывает. Он пристально смотрел на похотливо ухмыляющегося Хомса и удивлялся, что именно сейчас Хомс вызывает у него симпатию.

- Ладно, - сказал Хомс, - я пошел. Так я на вас полагаюсь, сержант. - Голос его звучал проникновенно и доверительно. От неожиданного избытка дружеских чувств Хомс даже хлопнул Тербера по плечу.

- Все будет в ажуре, - откликнулся Тербер. Но это была просто реплика из роли, и голос его ничего не выражал.

Твоя "женская интуиция" еще не гарантия, Милтон, говорил он себе, ты давай-ка поосторожнее и сначала все как следует обмозгуй. Он проводил Хомса взглядом и, сев за стол, стал дожидаться ротного писаря Маззиоли, потому что даже сейчас, когда великий миг наконец наступил, он не мог позволить себе оставить канцелярию только на дневального.

Пока он ждал Маззиоли, снова пошел дождь. Чтобы убить время, Тербер разбирал бумаги. Накопилось много недоделанных мелочей, нужно было составить несколько служебных писем, которые Маззиоли потом перепечатает и даст на подпись Хомсу. Покончив с письмами, он взялся за черновой вариант расписания учебных занятий роты на следующую неделю и то и дело листал "Наставление", чтобы не ошибиться.

Он сидел один в сырой комнате и работал как проклятый, вымещая на бумаге свою ненависть, забыв обо всем, кроме того, что лежало перед ним на столе, он работал с остервенением камикадзе, таранящего самолет противника, и его энергия, казалось, вот-вот разнесет канцелярию в щепки.

Вымокший Маззиоли вошел с пачкой картонных папок и конвертов из плотной коричневой бумаги, которые он прижимал к груди, спасая от дождя.

- Боже мой, - поежился он, глядя на Тербера, сидевшего с засученными рукавами. - На улице холод собачий. Закрой окно, а то мы оба тут окоченеем.

Тербер прищурился и коварно улыбнулся.

- Нашему малышке холодно? - ехидно спросил он. - Мальчик мерзнет?

- Кончай, - сказал писарь. - Хватит.

Он положил папки на стол и хотел захлопнуть окно.

- А ну не трогай! - заорал Тербер.

- Но ведь холодно же, - возразил Маззиоли.

- Холодно - мерзни, - ухмыльнулся Тербер. - А я люблю свежий воздух. - Лицо его внезапно стало жестким. - Где тебя носит весь день, бездельник? - прорычал он.

- Ты прекрасно знаешь, где я был, - сухо ответил писарь. - Меня вызывали в полковой отдел кадров.

На гражданке Маззиоли учился делопроизводству в колледже, и он считал, что это дает ему право на интеллектуальное превосходство; он гордился тем, что пишет и говорит грамотно, и всегда участвовал в дискуссиях, которые затевали у Цоя полковые писари. Иногда он даже вступал в споры с самим Попом Карелсеном, сержантом взвода оружия, а у того, по слухам, отец был когда-то весьма богат.

- Я работал у сержанта О'Бэннона, - обиженно добавил Маззиоли, поджимая губы. - Вот уж кто настоящая старая дева...

- Гранта сегодня отправили в госпиталь, - грубо оборвал его Тербер, взял со стола журнал учета больных, раскрыл его и сунул Маззиоли под нос. - Ты знал, что он в изоляторе? У него триппер. Слыхал про такую штуку?

Писарь попятился. В его броне была пробита брешь, он чувствовал себя виноватым.

Тербер мрачно усмехнулся.

- М-да, по сто седьмой статье инструкции это получается прогул, - сказал он, запугивая Маззиоли. - Ты выписал ему освобождение по болезни? Подготовил справку к утреннему рапорту? Сделал пометку в ведомости денежного довольствия? Вписал его в мою картотеку? Учет больных твоя обязанность. Писарь здесь - ты, я не могу работать еще и за тебя!

- Я утром не успел, - начал оправдываться Маззиоли. - Эти врачи не возвращают нам журнал раньше одиннадцати. Они...

- Ты мне голову не морочь, грамотей. - Тербер презрительно усмехнулся и незамедлительно разнес в пух и Прах оба аргумента писаря: - Журнал сегодня вернули в полдесятого, а вестовой от О'Бэннона пришел за тобой в десять. Тебе лень задницу поднять, сидишь с утра кроссворды разгадываешь! Сколько тебе повторять?! Ничего не откладывай на потом! Поступила бумажка - разберись. Один раз что-то пропустил, потом столько накопится, что не разгребешь.

- Ладно, старшой, - уныло сказал Маззиоли. От его самоуверенности не осталось и следа. - Сейчас все сделаю. Дай мне журнал.

Маззиоли протянул руку и взялся за журнал, но Тербер не разжал пальцы. Он стоял, выпрямившись во весь рост, высокий, чуть сутуловатый, и с отвращением смотрел на писаря из-под зловеще взметнувшихся бровей.

Маззиоли поглядел на него снизу вверх.

- Ну ладно, - виновато проблеял он и отпустил журнал. - Тогда я сначала заполню карточки. Я быстро. - И чтобы не видеть полные молчаливого сарказма глаза Тербера, раскрыл свои папки.

Тербер швырнул журнал ему на стол.

- Я все вписал, - брезгливо, но уже не повышая голоса, сказал он. - Все давно сделано.

Маззиоли оторвался от картотеки и бросил на Тербера восхищенный взгляд.

- Спасибо, старшой.

- Пошел ты к черту! - снова разъярившись, крикнул Тербер. - Не возьмешься за ум, быстро вылетишь у меня рядовым на строевую. А маменькиным сынкам вроде тебя на строевой каюк! В колледжах учатся, ха! Вот они, плоды американской системы образования - типичный случай!

Маззиоли не принял угрозу всерьез, однако напустил на себя грустный вид. На всякий случай. Но Тербер видел его насквозь.

- Думаешь, я шучу? - взорвался он. - Будешь и дальше валять дурака - увидишь! Отправлю на кухню посуду мыть. Старшина здесь я, а не ты, и свободное время полагается не тебе, а мне, понял? А когда на двоих свободного времени не хватает, то работать должен ты! Чтоб я тебя не видел с этими штабными писаришками! Тоже мне великие философы собрались. Дождешься, будешь у меня здесь полы мыть!.. Сегодня о чем трепались? - после паузы спросил он.

- О Ван Гоге. Это такой художник.

- Да? Интересно. Художник, говоришь? А ты хоть читал "Жажду жизни"?

- Читал, - удивленно сказал Маззиоли. - А ты?

- Нет. Я ничего не читаю.

- Советую прочесть, старшой. Хорошая книга.

- А "Луну и грош" читал? - спросил Тербер.

- Конечно. - Маззиоли не мог скрыть изумления. - Ты тоже читал?

- Нет. Я ничего не читаю.

Маззиоли повернулся и внимательно посмотрел на него:

- Да ладно тебе. Ты что, разыгрываешь меня?

- Кто, я? Не обольщайся, детка.

- Ты же читал, я знаю. - Маззиоли положил карточки назад в картотеку и закурил. - Понимаешь, у меня насчет Гогена своя теория...

- Иди ты со своими теориями! Наведи порядок в картотеке. Мне нужно уйти по делам.

- Сейчас. - Маззиоли обиженно поднялся из-за стола и снова принялся перебирать карточки.

Увидев его обиженное лицо, Тербер рассмеялся.

- Стало быть, Грант подцепил триппер, да? - миролюбиво сказал он.

- Я ему говорил, лучше уж ходить в бордель, - поморщился Маззиоли. Он был еще обижен. - Или хотя бы заглянул сначала в аптеку.

Тербер пренебрежительно фыркнул.

- Ты, мальчик, небось и ноги моешь в носках?

- Старо, - холодно сказал писарь.

Тербер снова фыркнул.

- И где же Гранту так повезло?

- В "Люксе", - брезгливо ответил Маззиоли.

- И поделом дураку. Надо было головой думать - там проходной двор. А теперь выйдет из госпиталя вшивым рядовым. Повеселился - пусть расплачивается.

Тербер встал и так треснул по столу кулаком, что Маззиоли от неожиданности подскочил.

- Пусть это будет тебе уроком, капрал, - рявкнул Тербер, - если не хочешь распрощаться со своими драгоценными нашивками.

- Ты это кому? Мне? - обалдело спросил Маззиоли.

- Да, тебе. Обслуживай себя сам в резиновых перчатках и вообще обходись без женщин, как рекомендуют в лекциях по половой гигиене.

- Послушай, ты это уж... - возмущенно начал Маззиоли.

- Это ты послушай, - перебил его Тербер. - Мне надо уйти по одному весьма важному делу, ясно? Вернусь, наверно, не раньше четырех. Пока не вернусь, будешь сидеть здесь, в канцелярии, ясно? И чтоб не смел выходить даже в сортир, понял? Узнаю - завтра же загремишь в рядовые.

- Да ну тебя, старшой, честное слово, - запротестовал Маззиоли. - Я должен сегодня кой-куда зайти.

- Я ухожу по делу сугубо официального характера. - Тербер мысленно усмехнулся. - Ты все утро трепался об искусстве. У тебя работа - не бей лежачего, а не нравится, катись к черту хоть завтра. Сколько раз ты за утро ходил пить кофе?

- Я у Цоя всего один раз был, - защищался Маззиоли.

- Запомни: шестнадцать ноль-ноль. И когда я вернусь, советую тебе быть на месте. Тут вот лежат письма, их надо перепечатать, и расписание на следующую неделю - тоже. Я уж не говорю про картотеку, ты ее давно запустил. Чтоб все доделал!

- Есть, старшой, - подавленно отозвался Маззиоли, глядя, как Тербер втискивается в свой плащ, и взял со стола кипу бумаг. Полы плаща черными крыльями мелькнули за дверью, и вместе с ним исчезла похищенная тираном надежда хоть часок всхрапнуть. Цербер! Злобный сторожевой пес! Заедать людям жизнь - ради этого он что хочешь придумает! Да у него маниакально-депрессивный психоз, неожиданно решил Маззиоли и обрадовался. Или паранойя.

Он подошел к окну поглядеть сквозь мутную тоскливую сетку дождя, куда двинется Цербер. Дело сугубо официального характера - расскажите моей бабушке!

Тербер шагал под дождем мимо коттеджей, пока не дошел до переулка за угловым домом, в котором жил Хомс. Укрывшись от дождя под большим старым вязом, он немного постоял, посмеиваясь над собой, что так запыхался. Осенний промозглый холод заползал под плащ. Отличный денек для такого приключения, размышлял он. Если она позволяла всем остальным, то с какой стати откажет ему? Наконец он подошел к дому и постучал в дверь.

Длинноногая черная тень скользнула через полутемную гостиную, на секунду заслонив свет в дверном проеме, и он успел увидеть, как белые ножницы голых ног коротким движением разрезали мрак. У него захватило дыхание, и вдох замер где-то глубоко в груди.

- Миссис Хомс, - негромко позвал он и снова постучал, втягивая под дождем голову в плечи.

Тень бесшумно отступила и, пройдя в кухню, превратилась в Карен Хомс. На ней были только шорты и лифчик.

- Что такое? - спросила она. - А-а, это вы? Здравствуйте, сержант Тербер. Входите, а то промокнете. Если вы ищете моего мужа, то его здесь нет.

- Вот как. - Тербер открыл затянутую сеткой дверь и перемахнул через порог сквозь струи воды, лившейся с карниза. - А если я его не ищу?

- Его все равно здесь нет, - сказала Карен Хомс. - Такой ответ вас устроит?

- В общем-то, я действительно его ищу. Вы не знаете, где он?

- Понятия не имею. Наверно, зашел в клуб выпить пару рюмок. - Она слегка улыбнулась. - Или вы тогда сказали "пропустить"? Не помню. Кажется, все-таки "пропустить".

- Так-так, - задумчиво протянул Тербер. - В клубе? Как это я не сообразил? У меня тут бумаги, он их должен срочно подписать.

Он беззастенчиво разглядывал ее, скользя взглядом снизу вверх по голым ногам, по коротким, видимо, сшитым ею самой шортам, по впадинке, где прятался прикрытый шортами пупок, и дальше, к туго обтянутой лифчиком груди, к глазам, которые равнодушно наблюдали за этим путешествием и никак не отзывались на откровенное восхищение Тербера.

- В шортах-то сейчас холодновато, - сказал он.

- Да. - Карен Хомс глядела на него без улыбки. - Сегодня прохладный день. Иногда очень не хватает тепла, правда? - И после паузы спросила: - Короче, что вы хотите?

Тербер вздохнул и почувствовал, как воздух прошел насквозь через все его тело.

- Переспать с вами, - сказал он непринужденно. Именно так он все и задумал, именно так и хотел сказать, но сейчас, когда слова были произнесены, ему показалось, что он ляпнул глупость. Глаза на неподвижном лице лишь чуть расширились, так незаметно, что он едва не пропустил этот миг. Сильна! Эту ничем не прошибешь, Милтон, подумал он.

- Пожалуйста, - без всякого интереса сказала Карен Хомс.

Он стоял в дверях, с него стекала струйками вода, и он не понимал, сказала она это или ему только послышалось.

- А что за бумаги вы принесли? - протягивая руку, спросила она. - Дайте я посмотрю. Может, сумею вам чем-то помочь.

Тербер прижал бумаги к себе. Он усмехался, чувствуя, как усмешка маской застывает у него на лице.

- Вы в них ничего не поймете. Это наши служебные дела.

- Меня всегда интересуют дела моего мужа.

- Да? - ухмыльнулся Тербер. - Не сомневаюсь. А его ваши дела тоже интересуют?

- Вы разве не хотите, чтобы я вам помогла?

- А вы можете за него расписаться?

- Могу.

- Так, чтобы было похоже на его подпись?

- Это уж я не знаю, - сказала она по-прежнему без улыбки. - Никогда не пробовала.

- А я могу. Я все за него могу, вот только погоны он носит сам. Тут уж извините. А что касается бумаг, то они пойдут в штаб дивизии, и он обязан подписать их лично.

- Тогда я, пожалуй, позвоню в клуб, - сказала она. - Как вы думаете? Ведь он там.

- Зашел пропустить пару рюмок.

- Раз вам так нужно, я охотно позвоню.

- Да черт с ним. Не люблю отрывать людей от бутылки. Я бы и сам сейчас выпил. С превеликим удовольствием.

- Но ведь дело прежде всего.

- Да и, честно говоря, вряд ли вы его там застанете. У меня есть подозрение, что они с подполковником Делбертом уехали в город. - И Тербер улыбнулся ей.

Карен Хомс не ответила. Она смотрела на него без улыбки, с холодным задумчивым лицом, будто не замечала, что он все еще здесь.

- Вы не хотите предложить мне войти? - спросил он.

- Да, конечно, сержант. Входите.

Она сдвинулась с места, медленно, словно суставы у нее заржавели, и отступила ровно на шаг, пропуская его в кухню.

- Что будете пить?

- Мне все равно. Что угодно.

- А вам и не хочется пить, - сказала она. - Не нужна вам никакая выпивка, вам другое нужно. Вот это. - Опустив голову, она посмотрела на собственное тело и медленно развела руки в стороны, как кающийся перед алтарем. - Вот что вам нужно. Верно? Вы все этого хотите. Ничего другого вам и не надо.

Тербер почувствовал, как страх холодком побежал у него по спине. Что это еще за фокусы, Милтон?

- Да, - сказал он. - Я действительно этого хочу. Но и выпить не откажусь.

- Пожалуйста. Но я за вами ухаживать не собираюсь. Если хотите, можете разбавить содовой, или пейте так. - Она села на стул возле выкрашенного эмалевой краской кухонного стола и смотрела на Тербера.

- Лучше не разбавлять, - сказал он.

- Бутылка там, - она показала на буфет. - Возьмите сами. Я для вас доставать не буду. - Она положила ладонь на прохладную гладкую поверхность стола. - Если вам так хочется, сержант, - пожалуйста, только делайте все сами.

Тербер бросил бумаги на стол и достал из буфета бутылку. Подожди, голубка, подумал он, еще посмотрим, кто кого.

- Вам тоже налить? - спросил он. - Вы сидите, сидите! Еще успеете мне помочь.

- Я, пожалуй, не буду, - сказала она. Потом передумала: - Нет, все же выпью. Так, наверно, мне потом будет проще, как вы думаете?

- Да, - согласился он. - Наверно.

На мойке стояли стаканы, он взял два и наполнил их до половины, думая о том, какая она все-таки странная.

- Держите, - он протянул ей стакан. - За то, чтобы покончить с девственностью!

- За это я выпью. - Она поднесла стакан к губам, глотнула, поморщилась и поставила стакан на стол. - Вы, знаете ли, очень рискуете. Неужели вы в самом деле думаете, это того стоит? А если вдруг придет Дейне? Я-то, сами понимаете, не боюсь. Поверят мне, а не какому-то там сержанту. Закричу: "Насилуют!" - и вы сядете на двадцать лет в Ливенуорт.

- Он не придет, - усмехнулся Тербер, подливая ей. - Я знаю, куда он поехал. Он, наверное, вообще не вернется до утра. Да и потом, - он поднял глаза от своего стакана, куда тоже подлил виски, - в Ливенуорте сидят два моих приятеля, так что скучно мне не будет.

- А за что их посадили? - спросила она, выпила залпом и снова поморщилась.

- Их застукали в машине с женой одного полковника. Япошка застукал - знаете, из этих выкормышей Макартура.

- Обоих?

Он кивнул.

- Да. С одной и той же дамой. Они заявили, что она сама их пригласила, но им все равно влепили по двадцатке. А япошка был у того полковника денщиком. Но поговаривали, он заложил их из ревности.

Карен Хомс снисходительно улыбнулась, но не засмеялась.

- У вас злой язык, сержант. - Она поставила пустой стакан на стол, откинулась на спинку стула и вытянула ноги. - Между прочим, моя горничная может прийти с минуты на минуту.

Тербер отрицательно покачал головой. Первая робость прошла, и сейчас он мысленно видел, как она лежит в постели и манит его к себе.

- Не придет, - сказал он. - У нее четверг выходной. Сегодня четверг.

- Вы всегда так тщательно все продумываете?

- Стараюсь. Мне ошибаться нельзя.

Она взяла со стола бумаги.

- А теперь, наверно, их можно выбросить? Эти бумажки никому не нужны, я права?

- Ничего подобного. Это самые настоящие служебные письма. Неужели вы думаете, я принес бы какую-нибудь ерунду? Чтобы потом Хомс увидел? Чтобы вы на суде предъявили их как улику против меня? Кстати, можете звать меня просто Милт, раз уж мы с вами так хорошо познакомились.

- Что мне в вас нравится, сержант, так это ваша уверенность. Но она же мне в вас и не нравится. - Карен медленно порвала бумаги на мелкие клочки и бросила в мусорную корзину за стулом. - Ох, уж эти мужчины с их вечной самоуверенностью! Считайте, что этими бумажками вы расплатились за свой визит. Ведь вы всегда расплачиваетесь?

- Только когда иначе нельзя, - ответил Тербер, снова недоумевая, что все это означает. Ничего подобного он не ожидал. - В канцелярии у меня остались копии, - усмехнулся он, - а напечатать заново несложно.

- По крайней мере не позер, - сказала она. - Многие мужчины только делают вид, что уверены в себе. Налейте мне еще. Скажите, а откуда она у вас, эта самоуверенность?

- У меня брат священник, - ответил он, протягивая руку к бутылке.

- Ну и что?

- Только и всего.

- Не понимаю, какое отношение...

- Самое прямое, голубка. Во-первых, это не самоуверенность, а честность. Он священник и потому верит в безбрачие и целомудрие. Он бреется до синевы, верит в смертный грех, и восторженные прихожане его боготворят. Кстати, он этими штучками неплохо зарабатывает.

- И что же?

- Как "и что же"? Я за ним понаблюдал и решил, что лучше уж буду верить в честность, а это полная противоположность целомудрию. Потому что я не хотел, как он, возненавидеть себя и всех вокруг. Это была моя первая ошибка, а дальше все пошло-поехало само. Я решил не верить в смертный грех - ведь понятно же, что создатель, если он действительно справедлив, не станет обрекать свои создания на вечные муки в адском огне за те желания, которые он сам же в них вложил. Он может, конечно, назначить штрафной за грубую игру, но не остановит из-за этого весь матч. Вы согласны?

- Да, пожалуй, - сказала Карен. - Но если не существует наказания за грехи, то что же остается?

- Вот-вот, - усмехнулся Тербер. - В самую точку. Не люблю я это слово - "грех". Но так как наказание, несомненно, существует, неопровержимая логика жизни заставила меня уверовать в дикую экзотическую теорию переселения душ. Вот тут-то мы с братцем и разошлись. Чтобы доказать правоту моей теории, я набил ему морду - это был единственный способ его убедить. И на сегодняшний день вся моя философия исчерпывается этой теорией. Может, выпьем еще?

- Насколько я понимаю, вы вообще отрицаете понятие греха? - В ее глазах впервые блеснул интерес.

Тербер вздохнул.

- Я считаю, что единственный грех - это осознанная трата жизненных сил впустую. Я считаю, что любое осознанное надувательство, в том числе религия, политика и торговля недвижимостью, есть осознанная трата жизненных сил впустую. Я считаю, что люди тратят впустую огромную часть своих жизненных сил, соглашаясь делать вид, будто верят в лживые басни друг друга, потому что только так они могут доказать самим себе, что их собственная ложь - правда. Мой брат прекрасная тому иллюстрация. А поскольку я никак не могу забыть, в чем заключается подлинная правда, я, естественно, вместе с другими честными людьми, которых общество выбросило за борт, очутился в армии. Может, все-таки выпьем? С проблемами Бога, Общества и Личности мы успешно разобрались и вполне заслуживаем еще по одной.

- Что ж. - Женщина улыбнулась, и вспыхнувший в ее глазах интерес погас, уступив место прежнему холоду и пренебрежению. - И умный, и мужественный. Глупенькие слабые женщины должны гордиться, когда такой мужчина разрешает им лечь с собой. Но раз вы считаете, что напрасная трата жизненных сил - грех, то вам не кажется, что секс тоже грех, если им заниматься не для продолжения рода?

Тербер ухмыльнулся и, склонив голову, отсалютовал бутылкой.

- Мадам, вы нащупали единственное уязвимое место в моей теории. Я не собираюсь пудрить вам мозги. Могу сказать только одно: секс не грех, если не заниматься им в одиночку и если за него не платишь. Впрочем, даже это не всегда грех, но ведь вы не служили в армии. Так вот, секс не Грех, пока он идет на пользу.

Она допила виски и отставила стакан.

- На пользу? Это уже чистая казуистика.

- Такие разговоры всегда к этому приводят.

- А я терпеть не могу казуистику. И не желаю слушать, как вы определяете пользу.

Рука ее скользнула за спину, она щелкнула застежкой лифчика и сбросила его на пол. В глядевших на Тербера Прозрачных глазах была странная, всепоглощающая скука. Карен расстегнула молнию, не вставая со стула, сняла шорты и швырнула их туда же, где валялся лифчик.

- Вот, - сказала она. - Вот то, что тебе нужно. Вот к чему сводятся все разговоры. Вот что вам всем нужно, таким мужественным, таким умным. Разве не правда? Мужчины! Большие, сильные, умные, а нет рядом хрупкого женского тела - и вы беспомощны, как дети.

Тербер поймал себя на том, что не отрываясь смотрит на ее изуродованный пупок, на старый, едва заметный шрам, который тянулся вниз и исчезал в пружинистом треугольнике волос.

- Красиво? - сказала она. - К тому же это символ. Символ впустую растраченных жизненных сил.

Тербер осторожно поставил стакан на стол и шагнул к стулу, видя тугие морщинки ее сосков, похожих на закрывшиеся на ночь цветы, видя в ней ту первозданную чувственность, которую он так любил в женщинах и которая, он знал, непременно заложена в каждой; пусть ее скрывают за ароматом духов, обходят молчанием, не признают и даже отрицают, она, прекрасная, великолепная чувственность львицы, здоровая страсть самки, сколько бы женщины ни возмущались и ни твердили, что это не так, в конце концов непреложно заявляет о себе.

- Подожди, - сказала она. - Нетерпеливый мальчишка. Не здесь. Пойдем в спальню.

Он рассердился за "нетерпеливого мальчишку", хотя понимал, что она права, и, шагая за ней в спальню, терялся в догадках: все-таки что же она такое, эта непонятная женщина, в которой столько горечи?

Он скинул форму, надетую на голое тело. Карен, закрыв дверь, решительно повернулась к нему и протянула руки.

- Здесь, - сказала она. - Здесь и сейчас.

- Которая кровать Хомса, эта? - спросил он.

- Нет, та.

- Тогда иди туда.

- Прекрасно. - И она засмеялась в первый раз за все время, засмеялась от души. - Уж если наставлять рога, то со первому классу, да, Милт? Ты очень серьезно к этому относишься.

- Когда касается Хомса, я ко всему отношусь серьезно.

- Я тоже.

Уже близка была та недостижимая огненная вспышка, которая вбирала его в себя целиком, он уже чувствовал ее ослепляющее долгожданное приближение, и стон уже закипал в глубине горла, но вдруг на кухне громко хлопнула входная дверь.

- Слышишь? - шепнула Карен. - Кто-то пришел. Тише! - Им было слышно, как за стеной глухо и мерно ступают чьи-то ноги, никуда не сворачивая и не замедляя шаг. - Быстро! Возьми свои вещи, иди в чулан и закрой дверь. Скорее же, господи, скорее!

Тербер перепрыгнул через соседнюю кровать, сгреб в охапку форму, вошел в чулан и закрыл дверь. Карен, на ходу закутываясь в китайское шелковое кимоно, торопливо уселась перед туалетным столиком у окна, откуда сквозь ворота виднелись корпуса казарм. Когда в дверь постучали, она спокойно расчесывала волосы, но лицо у нее было белое как мел.

- Кто там? - спросила она, не понимая, дрожит у нее голос или нет.

- Это я, - ответил мальчишеский голос Дейне-младшего. Он снова требовательно постучал. - Открой.

Ее сын, миниатюрная копия Дейне Хомса-старшего, девятилетний мальчик в длинных брюках и гавайской рубашке навыпуск, вошел в спальню с угрюмым, злым лицом, какое часто бывает у детей, рожденных в законном мезальянсе.

- Сегодня в школе раньше отпустили, - сказал он угрюмо. - Ты почему такая бледная? Опять заболела? - спросил он, разглядывая лицо матери с неосознанной неприязнью, которую вызывают у здоровых детей постоянно болеющие люди, и с долей высокомерного мужского превосходства, перенятого им за последние год-два у отца.

- Я уже несколько дней неважно себя чувствую, - ответила Карен вполне искренне, стараясь не оправдываться. Она смотрела на этого мальчика, который за один короткий год стал вылитый отец, и чувствуя, как вновь подступает знакомая дурнота, с брезгливостью думала о том, что это жесткое лицо с массивным подбородком, недавно еще по-детски круглое и улыбчивое, порождено ее собственной плотью. Она смотрела на мальчика и неожиданно перестала ощущать вину за то, что в чулане прячется мужчина, в душе у нее осталась только глухая досада, что приходится таиться, как старшеклассник, крадущийся задворками в публичный дом к своей первой проститутке.

- Я сейчас пойду в роту, - сказал мальчик, глядя на нее из-за крепостной стены осажденного города, имя которому Детство. - Мне нужна форма.

- А ты отца спрашивал? Он тебе разрешил? - спросила Карен. От мысли о том, что ждет сына впереди, к глазам у нее подступили слезы, и ей вдруг захотелось обнять его, так много всего ему объяснить. - Его сегодня нет в роте, ты знаешь?

- А кто говорит, что он там? Он после обеда никогда там не бывает. И в роту мне ходить можно, он сам говорил. Только с солдатами не надо дружить, а так - можно. Сама роту ненавидишь, вот и хочешь, чтобы я тоже дома сидел!

- Господь с тобой, да я вовсе не хочу, чтобы ты сидел дома. И с чего ты взял, что я ненавижу роту? Я просто хотела...

- Мало ли что ты хотела, - сказал мальчик, засовывая руки в карманы. - Я все равно пойду. Папа мне разрешил, и я пойду.

- Если разрешил, то пожалуйста. Я только это и хотела выяснить. Ты же всегда его сначала спрашиваешь.

- Он уехал в город. Что же мне, ждать, когда он вернется? А может, он только завтра утром приедет. Странная ты какая.

- Ну ладно, иди, - сказала Карен, думая, что напрасно она к нему придирается. Сколько женщин срывают на ни в чем не повинных детях досаду и злость, которые вызывают у них мужья, - она давно дала себе слово никогда до этого не опускаться. - Если ты все решил рам, зачем же пришел меня спрашивать?

- А я не спрашивать пришел. Я за формой пришел. Поможешь мне ее надеть.

- Тогда достань ее, - сказала она. Что ж, по крайней мере одно она еще может себе позволить, правда только когда сына нет дома. За последние два года у нее отняли право участвовать в его воспитании и в его жизни, отняли, как и все остальное. Она чувствовала, что к ней медленно возвращается привычное безразличие, и с удовольствием вспомнила о Милте, который прятался рядом в чулане. Как бы то ни было, у женщины все же остается способ выразить себя, с отвращением подумала она, ведь пояса целомудрия упразднены, колодок и позорных столбов не осталось и в помине, хотя таких женщин, как она, осуждают столь же беспощадно.

- Что же ты сидишь? - нетерпеливо сказал сын. - Мне некогда. Я сегодня буду помогать Приму готовить ужин, а потом хочу поесть с поварами на кухне.

- А Прим не будет возражать? - спросила она, подымаясь.

- Пусть только попробует. Папа же его командир. Пойдем, я опаздываю.

В его тесной комнате Карен помогла ему раздеться, изумленно глядя на подвижное голое тельце и снова поражаясь, что этот чужой и непонятный ей маленький мужчина - ее ребенок и она обязана его любить и лелеять, как предписывают все книги для родителей. Его кости, нервы, жилы - все было сотворено из ее плоти, но он был фотографически точной копией отца, тот сделал ее с помощью светочувствительной пластинки, звавшейся раньше Карен Дженингс, родом из Балтимора, так иной раз пользуются допотопными фотокамерами, когда главное - сделать снимок, а как устроена камера - наплевать.

Да, я родила наследника, подумала она. Пленка вынута, негатив получен, снимок проявляется. А обшарпанную, ветхую, рассыпающуюся камеру снова забросили на полку. Теперь она ни на что больше не годится. Механизм в ее темном нутре случайно повредили, неправильно установив выдержку. Что ж, неплохо, Карен. Из тебя получилась бы писательница. И тебе есть о чем писать. И уж конечно, ты не станешь излишне романтизировать любовь. Жалость к себе, слепая и немая в своем безмерном одиночестве, поднялась в ней жаркой волной, готовая излиться в слезах.

Она помогла мальчику влезть в комбинезон, застегнула пуговицы, до которых он не мог дотянуться, надела ему на голову пилотку и повязала слишком длинный для него форменный галстук. И мальчик под ее руками неожиданно превратился в то, чем неизбежно станет в будущем, - в новоиспеченного молоденького второго лейтенанта в полной форме, с золотыми погонами, украшенными эмблемой полка, с буквами US и крохотными перекрещенными ружьями на петлицах воротника и со всеми теми горькими иллюзиями, которые прилагаются к военной форме. Помоги тебе бог, подумала она, помоги бог тебе и той женщине, на которой ты женишься, чтобы произвести на свет копию себя. Второе поколение династии армейских служак, основанной пареньком с фермы в Небраске, которому не хотелось быть всего лишь фермером и у которого отец водил знакомство с сенатором.

Карен обняла сына:

- Маленький мой...

- Ты чего? - возмутился он. - Не надо. Не трогай меня. - Он решительно высвободился и посмотрел на нее с укоризной.

- У тебя пилотка съехала. - И Карен поправила ему пилотку.

Дейне-младший снова глянул на нее, осмотрел себя в зеркале и наконец удовлетворенно кивнул. Потом сгреб с тумбочки мелочь, выдававшуюся ему на расходы, сунул в карман.

- Я, может, еще и в кино пойду, - заявил он. - Папа разрешил. Там Энди Гарди играет. Папа сказал, очень здорово, мне понравится. И пожалуйста, - добавил он, - не дожидайся меня. Я не маленький.

Он снова посмотрел на нее, чтобы убедиться, что она поняла, и солидно вышел, исполненный чувства собственного достоинства.

- Смотри не попади под машину, - крикнула Карен вслед и тотчас прикусила губу, потому что говорить это было не надо.

Входная дверь хлопнула, Карен вернулась в спальню, села на кровать и закрыла лицо руками, ожидая, когда пройдет тошнота, и боясь расплакаться. Слезы были ее последним прибежищем. Она опустила руки и поглядела на них - они дрожали. Еще немного посидела, потом заставила себя подняться и подойти к двери чулана. Ее мутило от оскорбительного сознания, что ее и Тербера так позорно унизили, и она не знала, как посмотрит ему в глаза.

- Я думаю, тебе лучше уйти, - сказала она, открывая дверь. - Это был мой сын. Он уже ушел, и... - Она изумленно замолчала, недоговоренная фраза повисла в воздухе.

Тербер сидел по-турецки на брошенной в кучу форме в узком проходе между вешалками, подолы висевших над ним платьев накрывали ему голову идиотским тюрбаном, его широкие квадратные плечи тряслись от безудержного хохота.

- В чем дело? - спросила она. - Что ты смеешься? Что тут смешного, дурак?

Тербер покачал головой, и подол платья закрыл ему лицо. Он легонько дунул, тонкая ткань уплыла в сторону, а он все сидел, глядя на нее из-под изогнутых крутыми дугами бровей, и тело его все так же сотрясалось от хохота.

- Перестань, - сказала Карен. - Перестань сейчас же. - Голос ее зазвенел. - Это не смешно. Ничего смешного тут нет. Тебя могли за это посадить на двадцать лет, дурак. А он еще смеется!

- Я раньше был коммивояжером, - еле выговорил он.

Он смеялся совершенно искренне, и, с недоумением глядя на него, она села на кровать.

- Кем? - переспросила она.

- Коммивояжером, - сквозь смех сказал он. - Я два года ездил коммивояжером по всей Америке и только сейчас, в первый раз, меня спрятали в чулан.

Карен неподвижно смотрела на смеющееся лицо, на вздрагивающие изогнутые брови и острые, как у сатира, уши. Коммивояжер и Дочь фермера. Классическая любовная история, американские Ромео и Джульетта. Образец знаменитого американского юмора, тема анекдотов с бородой, которыми, похабно хихикая и мечтательно подмигивая, обмениваются импотенты в биллиардных. И вдруг она засмеялась. От этого ненормального можно ждать чего угодно, он мог запросто выскочить голым из чулана перед ее сыном и заорать: "У-у-у!" Она представила себе эту картину и зашлась от смеха.

Стыд от того, что ее чуть не застали с мужчиной в постели, улетучился, она сидела на кровати и, задыхаясь от смеха, пыталась заставить себя дышать ровно, пыталась оборвать этот смех, потому что он переходил в плач.

Теперь уже Тербер смотрел на нее, ничего не понимая. Он откинул в сторону свисавшие на голову платья, встал и подошел к ней, чувствуя, что в чем-то ошибался, когда задумывал все это, и что Лива говорил ерунду, потому что здесь замешано такое, чего он никак не мог знать.

- Успокойся, - беспомощно сказал он. - Успокойся. - Он сознавал, до чего абсурдны и тщетны попытки проникнуть в мысли другого человека и понять их, потому что все вокруг не такое, как кажется. - Прошу тебя, не плачь. - Он с трудом подыскивал слова. - Я не могу, когда плачут.

- Ты себе не представляешь, - бормотала она, дрожа и поскуливая, как щенок под дождем. - Терпеть их двоих. Такого никто не выдержит.

- Конечно, - сказал он. Какого черта его угораздило влипнуть в эту историю? Он обнял ее. - Все будет хорошо. Он ушел. Ну успокойся, - повторял он. - Успокойся. - Ее грудь, мягкая и теплая в ковшике его ладони, подрагивала испуганно и доверчиво, как спасенный птенец.

- Не надо. - Она раздраженно отодвинулась от него. - Ты же ничего не знаешь. И тебе все равно. Тебе наплевать. Тебе просто баба нужна. Оставь меня!

- Хорошо, - сказал он. Встал и пошел за рубашкой, испытывая почти облегчение.

- Ты куда? - в бешенстве крикнула она.

- Ухожу. Ты же сама выгоняешь.

- Ты что, совсем меня не хочешь?

А это еще что за новости? - подумал он.

- Конечно, хочу. Конечно. Но я думал, ты хочешь, чтоб я ушел.

- Да, если я тебе не нужна, уходи. Держать не стану. Я тебя не виню. Ни в чем. Было бы странно, если бы ты меня хотел. Я ведь теперь даже и не женщина.

- Ты? - Тербер глядел на нее, закутанную в тонкое кимоно. - Ты очень даже женщина. Уж мне-то можешь поверить.

- Никто, кроме тебя, так не считает. Я - ничто. Я даже работать не умею. И никому на свете не нужна.

- Нужна. - Он вернулся и сел рядом с ней. - Если на атом свете кто и нужен, так это красивые женщины.

- Мужчины всегда так говорят. Приятно похвастаться, что завел красивую шлюху. А я даже на эту роль не гожусь.

- Какой у тебя чудесный загар. - Он мягко погладил ее по спине, прислушиваясь к дождю за окном. - В такой день самое милое дело лежать на пляже в Канеохе. Там сейчас никакого дождя.

- Я не люблю Канеохе, - сказала Карен. - Все равно что городской пляж, и народу всегда как на этом гнусном Ваикики.

- Да, конечно, - сказал он, - но я знаю маленький пляж возле Тоннеля, где никогда никого не бывает. Его никто не знает. И никто туда не ходит. Нужно спуститься со скал, и там внизу бухточка, песок на берегу такой гладкий, плотный, а сверху - скалы. С шоссе этот пляж не видно, никто и не догадывается, что он там есть. Знаешь, как в детстве, спрячешься в кустах, тебя никто не видит, бегают, ищут, а ты сидишь и смотришь. Там даже можно купаться и загорать голышом.

- Свозишь меня туда?

- Что? А-а... Конечно. Обязательно свожу.

- А можно поехать туда ночью? Поплавали бы по лунной дорожке, потом легли бы на песок, ты любил бы меня и никто бы нас не видел, да?

- Конечно, - сказал он. - Все так и будет.

- Господи, как мне хочется туда поехать. - Карен смотрела на него с восторгом. - У меня никогда такого ни с кем не было. А ты правда меня туда свозишь?

- Конечно. Когда ты хочешь?

- На той неделе. Давай поедем на выходные. Я возьму у Дейне машину, и мы с тобой встретимся в городе. Захватим бутербродов, пива... - Она радостно улыбнулась, обвила его шею руками и поцеловала.

- Конечно.

Он ответил на ее поцелуй, жадно поглаживая две длинные выпуклые полоски мышц, взбегавшие по ее спине от тонкой талии к плечам; он чувствовал ищущую мягкость ее губ, упругое прикосновение груди и, вспоминая детскую радость, озарившую ее лицо, которое раньше, в кухне, было таким скептическим и холодным, недоумевал: что все это значит, Милтон? Во что ты влип? Где же твоя хваленая "женская интуиция"?

- Иди ко мне, - сказал он хрипло, с нежностью. - Иди ко мне, моя маленькая. Иди ко мне.

Вся нежность, которая пряталась в нем и которую он никогда раньше не мог извлечь на поверхность, сейчас вдруг сама прорвала плотину и хлынула мощным безрассудным потоком.

Карен тихонько вздохнула.

- Никогда не думала, что так бывает.

Дождь за окном выбивал бесконечную барабанную дробь и бесконечным водопадом стекал с крыши, а на улице, перекрывая шум дождя, ласково шуршали жесткие метелки солдат, вышедших в наряд.

10

Повышение Блума в рядовые первого класса никого в седьмой роте не удивило. Еще с конца декабря стало ясно, что первая же свободная ставка РПК достанется ему, хотя до того, как Блум неожиданно выступил в прошлом году на ротном, а потом на полковом первенстве и наконец выиграл четыре боя на дивизионном чемпионате, он был для всех просто одним из множества солдат, чьи бесцветные физиономии потерянно улыбаются с ежегодных групповых фотографий. Спортивные интересы роты боксеров, как надежный шест, помогли бездарности взлететь высоко вверх, и Блум вдруг оказался единственным из рядовых - и единственным из рядовых первого класса, - кого Старый Айк вызывал на занятиях командовать и кого откровенно готовили в капралы. Антиспортивная фракция роты, расколотой непрекращающейся враждой на два лагеря, яростно негодовала, наблюдая такой неприкрытый фаворитизм. Узнай Хомс, как большинство его солдат отнеслось к выдвижению Блума, он, наверно, сначала был бы ошарашен, потом обиделся бы, а потом - возмутился, но до него донеслись лишь приглушенные отголоски этого ропота, да и то лишь когда ропот уже улегся настолько, что приближенные капитана сочли возможным кое-что довести до его сведения.

Спортсмены же, хотя никто из них не водил с Блумом тесной дружбы, встретили его переход в свой лагерь с братским теплом и сплоченно защищали Блума от нападок. Они защищали его по необходимости, во имя торжества доктрины, гласящей, что из спортсменов выходят хорошие командиры. Эта аксиома была самым веским их аргументом против возмущения солдат-строевиков, которые никак не могли выбиться из рядовых.

Больше всех возмущался и злился малыш Маджио, заядлый картежник, на гражданке работавший приемщиком на складе "Гимбела".

- Не знал, - говорил он Пруиту, чья койка стояла через две от его собственной, - не знал я, что у вас в армии такие порядки! Чтобы из всех наших ребят РПК дали Блуму! И только потому, что он, видите ли, боксер!

- А чего ты ждал, Анджело? - усмехнулся Пруит.

- Он же не солдат, а дерьмо, - с досадой сказал Маджио. - Всех заслуг-то, что боксер. Я только месяц как с подготовки, и то служу лучше его.

- Хорошая служба тут ни при чем.

- А должна быть при чем! Я тебе одно скажу, друг. Мне бы только вырваться из армии, а там пусть хоть сто призывов объявят - меня им здесь больше не видать.

- Говори, говори, - улыбнулся Пруит. - Такие, как ты, остаются на весь тридцатник. У тебя это на морде написано.

- Не болтай! - сердито сверкнул глазами Маджио. - Я серьезно. Ты отличный парень, но даже ради тебя я здесь не останусь. Тридцатник?! Нет, друг, не на такого напали. Хотят сделать из меня лакея, подметалу-подтиралу для всякой офицерской швали, пусть за это платят, понял?

- Останешься на сверхсрочную как миленький.

- Сверхсрочная, сверхсрочная, - пропел Маджио на мотив старой пародии армейских горнистов. - Держи карман шире! Если уж кому должны были дать РПК, так это тебе, друг. Ты - лучший солдат в роте, клянусь мамой! Остальным до тебя сто лет дерьмом плыть.

Солдатская сноровка Пруита на занятиях завоевала восхищение Маджио. От горящих любопытных глаз не укрылось, как умело обращается он с винтовкой, пистолетом, автоматом и пулеметом, знает в них каждый винтик, а Пруит постиг эту премудрость еще в первые три года службы. Но восхищение Маджио выросло еще больше, когда он узнал, что в 27-м Пруит был боксером, а выступать за команду Хомса отказался. Маджио не мог этого понять, но восхищался им всей своей душой задиристого неудачника, который бунтовал еще в подвале "Гимбела" и ничуть не утихомирился в армии. Пруит был отличный солдат, и Маджио издали наблюдал за ним с затаенным восхищением, а когда узнал, что Пруит к тому же ушел из боксеров, открыто предложил свою дружбу.

- Если бы ты согласился махать кулаками у Динамита, РПК дали бы тебе. Клянусь мамой! А ты хочешь тридцать лет гнить на строевой.

Пруит усмехнулся и кивнул, но ничего не сказал. Что он мог сказать?

- Ладно, и так все ясно, - поморщился Маджио. - Давай лучше соберем в сортире ребят на покер. Может, выиграю что-нибудь, тогда хоть в город смотаюсь.

- Хорошо. - И Пруит, улыбаясь, пошел за ним. Ему грех было жаловаться на сезон дождей. Он любил неторопливые лекции в комнате отдыха, любил разбирать и собирать оружие на прохладной галерее под аккомпанемент дождя, а так как занятия с ротой проводил только кто-то один из офицеров или сержантов, Пруит отдыхал от мстительного и вездесущего Галовича - узнав, что Пруит отказался идти в боксеры, Галович, казалось, преисполнился решимости неусыпно защищать честь Всемогущего Господа Хомса. К тому же окончание чемпионата на время ослабило напряжение, ощущавшееся в роте после перевода Пруита.

Три лампочки в круглых матовых плафонах тускло освещали уборную на втором этаже. На бетонном полу между рядом открытых кабинок вдоль одной стены и цинковым желобом писсуара и раковинами умывальников вдоль другой было расстелено солдатское одеяло с койки Маджио. Вокруг одеяла уселось шестеро.

На отделенных друг от друга низкими перегородками унитазах без стульчаков примостились, спустив штаны, трое солдат с журналами в руках. Маджио, тасуя карты, покосился на них и зажал пальцами нос.

- Эй! - окликнул он их. - Люди в карты играют, а они тут сортир устроили! Смир-р-но! Равнение напра-аво! Раа-вняйсь!

Солдаты подняли глаза от журналов, выругались и продолжали заниматься своим делом.

- Не отвлекайся, Анджело, - сказал ротный горнист Эндерсон. - Сдавай.

- Точно, - поддакнул ученик горниста Сальваторе Кларк. Его длинный итальянский нос почти скрывал застенчивую ухмылку. - Сдавай, макаронник несчастный, не то я эти карты тебе в пасть засуну. - Не справившись с выбранной ролью "крутого парня", Сэл Кларк смущенно и заразительно расхохотался.

- Погодите у меня, - сказал Маджио. - Уж я вам сдам. Сейчас мы эти картишки перемешаем. - Он положил колоду на открытую ладонь левой руки и профессионально прижал ее сверху согнутым указательным пальцем.

- Тебе, Анджело, не карты мешать, а дерьмо лопатой, - сказал Пруит.

- А ты помолчи. Я учился сдавать в Бруклине, понял? На Атлантик-авеню. А там, если у тебя меньше чем "флеш-рояль", лучше не высовывайся.

Он разделил колоду пополам и втиснул одну половину лесенкой в другую, сделав это с небрежностью профессионала. Потом начал сдавать. Играли в солдатский покер. И внезапно каждый из них остался наедине сам с собой, углубленный в свои карты.

Пруит выгреб из кармана десять монеток по пять центов, которые ему одолжил Поп Карелсен, сержант взвода оружия и интеллектуальный собрат капрала Маззиоли, Поп Карелсен проникся к Пруиту расположением, поняв, что тот хорошо разбирается в пулеметах, - высыпал деньги на одеяло и подмигнул Кларку.

- Черт! - жарко выдохнул Сэл Кларк. - Вот бы сейчас выиграть, чтоб хватило пойти к О'Хэйеру. Уж там бы я сорвал банк! - Все они мечтали о том же. - Загудел бы тогда на весь Гонолулу, честно! Снял бы на целую ночь весь этот вонючий "Нью-Конгресс" и уж нагнал бы там шороху! - Это он-то, у которого не хватало храбрости даже пойти в бордель в одиночку! Сэл хмыкнул и смущенно улыбнулся, понимая, что все это один треп. - А ты так и не был в "Нью-Конгрессе", Пру? - спросил он. - Не был у миссис Кипфер?

- У меня пока денег не было. - Пруит поглядел на Сала с покровительственной нежностью старшего брата, потом посмотрел на его приятеля Энди, который сидел, молча уставившись в свои карты, и снова перевел взгляд на Сэла - это в основном благодаря ему Пруит в конце концов подружился с ними обоими.

В Сэле Кларке, парнишке с застенчивыми, доверчивыми глазами и стыдливой улыбкой, было что-то от деревенского дурачка, беззлобного, простодушного, напрочь лишенного подозрительности, зависти и корысти, совершенно не приспособленного к жизни в сегодняшнем обществе, что-то от блаженного, которого преуспевающие дельцы, готовые каждую минуту ограбить друг друга, охотно кормят, одевают и заботливо оберегают, будто надеются, что он, с его неискушенным умом, замолвит за них словечко перед богом или спасет от угрызений совести. Так же бережно относились к Сэлу Кларку и солдаты роты, для которых он был чем-то вроде талисмана.

Эндерсон давно набивался к Пруиту в приятели, и в тот день, когда Пруит просадил в карты всю получку, он даже предлагал ему взаймы, но Пруит неизменно отшивал его, потому что Энди никогда не смотрел ему прямо в глаза, а Пруит не желал водить дружбу с теми, кто его боится. И только когда Сэл Кларк, паренек с большими темными глазами олененка-несмышленыша, доверчиво попросил его дружить с ними обоими, Пруит вдруг понял, что не может отказать.

...Это случилось в один из тех теплых февральских вечеров перед сезоном дождей, когда звезды висят так низко, что, кажется, их можно потрогать. Он вышел из прокуренной, гудящей пьяными голосами забегаловки Цоя, чувствуя, как пиво легким хмелем пропитывает его насквозь, и остановился в освещенном тоннеле "боевых ворот", вбиравшем в себя, как в воронку, громкие звуки вечера. Напротив, в казарме 2-го батальона, еще светились огни и по галереям сновали тени. Темный квадрат двора был усеян светлячками сигарет, они роились вокруг жбанов с пивом, ярко вспыхивая, когда кто-то затягивался, и потом снова тускнея.

Из противоположного угла, оттуда, где стоял мегафон дежурного горниста, донеслись звенящие аккорды гитары и поплыла песня, разложенная на четыре голоса. Гармония была самая простая, но голоса, стройно переплетаясь, звучали хорошо, чистые ясные звуки неслись через двор. В медленно развивающейся мелодии выделялся голос Сэла, с заметной гнусавинкой, типичный голос южанина, хотя Сэл был длинноносый итальяшка из Скрантона, штат Пенсильвания. Пели блюз "Шоферская судьба".

"Валит с ног усталость... дорога далека... И баранку крутит... шоферская тоска... Ни семьи, ни дома... нечего терять... Грузовик, дорога... и тоска опять".

Обходя кучки солдат, рассевшихся вокруг жбанов с пивом, он прошел в угол двора и остановился рядом с небольшой толпой, какие всегда собираются вокруг гитариста. Сердцем, толпы были пятеро исполнителей. Остальные - серая масса зрителей - почтительно стояли рядом и подпевали или слушали, подавленные превосходством творческого ядра. Энди с Кларком доиграли блюз и начали "Красавицу из Сан-Антонио". Пруит обошел собравшихся, прислушиваясь к песне, но не пытаясь проникнуть в середину толпы, и тут его заметил Энди.

- Эй, Пру! - позвал он, и в голосе его зазвучали заискивающие нотки. - Нам нужен гитарист. Иди сюда, присаживайся.

- Нет, спасибо, - коротко ответил он и повернулся, чтобы уйти. Ему было стыдно за Энди, как будто это он сам подлизывался.

- Да чего ты? Вали к нам! - настаивал Энди, глядя на него через проход в расступившейся толпе, но взгляд его бегал, посмотреть Пруиту в глаза он не мог.

- Точно, Пру, иди сюда, - с жаром подхватил Сэл, и его черные глаза засияли. - У нас тут здорово, что ты! Даже пиво есть. Слушай, - добавил он торопливо, осененный новой идеей, - я уже выдохся. Может, побренчишь за меня?

Сэл шел на величайшую жертву, но Пруита покорило другое - то, как бесхитростно он это предложил.

- Ладно, - коротко бросил он, подошел к Сэлу, взял протянутую гитару и сел в центре группы. - Что сыграем?

- Давай "Долину Ред-ривер", - простодушно предложил Сэл, зная, как Пруит любит эту песню.

Пруит кивнул, осторожно взял первый аккорд, и они дружно ударили по струнам. Пока они играли, Сэл то и дело порывался налить Пруиту пива.

- У Энди новая, конечно, лучше, чем моя, - Сэл кивнул на свою гитару. - Он мне ее продал по дешевке, когда купил себе новую. Малость разбитая, но мне сгодится, я на ней учусь.

- Верно, - согласился Пруит.

Сэл сидел перед ним на корточках, держа жбан с пивом. Он радостно улыбался, глаза были полузакрыты, голова склонена набок, и он пел своим постанывающим, чуть гнусавым голосом, заглушая всех остальных. Когда песня кончилась, он взял у Пруита служившую стаканом пивную жестянку и наполнил ее до краев.

- Держи, Пру, - сказал он заботливо. - Ты все играешь, а надо и свисток промочить. Когда долго поешь, пить хочется.

- Спасибо. - Пруит залпом выпил пиво, вытер рот тыльной стороной руки и посмотрел на Энди.

- Может, сбацаем мой "Грустный разговор"? - предложил Энди. Этот блюз был его коронным номером, и он не любил играть его в больших компаниях, но сейчас предлагал ради Пруита.

- Идет. - И Пруит взял вступительный аккорд.

- Я так ждал, что ты объявишься, - расслышал Пруит сквозь музыку голос Сэла. - Я так надеялся, что ты когда-нибудь посидишь с нами, старичок!

- Я был занят, - сказал Пруит, не поднимая глаз.

- Да, да, - закивал Сэл с пылким сочувствием, - я знаю. Слушай, захочешь еще поиграть на этой старой шарманке, бери, не стесняйся. Лезь прямо ко мне в шкафчик и бери, я все равно ее не запираю.

Подняв наконец глаза, Пруит увидел, что худое длинное смуглое лицо светится искренним счастьем, потому что Сэл потерял врага и приобрел друга.

- Идет, - сказал Пруит. - И спасибо тебе, Сэл, спасибо огромное. - Он снова склонился над струнами, чувствуя, что на душе стало тепло, потому что у него сегодня тоже появились два друга...

- Две девочки, - сказал Маджио и хлопнул на стол две дамы, одну из которых получил "в закрытую" на первой сдаче.

- Два патрончика, - усмехнулся Пруит, открывая двух тузов. Он протянул руку и сгреб горсть мелочи с одеяла. Когда он добавил мелочь к четырем долларам, выигранным им за эти два часа, игроки закряхтели и зачертыхались. - Еще немного наберу, - сказал он, - и пойду громить сарай О'Хэйера.

Они сидели за картами, когда из угла размытого дождем двора горнист пискляво протрубил "вечернюю зорю", и в сортир тотчас набежал народ успеть напоследок отлить, потом дежурный прошел по казарме, выключил свет, и в темной спальне отделения по ту сторону двустворчатых, качающихся на пружинах, как в баре, дверей уборной повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь похрапыванием и редким скрипом коек. А они продолжали играть с той всепоглощающей страстью, какую обычно приписывают любви, хотя мало кто из мужчин испытывает ее к женщинам.

- Я так и знал, - горестно сказал Маджио. С трагическим видом спустил лямку майки и почесал костлявое плечо. - Ты, Пруит, старая хитрая лиса. Прихватил на последней сдаче туза в пару к "закрытому" - клади карты на стол, а иначе пошел вон из нашего клуба! Вот как должно быть.

- У тебя, Анджело, нервы как канаты, - усмехнулся Пруит.

- Да? - сверкнул глазами Маджио. - В точку попал: как канаты. Давайте сюда карты, я сдаю. - Он повернулся к Кларку: - Слышал, носатый? Пруит говорит, у меня нервы железные. - Погладив себя по длинному носу, Маджио шлепнул колоду перед Пруитом, чтобы тот снял. - Интересно, не заезжал ли случаем мой папаша в Скрантон? Жалко, я точно знаю, что он всю жизнь просидел в Бруклине, а то бы, Сэл, я хоть сейчас поставил на спор сто долларов, что ты мой братан. Если бы, конечно, у меня эти сто долларов были.

Сэл Кларк смущенно улыбнулся.

- Моему носу до твоего далеко.

Маджио энергично потер руки, потом пробежался пальцами по своему носу.

- Все, - сказал он. - Поехали. Теперь мне должно везти, я поколдовал. Все лучше, чем быть негром, - добавил он, ласково погладив свой большой нос, и начал сдавать. - Чиолли, а кому стукнуло в голову обозвать тебя Кларком? Ты, Чиолли, предал весь итальянский народ. Сноб паршивый.

- Тьфу! - Кларк не сумел, как Маджио, сохранить серьезное лицо и прыснул. - Я тут при чем, если в бюро иммиграции не могли правильно написать Чиолли?

- Кончай треп, Анджело, - оказал Пруит. - Собрался выигрывать, сдавай.

- Мне бы сначала отыграться, - бодро ответил Маджио. - Ты же итальяшка, Чиолли. Грязный носатый итальяшка. Знать тебя не знаю. Ставьте денежки.

- Ставлю пять. - Энди бросил на одеяло пять центов.

Кларк попытался напустить на себя свирепый вид и смешно сощурил свои большие оленьи глаза:

- Я парень крутой, Анджело. Ты со мной не связывайся, от тебя мокрое место останется. Не веришь, спроси Пруита.

Маджио повернулся к Энди:

- На пятачках не разбогатеешь. Удваиваю. - Он швырнул десять центов. - А что. Пру, Чиолли и вправду парень крутой?

- Играю, - сказал Пруит. - Конечно, крутой, Он бьет, так уж бьет. Ведь это я учу его мужественному искусству самообороны. - Он посмотрел на карту, сданную ему "в закрытую". Губы Сэла растянулись в счастливую улыбку.

- Тогда другой разговор, - сказал Маджио. - Больше не буду, - бросил он Кларку. - Так, так, теперь твое слово, еврейчик. Перед тобой поставили десять. Играешь?

- Играю, - сказал рядовой Джулиус Зусман, который неуклонно проигрывал кон за коном. - А зачем, непонятно. Где тебя учили сдавать людям такое дерьмо?

- Я прошел школу в Бруклине, и если бы ты хоть раз выбрался из своего Бронкса подышать воздухом, ты бы давно обо мне услышал. Я - великий крупье!

- Ставлю пять, - скривился Зусман. - Ты, Анджело, кандидат в психушку, вот ты кто. Настоящий буйнопомешанный. Самое тебе место на сверхсрочной.

- Поговори у меня. Как засверхсрочу тебе сейчас в глаз! - Маджио взглянул на свою "закрытую" карту. - До получки еще две недели. Ох, Гонолулу, шарахну ж я тебя! Берегитесь, бордели. Маджио идет! - Он взял колоду в руки. - Последняя сдача.

- Ха, - бросил Зусман. - Дать тебе хорошую бабу, а потом прокатить на моем мотоцикле, и ты - покойник.

- Вы его только послушайте! - Маджио обвел глазами игроков. - Дон Жуан с пляжа Ваикики! При мотоцикле и гитаре-однострунке! Последняя сдача, - повторил он. - Сдаем, раздаем, поддаем.

- Сдавай же, - сказал Пруит.

- Шеф велел сдавать. - Анджело быстро и ловко раздавал карты, его тонкая рука нервно подрагивала, выплескивая заключенную в нем энергию. - Друзья мои, я твердо решил выиграть. "Ого! У Энди уже два валета. Матерь божья! Закрою глаза, чтоб не видеть. Два валета! Ставьте денежки.

- Это укелеле называется, - объяснил Зусман. - Такой местный инструмент, гавайская гитара. На нее бабы здорово клюют. Мне больше ничего и не надо. А на мотоцикл девки вообще косяками ко мне плывут. Вы всей ротой карманы выверните - на ваши деньги столько не купишь.

- Чего ж ты еще три струны не натянешь? - спросил Маджио. - Играть-то все равно не умеешь.

- А мне играть и не надо. Это же так, для понта.

Маджио задумчиво уставился на свою "закрытую".

- Играть на вшивой однострунке, купить в рассрочку мотоцикл - и все это, чтобы заманивать баб? Да если я доживу до такого, уж лучше буду платить в борделе три доллара в кассу.

- Ты и сейчас их в кассу платишь, - запальчиво сказал Зусман, дороживший своим мотоциклом больше всего на свете.

- Вот я и говорю, - с досадой откликнулся Маджио. - Играю. Энди, твои два - уравниваю. Итого четыре, Риди. Играешь?

- Ну вас к бесу, - сказал шестой игрок, рядовой Ридел Трэдвелл, родом из южной Пенсильвании. Он не выиграл еще ни разу. Бочка с жиром, из которой росли руки, ноги и голова Трэдвелла, колыхнулась в ленивом вздохе. Риди открыл свои карты и кинул их на одеяло. Его круглое лицо лениво расплылось в улыбке, обманчиво скрывающей исполинскую силу, которая таилась под толстым слоем жира. Рядом с нервным, юрким Маджио он был похож на толстого бронзового Будду. - Вы, ребята, меня раздели. Не мое это дело - играть с такими шулерами.

- Брось, - сказал Маджио. - У тебя еще целых двадцать центов, а мне только начало везти.

- Иди к черту. - Трэдвелл встал. - Двадцать центов - это две кружки пива. Я их тебе дарить не собираюсь, сам выпью. Нет, не умею играть в покер, хоть тресни!

- Факт, - согласился Маджио. - Ты у нас только одно умеешь - таскать на себе эту дуру АВБ [автоматическая винтовка Браунинга], чтобы потом вместо тебя палил какой-нибудь сержантик.

- Ладно, не будем. - Риди Трэдвелл поднялся на пот и автоматически выбыл из кружка игроков. Еще минуту понаблюдав за игрой, он неторопливо вышел из уборной, ничуть не огорченный проигрышем - выиграй он десять долларов, настроение у него было бы не лучше и не хуже.

- Ну и тип! - покачал головой Маджио. - Мне даже было противно брать его деньги. Но я себя заставил. В этой роте, кроме меня и Пруита, все с приветом. А иногда я и насчет Пруита сомневаюсь. Ладно, - повернулся он к Энди, - что ты решил?

- А что у тебя здесь? - Энди тянул время, угрюмо разглядывая карты Маджио.

- Сам не видишь? Четыре трефы на "вскрышке", одна в загашнике. Чистая масть.

- А если ты блефуешь?

- Ставь деньги, узнаешь. Вот все, что могу посоветовать.

- Ты на последней сдаче не плюсовал, - угрюмо заметил Энди. - Хочешь меня вытрясти.

- Пятая трефа ко мне не в тот раз пришла, - сказал Маджио. - Хватит телиться. Играешь?

Энди насупленно поглядел на пару своих валетов, потом - на третьего, которого получил "в закрытую".

- Играю, - сказал он. - Что мне еще остается? Не с последней картой ты смухлевал, - укорил он Анджело.

- И не собирался, - возразил тот. - Четыре трефы, ты же сам видел. А не видел, я не виноват.

- Играю, - заявил Энди.

- Говори деньгами, - ехидно напомнил Маджио.

Энди неохотно выложил двадцать пять центов.

- А ты что скажешь. Пру? - улыбнулся Маджио.

- Придется играть, - сказал Пруит, пристально вглядываясь в лицо Энди. - У меня карта не фонтан, но, если у него только пара, я его накрою. - И он бросил мелочь на одеяло.

- Смотрите и скорбите! - Анджело прыснул и торжественно открыл свою пятую трефу. Потом протянул руку, сгреб деньги в пригоршню, растопырил пальцы и, когда мелочь посыпалась сквозь них, довольно захихикал, как старый скряга. - Если хочешь остаться в плюсе, теперь лучше пасуй, - посоветовал он Пруиту. - Потому что я потер свой волшебный носик и мне сейчас попрет.

- Это ненадолго. - Пруит в последний раз затянулся сигаретой и щелчком послал окурок под унитаз.

- Эй, ты что? - вскрикнул Маджио. - А чинарик? Чинарик! Капиталист нашелся! - Он вскочил на ноги, поднял окурок из-под унитаза и с наслаждением затянулся. - Играем дальше, - заявил он. - Риди выбыл, сдаешь ты, Энди... Сигарета-то не ахти, - сказал он, усаживаясь на одеяло. - Я, между прочим, работал на складе "Гимбела", и мне хоть приличные сигареты перепадали. А как ты куришь?! Ты же из закусываешь. И слюнявишь. Нет, Пру, ты не солдат.

- Дай затянуться, - попросил Кларк, - разочек, а?

- Господи, - вздохнул Маджио. - Конец месяца, до получки две недели, а ему - затянуться! Я этот чинарик сам еле спас. Не приставай. - Он протянул Кларку крохотный окурок, пока Энди сдавал по второму кругу "в открытую". Кларк осторожно взял окурок, впился в него губами, обжигая пальцы, потом бросил в унитаз.

- Значит, ты мне не веришь, Пруит, - сказал Маджио. - Не веришь, что я оттяпаю твои денежки? А у меня туз, я удваиваю.

- Вот ведь черт! - вздохнул Пруит.

- Сам виноват. Я тебя предупреждал.

Энди сдал следующий круг, и туз Маджио по-прежнему оставался самой сильной картой. Ему везло весь кон, и он его выиграл. И следующий - тоже, потом еще два подряд. Энергия, брызжущая из тщедушного, костлявого итальянца, казалось, притягивала к нему нужные карты и отводила их от других игроков.

- Ну, ребятки, мне поперло, - сказал Маджио. - Пошла пруха, нутром чую. Кинь сигаретку, Пруит, - униженно попросил он. - Что тебе один паршивый гвоздик? Будь человеком. Курить охота - умираю!

Усмехнувшись, Пруит неохотно вытащил почти пустую пачку.

- Сначала мои деньги прикарманивает, а теперь ему еще и сигарету подавай. Я эту пачку в долг купил.

- Купишь еще. У тебя же сейчас есть деньги, жмот.

- Сам себе покупай. Каждому дай по сигарете - да я лучше в карты играть не буду. Так и быть, по одной на двоих, - ухмыльнулся он. - Но больше ни на что не рассчитывайте.

Он вынул из тощей пачки две сигареты, одну дал Маджио и Зусману, вторую - Энди и Сэлу, потом достал еще одну, для себя, и закурил. Остальные курили парами, передавая сигарету друг другу после каждой затяжки. Игра продолжалась, Анджело все выигрывал.

Энди сдавал, когда двери уборной распахнулись и вошел Блум. Он с такой силой толкнул створки, что они стукнулись о стенку и заходили ходуном, громко скрипя пружинами. Рядовой первого класса Блум, усмехаясь и потряхивая приплюснутой курчавой головой, с тяжеловатой напористостью бугая шагнул к игрокам - здоровенный детина, такой широкоплечий, что казалось, плечи еле протиснулись в дверь.

- Тихо ты, балда, - сказал Маджио. - Хочешь, чтобы дежурный нас разогнал?

- В гробу я видел дежурного, - зычный голос Блума гулко раскатился по уборной. - И тебя тоже, макаронник несчастный.

Маджио словно подменили. Он вскочил, обошел одеяло и остановился перед Блумом, который возвышался над ним, точно огромная башня.

- Слушай, ты, - сдавленно сказал он, - я ведь не всем позволяю так меня называть. Силой и ростом я, может, не вышел, Динамит меня в свою гнилую команду не приглашает, но для тебя я все равно Маджио, а не макаронник, понял? Я твои шуточки терпеть не собираюсь. И без бокса достану, пришью стулом или ножом. - Он смотрел на Блума в упор, его худое лицо было перекошено, глаза горели яростью.

- Да-а? - Блум поднял брови.

- Да-да, - издевательски отозвался Маджио. Блум сделал шаг вперед, костлявый, узкоплечий итальянец вытянул шею, как задиристый петух, и в уборной наступила напряженная тишина, обычно предшествующая драке.

- Кончай, Блум! - Пруит сам удивился тому, как звонко прозвучал в тишине его голос. - Анджело, сядь на место. Ставлю пять. Играешь?

- Играю, - ответил Маджио, не оборачиваясь. - Отдохни, ты, жлоб, - бросил он Блуму через плечо, отходя к одеялу.

Блум рассмеялся ему вслед самодовольно и нагло.

- Я тоже сяду, - заявил он, втискиваясь между Зусманом и Сэлом Кларком.

- Нас и так пятеро, - возразил Маджио.

- Да-а? Ну и что? В прикупной покер можно всемером играть.

- Мы в солдатский играем, - сказал Маджио.

- Тогда и десять играть могут. - Блум не понял намека.

- А если мы не хотим никого принимать? - Щурясь от дыма сигареты, Пруит изучал свои "закрытые" карты.

- Да-а? В чем дело? Вас что, мои деньги не устраивают?

- Вот именно, - сказал Маджио. - Не удивлюсь, если они фальшивые.

Блум зычно расхохотался:

- Ну ты и тип, Анджело!

- Для тебя я Маджио. Рядовой Маджио.

- Ладно, не плачь, - засмеялся Блум. - Может, и сам когда-нибудь РПК получишь. - И он ласково погладил свои новенькие нашивки.

- Надеюсь, не получу. Не дай бог. А то вдруг тоже стану сволочью.

- Сволочью? - протянул Блум. - Ты про меня, что ли? Это я, что ли, сволочь?

- А что, кто-то сомневается?

Блум с минуту озадаченно глядел на Маджио, пытаясь сообразить, оскорбили его или нет, и не понимая, откуда у итальянца такая злость, но потом рассмеялся.

- Ну ты и тип, Анджело. Я сначала подумал, ты это всерьез. А кто у вас богат сигаретами? - спросил он. Все молчали. Блум обвел глазами игроков и заметил, что у Пруита оттопыривается карман рубашки. - Угости, Пруит.

- У меня нет.

- Да-а? А в кармане что? Не зажимай, кинь нам по гвоздичку.

Пруит невозмутимо поднял на него глаза.

- Это пустая пачка, - соврал он, без тени смущения глядя Блуму в лицо. - Я как раз последнюю докуриваю.

- Да-а? - Блум язвительно засмеялся. - Рассказывай сказки! Оставь тогда хотя бы чинарик.

- Это всегда пожалуйста. - Пруит пренебрежительно швырнул ему окурок, и тот упал недалеко от унитаза.

- Эй! - возмутился Блум. - Думаешь, я буду его теперь курить? После того как он повалялся в этой вонючей луже? Свинья ты все-таки, честное слово!

- Я недавно курил точно такой же, - сказал Маджио. - Ничего, мне понравилось.

- Да-а? Наверно, я просто еще не настолько опустился. А если дойду до ручки, лучше уж наберу лошадиных котяхов, буду самокрутки навозом набивать.

- Как знаешь, - сказал Маджио, подполз на четвереньках к унитазу, подобрал окурок и затянулся. - Главное - наблюдательность, - добавил он, отползая обратно. - Берешь за сухой конец и спокойно куришь.

Сэл Кларк собрал с одеяла карты и тасовал их, смущенно отвернувшись, будто не желал замечать враждебности, которую принес с собой Блум.

- Ему тоже сдавать? - негромко спросил он Пруита.

- Сдавай, - ответил тот.

- Это что же получается? - ухмыльнулся Блум. - Пруит, значит, Робинзон, а ты у него Пятница. Может, ты без его разрешения и на горшок не ходишь?

Сэл покраснел, опустил голову и молчал.

- Да, он мой Пятница, - резко ответил Пруит, увидев, какое у Сэла лицо. - Доволен?

Блум безразлично пожал плечами:

- Меня это не колышет.

Благодарно взглянув на Пруита, Сэл начал сдавать. Блум даже не посмотрел в его сторону.

С приходом Блума дружный кружок игроков словно распался, уже не чувствовалось теплой товарищеской непринужденности. Играли молча. Никто больше не шутил. Так сосредоточенно сидели за картами разве что в сарае О'Хэйера.

Маджио выиграл несколько конов подряд, и Блум каждый раз громко матерился.

- Слушай, может, заткнешься? - не выдержал наконец Зусман. - Из-за тебя мне стыдно, что я тоже еврей.

- Да-а? - прорычал Блум. - Тебе стыдно, что ты еврей? А может, ты вовсе и не еврей, может, ты вонючий мексиканец?

- Может, и так.

- Очень даже может быть, - сказал Маджио. - По крайней мере, он не жид пархатый, вроде некоторых. Я больше не играю. Мне и этих денег хватит. Пойду к О'Хэйеру, попробую заработать поприличнее.

- Эй, ты куда? - Блум вскочил на ноги. - Думаешь, выиграл и уйдешь?

- Конечно. А ты думал, буду ждать, когда все проиграю? Ты где учился в карты играть? На курсах кройки и шитья? Со старыми девами?

- С выигрышем никуда не уйдешь, - сказал Блум. - Ишь ты, собрался наши денежки в сарай понести!

- Не уйду? Смотри внимательно.

Блум повернулся к остальным:

- Вы что, ребята, так просто его отпустите? Он же вас тоже обчистил.

- А для чего, по-твоему, мы сели играть? - сказал Пруит. - Для развлечения? Поиграли, потом каждый взял свои деньги назад и разошлись, так думаешь? Какого хрена, по-твоему, мы тут режемся по маленькой? Для того и играем, чтобы потом у О'Хэйера настоящие деньги зашибить. Ты что, вчера родился?

- Да-а? - возмущенно протянул Блум. - Может, ты с этим макаронником на пару стараешься? Я вам, подлецам, два доллара продул. Честные люди своих не обдирают. Я думал, Пру, ты стоящий мужик. Мне ребята рассказали, как ты отказался к нам в команду идти. Они говорили, что ты трус, а я тебя защищал. Теперь вижу, что зря.

Пруит подобрал с одеяла несколько монеток - все, что у него осталось, - положил их в карман и поднялся. Руки его свободно повисли, готовые в любую минуту нанести удар, губы сжались в узкую бескровную полоску, глаза стали плоскими, как на рекламном щите.

- Слушай ты, гнида, - сказал он, ощущая ледяное спокойствие, рожденное взрывом жаркой отчаянной ненависти. - Лучше захлопни пасть, пока я не заткнул ее тебе раз и навсегда. Для этого не обязательно идти на ринг. И без стула я тоже обойдусь.

- Да-а? - Блум отступил на шаг. - Это мы с удовольствием. Хоть сейчас. - Он начал расстегивать рубашку, вытягивая ее из брюк.

- Давай, давай, - Пруит напряженно улыбнулся, - а то ведь не успеешь рубашку снять.

- Много болтаешь, - сказал Блум, все еще вытягивая рубашку.

Пруит двинулся вперед и уже был готов ударить Блума, который еще вытаскивал руки из рукавов, но между ними встал Маджио.

- Подожди. На черта тебе нужны потом неприятности? - Он развел руки в стороны, не подпуская Пруита к Блуму. - Это все из-за меня, ты тут ни при чем. Наплюй! - миролюбиво сказал он, удерживая Пруита, как тот недавно удержал его.

Пруит равнодушно застыл на месте, руки его расслабились.

- Ладно, - сказал он, стыдясь своей холодной ярости, самозабвенной и первобытной. Чем Блум вызывает к себе такую ненависть, что его хочется убить? - Чего руки-то растопырил? Опусти, - сказал он Маджио. - Не буду я с ним связываться, не бойся.

- Я так и думал, - заметил Блум, заправляя рубашку в брюки и победно ухмыляясь, будто то, что драка не состоялась, было его личной заслугой.

- Вали отсюда, - брезгливо сказал Маджио.

- Да уж не останусь, - оскалился Блум. - Я вам свои деньги больше дарить не собираюсь, не рассчитывай! Не знал, что вы тут одна шайка-лейка. - И, довольный, что последнее слово осталось за ним, он вышел, снова громко хлопнув дверью - пусть это жулье знает!

- Кто не рискует, тот не выигрывает, - сказал Маджио. - Тебя никто играть не приглашал, - крикнул он вслед Блуму. - Ох, когда-нибудь я ему расквашу морду! Когда-нибудь он у меня дождется!

- Вообще-то я против него ничего не имею, - сказал Пруит. - Но он меня каждый раз доводит до белого каления.

- Ничего, я его тоже до белого каления доведу, - заверил Маджио. - Он дерьмо и подонок. Я таких ненавижу.

- Наверно, надо было с ним полегче, - заметил Пруит.

- С такими полегче нельзя, - возразил Маджио. - Вот подожди, станет он капралом, тогда устроит нам с тобой легкую жизнь. Еще намаемся.

- Это точно, - рассеянно сказал Пруит, пытаясь понять, что именно, какие черты, какие качества, какие особенности характера делают одного человека приятным, а другого - отвратительным. Он мог позволить Маджио многое из того, что никогда не потерпел бы от Блума даже в шутку. Блум вечно все передергивал, и получалось, что ты его оскорбил; казалось, он каждый раз старается переложить вину на другого. Думая об этом, Пруит снова обозлился. Зря он не набил Блуму морду - все какое-то разнообразие. Обидно, что он перестал выигрывать. И вообще, многое было обидно. Он жил без женщины уже почти месяц, с того дня перед прошлой получкой, когда в последний раз был у Вайолет. Обидно, что у него нет женщины.

- Ну? - Маджио смотрел на Пруита. - Я иду в сарай. Пора из этой мелочи сделать настоящие деньги.

- Махнул бы лучше в город, пока есть на что, а то и этого не будет. - Пруит повернулся и пошел назад к одеялу.

Зусман уже поднялся на ноги и стоял, пересчитывая оставшуюся у него мелочь.

- Так-так, пировали - веселились, подсчитали - прослезились. Конечно, приятно перекинуться в картишки с друзьями, только у меня теперь даже на бензин не осталось. Ты, я думаю, больше играть не хочешь? - спросил он Маджио.

- Ни в коем разе, - ответил тот. - Я иду в сарай.

- Так я и думал. - Зусман подошел к окну и, сунув руки в карман, уставился во двор. - Тьфу ты, зараза! - выругался он. - Как на кладбище, жуть берет! И дождь все никак не перестанет, а то мотнул бы куда-нибудь на мотоцикле, может, успел бы и бабу раздобыть. Если бы, конечно, бензин был. - Он отошел от окна и вздохнул. - Придется обойти ребят, поспрошать, может, кто наскребет на бак.

- Анджело, хочешь я пойду с тобой? - спросил Сэл Кларк, отрываясь от пасьянса, который он начал раскладывать на скамейке. - Я могу всех их там подзавести, - предложил он.

- Не нужно, - решительно отказался Маджио. - Я их сам подзаведу. На весь мой выигрыш.

- Я всех там буду подначивать, а ты их обыграешь, - предлагал Сэл. - Сам-то я никогда не выигрываю, но, если другу надо, могу так для него всех подзавести, что будь здоров.

Маджио посмотрел на него и улыбнулся.

- Сиди уж, Пятница. Вон тут сколько ребят осталось, их и заводи. Парни, если выиграю, выдам каждому взаймы по пять зеленых. Эй, Пру, скажи своему Пятнице, чтоб никуда Не ходил и болел за меня отсюда. Меня он не слушается.

Пруит поднял глаза, но лицо его оставалось серьезным, и он промолчал.

- Ну можно я пойду с тобой? Я в долю не прошусь. Тебе это ничего не будет стоить, - сказал Сэл.

- Хватит канючить, - мрачно обрезал его Энди. - Не хочет он тебя брать, не видишь? Гордости ни на грош.

- Там сейчас почти никого нет, - сказал Маджио. - Я тебя потому и не беру. Конец месяца. Сейчас там максимум один стол под покер по-крупному и, может, еще один - под "очко" для шушеры.

- Мы все равно собирались в кино идти, - сказал Энди и подошел к Пруиту. - Слушай, одолжишь мне двадцать центов? Нам на кино. У меня двадцать осталось, и Сэлу тоже нужно двадцать.

- Держи, - Пруит угрюмо протянул ему оставшиеся шестьдесят центов. - Бери все. Это не деньги.

- Черт, неловко как-то, - вздохнул Энди, но деньги взял.

- Ну еще бы, - сказал Пруит. - Ты очень переживаешь, я понимаю.

- Зря не веришь. Я ж у тебя только двадцать просил. - Энди посмотрел на Пруита, и глаза его медленно поползли в сторону, потому что он знал, что врет. Ему не хотелось врать, но шестьдесят центов очень бы пригодились.

- Просил двадцать, а получил шестьдесят, так что не скули, - сказал Пруит. - И ради бога, когда разговариваешь с человеком, гляди ему в глаза. А то жутко становится.

- Ладно, Пру, - кивнул Энди. - Значит, хочешь, чтобы я взял все?

- Тебе дали деньги? Дали. Заткнись и делай с ними, что хочешь.

- Ясно. - Энди шагнул к скамейке. - Сэл, давай пару раз в дурака перекинемся, в кино все равно еще рано.

Пруит брезгливо посмотрел на Энди и отошел к раковине. Женщина нужна позарез, подумал он.

- Эй, Пру, - тихонько окликнул его Маджио, снова просунув голову в дверь уборной. - Выйди на минутку.

- Зачем? - Пруит понимал, что ведет себя как последняя скотина, но ничего не мог с собой поделать. - Деньги теперь твои, иди просаживай.

- Да выйди ты на минутку, балда!

- Сейчас. - Он отошел от раковины.

Энди, когда он проходил мимо, уставился в пол, зато Сэл Кларк поднял голову и улыбнулся ему застенчивыми оленьими глазами.

- Не робей, Пятница, - ласково сказал Пруит.

11

Маджио ждал его на галерее, стоял в майке, зябко сгорбив костлявые плечи, и глядел на потоки воды за москитной сеткой. Дождь громко барабанил по асфальту дорожки, и шум воды, заполняя все пространство галереи, растворял в себе сонные шорохи, доносившиеся из спальни отделения.

- Если выиграю, хочешь поехать со мной в город? - повернувшись, спросил он.

Пруит сердито хмыкнул.

- Что, вдруг стало меня жалко?

- Ха! Размечтался! Просто не хочу ехать один. Я там никого не знаю.

- Я тоже.

- В городе одному еще тоскливей, чем здесь.

- Ерунда. Если есть деньги, там не соскучишься. Бери-ка ты лучше свой выигрыш и поезжай один, пока деньги целы. А то у О'Хэйера вылетишь в трубу в пять минут, - резко сказал Пруит.

- Слушай, кончай психовать. Блум - кретин, все это знают.

- Это ты слушай. Я Блума в упор не вижу, но, если он еще раз на меня потянет, я ему его плоскую башку быстро отремонтирую. И с другими тоже разберусь. Понял?

- Тебе же будет хуже, - рассудительно заметил Маджио.

- Может быть. Зато чувствовать себя буду лучше.

- Он тебя насчет трусости подкалывал. Чушь это собачья. Никто же не верит.

Пруит уже шагал назад в уборную, но тут остановился.

- Знаешь, Анджело, давай об этом не будем. Мне наплевать, верит кто-то или не верит, - серьезно сказал он. - И вообще пошли они все подальше!

- Ладно, Извини. Подожди, я схожу за рубашкой, а то замерз как собака. Где это я читал, что на Гавайях не бывает зимы?

Он нырнул в ритмично посапывающую спальню и смешно зашагал на цыпочках; Пруит невольно улыбнулся. Вскоре Маджио вышел на галерею, на ходу натягивая рубашку. В руке у него был плащ, на голове твердая, как дерево, полевая шляпа - он очень гордился ею и каждую неделю старательно пропитывал для жесткости сахарным сиропом.

- Где ты будешь? - спросил он, расстегивая брюки и заправляя рубашку, когда они спустились на галерею первого этажа и их уши перестали различать шум бесконечно льющейся воды, потому что вода лилась слишком давно.

- В комнате отдыха. Или наверху, в сортире.

Маджио надевал плащ так торжественно, будто облачался в доспехи перед выездом на турнир.

- Ясно, - сказал он. - Заготовь пустой сундучок, а то я один все золото не дотащу.

- Смотри, чтоб выиграл! У меня уже почти месяц бабы не было.

- То-то ты на стенку лезешь, - ухмыльнулся Анджело. - У меня тоже не было с самой получки. - Он надвинул шляпу на лоб и заглянул в лицо Пруиту из-под острых, как бритва, полей: - Дай курнуть на дорожку.

- Тьфу ты, черт! - Пруит страдальчески поморщился, но полез в карман и вытащил из невидимой пачки одну сигарету. - С каких это пор ты у меня на содержании?

- В чем дело? Боишься, сопру твою несчастную пачку? Выиграю - куплю тебе целый блок. Ладно, теперь дай спичку, и я пошел.

- А у тебя во рту не пересохло? Может, еще попросишь за тебя сплюнуть?

- Только не на пол! - Анджело в притворном ужасе поднял брови. - Только не на пол! Что за манеры?

- Больше тебе ничего не надо? Хочешь, открою рот, будешь туда пепел стряхивать.

- Спасибо, не надо, - сказал Маджио. - Ты ничего парень. Будешь в Бруклине, заходи. Я о тебе позабочусь. - Он открыл картонную книжечку, которую ему дал Пруит, оторвал одну спичку, чиркнул и протянул книжечку назад. Огонь спички бронзовым отблеском осветил его худое детское лицо. - До встречи, старик, - кивнул он, попыхивая сигаретой с царственной небрежностью богача, смакующего сигару за пятьдесят центов. Важно, вразвалочку сошел с галереи под дождь, нырнул в падающие сверху пласты воды и все так же вразвалочку зашагал дальше; его костлявые плечи были задиристо взгорблены, он широко размахивал тонкими руками, и бесформенный плащ на нем взволнованно колыхался.

Пруит с легкой грустной усмешкой проводил его глазами. Он больше не злился, ему хотелось, чтобы Маджио выиграл и вернулся с деньгами. Глядя через мокрый двор на освещенный тоннель "боевых ворот", он прислушивался к обрывкам песни и пьяным крикам, несущимся из открытой двери пивной Цоя, слышал, как громыхают пустые ящики. Жизнь его снова шла старой проторенной дорогой, он снова рыл носом землю, чтобы раздобыть несколько центов, которые казались богатством, изворачивался и клянчил, чтобы наскрести на пару кружек пива и на женщину.

Даже если Маджио выиграет, ты все равно ни в одном борделе не найдешь то, что ищешь, а орешь, что тебе просто нужна баба, как будто в этом все дело. Дурак ты, дурак набитый, что упустил Вайолет, горько подумал он, не надо было настаивать на своем, нужно было вести себя умнее. Знать бы, что она делает сейчас, в эту самую минуту. Пусть даже в ней не было того, что ты так ищешь всю жизнь, но ты хотя бы мог бывать у нее раз в неделю или - черт с ним! - раз в месяц. Теперь у тебя нет и этого. Осталась лишь старая привычная карусель: бордели, где ты тоже никогда не найдешь то, что тебе нужно, плюс отсутствие денег, которые необходимы, чтобы пойти в бордель, - их приходится униженно выпрашивать, но все отказывают, и деньги у тебя бывают только в день получки, когда бордели переполнены. С Вайолет все было иначе. А разве нельзя вернуться, поговорить с ней, объяснить? Но он сам понимал, что ничего из этого не выйдет, что все в прошлом, она уже нашла себе другого солдата, может быть своего же, японца. Она ведь об этом и мечтала. Наверно, зря он на ней не женился. Ну конечно, еще скажешь, что из горнистов тоже зря ушел? А если ты никогда не найдешь то, что ищешь? Он повернулся и пошел назад.

Энди и Сэл Кларк все еще играли в уборной в "дурака" на старой деревянной скамейке, облезшей и потрескавшейся под брызгами воды.

- Пока тебя не было, Блум снова заходил, - сказал Энди, подняв глаза от карт.

- Да? - Пруиту это было сейчас совершенно все равно. - А ему-то что надо?

- Искал, у кого одолжить пятьдесят центов на такси до города, - хмуро ответил Энди, вновь опуская глаза к картам.

- Ну и что? Ты ему одолжил?

- С какой стати? - возмутился Энди. - Думаешь, я тебя предам? - Он поднял голову, увидел, что Пруит его подначивает, и успокоился. - У нас на двоих восемьдесят центов, Если бы я дал ему сорок, нам бы на кино не хватило.

- А я подумал, ты ему одолжил, - продолжал поддразнивать Пруит. - Ты же у нас теперь после Анджело самый богатый.

- Зря ты так думаешь. Ничего я ему не одалживал. Если ты передумал, так и скажи - отдам тебе твои деньги хоть сейчас.

- Да бог с тобой! - весело сказал Пруит. - На что они мне?

- Небось поедешь с Анджело в город, - мрачно заметил Энди.

В его голосе была обида, Пруит повернулся и посмотрел на него.

- Если он выиграет, поеду, - ответил он.

Энди многозначительно глянул на Сэла.

- Мы так и вычислили.

- Вы? - Пруит подошел к ним и остановился перед Энди. - Если кто тут и вычислял, то только ты, и Сэла не приплетай. А что, мне нельзя поехать с Анджело?

- Езжай на здоровье. - Энди повел плечами. - Просто, когда друзья на мели, их не бросают.

- У вас нет денег и вы не едете в город, по-твоему, я тоже должен остаться здесь и идти с вами в кино?

- Я этого не говорил, - возразил Энди, отступая. - Меня вон тоже в город звали. Блум предлагал с ним поехать.

- Ну и поезжай, - спокойно сказал Пруит. - Ты из-за этого, что ли, нервничаешь? Я нисколько не обижусь. Мне наплевать, с кем ты куда ездишь. А что будет Пятница делать?

- Он может пойти в кино один. Я возьму только сорок центов на такси.

- Ишь ты, разошелся.

- Я в кино не пойду, - радостно заявил Пятница. - Я эти деньги приберегу. Лучше посижу здесь, поучусь карты сдавать.

- Дело хозяйское, - сказал Энди. - Деньги твои. Если хочешь, иди в кино.

- А что вы с Блумом будете делать в городе? - спросил Пруит. - Если не секрет.

- Да, так, погуляем.

- Не очень-то ты разгуляешься. Всего сорок центов, и те на такси. Не хорошо, приедете вы в город, а что потом? Назад-то как вернетесь?

- Вернемся. Блум знает одного голубого с Ваикики. Вроде денежный парень. Блум думает, его можно будет почистить.

- Я бы на твоем месте не ездил, - сказал Пруит.

Энди поглядел на него с возмущением:

- Это почему же? Тебе легко говорить. Сам-то едешь с Анджело.

- Потому что Блум тебе врет, вот почему. Ты на Гавайях сколько служишь? Пора бы знать, что в Гонолулу такие номера не проходят. Они тут денег с собой не носят. Городок-то маленький, а солдат полно. Иначе бы этих типчиков чистили каждый вечер.

Энди глядел в сторону.

- Блум говорит, если не получится почистить, высадим его хотя бы на выпивку и на такси. Чего тут такого?

- Врет он тебе, вот чего. А какой ему смысл врать? Он же знает, что в Гонолулу ни одного голубого не обчистишь. Почему же он тебе правду не говорит? Я таким людям не доверяю. Не нравится мне этот Блум.

- По-твоему, я должен здесь торчать, да? - сердито сказал Энди, пряча от Пруита глаза. - Сам же едешь с Маджио!

- Ну что ж, дело твое.

- Он сам меня позвал. Я не напрашивался. И я с ним поеду. В казарме от тоски загнешься. Даже на гитаре не поиграть, вон дождь какой. Можешь на меня злиться, я все равно поеду.

- Да не злюсь я на тебя. Ты просто дурак, вот и все. А хочешь подцепить денежного клиента, поезжай лучше один. - Он сел на край скамейки, взял собранную Энди колоду и стал снимать карты одной рукой, вспоминая, как когда-то, в пору бродяжничества, научился этому трюку в товарном вагоне.

- Делай как знаешь, - после паузы сухо сказал он Энди. - А если тебя самого оприходуют, сходишь к капеллану на исповедь, я тебе свою очередь уступлю.

- Запугать хочешь? - презрительно усмехнулся Энди. - Так ты идешь? - спросил он Пятницу. - Мне еще нужно переодеться в гражданское. Блум меня ждет через пятнадцать минут в комнате отдыха.

- Зря ты его не слушаешь, - сказал Сэл Кларк. - Не ездил бы ты с этим Блумом.

- Отстань ты, ради бога! - огрызнулся Энди. - И так, кроме казармы, ничего не видим. Ты пойдешь в кино или не пойдешь?

- Наверно, пойду. Сдавать карты завтра поучусь. Пру, ты бы раздобыл где-нибудь десять центов, пошли бы вместе. Всего-то десять центов нужно, у меня же тридцать есть.

- Нет, Пятница, спасибо. - Пруит посмотрел в его серьезное худое смуглое лицо и снова почувствовал теплую нежность. - Я обещал Анджело дождаться.

- Как хочешь, - сказал Сэл Кларк. - Ты уж там, в городе, погуляй на всю катушку.

- Ладно, - кивнул Пруит. - Смотри, чтобы Блум и тебя не уговорил, а то вдруг тоже поедешь деньги добывать.

- Никогда, - торжественно произнес Сэл.

Пруит проводил их взглядом, потом разложил на скамейке оставленные Сэлом карты и стал ждать. Долго ждать не пришлось. Минут через десять после ухода Сэла и Энди в уборную ворвался взбудораженный Анджело, так толкнув дверь, что створки хлопнули о стены.

- Ну? - спросил Пруит, подымая голову. - Сколько ты выиграл?

- Выиграл? - в ярости переспросил Маджио. - Выиграл! Почти сорок зеленых. За одну игру. На первой сдаче. Хватит нам, как думаешь?

- Отлично, - сухо сказал Пруит. - А проиграл сколько?

- Проиграл? - в бешенстве крикнул Маджио. - Проиграл я сорок семь долларов. И тоже за одну игру. На второй сдаче. Черт! - Он оглядывался по сторонам, выбирая, что бы сломать, и, не найдя ничего подходящего, сорвал с головы шляпу, швырнул ее на пол, злобно лягнул, оставив на твердой, как папье-маше, тулье большую грязную вмятину, и послал ногой по мокрому скользкому полу к другой стене.

- Вот, посмотри, что я наделал, - грустно сказал он и двинулся за шляпой. - А что же ты не спрашиваешь, почему я сразу не ушел, когда выиграл те сорок? Валяй, спрашивай.

- Зачем мне спрашивать? Я и так знаю.

- Потому что я думал, выиграю еще. - Маджио жаждал, чтобы его наказали за глупость, и, видя, что Пруит отказывается это сделать, занялся самобичеванием. - Я думал, выиграю побольше и гульнем в городе по-настоящему. Может, даже пару раз. И ни хрена подобного! Ни хре-на! - Он нахлобучил на голову грязную, помятую шляпу, подбоченился и посмотрел на Пруита. - Ни хре-на!

- Так, - сказал Пруит. - Все ясно. - Он опустил глаза на колоду, которую держал в руках, неожиданно резким движением согнул ее - верхние и нижние карты порвались пополам, а остальные только помялись и кое-где треснули, - потом подбросил в воздух и смотрел, как изуродованные карты косо и плавно, будто осенние листья, летят на пол. - К черту! Пусть утром сортирный наряд подбирает. К черту все!

- Энди и твой Пятница пошли в кино? - с надеждой спросил Анджело.

- Да.

- Он тебе деньги не отдал?

- Нет.

- Черт, жалко. У меня сорок центов осталось. Был бы доллар, я бы сбегал в третью роту, там у меня знакомые ребята сейчас играют. Вход в игру всего доллар.

- У меня ни гроша, - сказал Пруит. - Ни ржавого цента. Черт с ним. Тебе же всю ночь играть надо, чтобы на сарай наскрести.

- Верно, - согласился Анджело. - Ты прав. - Он скинул с себя плащ и начал снимать рубашку. - К черту! Стрельну сейчас пятьдесят центов, поеду в город и охмурю какого-нибудь голубого. Никогда раньше не пробовал, но у других ребят получается, почему я не могу? Наверно, не так это и трудно. Надоело, - сказал он. - К чертовой матери все, надоело! Иногда так тошно, что хоть вешайся.

Пруит смотрел на свои руки, свисающие с колен.

- Честно говоря, мне и ругать-то тебя неохота.

- Давай поедем вместе, - предложил Маджио. - Стрельни у кого-нибудь сорок центов. Не повезет, вернемся на попутке.

- Нет, спасибо. С меня хватит. Не то у меня настроение, чтобы в город ехать.

- Мне еще переодеться надо. Будь здоров. Увидимся утром, если вернусь. А не вернусь, можешь проведать меня в гарнизонной тюрьме.

Пруит засмеялся, но на смех это было похоже мало.

- Договорились, - сказал он. - Принесу тебе блок сигарет.

- Пока что я возьму у тебя всего одну. Авансом, а? - Он виновато посмотрел на Пруита. - Когда я выиграл, у меня совсем из головы вылетело, что надо купить.

- О чем разговор! Конечно. Бери. - Пруит вытащил мятую пачку, где оставалось две сигареты, одну дал Маджио, последнюю взял сам и бросил пустую пачку в унитаз.

- Если это последние, я не возьму.

- Какая разница? Бери. У меня полно табаку на самокрутки.

Маджио кивнул и пошел в спальню отыскивать на ощупь в мерно дышащей темноте свою городскую "форму" - гавайскую рубашку, дешевые брюки и туфли за два доллара. Пруит глядел ему вслед: маленький, узкоплечий, рахитичный сын племени горожан, навеки лишенных судьбой счастья ощущать под ногами живую землю, если не считать Центрального парка, с его тщательно ухоженной, чуть ли не законсервированной травой; отпрыск горожан, чья жизнь и даже фильмы, по образцам которых они пытаются эту жизнь строить, даже пиво, которое они пьют, чтобы эту жизнь забыть, - ширпотреб в консервных жестянках.

12

Март еще не успел перевалить за середину, как уже было получено согласие на перевод повара из форта Камехамеха, хотя Хомс заставил Тербера отослать официальный запрос всего полторы недели назад. Обычно оформление перевода, тем более из одного рода войск в другой, тянется долго, но на этот раз все решилось с неслыханной быстротой.

Когда Маззиоли принес из штаба полка письмо о переводе, Милт Тербер сидел в канцелярии и озадаченно рассматривал фотографию, лежавшую перед ним на столе поверх деловых бумаг. Фотографию ему подарила Карен Хомс, и Тербер, подперев щеку здоровенным кулаком, разглядывал снимок с недоумением мальчишки, который попал на фильм для взрослых и мало что понимает.

Она дала ему эту фотографию перед их "лунным купанием", как он теперь иронически называл про себя тот вечер на пляже. Он не просил, она сама протянула ему фотографию, едва он сел к ней в машину. Как будто считала, что так положено, подумал он.

Она заехала за ним в центр города - снова вспоминал он все по порядку, - к кинотеатру на Кау-Кау Корнер, куда съезжаются туристы на взятых напрокат машинах и где, как они решили, им безопаснее всего встретиться. Она не знала дороги, и он хотел сам повести машину к Тоннелю, к маленькому потайному пляжу, который он так часто видел из грузовика, проезжая мимо, и думал, вот куда хорошо бы привести женщину, а один раз не выдержал и спустился по скалам вниз. Но она побоялась доверить ему машину мужа. Он подсказывал ей, как ехать, но она все равно дважды не туда повернула и очень нервничала, пока они выбирались через Каймуки на авеню Вайалайе, которое затем переходило в шоссе Каланианаоле, ведущее к Тоннелю. Может быть, именно поэтому все с самого начала пошло кувырком и получилось совсем не так, как он себе представлял. Тогда, у нее дома, он видел ее в двух совершенно разных ипостасях, а сейчас перед ним была третья, нисколько не похожая на прежние. Они оставили машину возле Тоннеля на маленькой площадке у бетонного столбика с табличкой, на которой было написано, что в ясную погоду отсюда можно увидеть Молокаи, и начали спускаться вниз. Явно делая над собой усилие, она торопливо сказала: "Я так довольна, так счастлива!" Все было на месте: полная луна, невысокие мягкие волны прибоя в белых барашках, мерцающий в лунном свете бледный песок крохотного пляжа среди скал, тихий ветер, проскальзывающий сквозь ветви киав на шоссе, была бутылка, которую он прихватил с собой, были бутерброды и термос с кофе, были даже одеяла. Да, все было на месте и как надо, думал он, все, как он себе представлял. Когда они спускались со скал, она поскользнулась и ободрала руку, а потом, уже внизу, зацепилась за сук и порвала платье, одно из ее лучших, сказала она. Они взялись за руки и голышом побежали в воду - в лунном свете отличная была картинка, вспоминал он, - волны, откатываясь от берега, словно ползли в гору и тяжелым дыханием обдавали им колени. Она скоро замерзла, вернулась на песок и закуталась в одеяло. Тогда-то он и поставил крест на всей этой затее, решив, что с самого начала это была великая глупость, и прежде всего с его стороны. Но он вместе с ней вылез из воды, и, хотя было до смерти обидно, что он такой дурак, желание у него не прошло, он сгорал от этого желания и совсем не чувствовал холода, до того хотел ее, но какое тут, к черту, удовольствие, если все время следишь, чтобы не сползло одеяло, потому что иначе она снова замерзнет. И вот тогда он стал уговаривать ее выпить, до этого он не настаивал, хотя не понимал, почему она не пьет. Но она отказалась наотрез, улыбаясь скорбной улыбкой христианской мученицы, великодушно прощающей римлян, она сказала, что во всем виновата сама, что с ней всегда так, вечно она все портит, она, наверное, просто "комнатная женщина", хотя в тот первый день, в спальне в Скофилде, когда они говорили об этой поездке, ей действительно казалось, что будет чудесно. А сейчас она ему искренне советует найти себе для таких вылазок другую женщину, она ничуть не обидится. Когда они уже возвращались в город, она сказала, что надо быть честными до конца, и спросила, не хочет ли он вернуть ей фотографию, она действительно не обидится. Он почувствовал себя виноватым, потому что не просил у нее эту фотографию и потому что видел теперь, что с самого начала вся затея была глупостью, и сказал, что очень хочет оставить фотографию себе, а сказав так, неожиданно понял, что это правда. И тогда же, непонятно зачем, сам того не ожидая, он договорился с ней о следующем свидании, после его получки, потому что она сказала, что Хомс дает ей мало денег, да и те приходится из него вытягивать со скандалом. И он тогда снова нерешительно попытался уговорить ее выпить хоть глоток, виновато надеясь, что, если он напоит ее, дело можно будет исправить, они снимут номер в мотеле или найдут другое место, еще не все потеряно. Но она пить отказалась и сказала, что не может остаться с ним на всю ночь, так как не позаботилась заранее о надежном алиби, а заниматься любовью в машине не будет ни за что, это унизительно.

Прощаясь, она робко напомнила ему о следующем свидании. А он отправился в бар "У-Фа" на Хоутел-стрит, в самом сердце "веселого" квартала, здорово накачался, а потом, как застоявшийся жеребец, рванул к девочкам миссис Кипфер в "Нью-Конгресс" и, получив там все тридцать три удовольствия, твердо решил, что никаких свиданий с Карен Хомс не будет, что бы он ей ни наговорил, ему это не нужно. И сейчас, когда в коридоре уже слышались шаги Маззиоли, он все еще недоуменно рассматривал снимок и пытался сообразить, что же случилось и почему вообще это случилось, а самое главное, почему он никак не может ничего понять. Он в полной растерянности положил фотографию в бумажник, спрятав ее под пропуском в гарнизон. Каждый раз, когда нужно было показать пропуск на проходной или открыть бумажник в канцелярии при Динамите, он ощущал себя дерзким, хитро законспирированным заговорщиком. Что ж, по крайней мере это ощущение было ему понятно.

Вид у Маззиоли был очень самодовольный, и, кладя перед Тербером кипу бумаг, в которую он запрятал письмо о переводе повара, писарь еле сдерживал смех. Он стоял у стола, усмехался и ждал, когда грянет взрыв, а Тербер нетерпеливо листал толстую пачку служебных записок, приказов по части и циркуляров военного министерства, надеясь набрести на какую-нибудь бумажку, которая случайно может оказаться важной.

Письмо выглядело очень внушительно. Оно прошло через все инстанции в оба конца, и каждая инстанция оставила на нем свой след в виде положительной резолюции. Обнаружив наконец письмо, Тербер, все эти дни истово моливший бога, чтобы в какой-нибудь инстанции сочли, что перевод создаст избыток или, наоборот, недостаток личного состава в той или другой части, поднял глаза и глубокомысленно посмотрел на Маззиоли.

- Ну? - прорычал он. - Чего стоишь как столб? У тебя работы нет, да?

- А что я сделал? - запротестовал писарь. - Тебе бы только придраться, честное слово! Нельзя, что ли, человеку просто постоять?

- Просто постоять? Нет. Нельзя. Терпеть не могу, когда люди просто стоят. Это у меня причуда такая. А если ты без работы, - угрожающе сказал он, - могу тебе ее найти.

- Мне нужно вернуться в штаб, - возразил Маззиоли. - Прямо сейчас. О'Бэннон сказал, чтобы я сразу же возвращался.

- Тогда катись. Нечего здесь стоять и ковырять пальцем в носу! - грозно рявкнул Тербер, но в душе обрадовался, что катастрофа, разразившаяся из-за перевода повара, помогла ему на секунду выбраться из пугающей бездны, куда его ввергли Карен Хомс и их неудачное "лунное купание", и ступить пусть на голую, зато твердую и знакомую почву. - Почему ты вообще не переведешься к О'Бэннону, а, Маззиоли?

- Я бы хоть сейчас, - обиженно сказал писарь, разочарованный тем, что взрыва не последовало. - Только и мечтаю! А что ты скажешь насчет этого перевода, старшой? - спросил он, надеясь спровоцировать взрыв. Тербер ничего не ответил. - Хороши дела, а? - сочувственно добавил он, меняя тактику и все еще надеясь. - Подполковник настрочил письмецо, и все в два счета провернули, верно?

Но Тербер молчал и лишь пристально смотрел на него, смотрел до тех пор, пока разочарованный Маззиоли не удалился, полностью капитулировав. А Милт Тербер снова ожесточенно накинулся на работу, утешаясь скудными крупицами безобидного удовольствия оттого, что раскусил хитрость Маззиоли. Если бы так же легко раскусить Карен Хомс, думал он, если бы так же легко понять, что повлечет за собой перевод повара.

Порой Милту Терберу казалось, что он зря выбил себе свое нынешнее звание. Не стоило оно того. В их профессии халтура и разгильдяйство - норма, и потому во всех сержантских клубах первый сержант - белая ворона. Чтобы получить это звание, Милт Тербер сделал то, на что никогда не согласился бы ни один другой сержант: пошел старшиной в роту, известную своей расхлябанностью на весь полк, и принял эту роту от печально знаменитого солдафонской грубостью первого сержанта, который наконец-то оттрубил долгие тридцать лет, выслужил себе пенсию и теперь мог послать все к чертовой матери. Неужто это звание было тебе так уж нужно, болван?

Он положил письмо о переводе себе на стол, чтобы сделать необходимые выписки, и, чувствуя, как в душе радостна закипает привычная ярость, спасительная ярость, неизменно приходящая на выручку, презрительно швырнул остальные документы - толстую пачку, беременную заведомо мертвыми бумажками, - на стол Маззиоли.

Может, когда-то он был неплохой человек, этот старил, мой предшественник, но за тридцать лет из него вытравили все хорошее: так нож, если его постоянно точить, истончается, делается хрупким, тонким, как игла, и никто не знает, иуда девалась прежняя отличная сталь. Старик, который в молодые годы, еще в Китае, был шумным, задиристым парнем, последние пять лет висел на волоске и из кожи вон лез, только бы дослужить до этой несчастной пенсии; молил бога, чтобы инспекционные комиссии не нашли у него никаких недочетов, и прикрывал свой страх дешевыми приемами, работая под бывалого сурового служаку, каких плодит на экране Голливуд. Нет, это не для меня. Когда подойдет мое время, я перед ними хвостом вилять не стану, пусть они эту пенсию засунут себе в задницу.

А может быть, подумал он, все это просто от старости. Все старики, все прежние крепкие орешки, похоже, кончают точно так же. Джонс изображает Джонса, Смит изображает Смита - каждый из них играет себя, каким он был когда-то. И так не только в армии.

По-моему, тебе нужно выпить, сказал он себе и подошел к картотеке достать спрятанную бутылку виски. Тебе нужен сейчас хороший глоток спиртного, чтобы ты завелся еще больше, потому что тебе угрожает серьезная опасность: ты можешь превратиться в Тербера, который только изображает Тербера, настоящего Тербера, тебя.

Я думаю, нам пора передохнуть и подровнять наши усики, мы же хотим нравиться женщинам, да, дорогой? - сказал он себе, взял со стола Хомса большие ножницы, вошел в кладовку и встал перед зеркалом. Ему было слышно, как в казарму возвращаются с мороки солдаты, как Поп Карелсен, подымаясь по лестнице, что-то говорит своим мягким, на редкость интеллигентным голосом.

Кажется, тебе надо выпить еще, подумал он, ты пока что-то слабо завелся. Кажется, на этот раз одной порцией виски не обойтись. Я лично думаю, и две порции не помогут. Я лично думаю, это случай серьезный, из тех, когда для разрядки требуется отмолотить боксерскую грушу потяжелее. Да, конечно, тот самый случай, окончательно решил он, медленно проводя языком по верхней губе. Убедившись, что усы подстрижены достаточно коротко и щекотать не будут, он удовлетворенно отступил от зеркала, поднял руку, швырнул ножницы через плечо жестом богача, кидающего доллар бродяге, и с наслаждением услышал, как они, лязгнув, упали на пол. В ротном фонде полно денег, пусть купят новые. Пусть Динамит сам позаботится о новых ножницах, на это у него расторопности хватит. Он поднял ножницы, один конец которых обломился не меньше чем на дюйм, положил их на стол Хомса поверх письма о переводе в плоский ящичек с надписью "Срочное" и отправился наверх срывать злость на Карелсене, который служил ему боксерской грушей и делил с ним комнату на втором этаже, за галереей. Поп Карелсен был идеальной боксерской грушей, потому что входил в тот же кружок интеллектуалов, что и Маззиоли, но был умнее писаря. Маззиоли годился только для разминки, до тяжелой груши, на которой вырабатывают настоящий мощный удар, он не дотягивал, веса не хватало.

- Пит! - заорал Тербер, врываясь в дверь и своим воплем разнося в клочья уютную тишину дождливого дня, окутавшую маленькую комнату. - С меня хватит! Я им в морду кину свои сержантские нашивки! Такой дерьмовой вонючей роты я еще не видел! Этот раздолбай Динамит только позорит офицерскую форму! И он и этот щенок Колпеппер!

Поп Карелсен раздевался, сидя на койке, стоять ему было больно, его мучил артрит, к которому он, правда, настолько привык, что считал почти своим другом; он только что снял полевую шляпу и рубашку и сейчас вынимал изо рта вставные зубы, обе челюсти. Недовольный, что ему помешали, он неопределенно поглядел на Тербера, боясь, что этот псих опять сорвался с цепи; Карелсен надеялся, что очередного приступа буйства не последует, но все же ему не хотелось ни во что встревать, пока он не узнает, в чем дело.

- В старой армии офицер был офицером, а не вешалкой для мундира, - проникновенно, но осторожно сказал он и, надеясь, что все обойдется, опустил зубы в стакан с водой на тумбочке.

- Да какая, на хрен, старая армия?! - радостно взорвался Тербер, придираясь к банальности. - Меня воротит от этих ваших басен про старую армию. Не было никакой старой армии! Оболтусы, воевавшие в Гражданскую, долдонили про старую армию ребятам, которые шли бить индейцев. Точно так же, как вояки революции втирали очки парням в восемьсот двенадцатом году! Все просто стараются чем-нибудь прикрыть собственное раздолбайство. В армии никто никогда ни хрена не делал. Только и умеют, что плевать в морду тем, кто чином ниже. Вот и придумывают сказки, чтобы как-то оправдаться!

- Ну, я вижу, ты сам все знаешь, - сказал Карелсен, не сумев подавить раздражение, хотя уже окончательно понял, что Милту снова попала вожжа под хвост, а Карелсен по собственному опыту знал, что в такие минуты с Милтом можно справиться, только сохраняя полную невозмутимость. - Ты же служил еще при Брэддоке [Брэддок Эдвард (1695-1755) - британский генерал, воевавший в Америке с индейцами], верно? - Беда была в том, что невозмутимости ему каждый раз не хватало.

- Я отслужил достаточно и понимаю, что к чему. Нечего пудрить мне мозги всей этой лабудой про старую армию! - заорал на него Тербер. - Я тебе не первогодок!

Карелсен только крякнул в ответ и, стараясь сохранять невозмутимость, нагнулся расшнуровать грязные полевые ботинки.

Тербер плюхнулся к себе на койку и с силой шарахнул кулаком по чугунной спинке кровати.

- Пит! - строго рявкнул он на Карелсена. - Не мне рассказывать тебе про эту роту. Ты не молокосос. Ты же знаешь, я гожусь на большее, а здесь только зря трачу себя на этих скотов. Они меня убивают! Медленно, но верно. Спортсмены! Любимчики из Блисса! А теперь еще один!

Лицо Пита смягчилось тщеславной самодовольной улыбкой, которая означала, что он придумал очередной остроумный афоризм.

- Наша армия стала епархией спортсменов с тех самых пор, как Туни [Туни Джеймс Джозеф (род. в 1897 г.) - американский боксер, чемпион мира в тяжелом весе в 1926-1928 гг.] первый раз выступил во Франции за морскую пехоту, - изрек он, вновь обретя невозмутимость. - И так, наверное, останется навсегда. - Малыш Маззиоли пришел бы в восторг, гордо подумал Пит. - Что значит "еще один"? - спросил он, невозмутимо подкидывая этот вопрос напоследок, как сенатор, вносящий поправку к бесспорному законопроекту. - Неужели утвердили перевод этого повара из Кама?

- А я тебе о чем? - сердито крикнул Тербер. - Повар! У меня поваров уже девать некуда! А Динамит вытребовал еще этого Старка!

- Да? Черт знает что, - снисходительно утешил он Тербера. - Кстати, - в его голосе зазвучала вкрадчивость сплетника, - а зачем вдруг так понадобился этот Старк? Шеф хочет сделать его начальником столовки? А куда он денет Прима?

- Захочу - могу перевестись хоть завтра! - с наслаждением бушевал Тербер. - С сохранением звания, понял? С сохранением звания, и в любую роту полка, а их полно! На хрена мне рвать пуп здесь? Никто не помогает, никто не ценит!

- Перевестись - это пожалуйста, - сумел вставить Пит, вновь теряя невозмутимость. - Перевестись ты можешь. Я вот тоже мог бы стать начальником штаба, только друзей жалко здесь бросать. Короче, чего ты бесишься?

- Нашли дурака! - орал Тербер. - Я в этом гнилом полку лучший солдат, и они сами это знают. Нет, Пит, спорю я свои нашивки и кину им в морду, я тебе серьезно говорю. Уж лучше быть занюханным рядовым и делать, что тебе приказывают. Знал бы, что так будет, остался бы в первой роте штаб-сержантом.

- Всем известно, что ты незаменим, - ядовито сказал Пит.

- Я гожусь на большее, а здесь только мечу бисер перед свиньями! - закричал на него Тербер, нарочно взвинчивая себя, и разразился гневной, очищающей душу тирадой, обрушив ее на Пита, точно мощную струю брандспойта. Почему, спрашивается, первым взводом заправляет обезьяна Галович? Почему все сержанты в роте обязательно из спортсменов? Почему этот фон-барон Джим О'Хэйер числится сержантом по снабжению? И откуда, интересно, у Динамита столько денег, которые он почем зря просаживает в клубе за покером? Офицеры! - презрительно фыркнул он. - Джентльмены из Вест-Пойнта! Уж их там учат: поло, покер, бридж! Какой вилкой чего жрать, чтобы в обществе не опозорились! Чтобы нашли себе жену с деньгами. Такую, чтобы гостей умела развлекать. И местных косоглазых девок чтобы вышколила, как английских горничных! А муженек будет корчить из себя офицера британских колониальных войск. Профессиональный солдат с личными средствами! Лорд Фигель-Мигель!.. Думаешь, как Хомс нашел себе жену? Через одну брачную контору в Вашингтоне - вот вам, пожалуйста, списочек всех перспективных девиц. Из Балтимора не угодно? Хорошая семья, отец конгрессмен, приличное состояние. Только Динамит просчитался. Ее родители разорились. Он и ободрать-то их толком не успел - подумаешь, четыре пони для поло и пара вшивых серебряных шпор!

Как человек, попавший в зону мертвого штиля в центре урагана, он в разгар своей пламенной речи вдруг заметил в глазах Пита огоньки любопытства, тотчас хладнокровно сменил курс, обошел жену Хомса стороной и, вернувшись в безопасные воды, начал громить сержанта Хендерсона, который за два года ни разу не вышел на строевую, потому что нянчит хомсовских лошадок во вьючном обозе.

- Господи боже мой! - наконец не выдержав, закричал Пит и зажал уши пальцами. Мощный словесный поток погреб под собой всю его невозмутимость, а самого его довел до полуобморочного состояния. - Заткнись! Отстань от меня! Хватит! Если тебе здесь так противно и ты можешь перевестись с сохранением звания, почему же, черт тебя возьми, ты здесь торчишь? Почему ты не переведешься и не дашь мне жить спокойно?

- Почему? - негодующе прорычал Тербер. - Ты спрашиваешь, почему? Да потому, что у меня, на мое горе, слишком мягкое сердце, вот почему! Если я отсюда уйду, эта рота через пять минут развалится.

- Странно, что тебя до сих пор не взяли в генштаб! - завопил Пит, сознавая, что, к несчастью, почти все, что говорит Тербер, правда; если бы он просто психовал, эти приступы было бы легче переносить.

- Потому что они там все тоже дураки набитые, вот почему, - неожиданно успокоившись, сказал Тербер вполне обычным голосом. - Дай-ка закурить.

- От твоих нашивок скоро лохмотья останутся! - кричал на него Пит. - То он их спарывает, то пришивает! Да что ты за человек такой, не понимаю!

- Не нервничай, - сказал Тербер. - Я и сам этого иногда не понимаю. Дай закурить, просят же тебя.

- А я и не нервничаю! Ты армию все равно не переделаешь, - вдруг сообразив, что Тербер уже не орет, Пит сумел посреди фразы перейти с крика на нормальный тон, - так что можешь отдохнуть.

Он бросил мятую, отсыревшую пачку усмехающемуся Терберу. За открытым окном стучали капли, тишина, внезапно наступившая в маленькой комнате, оглушила Пита.

- А у тебя, кроме этой мокрой трухи, ничего нет? - брезгливо спросил Тербер. - Они даже не загорятся.

- Не нравится?! - закричал Пит. - Может, тебе с золотым мундштуком подавай?

- Конечно, - ухмыльнулся Тербер. - Как минимум.

Он развалился на койке - очистительная клизма подействовала успешно, - с довольным видом закинул руки за голову и скрестил ноги.

- Армию ты все равно не переделаешь, - повторил Пит, встал на пол в носках и, повернувшись за полотенцем, выставил на обозрение Терберу свой голый зад в красных точках уколов от сифилиса: он уже год каждые две недели ходил на уколы. Узкие плечи и широкие бедра делали его похожим на куклу-неваляшку.

Пит молчал, и Тербер чувствовал, что сейчас родится новый афоризм.

- Эта рота ничуть не хуже любой другой. А армия всегда была такая, - изрек Пит, непостижимым образом вновь обретший невозмутимость. - И началось это, еще когда Бенедикт Арнолд [Арнолд Бенедикт (1741-1801) - генерал, участвовавший в американской революции и совершивший предательство] зазвонил в колокол в Пойнте, а его за все его старания вздернули.

- А кто такой Бенедикт Арнолд?

- Иди к черту! К чертовой матери!

- Ай-я-яй, Пит. Успокойся, - сказал Тербер. - Не надо волноваться. Где твоя хваленая невозмутимость?

- Думаешь, я не понимаю?! - закричал Пит. - Нашел себе громоотвод! Думаешь, ты тут самый умный?! Думаешь, если ты старшина, так я буду все терпеть? Нет, не буду! Уйду я из этой комнаты, ей-богу! Уйду хоть в общую спальню, с рядовыми!

Тербер, не поворачивая головы, взглянул на Пита почти с изумлением, и на лице у него отразилась неподдельная обида.

- Если ты такой всесильный, - продолжал кричать Пит, - почему ты не перевел Пруита в мой взвод? Я ведь тебя просил. Взял бы и перевел.

- Мне он нужен там, где он сейчас, у Галовича.

- Он бы просто украсил собой взвод оружия.

- Ничего, пусть украшает взвод Галовича.

- Добьешься, что он гарнизонную тюрьму будет украшать. Парень знает пулеметы как свои пять пальцев. Его хоть сейчас можно ставить командиром отделения. Как только у меня освободится место, я дам ему отделение.

- А может, я пока не хочу его повышать. Может, я сначала решил его подучить.

- Небось просто не можешь уговорить Динамита подписать парню РПК. Даже его перевод ко мне и то небось пробить не можешь.

- Может, у меня насчет него другие планы.

- Какие, например?

- А например, хочу записать его на заочные курсы, чтобы потом рекомендовать в офицеры запаса, - ехидно проговорил Тербер.

- Тогда уж пошли его прямо в военный колледж.

- А это мысль! Пожалуй, так и сделаю. Как ты догадался о моих благородных намерениях?

- Ишь ты, добрый дядя! Сказать, что я о тебе думаю? Ты - псих. Самый натуральный сумасшедший. Шизик чистой воды. Вот что я о тебе думаю! Ты же сам не понимаешь, чего хочешь. А уж как быть с Пруитом или с этим новым поваром, и подавно не знаешь!

А что, может, он и прав, подумал Тербер. Еще как прав. Потому что, кто теперь вообще знает, чего он хочет и как ему поступать? Такое нынче время - заранее не угадаешь, как что повернется. Задумал одно, получается совсем другое, как у меня сейчас.

- Вот что я о тебе думаю, - опять повторил Пит.

Но Тербер молчал и ласково смотрел на него с хитрой усмешкой. Пит полез в тумбочку за мылом и бритвой, пытаясь сдержать себя: невозмутимость, которая только что вернулась к нему, снова была готова его покинуть, подстрекаемая усмешкой Тербера. Тело Пита источало тяжелый затхлый запах, так пахнет от стариков, которые пьют, а их организм уже не в состоянии усваивать алкоголь, как когда-то в юности.

А все-таки он соображает, старая бестия! Неужели Милта Тербера ждет такая же старость? И он, чтобы не потерять свое лицо, в конце концов станет, как сутенер, предлагать клиентам Старую Армию, шлюху, которой никогда не существовало? Впрочем, Пит уже давно потерял свое лицо, подумал Милт: без зубов, с проваленными щеками, все в морщинах, как у плачущей обезьяны, как некогда крепкое наливное яблоко, про которое забыли, и оно все двадцать два года службы пролежало в темной кладовке, его терпкая сочная свежесть давным-давно испарилась, и от румяного плода осталась только тень с тяжелым затхлым запахом, дряблая, коричневая тень, еще целая, потому что к ней не прикасаются, но готовая рассыпаться в прах, едва ее попробуют снять с полки.

В роте ходила про Пита одна легенда, которую он всячески поддерживал своими интеллектуальными изысками; рассказывали, будто он родом из Миннесоты, из богатой семьи, и в первую мировую записался добровольцем, желая спасти мир, а потом во Франции подхватил триппер от медсестры и остался в армии, чтобы долечиться бесплатно, потому что в то время от триппера мало где лечили и лечение стоило дорого, а также потому, что родители выгнали его взашей. Самому Питу эта история нравилась, так что, скорее всего, она не соответствовала истине. В армии многие гордятся, что их жизнь пошла наперекосяк, многие бунтуют только ради того, чтобы прослыть бунтарями, - этакая сентиментальность наоборот, романтика шиворот-навыворот. За тобой этот грешок тоже водится. А разве есть выбор? Офицерские погоны? Что лучше: поддельный успех или суррогат неудачи, поддельный бог или суррогат дьявола? Если бы история Пита была правдой, она бы не казалась романтичной ни самому Питу, ни остальным. Но кое-что в ней наверняка правда, подумал он, например насчет триппера, и не важно, подхватил его Пит от медсестры в госпитале, или от парижской проститутки, или от случайной бабы в Чикаго. Да, насчет триппера сомневаться не приходится, и артрит Пита лучшее тому подтверждение: у некоторых эта зараза въедается в кости и так там и остается.

Но в то же время, когда вставные челюсти возвращались из стаканчика в рот и размытое обвисшее лицо приобретало четкие очертания, вдруг, как тень забытого обещания, проступала твердая интеллигентная линия подбородка, глаза выныривали из морщин, умные ясные глаза человека, который отлично разбирается в пулеметах и сам это знает, и это сознание - единственное утешение для него, старика, чьи развлечения сводятся теперь к коллекционированию порнографических открыток.

- Куда это вы, лорд Тень? - спросил Милт, когда замотанный в полотенце Пит, стуча деревянными подошвами сандалий, похожих на японские гэта, прошел через комнату к двери.

- Куда, куда - в душ! Если, конечно, господин первый сержант не возражают. А ты думал, я в таком виде в кино собрался?

Тербер сел на койке и энергично потер руками лицо, будто хотел стереть и забыть все: Карен, переведенного повара, Пруита, Пита, себя.

- Очень жаль, - сказал он. - А я как раз думал закинуться к Цою и хватить пивка. Думал, и ты со мной пойдешь.

- Я на бобах. У меня ни гроша.

- Я угощаю.

- Нет уж, спасибо. Хочешь пивом меня купить? Полдня меня мордовал, а теперь поставишь пару пива и думаешь, я все сразу забуду? Нет уж, спасибо. Да если бы мне сказали, что я до смерти больше пива не выпью, и то бы от тебя не принял!

Тербер хлопнул его по заду и ухмыльнулся.

- Даже если бы сказали, что это последняя кружка в твоей жизни?

Пит изо всех сил старался не показывать, как ему хочется пива.

- Ну, может, если самая последняя. Но это уж не дай бог.

Милт Тербер обаятельно улыбнулся, и теплота в глубине его глаз мигом растопила все обиды Карелсена.

- Пойдем к Цою, надеремся вусмерть и разнесем его забегаловку ко всем чертям!

Пит невольно улыбнулся, но сразу сдаваться был не намерен.

- Только платить за все будешь ты, - сказал он.

- Заплачу. Все беру на себя. И так уже взял черт-те сколько. Иди мойся. Я подожду. Через пару дней увидим, что за птица этот Старк.

Но им не пришлось ждать так долго: Старк прибыл на следующий день вместе с казарменным вещмешком и прочим своим багажом.

Был один из первых безоблачных дней, предвещавших скорый конец дождливой поры. Дождь лил все утро, но в полдень небо неожиданно очистилось, и свежевымытый воздух был мягким, без намека на пыль, контуры предметов, словно преломившись в прозрачных гранях темного кристалла, стали резкими и четкими. Мир сиял чистотой, благоухал чистотой, во всем ощущалась праздничность, как всегда бывает перед наступлением ясной погоды. Работать в такой день было кощунством, но Терберу пришлось сидеть в канцелярии, чтобы быть на месте, если приедет Старк, и принять новенького.

В тот день очень кстати, как считал Тербер, на ужин были стандартные в меню Прима консервированные сосиски с жареными консервированными бобами. Солдаты когда-то прозвали это блюдо "звезды и полосы", но так как Прим кормил их "звездами и полосами" теперь почти каждый день, все чаще стало фигурировать новое название: "дерьмо крысиное и дерьмо собачье".

Увидев такси с надписью "Хикемский аэропорт", которое медленно и неуверенно, как не знающий адреса приезжий, ползло по улице вокруг казарм, Тербер вздохнул и мысленно посетовал на беспомощность человека в руках судьбы. Такси остановилось перед корпусом их роты, из машины вылез солдат и, окунувшись в темный чистый и почти осязаемый, как вода, воздух, вытащил багаж на еще мокрую траву. Тербер, наблюдавший за развитием событий из канцелярии, вышел во двор познакомиться со своим новым врагом. По крайней мере, отказываясь принять оборонительный бой в канцелярии, он хоть может замахнуться кулаком на судьбу, подумал он, готовый ко всему.

- Плевал я, что он тоже служил, - сказал новенький, глядя вслед отъехавшему такси. - Нельзя драть такие деньги.

- А может, у него жена из местных и ему надо кормить десяток косоглазых ублюдков, - сказал Тербер.

- Я тут ни при чем. За переезд переводников должно платить правительство.

- Оно и платит. Но не за тех, которые переводятся по собственному желанию.

- А должно платить за всех, - упрямо сказал Старк, прекрасно понимая, что это камешек в его огород.

- Оно будет платить за всех. Только сначала сколотит из призывников крепкую армию и влезет в войну.

- Когда дойдет до войны, переводы по собственному желанию кончатся, - сказал Старк, и они неожиданно посмотрели друг на друга понимающими глазами, зная то, о чем не догадался бы Пит Карелсен, и Тербер, хотя и подготовил себя к любой неожиданности, удивился этому пониманию. Наблюдательный двойник, который жил в его мозгу самостоятельной жизнью и ни во что не вмешивался, тотчас взял это на заметку.

- За офицеров-то платят, - сказал Старк все с той же неторопливой настырностью. - А солдата любой может поиметь как хочет. Даже бывший солдат. - Он потянул за торчащую из кармана рубашки петельку шнурка, вытащил кисет "Голден Грейн" и достал папиросную бумагу. - Куда мне нести мое барахло?

- В комнату поваров.

- А к шефу сейчас идти? Или потом?

- Динамита сейчас нет на месте, - усмехнулся Тербер. - Может, еще зайдет сегодня, а может, и нет. Но он хотел с тобой поговорить.

Зажав в зубах шнурок кисета, Старк свернул самокрутку и исподлобья спокойно посмотрел на Тербера:

- А что, он не знал, что я приеду?

- Знал, конечно. - Тербер, усмехаясь, подхватил самый пузатый мешок и небольшой холщовый ранец. - Но у него возникло одно важное дело. В клубе.

- Он все такой же, - заметил Старк, взвалил на спину два оставшихся вещмешка, согнулся под их тяжестью и, ловко балансируя, пошел следом за Тербером через галерею и пустую столовую, погруженную сейчас в призрачный полумрак, потому что свет там был выключен. Тербер провел его в крохотную комнатку поваров неподалеку от двери во двор, почти напротив комнаты отдыха.

- Можешь устраиваться. Если придет Динамит, я тебя позову.

Старк тяжело уронил мешки на пол, выпрямился и оглядел свой новый дом - тесную каморку, которую ему предстояло делить с остальными поварами.

- Ладно, побуду пока тут, - сказал он. - Денег на переезд не было, пришлось в Каме одолжить под двадцать процентов у тамошних "акул". - Он сунул большой палец за пояс и привычным движением поддернул брюки. - Когда я уезжал, там лило, как у коровы из-под хвоста.

- Завтра здесь тоже будет дождь, - сказал Тербер, направляясь к двери.

- Старшой, надо бы тут койки в два яруса поставить, - заметил Старк. - Посвободнее будет.

- Здесь хозяйство Прима, - уже с порога отозвался Тербер. - Я не вмешиваюсь.

- Старина Прим? Мы с ним в Блиссе служили. Как он?

- Он - отлично, - сказал Тербер. - У него все отлично. И именно поэтому я в его хозяйство не лезу.

- Он, видать, тоже не очень-то изменился. - Старк развязал вещмешок и достал оттуда конверт: - Вот мои бумаги, старшой.

Вернувшись в канцелярию, Тербер внимательно просмотрел эти бумаги. Он узнал, что Мейлону Старку двадцать четыре года, отслужил два контрактных срока, сейчас служит третий, в военной тюрьме ни разу не сидел. Вот и все, не разгуляешься.

А ведь странно, подумал он, удобно откинувшись в кресле, положив ноги на стол и с удовольствием расслабив широкие плечи и мощные бицепсы, странно, что в армии как-то совсем не ощущается возраст людей. У себя дома, в своем родном городке, Старк в его двадцать четыре года был бы из другого поколения, из новой поросли, взошедшей после поколения Милта, которому сейчас тридцать четыре; но здесь, в армии, они оба - ровесники сорокалетнего Никколо Ливы и Пруита, которому всего двадцать один. Здесь они все одинаковы, все чем-то друг на друга похожи, все прошли одну общую школу, и в их лицах, в приглушенных полутонах их голосов тоже прочно засело что-то неуловимо общее. Но, конечно, они не ровесники Маджио, и Маззиоли, и Сэла Кларка - те совсем еще зеленые юнцы. И не ровесники таких, как Уилсон, Хендерсон, Терп Торнхил, О'Хэйер. Что-то не ко времени ты ударился в романтику, подумал он. Но даже если отбросить романтику, они действительно чем-то похожи между собой и отличаются от других, в них есть нечто, присущее людям одного поколения. Это сразу чувствуется. Вот и в Вожде Чоуте оно есть. И даже в Пите Карелсене иногда проскальзывает, но не часто, только когда он по-настоящему разбушуется. Или напьется. Да, когда Пит напьется, в нем появляется это нечто. Его чувствуешь, но подобрать ему название невозможно, нет такого слова. Он все еще раздумывал над своим открытием, тщетно пытаясь найти название тому, что их объединяло, когда в канцелярию вошел капитан Хомс.

Пока продолжалась предварительная беседа, которую Хомс непременно проводил с каждым новеньким, в мозгу Тербера, в том самом никогда не дремлющем его участке, сложился ясный план, как действовать с поварами.

Войдя в канцелярию, Хомс пожал Старку руку и расплылся в довольной улыбке. В течение всей лекции капитана Мейлон Старк стоял, непринужденно держа шляпу в сложенных за спиной руках, и задумчиво разглядывал Хомса. В начале беседы он довольно небрежно поблагодарил капитана, а все остальное время молчал. Когда Хомс закончил лекцию, Старк, все так же задумчиво разглядывая своего нового командира, четким движением отдал честь и тотчас ушел.

Мейлон Старк был среднего роста и крепкого телосложения. Слово "крепкий" вообще подходило к нему лучше всего. И лицо, и свернутый на сторону расплющенный нос, и голос - все у него было крепкое. Голова крепко сидела на шее, и он крепко поджимал подбородок, как это часто входит в привычку у боксеров. В нем чувствовалась крепкая хватка - такой уж, если вцепится, будет держаться обеими руками. И в то же время казалось, что Мейлон Старк напрягает все силы, только бы земля не ушла у него из-под ног. Складка, проходившая справа от расплющенного носа к уголку рта, была в три раза глубже такой же складки слева, и, хотя рот у него нисколько не кривился, из-за этой глубокой складки возникало впечатление, что Старк сейчас или язвительно усмехнется, или устало заплачет, или враждебно оскалится - угадать было невозможно. Потому что Старк никогда не усмехался, не плакал и не скалился.

- Он хороший солдат, - словно что-то доказывая, сказал Хомс Терберу, когда Старк ушел. На лице Хомса застыло озадаченное и не совсем довольное выражение. - Я хорошего солдата сразу вижу. Из Старка выйдет отличный повар.

- Так точно, сэр, - сказал Тербер. - Я тоже так думаю.

- Серьезно? - удивился Хомс. - Ну что ж, я всегда говорю: хорошие солдаты на дороге не валяются, их найти не просто.

Тербер оставил этот афоризм без ответа. Когда Динамит произвел в сержанты Айка Галовича, он сказал то же самое, только тогда Хомс не был так озадачен.

Хомс откашлялся, напустил на себя деловой вид и начал диктовать Маззиоли расписание строевых занятий на следующую неделю. Писарь пришел в канцелярию в середине лекции Хомса и занялся картотекой, но сейчас ему пришлось отложить карточки и сесть за пишущую машинку. Капитан, сложив руки за спиной и задумчиво откинув голову, расхаживал по канцелярии и диктовал медленно, чтобы Маззиоли успевал печатать.

Маззиоли печатал с отвращением, он знал, что все равно потом Цербер достанет свои справочники и перекроит расписание так, что надо будет все печатать заново. А Динамит подпишет и даже не заметит разницы.

Как только Хомс ушел, Тербер бросил свои бумаги и отправился в комнату поваров. Его бесило, что Динамит каждый раз мусолит в расписании одни и те же мелочи, и сейчас Милт, будто вырвавшись из герметически закупоренной бутылки, радостно дышал всей грудью. Что будет с Хомсом, если он когда-нибудь поймет свою никчемность, которую прикрывает всей этой суетой? А что ты волнуешься за Хомса? - подумал он. Хомс никогда ничего не поймет, это бы его убило. Он надеялся, что пока Хомс изощрялся в словоблудии, повара еще не успели вернуться с кухни и он застанет Старка одного.

Старк и в самом деле был в комнате один. Он задумчиво разглядывал выношенные кремовые бриджи старого образца, пригодиться ему они уже никак не могли, но выбросить их было выше его сил.

- Пойдем ко мне наверх, - сказал Тербер. - У меня есть к тебе разговор, с глазу на глаз. Да и ни к чему, чтобы повара видели нас вместе.

- Так точно, старшой. - Старк почувствовал настойчивость в голосе Тербера и встал с койки, по-прежнему держа бриджи в руках. - Знаешь, сколько лет этим штанам? У меня в тот год сестренка замуж вышла.

- Выкинь их, - решил за него Тербер. - Начнется война, мы отсюда выедем, тебе негде будет и самое необходимое держать.

- Это верно. - Старк без колебаний бросил бриджи на растущую кучу старья у двери, оглядел комнатенку и остановил взгляд на трех вещмешках, в которых было собрано все, что скопилось у него за семь лет солдатской жизни.

- Что, не густо? - спросил Тербер.

- По-моему, хватает.

- В тумбочку все воспоминания не запихнешь, - сказал Тербер. - А в вещмешок тем более. Я даже когда-то дневник вел, кому сказать - не поверят. До сих пор не знаю, куда он делся.

Старк вынул из ранца фотографию в кожаной рамке - молодая женщина с тремя мальчишками - и поставил на полку своего стенного шкафчика.

- Ну вот, - сказал он. - Теперь я дома.

- Да, это важно, - кивнул Тербер. - Пошли.

- Иду, старшой, - откликнулся Старк, подбирая с пола старый хлам и бриджи. - Все руки не доходят разобрать. Когда переезжаешь, сразу видишь, сколько всего ненужного набралось, - виновато сказал он.

На галерее он, не сбавляя шага, выкинул все в мусорный ящик и следом за Тербером стал подниматься по лестнице, но на площадке обернулся и посмотрел вниз - из мусорного ящика свисала штанина бриджей с толстыми солдатскими шнурками, металлические кончики на которых давно оторвались.

- Садись. - Тербер показал ему на койку Пита.

Старк молча сел. Тербер сел на свою койку напротив и закурил сигарету. Старк свернул себе самокрутку.

- Хочешь настоящую?

- Я свои больше люблю. Всегда курю "Голден Грейн", - задумчиво глядя на него со спокойным ожиданием, сказал Старк. - Если, конечно, они есть. А если нет, тогда "Кантри джентльмен". И то лучше, чем эти фабричные.

Тербер поставил на пол между ними обшарпанную пепельницу.

- Я, Старк, всегда играю в открытую. Все карты сразу на стол.

- Это я люблю.

- Насколько я понимаю, тебя сюда так быстро перевели не за красивые глаза. А потому что ты служил с Динамитом в Блиссе.

- Я уж догадался.

- Ты из Техаса?

- Точно. Из Суитуотера. Там и родился.

- А чего ты вдруг решил перевестись из Кама?

- Мне там не нравилось.

- Не нравилось, - ласково повторил Тербер, подошел к шкафчику, пошарил рукой за жестяной коробкой с иголками и нитками и достал бутылку "Лорда Калверта". - Мою комнату по субботам не проверяют, - сказал он. - Пить будешь?

- Вопрос! Глоточек можно.

Старк взял бутылку, внимательно рассмотрел длинноволосого красавчика на этикетке, как игрок рассматривает "закрытую карту", когда деньги не позволяют ему играть по-крупному, потом поднес горлышко к губам.

- Старк, а ты когда-нибудь заведовал столовкой?

Кадык у Старка дернулся и замер.

- Конечно, - ответил он, не отрываясь от бутылки. - В Каме, например.

- А если серьезно?

- Я же тебе говорю - конечно. У меня была всего одна нашивка, но я замещал сержанта. Хотя приказом это мне никто не оформил.

- И меню сам составлял, и закупал все?

- Конечно. Все было на мне. - Он неохотно вернул бутылку. - Отличная штука.

- Какое у тебя там было звание, говоришь? - Тербер взял бутылку, но пить пока не собирался.

- РПК. Обещали дать "специалиста шестого класса", так и не дали. По штатному расписанию числился вторым поваром, только без оклада. И столовкой заведовал за так. Меня даже временно не оформили. Обязанностей хоть отбавляй, а ни денег, ни звания.

- И тебе это не нравилось, - снова повторил Тербер, еле сдерживая смех.

Старк задумчиво глядел на Тербера, и, как всегда, по лицу его было не понять: засмеется он сейчас, заплачет или зло оскалится.

- Да, условия не нравились, - сказал он. - А работа нравилась. Я эту работу люблю.

- Отлично, - прищурился Тербер и отпил из бутылки. - Мне в столовке нужен дельный, человек. Такой, на которого я могу положиться. И со званием. Как тебе для начала РПК и спец четвертого класса?

Старк задумчиво посмотрел на него.

- Звучит неплохо, - сказал он. - Если, конечно, мне все это дадут. А что дальше?

- А дальше звание и должность. Те, что сейчас у Прима.

Старк внимательно поглядел на свою самокрутку, точно советуясь с ней.

- Я, старшой, тебя не знаю, - сказал он, - но играть с тобой интересно и я "пас" не скажу.

- Значит, договорились. В этой роте, кроме тебя, из Блисса еще четверо. И все - сержанты. Так что с этой стороны у тебя будет все спокойно.

Старк кивнул:

- Это я и сам понимаю.

- А остальное просто. Главное, чтобы ты не вляпался ни в какую историю и доказал, что работаешь лучше Прима. Можешь считать, что с сегодняшнего дня ты - первый повар с нашивками РПК и спеца четвертого класса. От тебя требуется только одно: не жди, чтоб тебе приказывали, а действуй и, когда Прим сачкует, а сачкует он чуть не каждый день, командуй столовкой сам.

- Я здесь человек новый. Повара - это особая порода, они новенького так просто к себе не подпустят. К тому же у Прима и должность, и звание.

- Насчет повышения не суетись. Пока обойдешься. Я сам этим займусь. Возникнут на кухне осложнения, приходи ко мне. Первое время повара, конечно, будут тебе хамить, особенно этот жирный боров Уиллард. Он первый повар и метит на место Прима. Но Динамит Уилларда не жалует. Так вот, они будут хамить и задираться, но ты с ними не связывайся. Помалкивай, а чуть что - ко мне. Все будет по-твоему.

- Круто ты завернул. Старику Приму не позавидуешь. - Старк взял бутылку, снова протянутую ему Тербером.

- А ты его уже видел?

- Нет. Мы с Блисса не виделись. - Старк неохотно вернул бутылку. - Отличная штука.

- Мне тоже нравится. - Тербер вытер рот рукой. - И Приму. Только у Прима это любовь на всю жизнь. Странный он какой-то, то ли блаженный, то ли пыльным мешком по голове стукнутый.

- Когда я с ним в Блиссе служил, он был такой тихий, вечно сам по себе. Мог взять и в одиночку напиться.

- Он и сейчас такой же. Только теперь ему бы надо разок в одиночку протрезветь.

- Такие тихони - самое гиблое дело. Те, которые в одиночку пьют. Они все плохо кончают.

- Ты так думаешь? - неожиданно насторожился Тербер. Радар в его мозгу снова включился, запеленговал проскользнувшую в разговоре расхожую истину и напомнил ему, что не бывает дыма без огня и расхожих истин без вранья. - Не все.

Старк пожал плечами.

- Только давай сразу договоримся, старшой. Если ты отдаешь мне кухню, я распоряжаюсь там, как хочу. Без всяких яких. И если кухня - моя, то чтоб из канцелярии меня никто за веревочку не дергал. Иначе мы с тобой каши не сварим.

- Насчет этого не сомневайся. Будешь работать правильно, и ты там - царь и бог.

- Ты же меня не слушаешь, - упрямо сказал Старк. - Я в кухне царь и бог, а уж как я работаю - мое дело. И канцелярия мне не указ. Иначе я не возьмусь.

Тербер хитро улыбнулся, брови коварного тролля затрепетали. Неужто Старк и в самом деле такой дурак?

- Идет, - сказал он.

Почему ты хоть раз в жизни не можешь быть честным до конца, подумал он, не можешь хоть раз в жизни пообещать что-то без тысячи условий и оговорок?

- Ну ладно, - сказал Старк, заканчивая разговор. - Может, еще по глотку?

Тербер передал ему бутылку. Игра была сыграна, крупье уже собирал карты. Напряжение спало, и разговор легко потек сам собой.

- Я только одного не понимаю, - оживленно говорил Старк. - Тебе-то вся эта затея что дает?

- Мне - ничего. - Тербер усмехнулся. - Знаешь, что такое некоронованный король? Это я. Хомсу только кажется, что это он командует ротой.

Бутылка сновала между ними, как челнок, вплетая в однотонную словесную основу разговора яркие блестящие нити.

- Сколько сейчас в роте ребят из Блисса?

- С тобой будет пять. Первым взводом командует наш чемпион Уилсон. - Тербер сделал упор на слове "чемпион", будто воткнул в пряжу неподвижную ткацкую шпильку. - Прим заведует столовкой. А Хендерсон и Айк Галович - помощники командиров взводов.

- Айк Галович? Господи помилуй! У нас в Блиссе он был дежурным истопником. По-английски двух слов связать не мог.

- Точно, он самый. Он и до сих пор двух слов связать не может. Зато теперь он у Динамита главный спец по строевой.

- Ну и дела! - Старк был откровенно поражен.

- Теперь понимаешь, каково мне тут? - широко ухмыльнулся Тербер, следя глазами за бутылкой, которая легким поблескивающим челноком порхала между ними и все ткала и плела призрачную паутину разговора, уютно обволакивавшего их обоих.

- ...но ты свой парень. Ты служил в Блиссе, поэтому тебе здесь зеленая улица.

- Повара все равно будут недовольны.

- Пошли они куда подальше. Пока я доволен, можешь не волноваться.

- О'кей, старшой. Ты тогда и дирижируй...

- Я и дирижирую, не сомневайся...

- ...они все между собой завязаны. Хомс и наш подполковник Делберт - одна шайка, понял? Они...

- ...мне же придется...

- На двоих ребят всегда можешь положиться?..

- ...и то же самое в роте. Все только для спортсменов, понял? Доум получил штаб-сержанта, потому что тренирует команду Динамита, но выше ему уже не прыгнуть и...

Для солдата самое милое дело - потрепаться в своей компании, думал он, прислушиваясь к собственному голосу; а если есть еще и бутылка, тогда это самое большое удовольствие и лучшее убежище от всех бед. Это неофициальный, бытовой ритуал, первоклассный суррогат, заменяющий солдатам женщин и те извечные разговоры с ними, когда мужчина объясняет свои принципы, рассказывает о своих мечтах и планах на жизнь, а женщина внимательно слушает, кивает и восхищается. Но солдаты - это мужчины без женщин, думал он, солдат не прижмет другого солдата к теплой груди, не погладит по голове. И все-таки мужской полупьяный треп помогает забыться, напомнил ему тот, второй Милт Тербер, который прятался в его сознании и всегда был начеку.

Вырваться бы из-под власти этого внутреннего двойника или хотя бы ненадолго забыть о нем и жить как Старк, не думать о женщинах и о мужчинах, обо всех хитросплетениях и сложностях.

- Дай еще выпить, - сказал Старк. - А его высокая блондиночка все при нем?

- Какая блондиночка?

- Его жена. Как же ее?.. Карен. Он с ней еще не развелся?

- А-а, ты про нее.

Наверно, оно и к лучшему, что ты не можешь своей волей отвлечь внимание этого второго Милта. Хотя так тебе, естественно, больнее. Но в конечном счете, может, и лучше. При условии, что ты это выдержишь. Храбрость храбрости рознь, подумал он.

- Нет, - сказал он вслух. - Пока не развелись. Она иногда сюда наведывается. А что это ты вдруг?

- Да просто интересно. - Старк размяк, и его тянуло философствовать. - Я думал, Хомс ее уже бросил. В Блиссе она удержу не знала, спала со всеми подряд. Просто кошка, только еще и злющая, сама к мужикам лезла, а делала вид, что они ей противны. Говорили, она в Блиссе полгарнизона обслужила.

- Полгарнизона?

- Точно. Я слышал, она там даже триппер подхватила. Была бы не замужем, вообще бы, наверное, проституткой заделалась.

- А так, значит, у нее это просто хобби?

Старк закинул голову и расхохотался.

- Факт!

- Честно говоря, я не очень доверяю всякой такой болтовне, - нарочито небрежно сказал Тербер. - Послушать солдат, так все офицерские жены - шлюхи. А по-моему, ребята просто сочиняют.

- Сочиняют? Как же! - возмутился Старк. - Про нее и сочинять не надо. Я в Блиссе сам с ней спал. Так что никакой это не треп.

- Вообще-то здесь про нее тоже много болтают, - заметил Тербер. Как же она тогда сказала? В тот день, у нее дома, когда дождь мягко стучал за открытым окном? Вспомнил! "Неужели и ты меня не хочешь?"

- Про нее-то не зря болтают, - сказал поглупевший от виски Старк. - Потому что на ней пробы ставить негде. Одинокая женщина пусть себе делает что угодно, даже замужняя может гульнуть налево, но, когда баба, и тем более замужняя, спит со всеми подряд, этого я уже не понимаю. Проститутки - те другое дело, они себе на жизнь зарабатывают. Но когда баба делает это из удовольствия, а потом ей же самой противно, у нее точно не все в порядке.

- Ты так думаешь? - спросил Тербер. - Ты ведь это про жену Хомса?

- А про кого же еще? Чего ради она спала со мной? Кто я был в Блиссе? Вшивый рядовой, седьмые штаны в десятом ряду. У меня и денег-то не было, ни угостить ее не мог, ни в кино сводить.

Тербер пожал плечами.

- Черт его знает. Мне-то что? Может, когда-нибудь и сам с ней попробую.

- Не будь дураком, не связывайся. Она сука высшего класса. Холодная, ничем ее не проймешь. Проститутки, и те лучше. - Лицо Старка дышало непреклонной убежденностью.

- На, выпей еще, - сказал Тербер. - Было бы из-за чего расстраиваться.

Старк не глядя взял бутылку.

- Я этих богатых дамочек уже напробовался. Хуже не бывает.

- Это точно.

Если у нее действительно было так много мужчин... И Лива говорил, что стерва... думал он, слушая голос Старка, рассказывавшего уже о чем-то другом, и свой собственный голос, что-то ему отвечавший. И ведь оба они умные мужики, подумал он, оба знают, что к чему, не молокососы.

Но Лива только пересказывает сплетни, у него самого ничего с ней не было. А Старк... пять лет назад что он понимал в свои девятнадцать лет? Он был еще совсем мальчишка, когда у него с ней получилось. Но, видно, здорово это на него подействовало, видно, запомнилось навсегда, если сейчас, через пять лет, так о ней говорит. Не забывай, он же был в то время зеленым юнцом, горячим жеребенком, только что попавшим в армию.

Но та женщина, с которой он ездил на "лунное купание", неужели она могла пойти на такое? Неужели могла переспать с половиной гарнизона в Блиссе? Что ты скажешь? Не знаю. Да, ты не знаешь, но есть двое мужчин, которые знают. А вдруг они ошибаются? Нет, ты не можешь принять на веру то, что им известно, а тебе - нет. Какой же выход?

Ему хотелось взять бутылку, размахнуться и треснуть по этому бормочущему, дрыгающему подбородком черепу, расколотить его вдребезги, чтобы на полу осталась каша, чтобы подбородок отлетел в сторону и перестал дрыгаться. И не потому, что Старк рассказал ему, не потому, что Старк спал с женщиной, с которой он сам спал (ты ведь не решаешься назвать все своими словами, верно?), нет, совсем не потому; как ни странно, он чувствовал, что Старк теперь ему гораздо ближе, словно они стали приятелями и чистят зубы одной щеткой. А где ты слышал, чтобы приятели чистили зубы одной щеткой? Нет, просто этот дрыгающийся череп случайно оказался под рукой, а у него ни с того ни с сего возникло дурацкое желание что-нибудь расколошматить вот этой самой бутылкой. Да какое он имеет право злиться на Старка за то, что она с ним переспала? Не злиться же заодно на весь гарнизон в Блиссе.

- ...и я думаю, дело пойдет, - говорил Старк. - Все козыри у нас в руках.

- Верно. - Тербер перехватил челнок на полпути и водворил его на место, в шкафчик. - Мы, Мейлон, будем с тобой не часто видеться, - сказал он. Чего тут такого, можешь звать его просто по имени, он же теперь тебе все равно что брат, и, похоже, таких братьев у тебя навалом. - Если что будет не ладиться, приходи в канцелярию. - Он внимательно прислушивался к интонациям собственного голоса. - А поводов у тебя будет много. Но вечером чтоб ко мне не совался: для всех ты меня знаешь не больше, чем любого другого сержанта в роте.

Старк кивнул, соглашаясь с мудрым решением.

- Понял, старшой.

- А сейчас иди-ка лучше к себе и разбери свое барахло, - сказал Тербер, удивляясь и даже гордясь, что его голос звучит так спокойно.

- Черт, я и забыл, - подымаясь, сказал Старк.

Тербер усмехнулся - будто лицо расколола трещина - и подождал, пока Старк уйдет. Потом лег на койку и закинул руки за голову. И вместе со вторым Милтом, который вырвался на волю, который всегда вырывался на волю, стоило Терберу остаться одному, он начал думать о том, что сейчас услышал, нарочно мучая себя, как человек, который все время щупает больной зуб, но к врачу не идет.

Он представлял себе, как все это было, как Старк обнимал ее, как она лежала на кровати, такая же, какой он видел ее сам, открывшая всю себя, сбросившая покровы со всех своих тайн; прерывистое дыхание, как у бегуна-марафонца, глаза закрыты и веки чуть вздрагивают в тот миг, когда ты, вырвавшись из плена собственного тела, ничего не понимаешь и в то же время понимаешь все, паришь в далекой вышине, и только тонкая серебристая лонжа соединяет тебя с твоим прежним "я", оставшимся там, внизу. Может, со Старком ей в постели было лучше, чем с тобой, думал он, надавливая на больной зуб и корчась от муки; может, все другие тоже были лучше, чем ты; может, даже Хомс доставлял ей больше наслаждения. Ведь она спала с Хомсом. Раньше он об этом не задумывался, а сейчас не мог отвязаться от этой мысли. Может, она и сейчас продолжает спать с Хомсом?

А тебе-то что? Какое тебе дело? Ты же ее не любишь. Тебе наплевать, с кем она спит. Ты даже не собираешься с ней больше встречаться. Ты все решил, еще в тот вечер на пляже, так ведь?

Нет, он все-таки встретится с ней еще раз, как договорились. Какой смысл платить три доллара у миссис Кипфер, если то же самое можно получить бесплатно? Ну и кроме того, хочется разгадать эту загадку до конца, ему просто интересно, так сказать, чисто интеллектуальное любопытство.

А я думаю, неожиданно подал голос второй Милт, я думаю, тебе хочется с ней встретиться, и о свидании ты договаривался всерьез.

Может быть, и так, признал он. Но я же сумел переиграть перевод Старка в свою пользу. А ведь мог и прошляпить. Теперь, если нам повезет, все должно получиться, как ты думаешь?

Я тебе про одно, ты мне - про другое, так не пойдет, настаивал его двойник. Я лично думаю, ты с самого начала знал, что придешь на второе свидание, знал еще в ту ночь, когда от обиды напился в "У-Фа".

Ну хорошо, хорошо, сказал он, отстань. Неужели тебе и меня надо постоянно дергать, как всех остальных? Мы с тобой одна плоть и кровь, неужели ты даже мне не доверяешь?

Уж ты-то должен знать цену родству, презрительно сказал тот, второй. Кому-кому, а тебе я должен доверять меньше всех.

Послушай, сказал он, у меня полно работы. Операция с поварами - штука тонкая, рискованная, и придется держать ухо востро, но, думаю, если нам повезет, мы все провернем как надо. Так что не лезь ко мне со своими теоретическими рассуждениями. Это дело сугубо практическое. И, не дав тому, второму, ничего ответить, Тербер быстро встал с койки и пошел в канцелярию готовить приказ о повышении Старка.

Им повезло. В тот же вечер Хомс по дороге в клуб заглянул в канцелярию, увидел у себя на столе отпечатанный приказ и подписал его. Старк назначался первым поваром, получал РПК и "специалиста четвертого класса", Уиллард снова становился вторым поваром с нашивками РПК и специалиста шестого класса, а рядовой первого класса Симс терял нашивки спеца шестого класса и вылетал с кухни на строевую. Хомс именно так все и намечал, только не собирался оставлять Симсу его РПК и был очень удивлен, обнаружив составленный Тербером приказ: он-то ждал, что Тербер начнет скандалить из-за этих перемещений. Ерунда, конечно, Тербер вечно артачится, как малый ребенок, но сейчас, подписав приказ, Хомс был доволен, что споров не будет, потому что терпеть не мог давить на подчиненных своей властью, даже когда того требовали интересы роты.

А дальше все было совсем просто. До смешного просто, даже не верилось. Как и следовало ожидать, у Старка возникли трения с поварами. Они сплоченно восстали против самозванца, взявшего на себя командование кухней. Почувствовав, что ветер переменился и что его звезда вот-вот закатится, жирный Уиллард возглавил бунт. Он искусно подстрекал поваров и мастерски жаловался начальству, пока наконец Старк не взял его за шкирку и не отделал так, что Уиллард потом боялся даже пикнуть. Когда же начали ставить палки в колеса остальные повара, Старк передал дело на суд в канцелярию. Тербер вынес решение в пользу Старка, с чем Старк и удалился. К концу недели капитан Хомс был полностью убежден, что отыскал для ротной кухни гениального шефа, и в разговоре с Тербером отметил исключительную важность правильной подготовки новобранцев с самого первого дня.

Старк полюбил свою кухню - он уже считал ее своей - с той самозабвенной страстью, о которой женщины приучены мечтать и которую они ждут и требуют от мужчин, но при этом всячески ее поносят, когда она проявляется в чем-то, кроме любви. Старк навьючивал на себя столько же работы, сколько на поваров и на кухонный наряд, может, даже больше. Ротный фонд перестал быть мертвым капиталом: Старк закупил новые столовые приборы и рекомендовал приобрести для кухни новое оборудование. На столах стали даже появляться живые цветы, чего раньше в седьмой роте не было и в помине. Вести себя за столом по-свински теперь категорически запрещалось, и Старк с жестокостью тирана следил за выполнением введенного им закона. Солдат, позволивший себе случайно залить кетчупом клеенку, неожиданно в середине обеда оказывался за дверью столовой. Получившие наряд на кухню проходили через все круги ада, но в задумчивых глазах и на грустном-язвительном смеющемся лице Старка никогда не бывало злобы, и ни одному солдату при всем желании не удавалось его возненавидеть. Солдаты видели, что Старк сам вкалывает не хуже их, и тихонько посмеивались, глядя, как он гоняет поваров в хвост и в гриву. Теперь работать приходилось даже жирному Уилларду.

Прошло всего две недели и март еще не успел кончиться, как высокий мертвенно-бледный сержант Прим был разжалован в рядовые. Когда нужно, капитан Хомс умел быть жестким и суровым. Он вызвал Прима и высказал ему все без обиняков, по-военному. В конце концов Прим сам виноват, Хомс столько ему прощал. И если другой солдат зарекомендовал себя лучшим работником, то должность по праву переходит к нему. Он предложил Приму на выбор либо перевестись в другую роту их полка, либо в другой полк, потому что он не может оставить в своей роте бывшего сержанта, занимавшего ответственный пост, это пагубно отразится на дисциплине.

Прим, который в последнее время вставал не раньше полудня и, распространяя вокруг себя присущий пожилым пьяницам тяжелый запах затхлости, в тупом изумлении бродил по кухне, где теперь все кипело и блестело и где он был лишним, выбрал перевод в другой полк, потому что ему было стыдно. Он ничего не сказал Хомсу. Что он мог сказать? Его списали, и он это знал. Его золотые денечки остались позади. Он выслушал приговор молча, лицо его выражало одновременно и удивление, и безразличие. Конченый он был человек.

- Капитан, как вы хотите, чтоб я составил приказ? - спросил Тербер, когда Прим ушел. - Разжалован за несоответствие занимаемой должности?

- Конечно. А как это иначе назвать?

- Я просто подумал, может, напишем "за нарушение дисциплины"? На дисциплине так или иначе горят все. Кого ни разу не выгоняли за дисциплину, тот, можно сказать, и не солдат. А если в документах стоит "за несоответствие", считай, пропал человек.

- Вы правы, сержант. Пусть будет "за нарушение дисциплины", - сказал Хомс. - Ведь вряд ли кто-нибудь докопается. Приму надо помочь, но так, чтобы это не задело интересы роты. Как-никак он служил со мной в Блиссе.

- Так точно, сэр.

Тербер составил приказ по-новому, но он понимал, что этот красивый жест ничего не изменит. Едва в новой части заметят, что Прим ходит как пыльным мешком ударенный, все сразу станет яснее ясного.

В тот вечер Старк по традиции купил несколько коробок сигар и за ужином раздал сигары солдатам. Все были довольны новой жратвой, новым порядком в столовой и новыми назначениями. Рядовой Прим, уже напрочь забытый, ел за одним из последних столов, и никто не обращал на него внимания; на рукавах у него темнели следы от споротых нашивок - самая грустная метина солдатской службы.

Старк, Тербер, Лива, Чоут и Поп Карелсен отпраздновали великое событие и обмыли три нашивки Старка за отдельным столиком в шумной, сизой от дыма пивной Цоя. В тот вечер там было четыре драки. Вождя Чоута пришлось доставлять домой испытанным способом. Лива сходил за большой двухколесной пулеметной тележкой, натужно пыхтя, они погрузили туда огромного обмякшего индейца и вчетвером отвезли в казарму.

Старк всю пирушку просидел молча, его глаза светились, как горящая нефть на дне двух глубоких скважин. Он один платил за все пиво, которое их компания умудрилась выдуть в тот вечер с семи до одиннадцати, причем сам он тоже выпил немало, хотя деньги ему пришлось одолжить у "акул" под двадцать процентов. Среди общего веселья он задумчиво наблюдал за происходящим, и на лице у него было его обычное странное выражение: то ли он сейчас засмеется, то ли заплачет, то ли злобно оскалится.

Пруит в тот вечер тоже заглянул к Цою, как и многие другие солдаты седьмой роты. Старк по заведенному обычаю каждому ставил по кружке пива: новоиспеченный сержант угощает всех. И в том, чтобы зайти за причитавшимся тебе пивом, не было ничего зазорного. Но когда в зал вошел Пруит, захмелевший Тербер встретил его ехидной улыбочкой.

- В чем дело, мальчик? - пьяно мотая головой, осведомился он. Волосы падали ему на глаза. - Обнищал? Бедный мальчик, совсем обнищал. Ни пива, ни денег... ни хрена! Бедный мальчик... Я тебе целый ящик куплю. Смотрю на тебя, и сердце кровью обливается. За подачкой пришел! А ведь мальчик гордый. Позор-то какой! Все равно что побираться. Эй, Цой! Принеси-ка моему другу ящик "Пабста". Запишешь на меня. - И он зычно расхохотался.

Старк задумчиво посмотрел на Тербера, потом перевел изучающий взгляд на Пруита, и в его глазах шевельнулось понимание. Когда Пруит допил пиво, Старк предложил ему еще. Но Пруит, отказавшись, ушел, и Старк задумчиво кивнул головой.

13

При новом начальнике столовой первый кухонный наряд достался Пруиту через два дня после постыдной капитуляции Прима, то есть за три дня до конца марта и, стало быть, за три дня до получки, ради которой он вкалывал как каторжный. Его очередь работать на кухне неумолимо приближалась, и он ожидал, что Цербер навесит ему наряд именно в день получки, тем более что Цербер уже проделывал с ним такие номера. И потому, получив на этот раз наряд на кухню, Пруит не только удивился, но и обрадовался. И конечно же, он не предвидел никаких осложнений.

Как все в роте, он следил за "кухонной войной" со стороны, его не слишком волновало, кто победит, но он наперед знал неизбежную развязку событий. Так следишь за сложными, бесстрастно рассчитанными ходами фигур в шахматном этюде гроссмейстера, и, хотя знаешь каждый ход заранее, красота логики поражает тебя, но никак не влияет на течение твоей жизни. И когда Старк победил, Пруит отнесся к этому равнодушно.

Но после того, как на вечеринке в честь великого события Старк, наплевав на ехидные выпады Цербера, предложил Пруиту вторую кружку пива, Пруиту стало приятно, что победил именно Старк. Старк слишком быстро выбился в ротное начальство, и Пруит из гордости отказался от второй кружки, хотя ему до смерти хотелось выпить еще; он почувствовал, что его тянет к Старку, он был ему благодарен. В тот вечер он почувствовал, что Старк сумеет его понять. А Пруиту было так нужно, чтобы кто-то его понял, понял по-мужски. Он страдал от отсутствия этого понимания не меньше, чем от отсутствия женщины, может быть, даже больше. Он увидел, что Старк стоящий парень, а ему давно хотелось иметь такого друга. И он почти с радостью ждал выхода в наряд, хотя терпеть не мог кухню. Он и правда ненавидел там работать - просто поразительно, какое отвращение может вызвать то, что пять минут назад стояло на столе и было вкусной едой, но в результате неуловимых химических реакций превратилось в помои. Он надеялся, что этот наряд пройдет для него удачно.

Но с самого начала все пошло кувырком. Плохо было уже то, что он попал в наряд вместе с Блумом и Трэдвеллом. Это значило, что ему придется либо вместе с Блумом встать на мытье посуды, либо взять себе котлы и сковородки - самая грязная и гнусная работа, - а посуду отдать Блуму и Риди Трэдвеллу. Ридел Трэдвелл никогда никуда не приходил первым, и нечего было надеяться, что он явится раньше Блума, получит право выбирать работу себе по вкусу, и тогда Пруит с Риди встанут на посуду, а на котлы и сковородки кинут Блума - того самого Блума, рядового первого класса, боксера, солдата, которого вот-вот произведут в капралы, этого храбреца, который вступился за рядового Пруита, когда того обозвали трусом, того самого Блума, вместе с которым Пруит не станет работать ни за что.

Анджело Маджио на этот день был назначен дневальным по столовой, и Пруит жалел, что Маджио не поменяли местами с Блумом, хотя понимал, что на кухне итальянцу было бы тяжелее.

Проснулся он рано; накануне, засыпая, он приказал себе встать раньше всех и прийти на кухню первым, чтобы самому выбрать работу на тот случай, если Риди все-таки опередит Блума, и сейчас, лежа в постели, смотрел, как небо на востоке медленно светлеет и ночь темной лужей стекает в чашу между гор. С трудом прогнав сон, тяжело навалившийся ему на грудь хищной кошкой, он встал, оделся в рабочую форму и пошел вниз сквозь прохладный сумрак раннего утра, когда спится крепче всего. На кухне было пусто, в этот предрассветный час здесь царили не люди, а сделанные их руками приземистые бездушные машины. Он сел и закурил, испытывая ощущение, знакомое ему еще с поры бродяжничества, когда он на заре выбирался из товарного вагона в чужом спящем городишке, где не горело ни огонька и от этого казалось, будто все живое вымерло. Но он был доволен, что пришел сюда раньше всех.

Жирный Уиллард, вновь получивший должность и оклад первого повара, когда Старка повысили в сержанты, был старшим в сегодняшней смене и первым выкатился на кухню. Тут-то все и началось. В комнате поваров коротко прозвенел будильник, и тотчас Уиллард, дряблый и толстый, с недовольной, опухшей со сна рожей, на ходу застегивая штаны, вышел зажечь форсунки плит и поставить кофе, что входило в обязанности первого повара.

- Вы только посмотрите, кто уже тут! - похабно осклабился он и с сонной враждебностью сощурил глаза. - До того охота отхватить работенку полегче, даже согласен два часа недоспать.

- Я не ты. Это тебе только бы дрыхнуть, потому так и говоришь.

Как и вся рота, Пруит недолюбливал Уилларда, но злобы к нему не питал.

- Значит, не хочешь взять что полегче? Так я и поверил, - похабно ухмыльнулся Уиллард. - Может, еще скажешь, что всегда встаешь в такую рань?

- Вот именно, Жирный, - Пруит язвительно бросил ему в лицо ненавистное прозвище, неожиданно разозленный шпильками толстяка, который сам терпеть не мог вставать рано и сейчас вымещал злобу на нем. - А что ты хочешь? Думаешь, я скажу, что всегда выбираю работу потяжелее, как ты?

- Я-то как раз очень доволен, что меня больше не ставят сюда в наряды, - ухмыляясь, подколол его Уиллард, в последний раз помешал закипающий кофе и снял его с огня.

- У тебя. Жирный, каждый день здесь наряд. Только ты дубина, до тебя не доходит.

- Мне хоть за это надбавку платят.

- И совершенно зря. Попробовал бы ты жрать то, чем кормишь других, быстро бы отощал. А то вон какой кабан.

- Ты у меня поговоришь! Смотри, как бы завтра снова сюда не загремел!

- Иди ты! - огрызнулся Пруит и, нарочно не спрашивая разрешения, налил себе чашку кофе и добавил туда тонкую струйку сгущенного молока из банки.

- Это для поваров кофе, - сказал Уиллард. - Мог подождать, пока тебя угостят.

- От тебя дождешься. Скорее сдохнешь. Жирный, а почему все толстяки такие жмоты? Боятся с голоду сдохнуть, что ли? Да-а, толстым не позавидуешь, - усмехнулся он и придвинулся к теплу плиты. Горячая темная жидкость, ласково обжигая нутро, гнала прочь сон и зябкий холодок раннего утра.

- Какой умный нашелся! - разъярился Уиллард. - Я тебе сказал, будешь хамить, получишь наряд прямо в день получки. Меня пока еще не разжаловали, я от рядового хамство терпеть не буду!

- Ишь ты, про звание вспомнил. - Пруит ухмыльнулся и налил себе еще кофе. - С начальством-то тише воды, ниже травы, а тут нашивками козыряешь. Я, Жирный, всегда знал, что ты слабак.

- Это я слабак?! Еще посмотрим, болтун, кто из нас слабак. Только попади на котлы и сковородки, узнаешь!

Пруит засмеялся, но перебранка больше не доставляла ему удовольствия, он понимал, что Уиллард побаивается его боксерских кулаков, но, если удастся, заставит весь день расплачиваться только за то, что он не придержал язык.

Тут начали входить другие повара, и неожиданный наплыв людей помешал Уилларду продолжать перепалку. Приятное тепло и оживление, заполнившие кухню, очень быстро сменились гнетущей жарой и суматошным метанием поваров, спешивших приготовить завтрак к сроку. Старк с самого начала был в центре всей этой кутерьмы. Он расхаживал с бумагами в руках, на ходу составляя накладные на завтра и в то же время успевая следить за всем, что творилось вокруг.

Когда Старк подозвал Уилларда и начал отчитывать его за халтурно приготовленный омлет, Пруит жарил себе на краешке большой сковороды яичницу с ветчиной - это было привилегией солдат кухонного наряда; Уиллард из вредности запрещал солдатам самим готовить себе завтрак, но с приходом к власти Старка традиция была восстановлена.

- Сколько раз тебе говорить, что молоко для омлета нужно отмерять? - сказал Старк. - Выброси все это на помойку.

- Хорошие продукты коту под хвост? Мне же тогда придется заново готовить.

- А если солдаты не станут твой омлет есть, это не коту под хвост? Выбрасывай!

- Но мы же тогда не успеем, Мейлон. - Пытаясь выкрутиться, Уиллард даже назвал Старка по имени.

- Я сказал, выбрасывай! Мы обязаны подать завтрак вовремя, и он будет подан вовремя. Кормить людей дерьмом я не позволю.

- Какое же это дерьмо, Мейлон?

- Выбрасывай, Жирный, выбрасывай! - приказал Старк тоном судьи, который велит бейсболистам прекратить игру, невзирая на недовольство публики. - И когда вернешься, убавь огонь в духовке, а то вместо омлета получится резина. Будешь в третий раз переделывать, точно опоздаешь.

- Господи! - Уиллард скорбно возвел глаза к потолку. - Ну почему все шишки всегда на меня? Эй, ты! - заорал он на Пруита. - Как тебя там? Выброси омлет.

- Ты знаешь, как меня зовут. Жирный, - сказал Пруит.

- Вот, полюбуйся. - Уиллард, сощурившись, повернулся к Старку. - Слыхал? Это же нарушение дисциплины. Он мне все утро хамит.

- Выбрось сам, - усмехнулся Старк. - Человек готовит себе завтрак. И омлет испортил не он, а ты.

- Я-то выброшу. Я, конечно, выброшу, но хорош у нас начальничек. За своих поваров не вступится.

- Что-что? - Старк поднял брови.

- Ничего, - пробормотал Уиллард, отлично помнивший, как Старк набил ему морду.

- Теперь он мне все припомнит, - сказал Пруит, когда Уиллард вышел, и, придвинув табурет к алюминиевому разделочному столику, сел завтракать.

- Что именно? - спросил Старк.

- А я без спросу кофе себе налил.

Старк улыбнулся своей кривой неожиданной улыбкой.

- Этот про свои нашивки никогда не забывает. Ему бы с таким пузом в аптекари податься. А повар он - дерьмо. С него пот течет во все кастрюли. Но такие, как он, только шумят, пакостей они людям не делают.

Пруит улыбнулся и кивнул, веря Старку, потому что тот, конечно же, был прав: трусливых крикунов нечего бояться. Но Старк плохо знал Уилларда, все получилось не так, как он предполагал, хотя Пруит понял это лишь потом. Уиллард не забыл. Он больше не скандалил, но он ничего не забыл. Вскоре на кухню торопливо вбежал Блум и вторым после Пруита доложил о выходе в наряд. Пруит встал на котлы и сковородки, а уж тут Уиллард мог отыграться за все.

- Ну что? Ты уже решил, что себе возьмешь? - бодро спросил Блум, ставя свою кружку с кофе рядом с кружкой Пруита. - Можем пока договориться. Самое легкое - это споласкивать. Но первая мойка тоже неплохо, я могу и туда. Ты что себе возьмешь?

- Еще не решил, - ответил Пруит, мысленно кляня Риди Трэдвелла за лень.

- Не решил? - изумился Блум.

- Вот именно. Я думал, может, ты захочешь встать на котлы и сковородки.

- Ты что, смеешься? Нет уж, спасибо.

- Некоторым ребятам нравится, - с надеждой сказал Пруит. - Говорят, на сковородках быстрее управляешься и после завтрака перерыв больше.

- Вот и прекрасно. Риди будет очень доволен. Между нами говоря, - доверительно сказал Блум, - я не хочу работать с ним в паре. Он очень копается. А с тобой мы все провернем в два счета - и утром время останется, и после обеда.

- К обеду надо картошку чистить, - сказал Пруит.

- Тьфу ты черт!

- Значит, ты не хочешь на котлы и сковородки?

- Я что, псих?

- Тогда пойду-ка туда я. А вы с Риди берите себе посуду.

- Ты серьезно?

- Конечно, Мне эта работа нравится.

- Да-а? Тогда почему ты ее с самого начала не взял? Зачем было меня спрашивать, куда я хочу?

- Я думал, может, ты больше любишь котлы мыть. Не хотел тебе дорогу перебегать.

- Да-а? - подозрительно протянул Блум. - Ничего, можешь не волноваться. Котлы бы я у тебя отнимать не стал. Я пойду на чистую мойку, буду споласкивать, а Риди, раз он последний, пусть идет на грязную.

И пока Пруит не передумал, Блум ринулся в посудомоечную и повесил свою рабочую кепку на кран чистой мойки - эта добыча досталась ему нежданно-негаданно. Он был очень доволен, что перехитрил Пруита.

Пруит уже отскребал сковородки из-под омлета в большой двойной мойке, стоявшей прямо в кухне, когда наконец явился Ридел Трэдвелл, которого вместе со всей ротой поднял по сигналу горна дневальный. Пруит увидел, как Риди в изумлении выпятил на него глаза, потом просиял от счастья и понесся в посудомоечную, по пути чуть не сбив с ног дневального по столовой Маджио, который шел через кухню.

- Поберегись! - завопил Маджио, выставляя перед собой два пустых подноса. - А ну с дороги! Горячее несу! Мы с моими ребятками-официантами бегаем как заведенные. Нас тут до смерти загоняют, - бросил он командирским голосом - ни дать ни взять офицер, пекущийся о своих солдатах. - Горячее несу! Поберегись! С дороги! - И он зашагал к раздаточной, расталкивая поваров и радостно смакуя новое для себя ощущение власти, которую, впрочем, никто не признавал, и уж тем более выделенные под его начало восемь дежурных подносчиков.

- Как у меня получается? - шепотом спросил он Пруита. - Но я суров, старик! Завтра потребую, чтоб мне дали капрала.

Пруит с унылой улыбкой поднял на него глаза и снова согнулся над мойкой, продолжая скрести, отмывать и ополаскивать подгоревшие сковородки и грязные липкие миски, куча которых вдруг начала стремительно расти перед ним, он в жизни не видел, чтобы их скапливалось столько сразу, и, как ни старался, не поспевал их мыть. Он торопливо работал, прислушиваясь к разговору в посудомоечной. Ему было слышно, как Ридел Трэдвелл повесил ведро с мыльным порошком на кран, пустил полным напором горячую воду и спросил Блума, что все-таки случилось.

- Не знаю, - неодобрительно сказал будущий капрал Блум. - Пруит пришел первым и мог выбирать. Он выбрал котлы. Теперь это неважно, важно другое - ты, Трэдвелл, опоздал. Из-за тебя мы все зашьемся. Тебе уже полмойки посуды накидали.

- По-твоему, я опоздал? - переспросил навеки рядовой Трэдвелл. - Много ты понимаешь. Я никогда не прихожу, пока мойку не набьют до отказа. Так что тебе сегодня еще повезло.

- Лично мне гораздо больше улыбается работать с тобой, чем с Пруитом, - сказал будущий капрал Блум, пуская в ход признанное уставом психологическое оружие для поднятия морального духа. - Мы с тобой в два счета все вымоем. Только давай шевелись, есть же у тебя гордость.

- Я всем доволен, - проворчал навеки рядовой Трэдвелл. - Тебе что-то не нравится, это твое дело. А я всем доволен.

Гора перед Пруитом продолжала непостижимым образом расти. Никогда раньше он не видел, чтобы повара пускали в ход столько сковородок и кастрюль. Но наконец до него дошло, что Уиллард нарочно заваливает его работой. Эта мысль в первую минуту показалась ему такой нелепой, что поначалу он сделал скидку на разыгравшееся воображение: чувствовать, что ты с ног до головы вымазан жирной грязью, так унизительно, что поневоле стараешься успокоить свое самолюбие какими-то бредовыми измышлениями, подумал он. Но куча у мойки все росла, и было ясно как день, что ни одному повару никогда не понадобилось бы сразу столько сковородок и кастрюль даже для офицерского банкета с женами.

И только часов в десять - когда уже убрали со столов и Маджио с превеликим удовольствием отослал своих подносчиков на строевую подготовку, когда Блум и Трэдвелл уже кончили мыть посуду и вместе с Маджио, злясь, что должны работать без перерыва, уселись чистить картошку, а Пруит, все так же согнувшись над дымящейся засаленной мойкой, с завистью поглядывал на упругие ладные картофелины в прохладной чистой воде, от которой на руках не остается жира, - только часов в десять Старк заметил, что в кухне происходит что-то необычное. Уиллард был не дурак и ни разу не пожаловался, что Пруит работает медленно.

- Пруит, твоя мойка что-то сегодня отстает, - сказал Старк, подходя к нему и глядя на груды грязных сковородок. - Давно пора было все домыть.

- Наверно, медленно мою.

- Сковородки опять будут нужны, и очень скоро.

- Они, я вижу, все время нужны. Я некоторые уже по третьему заходу мою.

- Сковородки для того и существуют, чтобы в них готовили.

- Но плевать-то в них зачем? Мне всю жизнь втолковывали, что хороший повар зря сковородки пачкать не станет. Хороший повар старается, чтобы солдаты на мойке не загибались.

- По идее, конечно. - Старк достал кисет и начал сворачивать самокрутку, глядя себе на руки с тем смущенным, виноватым выражением, какое появляется в глазах у честных полицейских и сержантов, когда они вынуждены пользоваться данной им властью.

- Тогда подай на меня рапорт. Быстрее я работать не могу.

- Я без нужды внеочередные наряды навешивать не люблю, - уклончиво сказал Старк, и от сдержанного, но искреннего понимания в его голосе на душе у Пруита потеплело, и Пруит забыл, что не кто иной, как Старя, уверил его, что Уиллард пакостить не будет.

- Хочешь, я тебе скажу откровенно, что я обо всем этом думаю?

- Конечно, - кивнул Старк. - Я всегда стараюсь выслушать обе стороны. Что же ты думаешь? - Он поднял на Пруита глаза, которые смотрели строго, но все понимали.

- Я думаю, что Уиллард нарочно пачкает сковородки, чтобы я зашился. Это мне за то, что я утром не захотел к нему подлизываться. Вот что я думаю.

- И теперь, значит, он тебя имеет, как хочет?

- Вот именно. Если не веришь, посмотри сейчас на него. Вон он, сволочь толстобрюхая.

Уиллард наблюдал за ними из другого конца кухни, он стоял, весь подавшись вперед, вытянув шею и напряженно прислушиваясь, но при этом делал вид, что работает.

- Уиллард! - окликнул его Старк. - Иди сюда. Быстро! Парень тут крутится так, что от него скоро дым пойдет, - сказал он, когда Уиллард подошел к мойке. - Он говорит, ты нарочно пачкаешь сковородки, чтоб подвести его под внеочередной. Что ты на это скажешь?

- Если готовить, как полагается, сковородки всегда пачкаются.

- Ты мне, Жирный, мозги не пудри, - сказал Старк.

- Какого черта! - возмутился Уиллард. - Я что, должен вести счет каждой грязной сковородке, потому что какой-то сачок боится надорваться?

- У меня не десять рук, - не выдержал Пруит. - Чего ты от меня хочешь?

- От тебя требуется совсем немного, - с достоинством сказал Уиллард, поворачиваясь к Пруиту. - Когда мне нужна сковородка, она должна быть уже вымыта. Чтобы я мог должным образом накормить людей, которые трудятся в поте лица весь день и для подкрепления сил нуждаются в хорошем, вкусном питании.

- Меньше пены, - цыкнул на него Старк.

- Пожалуйста, - сказал Уиллард, - могу и меньше. Ты спросил, я ответил. Хочешь меня выжить? Ради бога. Я хоть сейчас... - он не договорил.

- Поосторожней, Жирный, - предупредил Старк. - А то ведь поймаю на слове.

- Пожалуйста, лови. Если ты считаешь, что я такая сволочь?..

- Я, Жирный, считаю, что ты дерьмовый повар и не умеешь готовить, - сказал Старк. - Потому что у тебя одна забота: как бы, не дай бог, солдатики не забыли про твои нашивки. А сейчас катись на место, готовь обед. И только попробуй хоть одну сковородку зря запачкать. Я за тобой следить буду.

- Ну и следи, пожалуйста! - Гордо повернувшись, Уиллард отошел от них, исполненный величайшего достоинства.

- И буду следить, - вслед ему сказал Старк. - Больше он ничего тебе не сделает, - успокоил он Пруита. - А если что, сразу мне скажи. Но эти он уже успел вымазать, их все равно придется мыть, - добавил он, глядя на горы грязных сковородок. - Ладно, я тебе помогу. Буду отскребать, а ты мой и вытирай.

Он бросил окурок в мусорное ведро, ухватил скребок и принялся чистить одну из самых грязных сковородок - без единого лишнего движения, с мастерством виртуоза. Пруит восхищенно наблюдал за ним, чувствуя, что давно у него не было так тепло на душе.

- Уиллард лопнет от злости. - Старк криво усмехнулся. - Еще бы, начальник столовой помогает солдату мыть сковородки. У нас в Техасе работу на кухне всегда делили на ту, что для белых, и ту, что для негров: на котлы и сковородки всегда негров ставили.

- А у нас в городе негров вообще не было. - Пруиту приходилось напрягаться изо всех сил, чтобы поспевать за виртуозом Старком, он ощущал дружескую поддержку, и настроение у него было отличное, он знал, что все повара и даже солдаты кухонного наряда тайком наблюдают за происходящим, потому что Старк иногда помогал солдатам чистить картошку, но котлы и сковородки - это совсем другой коленкор. - В наш городок их не пускали, - пояснил он и неожиданно, впервые за много лет, вспомнил плакат, который пьяные шахтеры намалевали ярко-красной краской и повесили на вокзале, когда какой-то негр задержался там, пересаживаясь с поезда на поезд. "ЧЕРНОМАЗЫЙ, КАТИСЬ ИЗ ХАРЛАНА, ПОКА НЕ СТЕМНЕЛО!" Сейчас это воспоминание вызвало у него чуть ли не злость, а пятнадцать лет назад он, совсем еще мальчишка, посмотрел на плакат и спокойно пошел дальше.

- Понятно, - кивнул Старк. - Есть города, где негров никогда и не было. Черномазых, их знать надо, а пока рядом с ними не поживешь, сразу не разберешься, кто из них порядочный, а кто - подлец. Но те, которые бродяжат, скоты все как один. Потому что порядочный негр бродяжить не будет, он найдет себе белого хозяина поприличнее и осядет на одном месте. У нас в городе негры испокон веку живут, мы их породу знаем.

- Да нет, ты меня не так понял, - сказал Пруит. - Я когда бродяжил по Индиане, мы с одним парнем в Ричмонде наворовали разных овощей, мяса хороший кусок сперли, решили жаркое приготовить. Пошли за город в лес, а там уже другие наше место заняли, и с ними один негр. А тот тип хотел у нас все отнять, потому что мы еще мальчишки были, а когда я ему не отдал, он на меня полез с ножом.

- Кто, негр? - спросил Старк. - Я бы его, сволочь такую, убил.

- Да нет. Не негр. Белый. Негр его как раз и остановил. Я шмыг за дерево и ну бегать вокруг. Он за мной, а я все пакет с едой не выпускаю. Но он бы меня, конечно, поймал, я ведь еще мальчишка был, только вдруг этот здоровенный негр выскакивает вперед и ставит ему подножку. Он распсиховался, и на негра с ножом, а тот спокойно так левой прикрылся и как вмажет правой. Ему, правда, здорово ножом плечо поцарапало, но он нож у него отобрал и так измордовал, что на том места живого не осталось. Не скажешь ведь, что этот негр был сволочь?

- Нет, - согласился Старк. - Этот был человек.

- Еще бы. Их там много было, а кроме него, никто и с места не сдвинулся. Если бы не негр, меня бы тот точно убил. А все только стояли и смотрели.

- Вообще-то я против, когда негр лезет драться с белым. - Старк передал ему следующую сковородку. - Я такое не одобряю. Но тут, конечно, он был прав.

- Еще бы не прав! Я без него бы пропал. Здоровенный такой негритос, я в него прямо влюбился. Мы когда мясо приготовили, позвали его поесть с нами.

- А он сам не напрашивался?

- Ты что, он гордый был. Все те белые выродки ему в подметки не годились. И, знаешь, никто даже не попытался к нам примазаться, ей-богу. Они его боялись.

- Меня лично ни одному негру не напугать, - сказал Старк. - Сволочь он или человек, но чтоб я его еще боялся - нет! Этот-то был человек. А вообще те негры, которые бродяжат, они все дрянные, злобные. Тебе просто повезло, что порядочный попался.

- Ты меня не понял, - попробовал объяснить Пруит. - Я хочу сказать, что среди бродяг негров-сволочей не больше, чем сволочей-белых. Да и не только среди бродяг.

- Почему же, я тебя понимаю. Просто я негров знаю лучше, чем ты. Если негр мотается по дорогам, значит, скорее всего, от полиции бегает, потому что убил какого-нибудь белого или белую женщину изнасиловал. Хотя я сам тоже встречал среди бродяг порядочных негров, и даже очень много. В городах в общем-то так же: есть и негры-сволочи, есть и порядочные. Только порядочные по большей части живут себе спокойно дома, а сволочи рано или поздно подаются в бродяги. У них другого выхода нет, иначе их линчуют. С чего бы я, по-твоему, взъелся на негра, если он всю жизнь живет в нашем городе и я его знаю как облупленного?

- Я понимаю, только я бы просто так не взъелся ни на сволочного негра, ни на сволочного белого.

- Белые - это другой разговор. Тут нужно в корень смотреть. Если белый стал сволочью, значит, была какая-то важная причина, а если негр сволочь, значит, он таким и родился. И пока его не проучат, он не исправится. А которым и это не помогает, тех убивать надо. У нас в городе был один такой, голь перекатная, злобный и бездельник, каких мало. Его в конце концов выперли из города. Вернее, сам дал деру, чтобы проучить не успели. Понимаешь, про что я тебе толкую? Дрянь он был, хуже некуда. Молодой парень. Родители в эпидемию гриппа померли, а его как ветром сдуло. А мог бы найти симпатичную бабенку, женился бы и жил как все.

- Я, между прочим, из-за этого же в бродяги подался, - сказал Пруит. - Только моих стариков шахта доконала.

- Вот, значит, как? - Старк передал ему последнюю сковородку. Они перемыли все невероятно быстро, Пруиту даже не верилось; согретый дружеским расположением Старка, он почти жалел, что работы больше не осталось. - А я пошел бродяжить, потому что у нас в семье и без меня едоков хватало. - Старк усмехнулся. - Ну, все, шабаш.

Он разогнул уставшую спину, выдернул из стока мойки затычку и повесил ее за цепочку на кран. Все, что он делал, получалось у него красиво и естественно, его бы на картинку, вышла бы отличная иллюстрация для книжицы "Как стать хорошим поваром".

- Когда вымоешь раковины, помоги ребятам чистить картошку. Если Уиллард опять что-нибудь выкинет, сразу мне скажи.

- Обязательно, - ответил Пруит, стараясь вложить в свой голос то, что не мог высказать вслух, потому что любые слова все бы испортили. - Не сомневайся.

Как-нибудь, когда будет поменьше работы, радостно думал Пруит, он в свободное время непременно объяснит своему новому другу Старку то, что пытался втолковать ему насчет негров сегодня: судя по всему, Старк не очень его понял. Домыв раковины, он вышел на галерею, где Маджио, Блум и Ридел Трэдвелл все еще чистили два больших бака картошки и злились, что за все утро не передохнули ни минуты.

Зато днем им повезло, у них был перерыв, без малого два часа, и после обеда, когда грохот кухни и сумасшедшая лихорадочная работа остались позади, они почувствовали себя богачами, у которых денег - куры не клюют. На ужин готовили сосиски с бобами - и сосиски, и даже бобы теперь подавались свежие, а не как раньше, из консервных банок, - и никакой дополнительной работы у наряда не было, поэтому чуть ли не два часа они могли гулять, играть в карты и просто ничего не делать.

- Я пошел наверх, - сказал Пруиту Маджио, освободившийся первым. - Закончишь - приходи, перекинемся вдвоем в "казино".

- Сколько будем ставить? - спросил Пруит.

- А ты хочешь сколько? - уклонился от ответа Маджио.

- У меня ни цента.

- Да? Тогда давай не на деньги. Я тоже без гроша. Веселые дела, - сказал он. - Оказывается, мы оба на мели. Я-то думал, высажу тебя на пару зеленых.

- Можно сыграть в долг, - улыбнулся Пруит.

- Не, не могу. И так всю эту получку раздавать буду. Если только под следующую.

- Давай.

- Пожалуй, не стоит, - решил Маджио. - Из следующей я тоже кое-кому должен. Я просто хотел придумать себе какое-нибудь дело, а то это трепло Блум опять сейчас пристанет с разговорами. У меня от него уже голова трещит. Все утро травил, как на будущий год станет чемпионом. Ну ладно, я пошел.

- Давай, - кивнул Пруит.

Уиллард больше не подкидывал никаких подлянок, и после обеда Пруит разделался с котлами и сковородками даже раньше, чем Блум и Трэдвелл кончили мыть посуду. Ему хотелось снова поговорить со своим другом Старком, не обязательно о неграх или о чем-то определенном, а просто так, по-приятельски, как солдат с солдатом, как равный с равным. Но Старк был занят. Пруит пошел наверх и встал под душ, с радостью ощущая, как обжигающая вода смывает с него пленку тошнотворной жирной грязи, а потом переоделся в чистую бежевую летнюю форму, чтобы было приятно чувствовать себя во всем чистом, пока есть время побездельничать.

Анджело лежал на своей койке. Он тоже переоделся в летнюю форму, волосы у него еще влажно поблескивали после душа, весь он сиял чистотой и явно получал от этого удовольствие. В руках у него была потрепанная, давно всем надоевшая книжка с комиксами.

В спальню вошел из умывалки обмотанный полотенцем Ридел Трэдвелл. Его большой толстый живот, прятавший под слоем жира крепкие мышцы, выпирал вперед, маленькая ямка пупка терялась в густых волосах, которые впору было расчесывать гребешком.

- Ладно, Маджио, - сказал Пруит, - сдавай.

- Мне, чего-то неохота играть. Наверно, руки устали. Да и без денег играть какой интерес? Нет, не буду. Давайте лучше смотреть мой альбом. Я вам покажу ту девочку, про которую рассказывал.

- Я - за. - Пруиту карты тоже наскучили, но воспоминание о подлости Уилларда было еще слишком свежо, и он сознавал, что обязан как можно полнее насладиться роскошью недолгого отдыха, а время меж тем стремительно бежало и пока тратилось на ерунду.

Он смотрел, как Анджело достает свой альбом, большой и почти весь заполненный фотографиями. Он видел этот альбом раз сто и знал его наизусть, как, наверно, знал бы свой собственный, если бы тот у него был, но у него альбома никогда не было, потому что глупо собирать фотографии, если люди, снимаясь, непременно позируют и, значит, все это вранье. Но иногда он жалел, что у него нет альбома: пусть фотографии врут, но на них ты все-таки видишь себя, места, где бывал, людей, которых когда-то знал, и, несмотря на всю свою лживость, фотографии могли бы напомнить тебе о том, что было, как они наверняка напоминают Анджело. Первая треть альбома - Анджело обязательно показывал сначала эти снимки - посвящалась детству Анджело, тому Анджело, который жил с большой семьей на Атлантик-авеню в Бруклине, - не верите, смотрите сами, вот вам солдат, у которого и вправду есть настоящая семья, вот она вся, все пятнадцать человек: толстый, круглолицый, чрезмерно покладистый и уж никак не степенный, улыбающийся мистер Маджио, который очень старается не улыбаться и выглядеть степенно; а вот - она еще толще - с суровым вытянутым лицом, неуступчивая, властная, держащая семью в ежовых рукавицах, неулыбчивая миссис Маджио, которая очень старается улыбнуться и не казаться такой степенной; и оба они, как и все, кого фотографируют, очень стараются обмануть камеру, чтобы та щелкнула только то, что ей хотят показать; а вот и все их тринадцать принаряженных улыбающихся отпрысков, они улыбаются с тем взятым напрокат, фальшивым выражением полного, ничем не замутненного счастья, которое обязательно появляется на лицах всех, кто видит перед собой фотоаппарат, за исключением разве что людей, застигнутых врасплох (да еще, наверно, за исключением нас, артистов; потому что мы поневоле смущаемся на людях, мрачно подумал он, вспоминая, как вкладывал в сигналы горна тайны, о которых не мог рассказать словами); и каждый во весь рост на небольшом отдельном снимке, чтобы малыш Маджио мог всегда таскать их с собой. Я гляжу на эти фотографии и слышу голоса людей, ощущаю запахи бакалейной лавки и квартиры над ней на Атлантик-авеню в Бруклине, хотя никогда их не видел, никогда там не был и вряд ли побываю, но все это мне теперь так близко и знакомо, будто я там жил с детства. Остальные две трети альбома были посвящены Гавайям и армии, здесь были виды гавайских достопримечательностей и армейские фотографии - одно никак не сочеталось с другим, - яркие открытки для туристов с видами Гонолулу, Храма мормонов, пляжа Ваикики, больших отелей ("Халекулани", "Ройял Гавайен", "Моана", внутри которых никто из нас никогда не был), мыс Дайамонд, открытка с видом Скофилда, который так хорош, что хоть сию же минуту беги подписывать солдатский контракт и отправляйся служить в этот благодатный край; фотографии экзотической Вахиавы, ничем не выдающие тамошнюю вонь, открытки с видами всех тех мест, которыми восторгаются туристы, разглядывающие их только, так сказать, со стороны, и хотя открытки верно передавали то, что так восхищает туристов, но мы-то не туристы, мы все это постоянно видим, так сказать, изнутри (не считая, конечно, "Халекулани", "Ройял Гавайен". "Моаны", ресторана "Лао Юцай") и совсем под другим углом, что никак не отразилось ни на одном снимке, потому что снятые "изнутри" фотографии всегда лишь шутки, симпатичные шутки: парень в каске ухмыляется на Ротной улице или стоит в полной полевой форме и, скаля зубы, поглядывает на штык примкнутой к ноге винтовки, или двое-трое ребят, держа в каждой руке по бутылке с пивом, стоят обнявшись и пижонисто скрестив ноги на фоне пальмы, гарнизонной церкви, кегельбана; похабные шутки, вроде серии с красоткой из борделя Мамаши Сью в Вахиаве: сначала она в платье, потом в комбинации, потом в трусиках, потом без ничего, потом в неожиданной позе, целый стриптиз в пяти снимках, доллар за всю серию, двадцать центов за одну карточку; и, наверное, самая большая, самая шикарная шутка - ротная фотография с обаятельно улыбающимся капитаном в окружении ухмыляющихся солдат; только шутки, бесконечные шутки, потому что мы всегда безотчетно, инстинктивно улыбаемся, всегда изображаем веселье, стоит где-то рядом появиться фотоаппарату или репортеру, думал Пруит, и поэтому никто так и не знает того, что мы видим "изнутри", и для всех мы - Наши Славные Ребята, разве что человек сам побывал в этой шкуре, но даже и тогда он постепенно все забывает, так как потом ничто больше не напомнит ему о прошлом, и будь я проклят, если стану собирать эти запечатленные на бумаге шуточки, потому что такими вещами не шутят и мне от этого не смешно. Но будь у меня горн и сумей я запечатлеть все звуками, я бы всем все напомнил, подумал он. И ей-богу, до чего же хочется напомнить.

- Эти твои идиотские открыточки! - с досадой сказал он, как говорил уже, наверно, сто раз.

- Брось ты, - откликнулся Анджело. - Ты же знаешь, это просто чтобы показать дома, когда вернусь. Им же интересно - как-никак Гавайи.

- Гавайи не такие.

- Конечно, не такие. Но мои-то не знают. Открытки как раз то, что им надо. А что тут на самом деле, им неважно. Вот посмотри на эту, - он ткнул пальцем в недавно купленную открытку: красивая китаяночка в цветастом платье и беретике мило поглядывала через плечо - судя по всему, на возлюбленного - пустым, лишенным всякого выражения взглядом красивой китаянки, изображающей нежную любовь. У каждого солдата на Гавайях было по меньшей мере две таких открытки, они продавались во всех гарнизонных лавках, пять центов пара.

- Обалдеть, - сказал Пруит. - Умереть, уснуть.

- А мне нравится, - заметил Ридел Трэдвелл.

- Я дома скажу, я на ней чуть не женился, - ухмыльнулся Маджио. - Скажу, год с ней жил, а потом бросил.

- Ах, эта девушка, которую я бросил, - насмешливо пропел Пруит и начал насвистывать мотив. Но не встал с койки и не ушел.

Они все еще смотрели альбом, когда из умывалки вышел свежий после душа Блум. Его никто не звал, но он встал рядом с Трэдвеллом и тоже нагнулся над альбомом.

Все четверо молча разглядывали альбом - застывшая живая картина, внешне не предвещающая никаких опасных осложнений. Но Блум, как позже подумалось Пруиту, был из тех, кто всегда стремится быть в центре внимания и не может надолго уступить это место даже альбому с фотографиями. Может быть, ему просто хотелось известить всех, что Великий Блум осчастливил их своим обществом, потому что никто не реагировал на его появление. Но своей выходкой он сразу нажил себе двух, а может, и трех врагов, которые теперь останутся ему врагами навсегда. Блум вечно наживал себе врагов.

Это произошло молниеносно. Только что перед зрителем была неподвижная, с виду мирная картина: четверо солдат разглядывают альбом. Но вот картина задрожала, заходила ходуном, раздробилась на части, как порой бывает со снами, и эти части задвигались на первый взгляд независимо друг от друга, и, как обычно бывает в таких случаях, все замелькало, будто в допотопном киноиллюзионе, слишком быстро, так что ничего не понять, но каждый чувствовал в себе ту отчаянную бесшабашность - а катись оно ко всем чертям! - что вселяется в человека, когда он доведен до предела.

Блум сверху просунул руку между их головами и показал пальцем на фотографию миниатюрной, смуглой, большеглазой девочки лет пятнадцати - младшей сестры Анджело. Она сидела в купальном костюме под летним бруклинским солнцем в самой что ни на есть "голливудской" позе на выступе припорошенной прошлогодней сажей черепичной крыши и пыталась, точно опытная женщина, продемонстрировать прелести своего девичьего, но уже расцветающего молодого тела, которым она так гордилась, ловя на себе взгляды мужчин, но которое, конечно же, все еще оставалось девичьим, потому что она ни разу не проверила на практике его свойства, и у нее были лишь смутные романтические догадки о его женском предназначении. Снимок вышел не очень удачный, но Блум восхищенно, хотя и с насмешкой, объявил:

- Могу поспорить, такой бабец в постели самое оно! - и загоготал, довольный своим остроумием.

Пруит не заметил, когда Блум встал рядом с ними, и сейчас от неожиданного и мгновенного потрясения похолодел: он знал, что девушка на фотографии - сестра Маджио, и, более того, знал, что Блуму это тоже известно, потому что все они видели альбом много раз. И в нем заполыхала ярость, ему было стыдно за Блума и в то же время он ненавидел его, болвана, который сказал это нарочно, и не важно, хотел он пошутить или просто сморозил глупость, хотя, наверное, все-таки думал пошутить, по-своему, по-скотски, грубо и пренебрежительно; но даже если он пошутил, в его шутке была преднамеренная, унизительная подлость, он нагло растоптал одно из немногих почитаемых табу, позволил себе то, чего не позволял никто, даже в армии, и ненависть обжигала Пруита, подстрекая вышибить дух из этого кретина.

Но не успел он поднять глаза, как почувствовал, что держит тяжелый альбом один: Маджио, не говоря ни слова, встал подошел к своему шкафчику, открыл его, молча и спокойно повернулся, шагнул к Блуму и со всей силой ударил его по голове подпиленным бильярдным кием.

Что ж, раз так, значит, так, подумал Пруит, осторожно закрыл альбом, кинул его, чтобы он не растрепался, на чью-то постель через две койки и поднялся на ноги, готовый к драке.

Ридел Трэдвелл видел, как Анджело приближается с кием, и предусмотрительно слинял в проход между койками, освободив место для Анджело, для них обоих.

- Ты что, обалдел? - изумленно выговорил оглушенный ударом Блум. - Ты же меня ударил. Ты, макаронник вонючий!

- Ударил. Это ты верно подметил, - сказал Маджио. - Кием. И сейчас снова ударю.

- Что? - растерянно моргая, переспросил Блум, лишь теперь осознавший мощь удара, который, наверное, свалил бы и быка, но для этой здоровенной башки был все же слабоват, потому что Блум не упал, даже не зашатался, он был только ошарашен, до него лишь сейчас начало что-то доходить, и, чем яснее доходило, тем больше он разъярялся. - Что? Кием?!

- Вот именно, - раздельно сказал Маджио. - И могу повторить хоть сейчас. Только подойди еще раз к моей койке! Только сунься ко мне за чем-нибудь!

- Но за что? Кто ж так дерется? Хочешь драться, мог бы оказать, вышли бы, - пробормотал Блум, пощупал голову и поглядел на вымазанную кровью руку. Когда он увидел кровь, до него полностью и окончательно дошло все. Вид собственной безвинно пролитой крови привел его в бешенство.

- На кулаках-то я против тебя не потяну, - сказал Маджио.

- Сволочь! - не слушая его, взревел Блум. - Грязный, вонючий трус, подонок, мразь, ты... - и запнулся, потому что не мог подобрать слова, способного заклеймить такое грубое нарушение правил честного боя. - Ты... ты итальяшка! Трусливый, плюгавый макаронник! Вот, значит, как ты дерешься?.. Вот, значит, ты какой?..

Он метнулся в другой конец комнаты к своей тумбочке - все, кто был в спальне, поднялись на ноги и молча смотрели на него, - схватил ранец, судорожно расстегнул чехол и принялся вытягивать оттуда штык, безостановочно ругаясь густым, увесистым матом, на ходу изобретая самую изощренную похабщину и повторяя по нескольку раз одно и то же, когда изобретательность ему отказывала. Потом, продолжая громко материться, двинулся назад, и штык в его руке отливал зловещим маслянистым блеском. Никто не пытался остановить его, но Маджио, с кием наготове поджидавший Блума и свою смерть, внезапно с бесшумной легкостью обутого в резину боксера кинулся из прохода между койками и мягким тигриным прыжком выскочил на открытое пространство посреди большой комнаты.

Не успели они сойтись в центре сцены, не успели еще начать спектакль, который ошеломленно застывшие зрители вовсе не желали смотреть, как между ними возник наделенный сверхъестественным колдовским даром ясновидения старшина Тербер и, грозно размахивая железным штырем из запора ружейной пирамиды, возмущенно и зло обматерил их: мол, вы мне тут довыступаетесь, убью обоих, так вас растак! Шум нарушил послеобеденный сон Тербера, и он вышел из своей комнаты навести порядок, а когда понял, что происходит, немедленно вмешался. Но оцепеневшие солдаты увидели в нем карающего гения Дисциплины и Власти, который таинственно возник из-под земли, и одного его появления было достаточно, чтобы Блум и Маджио застыли на месте.

- Убивать в моей роте положено мне, а не грудным младенцам, - язвительно сказал Цербер. - Вам труп показать, вы же в штаны наложите. Ну, чего стоите? Деритесь! Воюйте! - глумился он, и столь велико было его презрение, что оба почувствовали себя полными дураками, у них оставался только один способ сохранить к себе уважение - прекратить драку.

- Что, передумали? - издевался Цербер. - Блум, штык тебе уже не нужен? Тогда брось-ка его сюда, на койку. Будь умным мальчиком. Вот так.

Блум повиновался. Он молчал, по лбу у него текла кровь, но в глазах было явное облегчение.

- Небось думали, никто вас на разнимет, перетрухнули? - Цербер фыркнул. - Тоже мне вояки! Ишь, какие свирепые. Крови им захотелось. Вояки! Маджио, отдай эту палку Пруиту.

Маджио с побитым видом отдал палку, и напряжение в комнате разрядилось.

- Драться надо кулаками, - выкрикнул кто-то. - Хотите драться, выходите во двор.

- Молчать! - взревел Цербер. - Никакой драки не будет. И нечего лезть с идиотскими советами! Эти два болвана чуть не убили друг друга, а вы тут все только зенки пялили.

Он обвел комнату воинственным взглядом, и все как один опустили глаза.

- А что до вас, - он снова повернулся к Блуму и Маджио, - не доросли еще воевать. Воюют мужчины, а не младенцы. Ведете себя как дети, значит, и разговор с вами как с детьми.

Все молчали.

- Навоеваться еще успеете. Так навоюетесь, что сами не рады будете. И очень скоро. Вот когда снайпер начнет вам над ухом сажать в дерево пулю за пулей, тогда и говорите, что вы вояки. Тогда, может, и поверю. А то, понимаешь, развоевались, - он фыркнул. - Вояки!

Все молчали.

- Капрал Миллер, заберите у этого младенца штык и спрячьте, - распорядился Цербер. - Он до таких игрушек еще не дорос. Отведите Блума к его койке, посадите там и смотрите, чтобы не убежал. И пусть сидит лицом к стенке - ребенка надо наказать. Раз он не умеет себя вести, никуда его не пускать. Если попросится в уборную, пойдете вместе с ним и проследите, чтобы потом вернулся на место. И не забудьте застегнуть ему штаны. Пруит, второго младенца я поручаю тебе. Маджио наказать точно так же, как Блума. До конца перерыва оба будут сидеть здесь. И чтоб никто с ними не разговаривал. Придется, кажется, завести в этой роте специальную скамейку для непослушных детей. Если они начнут вам дерзить, доложите мне. Взрослых за такие номера отдают под трибунал. Но вы еще молокососы, и это единственное, что меня удерживает. Ладно, с ними разобрались, - сказал он. - Никого больше наказывать не надо? Тогда прекратите этот детский визг на лужайке и дайте мамочке часок поспать.

Он повернулся и с брезгливым лицом вышел из комнаты, не дожидаясь, когда его распоряжения будут выполнены. Солдаты, как им было велено, молча разошлись. Маджио сидел в одном углу. Блум - в другом, в спальне вновь все затихло, и никто не догадывался, что Цербер лежит в своей комнате с пересохшим от волнения ртом, вытирает со лба холодный пот и усилием воли запрещает себе подняться с койки, хотя изнемогает от жажды; надо потерпеть десять минут, потом он встанет и пройдет через спальню отделения к бачку с питьевой водой.

- А ведь он прав, - шепнул Маджио Пруиту. - Я про Цербера. Знаешь, а он отличный мужик.

- Знаю, - так же шепотом ответил Пруит. - Он мог запросто упечь вас обоих в тюрягу. Другой бы обязательно вас засадил.

- А я правда ни разу не видел покойника, - продолжал шептать Маджио. - Только когда моего деда хоронили. Я тогда маленький был. Когда увидел его в гробу, мне худо стало.

- Я-то трупы много раз видел. И пусть Цербер не свистит. Я их насмотрелся. Главное - привыкнуть, тогда не действует. Все равно как дохлые собаки.

- А на меня дохлые собаки тоже действуют, - прошептал Маджио. - Что-то, наверно, я не так сделал. Только не знаю что. Не молчать же мне было, когда этот жлоб такое выдал!

- Могу сказать, что ты не так сделал. Надо было сильнее его треснуть, чтобы он вырубился. Если бы потерял сознание, в бутылку бы уже не полез. Может, потом бы распсиховался, но и то сомневаюсь.

- Да ты что! - шепотом возразил Маджио. - Я и так со всей силы ударил. У него башка чугунная.

- Лично я тоже так думаю. Если он еще раз на меня потянет, буду бить, но не по голове.

- Знаешь, а все-таки хорошо, что Цербер нас разнял. Я даже рад.

- Я тоже.

14

И так они сидели, пока сквозь москитные сетки не ворвался со двора пронзительный свисток, зовущий кухонный наряд снова на работу. Тогда они поднялись с коек и пошли вниз, молча, по одному. Весь вечер они проработали, почти не разговаривая друг с другом, не было ни привычной задиристой перебранки, ни грубых шуток. Даже Блума в кои веки не тянуло на треп. Может быть, он все еще пытался осмыслить неожиданный поворот в недавних событиях и понять, задета его гордость или нет.

Угрюмое молчание наряда заметил даже Старк. Подойдя к Пруиту, он спросил, в чем дело, отчего вдруг такое глубокое уныние. Пруит рассказал, хотя было ясно, что Старк и без того знает, наверняка кто-нибудь, как всегда, сразу же побежал с новостями на кухню, и сейчас Старк лишь сверяет версии, потому что, как все добросовестные полицейские и сержанты, инстинктивно стремится получить информацию из первых рук. Но Пруиту было приятно, что Старк решил обратиться именно к нему, хотя после того, что Старк сделал для него сегодня утром, он бы и сам ему все рассказал.

- Может, будет этому подонку уроком, чтоб не зарывался, - сказал Старк.

- Такого ничем не проймешь.

- Пожалуй, ты прав. Им хоть кол на голове теши. Они все думают, они избранный народ. Я евреев не люблю, я тебе говорил? Но этот, кажется, выбьется в начальники. Я слышал, Хомс в апреле отправляет его в сержантскую школу. Так что скоро будет капралом. Как только он получит нашивки, вы с Анджело хлебнете.

- Ничего, не захлебнемся.

- Конечно. Хороший солдат все вынесет, - поддразнил его Старк.

- Ладно тебе. Будущий капрал - подумаешь! Тут и повыше начальники обо мне не забывают. Все хотят запугать, чтобы я в бокс вернулся. И ни хрена у них не выходит.

- Это точно. Такого, как ты, разве запугаешь.

- Смейся, смейся. И все равно нельзя же, чтоб любой хмырь вертел тобой, как ему втемяшится.

- Это уж точно, нельзя.

- Можешь смеяться, а я действительно так считаю. Почему же я не могу об этом сказать? Ты не думай, я цену себе не набиваю.

- Знаю. Я только никак не пойму, зачем некоторые нарочно лезут на рожон.

- Я не лезу.

- Это тебе так кажется. А им кажется, что лезешь.

- Я просто хочу, чтоб меня оставили в покое.

- И не жди, - сказал Старк. - В наше время никого в покое не оставят.

Он сел на стол возле мойки, вынул из кармана кисет с "Голден Грейн", отделил листок от пачки папиросной бумаги, зубами развязал кисет и осторожно, очень сосредоточенно насыпал немного табаку на изогнувшуюся желобом бумажку.

- Передохни чуток, - просто оказал он. - Сейчас спешить некуда. - Потом спросил: - Слушай, а ты бы не хотел работать у меня на кухне?

- На кухне? - переспросил Пруит и отложил скребок. - У тебя? Готовить, что ли?

- А что же еще? - Не поднимая глаз, Старк протянул ему кисет.

- Спасибо. - Пруит взял кисет. - Даже не знаю. Никогда об этом не думал.

- Ты мне нравишься. - Старк сосредоточенно разравнивал пальцем табак, чтобы самокрутка не получилась посредине пузатой, а на концах тонкой. - Дожди скоро кончатся, роту начнут гонять на полевые. Ты, думаю, сам понимаешь, каково тебе будет, они все на тебя навалятся: Айк Галович, Уилсон с Хендерсоном, а заодно и Лысый Доум, и Динамит, и вся их боксерская шобла. А там и ротный чемпионат не за горами. Или, может, ты передумаешь и будешь выступать?

- Тебе что, хочется, чтобы я рассказал, почему бросил бокс?

- Ничего мне не хочется. Я уже про это наслушался. Старый Айк только об этом и говорит. Переберешься ко мне на кухню, никто тебя больше не тронет.

- Я в защитниках не нуждаюсь.

- Ты не думай, что я тебя пожалел, - сказал Старк сухо и раздельно, без всяких колебаний. - Я на кухне благотворительностью не занимаюсь. Будешь плохо работать, долго у меня не задержишься. Если бы я не был в тебе уверен, не предложил бы.

- Мне никогда особенно не нравилось быть привязанным к казарме, - медленно сказал Пруит. Старк говорил с ним вполне серьезно, Пруит это видел и мысленно представлял себе, как отлично ему бы работалось под началом такого человека. Вождь Чоут тоже хороший парень, но в этой роте отделениями командуют не капралы, а помощники командиров взводов, не умеющие связать двух слов по-английски. А Старк командует кухней сам.

- Я давно хочу избавиться от Уилларда, - продолжал Старк. - Можно было бы одним выстрелом убить двух зайцев. Симс получил бы "первого повара", а тебя я для начала сделал бы учеником, чтобы никто не подымал кипеж. Потом дал бы тебе "второго повара", а еще через какое-то время - "первого" и "спеца шестого класса". Но не сразу, а то начнут кричать, что я пропихиваю своих.

- Думаешь, я бы справился?

- Не думаю, а знаю. Иначе бы не предлагал.

- А Динамит согласится? У него насчет меня свои планы.

- Если буду просить я, согласится. Я у него сейчас в любимчиках.

- Я люблю работать на воздухе, - Пруит говорил медленно, очень медленно. - Да и потом, в кухне всегда кавардак. На столе еда - это одно, а когда в котле все вперемешку - совсем другое. У меня сразу аппетит пропадает.

- Ты мне голову не морочь. Я тебя уговаривать не собираюсь. Либо ты хочешь у меня работать, либо - нет.

- Я бы с удовольствием, - медленно произнес Пруит. И в конце концов все-таки выдавил: - Но не могу.

- Что ж, тебе виднее.

- Погоди ты. Понимаешь, для меня это дело принципа. Я хочу, чтобы ты понял.

- Я понимаю.

- Нет, не понимаешь. Есть же у человека какие-то права.

- Свобода, равенство, стремление к счастью - неотъемлемые права каждого человека, - отбарабанил Старк. - Я это еще в школе учил.

- Да нет, это из конституции. В это уже никто не верит.

- Почему? Верят. Все верят. Только никто не соблюдает. А верить - верят.

- Я про это и говорю.

- У нас-то хоть верят, а возьми другие страны... Там даже и не верят. Возьми Испанию. Или Германию. В Германии вон что делается.

- Все правильно, - сказал Пруит. - Я сам верю. У меня такие же идеалы. Но я сейчас не про идеалы. Я про жизнь говорю. У каждого человека есть определенные права, - продолжал он. - Не в идеале, а в жизни. И он их должен сам защищать, никто другой за него это не сделает. Ни в конституции, ни в уставе не сказано, что в этой роте я обязан заниматься боксом. Понимаешь? Так что, если я не хочу быть боксером, это мое право. Я же отказываюсь не назло кому-то, у меня есть серьезные причины. И если я поступаю, как считаю нужным, и никто от этого не страдает, значит, я еще могу сам собой распоряжаться и жить, как хочу, чтобы никто мной не помыкал. Я - человек, и это мое право. Не хочу, чтобы мной помыкали.

- Другими словами, не преследовали, - сказал Старк.

- Вот именно. И если я пойду в повара, я тем самым лишу себя каких-то прав, понимаешь? Я как бы признаю, что зря упрямился, что на самом деле нет у меня никакого права жить по-своему. И тогда все они решат, что это они меня заставили, потому что они правы, а я - нет. И будет уже не важно, что я пошел не в боксеры, а в повара. Главное, что они меня все-таки заставили. Понимаешь?

- Да, - сказал Старк. - Понимаю. Ладно. Но ты меня все же послушай. Во-первых, ты все переворачиваешь с ног на голову. Тебе хочется видеть мир, каким его изображают на словах, а в действительности он совсем не такой. В действительности ни у кого вообще нет никаких прав. Любые права человек вырывает силой, а потом старается их удержать. И есть только один способ получить какие-то права - отобрать их у другого. Не спрашивай меня, почему так. Я и сам не знаю, знаю только, что так. Кто хочет что-то удержать или чего-то добиться, должен помнить об этом правиле. Должен смотреть, как действуют другие, и учиться действовать так же. Самое надежное и самое распространенное средство - хитрая политика. Завязываешь нужные знакомства, а потом ими пользуешься. Возьми к примеру меня. Мне в Каме жилось не лучше, чем тебе здесь. Но я не рыпался, пока твердо не определил, куда податься. А мне, старик, было там хреново, ох как хреново. Но я терпел. Потому что знал, мне пока податься некуда. И только когда на сто процентов убедился, что на новом месте будет лучше, - перевелся. Понимаешь? Я узнал, что Хомс служит в Скофилде, поговорил с ним, и он вытащил меня из Кама.

- Тебя можно понять, - сказал Пруит.

- А теперь сравни, как ты ушел из горнистов, - продолжал Старк. - Будь ты похитрее, подождал бы, нашел место получше, чтоб уж был верняк. А ты психанул, послал все подальше и рванул неизвестно куда. Ну и чего добился?

- За моей спиной никто не стоял. У меня блата нигде не было.

- Про что я и говорю. Нужно было подождать, а там бы и блат завелся. Я тебе сейчас предлагаю хороший выход, снова заживешь как человек, а ты отказываешься. Это уже просто дурь. В нашем мире по-другому нельзя, пойдешь ко дну.

- Наверно, я дурак, - сказал Пруит. - Но я не хочу верить, что в нашем мире по-другому нельзя. Если это так, тогда человек сам по себе ничего не значит. Тогда сам он - ничто.

- В общем-то так оно и есть. Потому что главное - не сам человек, а с кем он знаком. Но, с другой стороны, это тоже не так, совсем не так. Потому что, понимаешь, старик, человек все равно всегда такой, какой он есть. И пока он жив, ничто его не переделает. Разная там философия, христианская мораль - все это на здоровье, но хоть ты тресни, а какой он был, такой и останется. Просто по-другому будет себя проявлять. Это как река, знаешь. Старое русло перекроют, она пробьет себе новое, и как текла, так и будет течь, только в другую сторону.

- Да, но зачем тогда врать? Это же только сбивает с толку. Зачем кричать, что, мол, я всего добился честным трудом, когда на самом-то деле просто женился на дочке босса и все огреб по наследству? А ты пытаешься мне доказать, что в конечном счете оба молодцы: и который обскакал других, когда женился на дочке босса, и который вырвался вперед по-честному. Хотя, ты говоришь, по-честному в наше время невозможно.

- Всегда было невозможно, - поправил Старк.

- Ну хорошо, пусть всегда. И ты серьезно считаешь, что который женился ничуть не хуже того, другого, честного?

Старк нахмурился.

- В общем-то да. Только ты неправильно рассуждаешь.

- Но если рассуждать по-твоему, то как же тогда любовь? Если один добился всего тяжелым трудом, а второй женитьбой на дочке босса, получается, что такая женитьба - тот же тяжелый труд. И любовь, выходит, совсем ни при чем. Как прикажешь быть с любовью?

- А что она такое, любовь? Вот у тебя лично была хоть раз?

- Не знаю. Иногда кажется, что была, а иногда - что я все придумал.

- А по-моему, любовь - это когда человек знает, что получит то, что хочет. А знает, что не получит, - и никакой любви.

- Нет, - не согласился Пруит, вспомнив Вайолет. - Ты не прав. Ты же не станешь говорить, что настоящая любовь только в книжках, а люди лишь воображают, что любят.

- Это я не знаю, - сердясь, сказал Старк. - Я человек простой, в таких тонкостях не разбираюсь. Я знаю только то, что тебе сказал. Ты пойми, мир катится в пропасть, и люди, все пятьсот миллионов, стараются столкнуть его туда побыстрее. Как в таком мире жить? Есть только один выход: найти себе что-то действительно свое, что-то такое, что никогда не подведет, и вкладывать в это всю душу и силы, оно себя оправдает. Для меня это кухня...

- А для меня - горн.

- ...и на все остальное мне плевать. Пока я здесь справляюсь, мне стыдиться нечего. А все другие пусть перегрызутся насмерть, пусть поубивают друг друга, пусть взорвут весь наш шарик к чертовой бабушке, меня это не касается.

- Да, но ты тоже взорвешься вместе со всеми.

- И очень хорошо. Все проблемы кончатся.

- А как же твоя кухня? Ее ведь уже не будет.

- Тем лучше. Меня тоже не будет. Какая мне тогда разница? Вот так-то.

- Старк, ты на меня не обижайся. - Он произнес это тихо и медленно, потому что не хотел, чтобы получилось резко, потому что ему было трудно отказываться, потому что он-то надеялся, что Старк сумеет найти какой-то довод, сумеет убедить его, и ему не придется отказываться: пожалуй, он был даже зол на Старка, потому что тот не убедил его, а ему так хотелось, чтобы его убедили. - Я не могу. Просто не могу, и все. Я тебе очень благодарен, ты не думай.

- А я и не думаю.

- Если я соглашусь, значит, все, что я делал до сих пор, нужно перечеркнуть и забыть.

- Бывает, лучше все перечеркнуть и начать с нуля, чем цепляться за старое.

- Но если у человека ничего больше не осталось и впереди тоже ничего не светит. У тебя-то есть твоя кухня.

- Ладно. - Старк бросил окурок и встал. - Ты мне этим глаза не коли. Я знаю, мне повезло. Но я успел хлебнуть дай бог и, чтобы кухню получить, работал как лошадь.

- Я тебя ни в чем не виню. И честно, Старк, я бы очень хотел с тобой работать. Очень.

- Ладно, я пошел. Сегодня еще увидимся. Скоро сядут ужинать, мне надо проверить, все ли готово.

И он отошел от мойки все с тем же невозмутимым лицом. Лицо добросовестного полицейского, лицо добросовестного сержанта, сознательно надетая маска ревностного служаки, из которой начисто вытравлено живое человеческое любопытство, и лишь в глазах светится слабый интерес. То, что было у Старка под этой маркой, больше не притягивало Пруита. Такие много теряют, подумал он, но, наверно, как и все, приобретают тоже много, причем того, что другим недоступно. По крайней мере, таким хоть удается заниматься любимым делом.

Тут он выбросил все это из головы и снова согнулся над мойкой, потому что ужин был на подходе.

На Гавайях, как и всюду, где рядом море, темнело быстро. Весь закат - считанные минуты. Только что солнце светило вовсю, был день, и вдруг через минуту оно скрылось и наступила ночь. А в западных штатах если выйти на берег, ясно видишь, как повисшее в небе золотое круглое печенье мгновенно проваливается в глубокую глотку моря. "Золотое печенье "Риц", - вспомнилось ему. А на Голубом хребте в Виргинии и в отрогах Аппалачей в Северной Каролине отливающие бронзой прозрачные горные сумерки длятся часами. Что ж, Пруит, ты хоть мир повидал, сказал он себе, чувствуя, как глаза у него сами собой моргают, привыкая к угасающему свету. Что ж, хоть это ты успел.

В освещенной электричеством столовой солдаты ели жареные бобы с сосисками, потом не спеша, за разговорами и шутками, пили кофе. В гарнизоне вечер - самое приятное время для солдата, потому что это время - личное, ты его тратишь, как тебе вздумается. Можешь промотать сразу, одним махом, а хочешь - рассчитывай каждую минуту, прикидывай, как ребенок в кондитерском магазине: столько-то на вафли, столько-то на шоколадку, две ириски, четыре карамельки, одна длинная мятная, и еще даже останется два цента!

Эндерсон и Пятница Кларк, выходя из столовой, заглянули к Пруиту в кухню: как насчет того, чтобы попозже собраться с гитарами и посидеть втроем? Энди сегодня дежурил, на широком плетеном поясе у него болталась сзади длинная черная кобура, от которой шел через плечо тоненький ремешок, спереди продетый под заправленный в брюки галстук. Горн, с которым дежурный горнист не имеет права расстаться ни на минуту, висел за спиной.

- Я до девяти сижу в караулке, - сказал Энди. - Капрал в кино идет, я должен его заменять. Потом сыграю "туши огни" и до самого отбоя свободен. Мы думаем, в девять и соберемся.

- Годится, - сказал Пруит. Сейчас ему больше всего хотелось поскорее разделаться с работой. - Как раз успею засадить партию в бильярд. Мы с Анджело уже договорились.

- Могу пока занять тебе очередь, - предложил Пятница. - Ты только скажи. В караулку мне все равно соваться нельзя. Меня сегодня дежурный офицер оттуда прогнал.

- Если хочешь, мы с Анджело возьмем тебя третьим.

- Нет, я лучше буду смотреть. Мне против вас не потянуть.

- Ладно. Тогда займи нам очередь. А сейчас иди, хорошо? Мне надо еще все домыть.

- Чего ты встал? - раздраженно одернул Пятницу Энди. - Не видишь, что ли, человеку некогда. Вечно ты к нему липнешь!

- Отстань от меня, - сказал Пятница, когда они с Энди вышли из кухни. - Очень ты развоображался. Если бы не дежурил, небось поехал бы с Блумом в город. А гитара бы твоя так и лежала под замком! - Запереть гитару было в глазах Пятницы самым страшным преступлением.

После ужина рота начала разбредаться. Те немногие, у кого были деньги, дожидались такси в город; безденежные - а их было большинство - вышли за ворота на шоссе ловить попутки или собирались в кино или в спортзал, где чемпионы из 35-го играли в баскетбол с командой форта Шафтер. Из темноты галереи до Пруита доносились голоса, обсуждавшие, как провести вечер, и, прислушиваясь к обрывкам разговоров, он работал еще энергичнее.

Когда он уже домывал раковины, к нему снова подошел Старк.

- Я еду в город, - сказал он. - Хочешь со мной?

- Денег нет. Я на нуле.

- Я тебя не про это спрашиваю. Деньги у меня есть. Я их всегда придерживаю до конца месяца, чтоб уж гульнуть так гульнуть. В конце месяца лучше, в город мало кто выбирается. Это тебе не день получки - тогда ни в один бар не протолкнешься, а про бордели и говорить нечего.

- Деньги твои, дело хозяйское. Если угощаешь, чего я буду трепыхаться. Когда поедем? - Мысленно Пруит уже видел белые тела в выпуклых зовущих изгибах, яркие платья в разноцветных бликах от лампочек музыкальных автоматов в полутемных комнатах. В нем снова пробудился давно подавляемый мужской голод, и в голосе от этого появилась хрипотца.

- Лучше всего после отбоя, - сказал Старк. - Вдвоем веселее, - добавил он. - А ты, похоже, давненько по девочкам тоскуешь. - И он криво улыбнулся.

- В самую точку, старик, - кивнул Пруит. И все было оказано, больше ни тот, ни другой к этой теме не возвращались.

- В город приедем около двенадцати, - сказал Старк. - Сначала заскочим в бар, надо раскочегариться. Потом часок пошатаемся, а в два уже будем у девочек и - на всю ночь. Может, между делом еще разок по рюмашке пропустим. Я обычно всегда так.

- На всю ночь? - Пруит представил себе те три часа, с двух до пяти, которые составляли "всю ночь" в публичных домах Гонолулу. - Это же пятнадцать зеленых!

- Конечно. Но оно того стоит. Ради одной такой ночки целый месяц жмешься, не жалко и больше отдать.

- Молчу, старик. Уговорил. Мы с ребятами собирались до отбоя побренчать на гитарах, так я и это успею.

- Конечно. До отбоя мы никуда не поедем, - сказал Старк. - Может, я тоже выберусь с вами посидеть, - неожиданно добавил он, и это прозвучало как вопрос.

- Приходи. Сам-то на гитаре играешь?

- Да кое-как. Больше люблю слушать. Ладно, значит, договорились, - резко, почти сердито бросил он, явно желая закончить разговор, и пошел прочь, чтобы, не дай бог, Пруит не вздумал его благодарить.

Пруит улыбнулся ему вслед и снова принялся драить раковины. Под ложечкой у него тревожно замирало, как бывает на чертовом колесе, когда оно возносит тебя в небо, сердце билось учащенно, и от всего этого, оттого что Маджио ждет его в комнате отдыха играть на бильярде, настроение у Пруита было отличное - замечательное, распрекрасное настроение.

Они играли "пирамиду" - солидная игра, без дураков, заказываешь шар, лузу и бьешь, это вам не "американка", которую любят дилетанты, потому что играть не умеют, - и Пруит, готовый сейчас на радостях расцеловать весь мир, был в ударе. Играли они почти на равных: чемпион Атлантик-авеню против парнишки-бродяги, который зарабатывал по мелочам, обыгрывая местных знаменитостей в захолустных городках. И все же Пруит играл чуть лучше. Перевес был очень невелик, но был.

Пятница стоял, облокотившись о подоконник между закутком бильярдной и комнатой отдыха, он наблюдал за игрой с интересом, но было понятно, что он ждет, когда можно будет наконец взять гитару, а пока лишь убивает время. Вскоре посмотреть бильярдный поединок пришли даже из комнаты отдыха.

Отыграв очередной шар, Маджио боком запрыгивал на соседний с Пятницей подоконник и усаживался там, ка" самодовольная пичуга на жердочке. Жесткую полевую шляпу он лихо сдвинул на затылок, копна кудрей взмокла от напряжения. Не выпуская из рук кий, он радостно комментировал все заслуживающие внимания знатоков удары, на случай если зрители их пропустили.

- Этот парень - ас, - заявил Маджио, тыкая большим пальцем в сторону Пруита. - Я зря болтать не буду. Я в этом деле понимаю. Настоящие бильярдные асы, они все из Бруклина вышли. И чемпионы-пингпонгисты тоже. Ой, братва, хорошо у меня денег нет и не было. Все бы отдал, чтобы затащить его к нам на Атлантик-авеню. Обрядил бы в комбинезончик, на голову соломенную шляпу, в зубы травинку, и поставил бы против наших бруклинских жуков. Я бы озолотился.

- Девятку от дальнего борта к себе налево в угол. - И Пруит забил точно, как заказал.

- Во! Видели? - Давясь от смеха, Маджио поглядел на зрителей.

- А что, Анджело, может, когда-нибудь и вправду съездим к тебе домой, - сказал Пруит, натирая кий мелом. - На побывку.

- Ко мне домой? Не выйдет! - запротестовал итальянец. - Моя мамаша нас обоих коленом под зад выставит. Она на солдатиков зуб держит. Это еще с тех пор, как один с военной базы мою старшую сестрицу приголубил. Солдата она и на порог не пустит.

В девять пришел из караулки Энди, и они кончили играть. За спиной у Энди по-прежнему болтался горн.

- Сейчас сыграю "туши огни", и до отбоя я свободен, - сказал он, проходя мимо бильярда к двери, ведущей во двор. - Пусть кто-нибудь сбегает пока за гитарами.

- Я принесу. Я сейчас принесу! - Пятница очнулся от оцепенения и бегом бросился на второй этаж.

- А мне можно послушать? - попросил Анджело. Од знал, что собираются только гитаристы, и робко добавил: - Я буду сидеть и молчать. Играйте что хотите.

- Мы же в основном блюзы и баллады играем, ты это, по-моему, не любишь, - усмехнулся Пруит.

- И не люблю, - запальчиво подтвердил Анджело. - Когда другие их играют, это дребедень, а у вас - музыка.

- Ладно, пошли. Интересно, куда делся наш дружок Блум? - поинтересовался Пруит, когда они выходили во двор. - Что-то его нигде нет.

- Я его не видел, - оказал Анджело. - Наверно, в город поехал. Я в "Таверне Ваикики" каждый раз на него натыкаюсь. У меня там свиданья с моим клиентом, а Блум там со своим встречается. Он к нему крепко прицепился. Но мой-то побогаче.

- А может, Блуму не деньги нужны.

- Может быть. Может, ему нужна родная душа, в жилетку поплакаться. Сволочь он все-таки!

В окутанном тьмой дворе они встретились с Пятницей, радостно тащившим две гитары, и, как только Энди протрубил "туши огни", уселись на ступеньках у двери кухни и заиграли в темноте блюзы. Играли тихо, чтобы не собрался народ, потому что им хотелось сохранить уютное тепло своей тесной компании. На галереях, опоясывавших четырехугольник двора, в спальнях отделений один за другим гасли огни. Из столовой вышел Старк, сел на бетонный плинтус, угрюмо закурил, прислонился к стене и с удовольствием слушал, не произнося ни слова и уставившись куда-то вдаль за здание штаба, будто пытаясь увидеть Техас. Маджио, сжавшись в комочек, примостился на нижней ступеньке, маленький, сутулый, чем-то напоминающий обезьянку шарманщика, и так же, как Старк, сосредоточенно слушал музыку, неведомую его родному Бруклину.

- Знаете что, - наконец сказал он. - У вас эти блюзы больше похожи на джаз. Настоящий медленный негритянский джаз. У нас так негры в кабаках играют на Пятьдесят второй стрит.

Пруит перестал играть, и гитара Пятницы тоже незаметно умолкла.

- В общем, так оно и есть, - сказал Пруит. - Джаз и музыку "кантри" трудно разграничить. Одно переходит в другое. Мы с Энди подумываем свой блюз сочинить. Свой собственный, особый. Все только не соберемся. Надо будет как-нибудь сесть и сочинить.

- Точно! - подхватил Пятница. - И назовем "Солдатская судьба". Есть же "Шоферская судьба", "Батрацкая судьба", а армейских блюзов нет. Несправедливо.

Старк слушал их разговор, то и дело замиравший, когда ребята снова начинали играть; он слушал, но сам в разговоре не участвовал и лишь курил, ведя отдельную молчаливую беседу с поселившейся в его душе угрюмой тишиной.

- "Туши огни" так не играют, - непререкаемым тоном знатока сказал Пруит, повернувшись к Энди. - Этот сигнал играется стаккато. Коротко, отрывисто. Долгие ноты нельзя затягивать ни на секунду. "Туши огни", - приказ. Ты приказываешь вырубить к черту свет, и никаких разговоров! Поэтому трубишь быстро, четко, ничего не смазываешь. Но при этом должно получиться немного грустно, потому что кому охота отдавать такой приказ?

- Не у всех же талант, - сказал Энди. - И вообще я - гитарист. Ты любишь горн, ну и играй на нем. А я буду на гитаре.

- Ладно. Держи, - Пруит протянул ему новую гитару. Собственно говоря, она уже не была новой, но по-прежнему оставалась личной гитарой Энди.

Пятница перешел на аккомпанемент, и теперь мелодию повел Энди.

- Хочешь сыграть вместо меня отбой? - предложил он, вглядываясь сквозь темноту в лицо Пруита. - Если хочешь, пожалуйста.

Пруит задумался.

- А тебе, честно, все равно?

- Я же тебе говорю, я не трубач, я гитарист. Валяй. У меня "вечерняя зоря" никогда не выходит.

- Хорошо. Давай горн. Мундштук не надо. У меня свой есть. Как раз сегодня случайно в карман положил.

Он взял у Энди потускневший ротный горн, слегка потер его и положил на колени. Они все так же сидели в прохладной темноте, тихонько играли, иногда разговаривали, но больше слушали гитары. Старк совсем не разговаривал, только слушал, с удовольствием, но угрюмо. Двое солдат проходили мимо и остановились на минуту послушать, захваченные настойчивой, заведомо обреченной надеждой, которая пронизывала строгий ритм блюза. Но Старк был начеку. Он злобно бросил окурок в их сторону, и рдеющий уголек упал парням под ноги, взметнув брызги искр. Солдаты пошли дальше, будто их толкнула в спину невидимая рука, но на душе у них почему-то посветлело.

Без пяти одиннадцать они отложили гитары, встали и двинулись вчетвером к мегафону в углу двора, оставив Старка одного. Он сидел и угрюмо курил, молча смирившись со своим отчуждением, сворачивал самокрутки и курил, безмолвно впитывая в себя все вокруг, все видя и слыша.

Пруит вынул из кармана свой кварцевый мундштук и вставил его в горн. Нервно переминаясь с ноги на ногу перед большим жестяным мегафоном, он несколько раз напряг губы, проверяя их силу. Потом для пробы выдул две тихие, робкие ноты, сердито вытряхнул мундштук и энергично потер губы.

- Не то, - сказал он, нервничая. - Я уже так давно не играл. Ни черта не выйдет. Губы совсем мягкие.

Он стоял, высвеченный лунным светом, нервно переступал с ноги на ногу, вертел горн, сердито тряс его и то и дело прикладывал к губам.

- Черт! Не получится! "Вечернюю зорю" надо играть по-особому.

- Да брось ты, честное слово, - сказал Энди. - Знаешь ведь, что сыграешь отлично.

- Ладно тебе, - огрызнулся он. - Я же не отказываюсь Играть. Сам-то ты что, никогда не волнуешься?

- Никогда.

- Значит, ты толстокожий. Ничего не понимаешь. Другой бы подбодрил.

- Это тебя-то подбадривать? Еще чего!

- Ну тогда помолчи, ради бога.

Пруит взглянул на часы. Когда секундная стрелка слилась с цифрой двенадцать, он шагнул вперед, поднес горн к мегафону, и волнение, как сброшенная с плеч куртка, тотчас отлетело прочь, он внезапно остался один, далеко ото всех.

Первая нота прозвучала четко и решительно. У этого трубача горн не знал сомнений, не заикался. Звук уверенно прокатился по двору и повис в воздухе, затянутый чуть дольше, чем обычное начало "вечерней зори" у большинства горнистов. Он тянулся, как тянется время от одного безрадостного дня к другому. Тянулся, как все тридцать лет солдатской службы. Вторая нота была короткая, пожалуй слишком короткая, отрывистая. Едва началась и тут же кончилась, мгновенно, как солдатское время в борделе. Как десятиминутный перерыв. И вслед за ней последняя нота первой фразы, ликуя, взмыла вверх из чуть сбитого ритма, вознеслась на недосягаемую высоту, торжествуя победу гордости над всеми унижениями и издевательствами.

И весь сигнал он сыграл в том же, то замирающем, то торопливом, ритме, и эти перепады не мог бы выстучать ни один метроном. В этой "вечерней зоре" и в помине не было стандартной военной размеренности. Звуки неслись высоко в небо и повисали над прямоугольником двора. Они трепетали в вышине, нежные, пронизанные бесконечной грустью, неизбывным терпением, бессмысленной гордостью, - реквием и эпитафия простому солдату, от которого пахнет как от простого солдата, именно так сказала ему когда-то одна женщина. Зыбкими нимбами они парили над головами людей, спящих в темных казармах, и превращали грубость в красоту - в сочувствие и понимание. Вот мы, мы здесь, звали они, ты создал нас, так взгляни же, какие мы, не закрывай глаза, посмотри и содрогнись: перед тобой красота и скорбь, ничем не прикрытые, такие, какие есть. Это правдивая песня, песня о солдатском стаде, а не о боевых героях; песня о тех, кто в гарнизонной тюрьме чешется от грязи, дышит собственной вонью и потеет под слоем серой каменной пыли; песня о липких, жирных котлах, которые ты отскребаешь в кухонных нарядах, песня о мужчинах без женщин, песня о тех, кто приходит смывать блевотину в офицерском клубе после вечеринок. Это песня о быдле, о глушащих дрянное крепленое вино, о забывших стыд, о тех, кто жадно допивает из заляпанных губной помадой стаканов то, что позволяют себе недопить гости офицерского клуба.

Это песня о людях, у которых нет своего угла, и поет ее человек, у которого своего угла никогда не было, он имеет право ее петь. Слушайте же! Вы ведь знаете эту песню, помните? Это та самая песня, от которой вы каждый вечер прячетесь, затыкая уши, чтобы уснуть. Каждый вечер вы выпиваете по пять "мартини", чтобы не слышать ее. Это песня Великого Одиночества, что подкрадывается, как ветер пустыни, и иссушает душу. Эту песню вы услышите в день вашей смерти. Когда будете лежать в постели, обливаться холодным потом и знать, что все эти врачи, и медсестры, и плачущие друзья - пустое место, они не могут ничем вам помочь, не могут ни на секунду избавить вас от горького привкуса неминуемого конца, потому что не им сейчас умирать, а вам; когда вы будете ждать прихода смерти и понимать, что ее не отвести сном, не отсрочить бесчисленными "мартини", не сбить с пути разговорами, не отпугнуть никакими хобби, - вот тогда вы услышите эту песню, вспомните ее и узнаете. Эта песня - Правда Жизни. Помните? Ну конечно же, помните!

День - про - шел...
Тень - кру - гом...
Мгла - ле - гла
Спят - ле - са
Не - бе - са
Спи - сол - дат
Бог - хра - нит
Твой - по - кой...

Когда последняя нота, вибрируя, растворилась в горделивой тишине и горнист крутанул мегафон в другую сторону, чтобы по традиции повторить сигнал, в освещенном проеме "боевых ворот" появились фигуры людей, вышедших из пивной Цоя. "Я же вам сказал, это Пруит", - донесся через двор чей-то торжествующий голос, голос человека, выигравшего спор. А потом вслед за умчавшейся в вышину печальной мелодией полетел ее близнец-повтор. Чистые, гордые ноты раскатывались волнами по двору. Люди высыпали на галереи и слушали в темноте, внезапно до боли остро ощущая, как тесно связало их выросшее из страха родство, перед которым отступает все личное. Они стояли в темноте галерей, слушали, и каждый вдруг почувствовал, как близок ему стоящий рядом: он тоже солдат и тоже должен умереть. Потом так же тихо, как пришли, все разбрелись по казармам, опустив глаза и стыдясь собственных чувств, стыдясь вида обнаженной человеческой души.

Мейлон Старк молчал, прислонившись к стене кухни, и смотрел на свою сигарету с навечно застывшей кривой улыбкой: казалось, она вот-вот перейдет в плач, или в смех, или в злобный оскал. Ему было стыдно. Стыдно собственной удачи, вернувшей его жизни цель и смысл. Стыдно, что Пруит все это потерял. Он сжал между пальцами безобидно тлеющий уголек, с наслаждением вытерпел его жалящий укус, а потом изо всей силы швырнул окурок на землю, швыряя вместе с ним всю беспредельную несправедливость этого мира, которую он не мог ни принять, ни понять, ни объяснить, ни одолеть.

Пруит медленно опустил горн и отошел от мегафона, замершего на вертушке. Неохотно отсоединил мундштук и вернул горн Энди. Губы у Пруита покраснели и сморщились.

- Черт, - хрипло сказал он. - Черт. В горле пересохло, воды бы. Даже устал. Мы со Старком в город едем. Где Старк? - И, вертя в руке мундштук, неуверенно двинулся в темноте к казармам; он нисколько не гордился собой: он простодушно не ведал о чуде, которое сотворил.

- Вот это да! - сказал Маджио, когда Пруит отошел-от них. - А парень-то классно горнит. Чего же он это скрывает? Ему самое место в команде горнистов.

- Он там и был, балда, - презрительно ответил Энди. - Только ушел. Ему там нечего делать. Он в Арлингтоне играл.

- В Арлингтоне? - Маджио пристально посмотрел вслед удаляющейся фигуре. - Вон оно что. Кто бы мог подумать.

Они стояли втроем, провожая глазами Пруита, и беспомощно молчали, пока не подошел слышавший весь разговор Старк.

- Куда это он шагает?

- Тебя ищет, - сказал Энди. - Вы же с ним в город собрались. Он на галерею пошел.

- Большое спасибо, - насмешливо поблагодарил Старк, - сам бы я ни за что не догадался, - и пошел за Пруитом.

- Ну что, старик, - догнал он его. - Поехали? Ох и погудим!

Дальше