Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Пополнение

Для наращивания ударов по Берлину Ставка выделила в распоряжение генерала Жаворонкова двадцать ДБ-3ф дальнебомбардировочной авиации. Жаворонков радовался давно обещанному пополнению. Шутка сказать, теперь можно будет сбрасывать на фашистскую столицу вдвое больше бомб. К тому же двигатели самолетов армейской авиагруппы особого назначения - так в отличие от морской авиагруппы генерал назвал вновь прибывшее подразделение,- более мощные, с форсажем, а значит, и бомбовую нагрузку можно увеличить.

Инженерные батальоны Береговой обороны Балтийского района при помощи местного населения к вечеру 9 августа закончили строительство второго аэродрома в Асте. Генерал послал туда командира авиабазы майора Георгиади, и тот, вернувшись, доложил, что посадку дальние бомбардировщики производить могут.

Армейская авиагруппа оказалась не из одного соединения. В нее входили экипажи ДБ-3ф из 40-й авиационной дивизии под командованием заместителя командира полка по летной подготовке майора Щелкунова и эскадрильи капитана Тихонова, переброшенной с Дальнего Востока. Летчики и штурманы разных экипажей не знали друг друга, вместе не летали, и это очень расстроило Жаворонкова. Слетанность экипажей - великое дело, особенно в таких трудных полетах, которые им предстояли.

Утром 10 августа армейская авиагруппа особого назначения [115] произвела посадку в Асте. Жаворонков с Копновым поехали туда для встречи и знакомства с летчиками.

Первой заботой генерала было рассредоточение бомбардировщиков и оборудование скрытых стоянок. По опыту морской авиагруппы Преображенского, самолеты по подготовленным рулежным дорожкам подогнали вплотную к хуторским постройкам и укрыли сверху маскировочными сетями. Из Кагула прибыла аэродромная команда краснофлотцев и помогла экипажам армейских самолетов надежно укрыть ДБ-3ф. К вечеру работа была закончена. С «чаек», поднявшихся в воздух, поступил доклад, что аэродром Асте совершенно пуст, признаков базирования самолетов незаметно.

Копнов занялся противовоздушной обороной Асте, уехав к зенитчикам, а Жаворонков пригласил майора Щелкунова и капитана Тихонова на доклад.

- Рад, рад видеть вас, товарищи! - крепко пожал им руки генерал.- Теперь Берлин будет получать двойную порцию «гостинцев».

Доклады Щелкунова и Тихонова вначале несколько озадачили Жаворонкова, а потом расстроили совсем. Вместо обещанных двадцати дальних бомбардировщиков было выделено лишь пятнадцать: восемь в группе Щелкунова и семь в эскадрилье Тихонова. Прилетели же на остров Сааремаа только двенадцать ДБ-3ф. Два самолета остались на старом аэродроме для замены двигателей, а один при перелете был сбит над Финским заливом. Еще два самолета, прилетевших в Асте, требуют ремонта. Практически на выполнение задачи могут пойти только десять экипажей. К тому же двигатели дальних бомбардировщиков армейской авиагруппы, несмотря на форсаж, имели пониженную мощность из-за длительной эксплуатации и частых ремонтов. Некоторые ДБ-3ф в группе Щелкунова уже выработали свои моторесурсы.

Летчики и штурманы группы майора Щелкунова имели достаточный боевой опыт. Уже 23 июня они в составе полка бомбили военные заводы Кенигсберга. Затем принимали активное участие во многих налетах на вражеские тыловые аэродромы и промышленные объекты.

Эскадрилья капитана Тихонова в боях участия не принимала, однако имела некоторый опыт предвоенных, учебных полетов над морем на Дальнем Востоке. [116]

- Что ж, давайте знакомиться, товарищи,- сказал генерал.- Нам предстоит вместе работать.

Майор Щелкунов представил командующему военно-воздушными силами ВМФ командиров экипажей своей группы, которые могут лететь на Берлин: капитанов Крюкова и Юспина, старших лейтенантов Семенова и Шапошникова.

Капитан Тихонов назвал летчиков своей эскадрильи: старших политруков Васильева и Павлова, старших лейтенантов Плотникова, Строганова и Соловьева, лейтенанта Линькова.

Из всех представленных летчиков Жаворонков знал лишь капитана Крюкова. О подвиге его экипажа писали газеты.

Примерно месяц назад, в первых числах июля, вражеские зенитки обстреляли дальний бомбардировщик Крюкова, вылетевший на разведку прифронтовой полосы. Один снаряд разорвался вблизи штурманской кабины, осколками ранило штурмана капитана Муратбекова. Крюков взял курс на свой аэродром, но на него тут же налетели два «мессершмитта» и подожгли правый мотор. Пламя разгоралось быстро, охватывая крыло. Могла вскоре вспыхнуть и вся машина. Экипажу следовало бы выброситься на парашютах - ведь внизу своя территория, но раненый штурман не сможет этого сделать. И летчик, рискуя жизнью, повел горящий ДБ-3ф вперед. К счастью, поблизости оказался прифронтовой аэродром, и Крюков пошел на посадку. При ударе о землю отвалился правый мотор, самолет развернуло. Летчик и стрелки быстро соскочили на траву и вытащили из уже охваченной пламенем штурманской кабины капитана Муратбекова. Вот такой геройский летчик этот капитан Крюков.

- Располагайтесь здесь, товарищи, как дома. Осваивайтесь, отдыхайте,- стал прощаться генерал.- А мне пора в Кагул. У нас сегодня состоится третий налет на Берлин. Вас включу в четвертый, на завтра. Готовьтесь.

Батальонный комиссар Оганезов решил провести партийное собрание морской авиагруппы особого назначения. Уже совершено два успешных налета на Берлин, выявилось много положительного в действиях передовых экипажей, но обнаружились и существенные недостатки, которые следовало устранить немедленно. На повестке [117] дня был один вопрос: «О ходе выполнения боевых заданий Ставки Верховного Главнокомандования и задачах парторганизации авиагруппы особого назначения».

Преображенский говорил о мужестве и отваге, проявленных экипажами бомбардировщиков в сложных метеоусловиях, при воздействии противовоздушной обороны противника, отметил добросовестную работу технического состава при подготовке машин к трудным полетам и остро критиковал техников и мотористов, двигатели самолетов которых были подготовлены недостаточно надежно. Досталось и технику флагманского ДБ-3 старшине Колесниченко - то один, то другой мотор грелся в полете. И хотя знали, что двигатели старые, моторесурс почти выработан, все же инженеры, техники и мотористы обязаны делать все возможное, чтобы моторы работали бесперебойно.

Техники самолетов, в адрес которых было высказано немало критики, заверили коммунистов, что приложат максимум усилий для выполнения задания Ставки.

Для распространения опыта первых полетов было решено провести беседы с летным и техническим составом на темы: «Взлет самолета с большой нагрузкой» - полковнику Преображенскому, «Ориентировка в сложных метеоусловиях и вождение самолета по приборам» - капитану Хохлову, «Маневрирование в зоне зенитного огня» - капитану Ефремову, «Эксплуатация самолета и мотора в дальних полетах» - военинженеру 2 ранга Баранову.

Оганезов попросил коммунистов как можно больше уделять внимания агитационно-пропагандистской работе в авиагруппе. Каждый краснофлотец, сержант, старшина, воентехник, военинженер, штурман и летчик должен знать о тяжелом положении на фронтах войны, о подвигах воинов в борьбе с захватчиками, о результатах работы боевых товарищей, что даст возможность еще лучше, с полной самоотдачей выполнять свой воинский долг.

Сам военком всегда был в курсе событий и особенно тех, которые касались летчиков 1-го минно-торпедного полка. Он записывал сообщения радио, делал выписки из газет и заставлял штабного писаря размножать их на пишущей машинке, а потом эти листки раздавал по звеньям. [118]

- Вот вам, товарищи, первые сообщения о вашей боевой работе,- сказал Оганезов и роздал командирам экипажей по два листка.

На первом было напечатано сообщение из Лондона корреспондента ТАСС:

«Налеты советской авиации на район Берлина произвели в Лондоне громадное впечатление и оживленно комментируются печатью и радио. Газета «Дейли телеграф энд морнинг пост» указывает, что первый налет русской авиации на Берлин застал немцев врасплох. Русские гигантские бомбардировщики разбомбили предприятия и электросиловые станции в окрестностях Берлина».

На втором листке было сообщение берлинского корреспондента шведской газеты:

«...Тревога была совсем необычной. Ни одного звука моторов не было слышно, пока в северной части города не послышались оглушительные взрывы бомб. Только после этого был дан сигнал воздушной тревоги. Зенитная артиллерия не успела принять участие в отражении налета...»

- Не забывайте, товарищи, и о том, что наш славный минно-торпедный полк продолжает громить немецко-фашистские войска, рвущиеся к Ленинграду, и наносит мощные удары по тылам врага,- сказал Оганезов,

Он попросил коммунистов напомнить летно-техническому составу о том, что они находятся на отдаленных островах, блокированных противником с моря, воздуха и суши. Основная линия фронта отстоит от Кагула на 350 километров. Дивизии 18-й немецкой армии рвутся к главной базе Краснознаменного Балтийского флота - городу Таллинну. Для обороны островов подразделений не хватает, а немецкие корабли снуют вокруг архипелага. Вероятны десанты с моря и воздуха. И в таких тяжелых условиях моонзундцы еще обеспечивают работу авиагруппы особого назначения. Гарнизон отдал ей всю истребительную авиацию, всю зенитную артиллерию для прикрытия аэродромов, выделил 15-ю морскую разведывательную эскадрилью МБР-2, снял со строительства оборонительных сооружений островов два инженерных батальона на оборудование аэродрома Асте, переключил на авиагруппу все посты ВНОС, перебросил для охраны аэродромов несколько стрелковых подразделений и обязал тыловые органы обеспечивать летно-технический состав авиагруппы всем необходимым.

При этом Береговая оборона Балтийского района вела [119] активные боевые действия с шныряющими вокруг островов гитлеровцами. Отважные моонзундцы даже предприняли наступательные действия. Они заняли остров Рухну, находящийся почти в середине Рижского залива, мимо которого проходили вражеские конвои в Ригу, высадили с острова Муху морской десант на Большую землю и выбили передовые подразделения гитлеровцев с острова Виртсу.

12 июля 315-я башенная береговая батарея капитана Стебеля подожгла пять фашистских транспортов с техникой и вооружением, пытавшихся через Ирбенский пролив пройти в Ригу. А на другой день рано утром вражеский конвой атаковали в Рижском заливе торпедные катера из дивизиона капитан-лейтенанта Богданова, потопив и повредив несколько судов.

18 июля торпедные катера атаковали в Балтийском море транспорты врага и повредили часть из них.

25 июля 315-я башенная береговая батарея подожгла вражеский транспорт в Ирбенском проливе.

26 июля и 1 августа торпедные катера вновь торпедировали фашистские корабли.

7 августа 315-я башенная береговая батарея с торпедными катерами потопили немецкий транспорт и повредили эсминец.

Имя прославленного командира дальнобойной 315-й башенной береговой батареи стало самым известным в островном гарнизоне. Группа артистов драматического театра Краснознаменного Балтийского флота, присланная из Таллинна на Сааремаа, в своих концертах посвящала ему частушки, ставшие популярными в Береговой обороне Балтийского района.

Стал пролив Ирбенский уже,

Немцы злятся и рычат.

Весь фарватер перегружен,

Транспорта со дна торчат.

Бьет фашистов Стебель точно,

Подняли в Берлине вой:

«Этот Стебель очень прочный,

Не иначе как стальной».

Остров Эзель бьется чудно,

Немцы воют от тоски.

Раскусить орешек трудно,

Подавиться - пустяки. [120]

Отличились в воздушных боях и летчики 12-й отдельной Краснознаменной истребительной авиационной эскадрильи майора Кудрявцева, обеспечивающие взлет и посадку дальних бомбардировщиков от нападения «мессершмиттов». На их боевом счету уже значится восемнадцать сбитых вражеских самолетов.

Бессмертный подвиг совершил летчик этой эскадрильи младший лейтенант Конкин. Во время штурмовки трех фашистских транспортов с техникой, шедших в Ригу в охранении двух морских охотников, он был тяжело ранен из крупнокалиберного зенитного пулемета. Собрав силы, младший лейтенант направил свою «чайку» на вражеский транспорт. Удар был такой, что судно глубоко осело в воду, задрав нос, и тут же вспыхнуло свечой, а потом затонуло.

За гибель Конкина его товарищи подожгли еще один немецкий транспорт и морской охотник.

Моонзундцы были всегда начеку, понимая, что находятся на самом отдаленном западном рубеже своей Родины. Их клятва до последней капли крови биться за островную землю была воплощена в коллективно сочиненной артиллеристами 315-й башенной береговой батареи краснофлотской песне:

Врагу к нам на Эзель вовек не пробраться,
На берег живым не ступить,-
Как люди Цереля, умеем мы драться,
Фашистскую нечисть громить.

И штык, и граната, и дробь автомата,
И верный наш друг пулемет -
Помогут бандитов отбросить обратно,
Списать навсегда их «в расход».

Особенно волнующе, мощным аккордом звучал припев:

Так грянем же песню про славный наш остров,
Про славный народ островной!
Пусть вечно наш остров
Надежным форпостом
Страны охраняет покой. [120]

Третий налет на Берлин

Время третьего налета на Берлин Жаворонков решил не изменять. Авиация гитлеровцев над Кагулом не появлялась, следовательно, им еще не было известно, откуда [121] вылетают советские дальние бомбардировщики. В полет готовились все самолеты, находящиеся в строю. Бомбы брали в основном ФАБ-250.

Капитан Каспин ходил мрачнее тучи: ожидалась отвратительная погода. Сильный ветер, сплошные облака, дождь, гроза, возможен град, а это значит - самолеты могли обледенеть. Уменьшить воздействие циклона можно, только лишь забравшись на предельную высоту.

- Ну, Каспин, ну, капитан, когда ж вы сделаете доброе дело - дадите приличную погоду? - смеясь, ругался Фокин.- Да какой же вы, с позволения сказать, метеобог? Вы же скорее метеодьявол! Вон какой буран-ураган вещаете нам!

Каспин только разводил руками, чувствуя себя подавленным, вконец расстроенным, и оттого казался несколько смешным. Каждый летчик и штурман говорили ему колкое слово - один в шутку, другие всерьез,- словно он был виновен в ухудшении погоды.

Балтика удивительно изменчива и капризна на погоду, причем во все времена года. Сегодня может сиять солнце, воздух нагрет до духоты, а завтра подует ледяной ветер. Может идти дождь, а потом снег и снова дождь. И опять солнце. А всему виной влияние двух океанов: Атлантического и Северного Ледовитого...

Фокин возглавлял звено. Часа за два до взлета он пришел к своему бомбардировщику. Экипаж был уже на месте. Вокруг машины бегал неугомонный техник самолета воентехник 2 ранга Солобанов.

- «Паровозик» готов, товарищ Солобанов? Гитлер уже ждет нас.

- Готов, готов, товарищ старший лейтенант. Доставит вас и туда и обратно,- ответил Солобанов и ласково похлопал ладонью по фюзеляжу.- Золото, а не машина. Долетит «паровоз» хоть на край света.

- На край света нам пока не требуется, там фашистов нет. А вот в Берлине их пруд пруди.

Штурман лейтенант Швецов еще и еще раз сверял по карте боевой курс.

- На потолке пойдем,- предупредил Фокин.- Метеобог принял обличие метеодьявола, погоды не дает.

Стрелок-радист старшина Лукичев и воздушный стрелок младший сержант Белов проверяли пулеметы.

- Пулеметного огня не открывать,- предупредил Фокин. [122]

- А если «мессеры» полезут на нас? - спросил Белов.

- Ну если уж точно полезут, тогда срезать их!

Взлетели ровно в 21 час. Жаворонков, как всегда, провожал бомбардировщики в дальний путь. Летчики и штурманы с любовью называли его «крылатым комиссаром», зная, что свою службу в авиации он начинал политработником, а теперь командует военно-воздушными силами ВМФ.

Капитан Каспин оказался близок к истине: ДБ-3 в первые же минуты после взлета врезались в толщу густых облаков. Моторы гудели с надрывом, пробивая облачность. Высота пять тысяч метров... Пять тысяч пятьсот... Шесть тысяч... Выше машина не лезет.

«Вот тебе и на край света махнем!» - вспомнил Фокин слова техника самолета Солобанова.

Облака клубились повсюду, казалось, им нет конца. Придется идти на такой высоте. Не возвращаться же!

Потянулись томительные минуты полета в сплошной темноте. Самолет бросало из стороны в сторону, чувствовалось, что внизу бушевал шторм.

Над Штеттином сразу изменилось все: беснующиеся в дикой пляске лучи прожекторов, колышущиеся края темного неба, красно-желтые сполохи от залпов батарей, шапки разрывов снарядов на пути. Подняться бы .повыше - до семи тысяч метров, но моторы не тянут. Слишком велика нагрузка, на внешней подвеске висят ФАБ-250, сопротивление воздуха из-за них больше, вот мощности и не хватает.

- До цели двадцать минут,- сообщил Швецов.

- Дойдем! Ведь рукою подать, правда, Герман?

- Правда, Афанасий Иванович.- согласился Швецов.

Первое огненное кольцо прошли благополучно. И вот второе, более мощное, охватывающее большую полосу по глубине на подступах к Берлину. Сплошная стена голубовато-молочного света от десятков прожекторов и четко видимые вспышки рыжих шапок, быстро сносимых ветром в сторону. Зато нет ночных истребителей, они боятся попасть под огонь собственных зениток.

Совсем неожиданно в районе Берлина оказалась хорошая погода. Черно-синее небо было все в звездах, и лишь кое-где проплывали клочкастые облака. Городские кварталы просматривались довольно ясно, блестела под [123]

луной извилистая лента реки Шпрее. То тут, то там виднелись зарева пожаров - горели здания.

- Огни мести! - воскликнул Фокин.- Наши зажгли.

Он вел четвертое звено, а три первых уже отбомбились и возвращались в Кагул.

- Герман! Видишь работу наших орлов-балтийцев?

- Вижу, Афанасий Иванович.

- Давай поточней! За Москву-матушку! За Ленинград родной! За города наши и села!..

- Сейчас, сейчас, Афанасий Иванович,- соглашался Швецов.- Еще пару минут... Надо же нам свою цель увидеть.

Он нажал кнопку электросбрасывателя. Тяжелые бомбы отделились.

- Пошли, Афанасий Иванович!

- Молодцом, штурман!

Взрывы заметили все. Вспыхнул пожар.

- Вот и мы огонь мести зажгли! - ликовал Фокин. Штурман предупредил:

- Пора домой. Обратный курс...

- Погоди, Герман. Еще кружок сделаем,- не согласился Фокин.

Швецов не понял:

- Зачем же, Афанасий Иванович? Ведь бомб уже нет.

- А мы их психологически. Пусть фашисты подрожат от рокота советского бомбардировщика!

Швецов улыбнулся:

- Ладно, пожужжим над ухом Гитлера.

Фокин сделал большой круг над Берлином, давая моторам предельные обороты.

- Теперь порядок. Можно и домой.

Он повел машину в сторону моря. В душе его бурлила радость, хотелось смеяться, кричать, петь. И он запел тихо-тихо, чтобы не услышали штурман и стрелки. Запел свою любимую с детства песню:

Наш паровоз, вперед лети,

В коммуне - остановка.

Другого нет у нас пути,

В руках у нас винтовка!..

В глаза ударил яркий, режущий луч света. Фокин даже прикрыл их меховой перчаткой. [124]

- Герман, кто там балуется?

- Немецкие прожекторы. Поймали все же нас!

Фокин прислушался: сквозь знакомый гул моторов «паровозика» не слышно хлопающих взрывов зенитных снарядов. Значит, надо ждать ночных истребителей. Освещенный прожекторными лучами советский самолет те собьют быстро. Единственное спасение - это попытаться резкими маневрами вырваться из лучей.

Фокин резко потянул штурвал на себя, стремясь набрать высоту. Но ДБ-3 не шел вверх - не тянули моторы. Тогда Фокин бросил бомбардировщик вниз и потом уже вверх и опять вниз. Лучи цепко держали самолет.

- Товарищ старший лейтенант, немецкие ночные истребители! - услышал он в шлемофоне взволнованный голос воздушного стрелка младшего сержанта Белова.

Их сразу можно было заметить по узким длинным лучам мощных фар. Словно кинжалами, они прорезывали ночную мглу и стремительно неслись к попавшему в световую полосу советскому самолету.

- Николай, Валентин, дайте жару фашистским ночникам! - приказал стрелкам Фокин.- Сбейте их с курса!

Лукичев и Белов одновременно открыли огонь из пулеметов. Фокин бросил самолет вниз. Лучи «мессеров» промелькнули стороной.

- Так-то вот лучше!

Полет в щупальцах лучей продолжался минут двадцать. Ночные истребители то и дело заходили в атаку на освещенный советский самолет, но всякий, раз неудачно. Их встречали огнем стрелки, а Фокин маневрами уходил от лучей-кинжалов. От чрезмерного напряжения ему стало жарко, несмотря на холод в кабине, с его лица градом катил пот, застилая глаза.

И вдруг ДБ-3 врезался в стену спасительных облаков.

- Где мы? - перевел дух Фокин.

- Над морем,- устало ответил Швецов.

- Считайте, теперь дома...

Самолет затрясло, он словно все время на что-то натыкался. По корпусу и стеклу застучали крупные капли.

- Давайте высоту, Афанасий Иванович,- попросил Швецов.

- Рад бы в рай, да не тянет наш «паровозик»,- ответил [125] Фокин.

Шли томительные минуты полета. Периодически Фокин спрашивал:

- Где мы находимся, Герман?

- На траверзе Свинемюнде.

- Как там у тебя?

- Холодно. Замерзаю...

И снова длительное молчание. Напряжение проходило, наступала предательская усталость, руки и ноги тяжелели, глаза слипались.

- Герман, где мы теперь?

- На траверзе Пиллау.

- Не согрелся еще?

- Жарко, Афанасий Иванович...

- Что это тебя то в холод, то в жар бросает? - удивился Фокин.- Не заболел ли ненароком? Крепись, дружище. Немного осталось.

Через полчаса он снова запросил место нахождения самолета, но ответа от штурмана не последовало.

- Герман, ты слышишь меня? Почему не отвечаешь? Герман?! - уже почти кричал в микрофон взволнованный Фокин.- Герман, да отзовись же!

Ответа не было. Видимо, штурман потерял сознание от перенапряжения и нехватки кислорода, а может быть, и был ранен осколком зенитного снаряда. Оставалось вести машину самому. Летчик знает штурманское дело. Но если бы прокладывать курс с самого начала или хотя бы от Берлина, от точки отсчета! Сейчас же приходилось этим заниматься с полпути, а все расчетные данные в кабине штурмана.

Усталость сняло как рукой. Теперь спасение экипажа и самолета зависело только от летчика. Фокин огляделся: ДБ-3 летел в облаках. Не видно ни одного ориентира.

По расчету времени под крыльями должен быть уже входной ориентир - мыс Церель с полосатым маяком и вытянутый на юго-запад полуостров Сырве. В просветах между облаками просматривалась синь моря с белыми барашками волн. Вероятно, ДБ-3 проскочил остров Сааремаа мористее. Но может быть, наоборот, идет правее, над Рижским заливом?

Фокин понял, что заблудился. Без ориентиров ему не определить местонахождения самолета. Посмотрел на стрелку бензомера: горючее на исходе. Принял решение идти прямо по курсу. Если он проскочил острова Моонзундского [126] архипелага, то за ними будут аэродромы Палдиски и Таллинна. Над землей облачности может и не быть или она окажется незначительной.

Облака стали редеть, и под крыльями показалась земля. Бомбардировщик летел на небольшой высоте. Мелькали квадратики полей, леса, извилистые речки, поселки. Городов не видно, а значит, и аэродромов поблизости нет.

Надо садиться, бензин на исходе. Если это наша территория, то после заправки бензином можно будет взлететь. А если здесь немецкие войска,- тогда следует подогнать машину вон к той кромке леса, поджечь ее, как требовала специальная инструкция, а самим скрыться в лесу и потом пробиваться через линию фронта к своим. Был еще один выход - выброситься на парашютах, когда кончится горючее, но об этом Фокин не смел и думать. В штурманской кабине находится его боевой товарищ, которого он ни за что не бросит.

Бензин кончался. Левый мотор уже начал фыркать, задыхаться. Фокин пошел на посадку...

Старший лейтенант Трычков сбросил бомбы на Берлин самым последним в звене Фокина. При возвращении он видел, как бомбардировщик командира попал в огненные клещи прожекторов. Помочь ему было нельзя, к тому же Трычков летел на предельной высоте, а Фокин почему-то спустился ниже.

Потерял Трычков из виду командира звена уже над морем, когда оба они вошли в сплошную облачность. «Ушел-таки Афанасий от них!» - подумал Трычков.

Полет в облаках тянулся долго. Ничего вокруг не видно и выше не забраться, и так уже - потолок. Кислород на исходе, дышать тяжело. Штурман у Трычкова сегодня новый, старший лейтенант Волков, на Берлин идет впервые. Но претензий к нему нет никаких: точно вывел бомбардировщик на цель, отбомбился и теперь периодически докладывает о местонахождении самолета, хотя лететь приходится вслепую, по приборам. Это не каждому штурману под силу, даже очень опытному.

Прошло несколько часов изнурительного полета в густых облаках.

- Подходим к аэродрому,- наконец услышал Трычков бодрый голос штурмана.- Сейчас откроется земля.

И действительно, словно какая-то невидимая сила разорвала [127] облака, и в просветах показалась земля. Под крыльями мелькали домики хуторов. Вот и продолговатая поляна с пепельной взлетно-посадочной полосой. У далекой кромки леса видны коробочки ангаров. Трычков, снижаясь, повел ДБ-3 по кругу.

- Волков, давай сигнальную ракету: иду на посадку,- приказал он штурману.

Штурман открыл астролюк и выстрелил из ракетницы.

Трычков выпустил шасси и пошел на второй круг. В глаза бросилось множество машин, ползущих к посадочной полосе. А в машинах люди.

«Откуда у нас взялось столько автомашин?! - размышлял Трычков.- А может, это другой аэродром? Вроде столько ангаров я у нас и не видел».

На всякий случай спросил штурмана:

- Волков, ты куда меня сажаешь?

- На аэродром.

- На чей аэродром?

- На свой,- ответил штурман и с обидой в голосе спросил: - У вас сомнения?

- Привык верить штурманам,- сказал Трычков.

Он направил ДБ-3 точно на серую ленту полосы и пошел на посадку. Маленькие фигурки людей энергично махали ему руками, приглашая поскорее сесть.

«Что они, с ума посходили?!» - усмехнулся Трычков, и вдруг его лицо обожгло точно кипятком, горло перехватило.

- Это же чужой аэродром! - закричал он в микрофон.- Волков, ты в своем уме? Куда меня сажаешь, каналья?!

- Точный расчет... вроде,- неуверенно откликнулся штурман.

Да, теперь Трычков безошибочно определил, что аэродром не похож на кагульский: раза в три больше ангаров, шире взлетно-посадочная полоса, огромное количество машин.

Самолет почти уже на земле, колеса вот-вот чиркнут о грунт. И тут Трычков дал полный газ. Моторы взревели, и ДБ-3 взмыл в высоту. Промелькнули застывшие на поле люди, крыши ангаров, окружающий аэродром лес. Бомбардировщик развернулся на прежний курс. Трычков тяжело перевел дух. Можно сказать, из лап фашистов вырвались. [128]

- Волков, в чем дело, ты мне можешь объяснить? Куда ты нас завел? - ругался Трычков.- Нет, я с тобой больше не полечу. На кой хрен мне такой штурман, который сажает меня на фашистский аэродром!

Волков не оправдывался, понимая, что виноват. Он и сам не знал, как это могло произойти. Расчеты верные. Очевидно, неправильно учел силу ветра, скорость полета. Самолет сносило вправо, вот он и оказался над землей, занятой врагом.

Земля кончилась ленточкой желтого прибрежного песка, внизу море. Слева маяк и поселок рыбаков.

«Курляндский берег Рижского залива,- определил Волков и поставил на карте точку.- Впереди должен быть эстонский остров Рухну». И точно: зеленая мохнатая шапка покрытого лесом острова Рухну показалась справа. Волков свободно вздохнул. Имея такой ориентир, теперь нетрудно добраться до Кагула.

- Курс на наш аэродром...- сказал он, специально подчеркивая слово «наш».

- А это точно? - засомневался Трычков.

- Теперь точно.

- Гляди у меня, Волков. Не сносить тебе головы! - предупредил Трычков.

- Сам тогда выпрыгну из самолета, без парашюта...

На поле аэродрома Кагул стояло несколько бомбардировщиков, не успевших после приземления зарулить на стоянки Трычков посадил машину с ходу. К нему подъехали на эмке Оганезов и Комаров.

- Наконец-то! - дружески обнял Оганезов спустившегося на землю Трычкова.

- А мы тут уж беспокоиться начали. Время ведь!

- Задержались малость в пути,- ответил Трычков, косясь на смущенного штурмана.- Да сами знаете, какая сегодня погода! Где наш метеодьявол, хотел бы я на него поглядеть.

- Каспин сам на себе волосы рвет,- улыбнулся Оганезов.- Поехали,- показал он на эмку.

- А все прилетели? - поинтересовался Трычков.- Мы последние?!

Оганезов горестно покачал головой.

- Фокина еще нет. Афанасия...

- Давайте подождем его здесь,- предложил Трычков.- Он прилетит, я Афанасия знаю. [129]

Трычков рассказал, как в Фокина вцепились лучи немецких прожекторов и как он выбрался из них.

- А потом его не видел. Потому что сам...- Трычков вновь покосился на своего штурмана,- сам еле добрался...

Фокина прождали еще час. Бомбардировщик с бортовым номером 390918 не появлялся.

Жаворонков не мог больше ждать и шифровкой доложил наркому ВМФ о случившемся.

Все центральные газеты сообщили об очередном налете советской авиации на район Берлина:

«В ночь с 10 на 11 августа имел место новый налет советских самолетов на военные объекты в районе Берлина.

Сброшены зажигательные и фугасные бомбы большой силы. В Берлине вспыхнули большие пожары и наблюдались серьезные взрывы.

Все наши самолеты вернулись на свои базы, за исключением одного самолета, который разыскивается».

Четвертый налет на Берлин

Начальник штаба морской авиагруппы капитан Комаров долго не решался сделать запись в журнале боевых действий о потере экипажа старшего лейтенанта Фокина. Афанасий Иванович - опытный летчик, не из таких передряг выходил. Возможно, еще вернется на свой аэродром? Не хотелось верить в гибель его экипажа.

От размышлений Комарова отвлек телефонный звонок. В трубке послышался взволнованный голос дежурного с поста ВНОС:

- Со стороны Рижского залива курсом на Курессаре летят три «Юнкерса-восемьдесят восемь...»

«Видимо, будут бомбить уездный центр Сааремаа»,- подумал Комаров.

Раздался звонок с соседнего поста ВНОС. Оттуда тоже поступило сообщение о трех немецких бомбардировщиках, но летевших, по мнению наблюдателя, на Кагул.

«Конечно же, к нам летят «юнкерсы»,- сообразил Комаров и поспешил к Жаворонкову.

- Товарищ генерал, посты ВНОС засекли две группы немецких бомбардировщиков, идущих к нашему аэродрому,- доложил он. [130]

Жаворонков вышел из подземного командного пункта, прислушался. Посты ВНОС находятся в нескольких десятках километров отсюда, и если Ю-88 летят на Кагул, то звук их моторов сейчас будет слышен.

Действительно, далекий завывающий гул донесся с юго-востока. Он быстро нарастал, и над лесом показались вражеские бомбардировщики.

- Появились, незваные! - усмехнулся генерал.- Все, теперь они нам покоя не дадут. Разузнали, откуда бомбят их столицу.

«Юнкерсы» летели на высоте около двух тысяч метров. Первый из них пошел по восточной кромке аэродрома, от него отделилось несколько темных точек. Взрывы последовали один за другим вдоль опушки леса. Гитлеровский летчик предполагал, что именно на границе поля аэродрома и леса спрятаны советские бомбардировщики, трижды бомбившие Берлин.

- Командира «чаек» ко мне! - приказал Жаворонков.

Майор Кудрявцев уже сам спешил к генералу, услышав гул вражеских бомбардировщиков.

- Видите, товарищ майор? - рукой показал Жаворонков на второй «юнкерс», заходивший на бомбометание с северной стороны аэродрома.- Отучите наглецов. Покажите, на что способны ваши «чайки».

- Есть, товарищ генерал! - козырнул Кудрявцев.

Над центром аэродрома повисли одна за другой две зеленые ракеты. Через несколько минут из леса выкатили три «чайки» и зарулили к взлетной полосе. К этому времени западную часть аэродрома уже бомбил третий «юнкерс». Фашистские бомбардировщики не стали делать повторных заходов на бомбардировку. Пока «чайки» взлетали, набирали высоту, их уже и след простыл.

По замыкающему Ю-88 открыла огонь одна из зенитных батарей, но тут же прекратила его: снаряды не доставали уходивший вражеский бомбардировщик.

Жаворонков обернулся к Комарову, сердито нахмурил брови.

- Спят, что ли, зенитчики? Предупредите их!

Комаров обещал сходить на зенитные батареи, поговорить с личным составом. Туда же он намеревался просить съездить и начальника политотдела Береговой обороны Балтийского района полкового комиссара Копнова. [131]

Потерь от налета не было. Командир авиабазы майор Георгиади насчитал лишь пятнадцать воронок, которые уже заделывала аэродромная команда.

Первый налет немецких бомбардировщиков на Кагул можно считать разведкой. Теперь надо ожидать массированного удара. И этот удар может последовать в самое неподходящее время: при взлете или посадке ДБ-3. Зная время появления советских самолетов над Берлином, их скорость и разведав аэродром на Сааремаа, немцы могли с точностью до нескольких минут определить момент взлета и посадки. По логике выходило, что именно в 9 часов вечера и в 4 часа утра над Кагулом могли появиться эскадрильи немецких бомбардировщиков и истребителей. К тому же гитлеровское командование имело возможность выслать свои истребители на перехват ДБ-3 по маршруту полета.

Было над чем задуматься.

Жаворонков поделился своими опасениями с Преображенским.

- Да, отныне фашистские самолеты нам покоя не дадут,- согласился тот.- А вот как их обхитрить?

- Обхитрить?! - Жаворонков прищурил глаза, что-то прикидывая в уме.- Обхитрить, говорите,- повторил он.- Что ж, давайте попробуем. А вдруг проведем, а?

Преображенский вопросительно поглядел на командующего. Ему не терпелось узнать, как это генерал хочет провести гитлеровских летчиков.

- Решение самое простое, Евгений Николаевич,- пояснил Жаворонков.- Вылетать раньше или позднее. Сегодня вылетим на час раньше. Поглядим, что из этого получится.- Генерал усмехнулся: - Хитрость, правда, не ахти какая. Да на простоте, может, и легче провести самоуверенного врага. В общем, дайте распоряжение все перенести на час раньше. А я скажу об этом майору Щелкунову и капитану Тихонову. Сейчас еду туда...

По накатанной гравийной дороге, петляющей по лесу, Жаворонков поехал в Асте. В штабной землянке он собрал летчиков и штурманов армейской авиагруппы особого назначения и поставил им боевую задачу на бомбардировку Берлина. Уточнив порядок следования над морем и территорией врага, генерал сказал:

- Каждое ваше звено поведут летчики полковника Преображенского. Доверьтесь им, они прекрасно изучили [132] весь маршрут от Сааремаа до Берлина. Ну а потом самостоятельно будете летать.

Летчики и штурманы армейской авиагруппы на опыте экипажей Преображенского уже знали, что ожидает их в пути. Третий налет показал, что противовоздушную оборону своей столицы гитлеровцы заметно усилили. А это значит - надо быть очень внимательным при подходе к цели и полете над ней. Бомбить следовало с высоты, близкой к потолку.

В свой первый налет на Берлин армейская авиагруппа направляла десять дальних бомбардировщиков. Полностью шла эскадрилья капитана Тихонова и три ДБ-3ф из группы майора Щелкунова: экипаж самого майора, капитана Крюкова и старшего лейтенанта Семенова. Остальные самолеты исправить пока не удалось: на ремонт требовалось время, и немалое.

К ужину Жаворонков вернулся в Кагул. В столовой было шумно. Летчики и штурманы шутили и смеялись, словно сейчас им предстоял не изнурительный и опасный полет на Берлин, а приятный отдых. Улыбался и Преображенский, хотя ему было и не до веселья. Из головы не выходили мысли о пропавшем экипаже старшего лейтенанта Фокина. Он прекрасно понимал, что потери неизбежны, ведь идет такая жестокая война, и все же никак не хотел смириться с этим.

Преображенский невольно посмотрел на соседний столик, за которым должен был сидеть Фокин. Место его свободно. Старшая официантка Элла даже положила столовый прибор и поставила холодную закуску, словно Афанасий Иванович вот-вот должен сесть за стол.

Преображенский одобрительно кивнул девушке. Элла подошла к нему.

- Он все равно прилетит! - воскликнула она.

В ее голосе чувствовалась неподдельная уверенность, и у полковника не хватило сил разуверить Эллу.

Неожиданно донесся гул моторов, низко пролетел самолет. В столовой воцарилась тишина. Откуда в воздухе мог появиться самолет? И чей он?! Наши только готовятся к вылету, а о вражеских оповестили бы посты ВНОС.

- Это он, он прилетел! - закричала Элла.- Он прилетел, Афанасий Иванович!..

Преображенский выскочил на улицу, прыгнул в [133] кабину стоящей рядом полуторки и подтолкнул шофера:

- Гони на аэродром!

Когда они выскочили на зеленое поле, бомбардировщик уже катил по посадочной полосе. Да, это была машина Афанасия Фокина, Элла не ошиблась.

Едва спрыгнув на траву, Фокин попал в объятия командира полка,

- Афанасий, вы ли?!

- Я, я, товарищ полковник!

- А мы уж тут...

- Э-э, меня так быстро не похоронишь!

- Да откуда же вы?

- Оттуда,- Фокин показал на северо-восток.- Я не опоздал? - вдруг забеспокоился он. Преображенский не понял вопроса:

- Куда не опоздали?

- Да на Берлин.

Преображенский рассмеялся.

- Я так торопился, товарищ полковник. Боялся, без меня улетите,- говорил Фокин.- А машина в порядке. Только дозаправить ее. И бомбы подвесить. Да штурмана другого... Заболел мой. От перенапряжения, должно быть. В полете сознание потерял...

Подошел капитан Комаров.

- Что будем делать с ним, начальник штаба? - спросил Преображенский, показывая на Фокина.

- Все равно ведь не удержать его, Евгений Николаевич,- улыбнулся Комаров.

- Ладно, быть по-вашему, Афанасий. Летите! - согласился Преображенский.- А штурманом пойдет лейтенант Шевченко.- Он обернулся к Комарову, приказал: - Срочно готовьте машину старшего лейтенанта к полету.

Подошла санитарная машина и увезла лейтенанта Швецова в госпиталь. Остальных членов экипажа Преображенский повез на полуторке в столовую.

- А теперь рассказывайте, где это вы так задержались,- потребовал он у Фокина.

- Да и рассказывать особо нечего. Заблудились и сели в районе Таллинна,- замялся Фокин.

На счастье, они сели на учебный аэродром, в двух километрах от линии фронта. Убедившись, что самолет советский, командир оборонявшейся здесь части приказал [134] отбуксировать ДБ-3 в тыл. Иначе артиллерия противника могла его расстрелять прямой наводкой.

Трактор долго тащил бомбардировщик по полям и лугам, пока тот не оказался на большой ровной поляне. Несколько часов пришлось ждать обещанного бензозаправщика из Таллинна. А когда самолет наконец был заправлен, Фокин взял курс на Сааремаа. Теперь он снова с боевыми друзьями.

Вылетали, как и было условлено, на час раньше. Капитан Каспин дал метеосводку с заметными улучшением погоды.

- Наконец-то расщедрился наш метеобог! - шутили штурманы.-Давно бы так, Каспин!

- Я тут ни при чем,- отмахивался метеоролог.- Просто центр циклона наконец сместился к востоку.

Взлетали звеньями, как и раньше, с интервалом пятнадцать минут. Задача та же: подольше воздействовать на Берлин. Поднялись все самолеты в Кагуле и Асте. Над морем они смыкались в строй и брали курс на Берлин.

Проводив взглядом последний самолет, скрывшийся за кромкой леса, Жаворонков спустился в подземный командный пункт. Тут же вошел Комаров, взволнованно доложил:

- Товарищ генерал, посты ВНОС сообщают о приближении шума моторов.

- Они! Летят! - вырвалось у Жаворонкова. Он посмотрел на часы: - Двадцать один ноль-ноль. Ничего не скажешь, пунктуальны!

Вначале появились «Мессершмитты-110». С небольшой высоты они открыли огонь из пушек и пулеметов, стремясь подавить зенитные батареи. Их сменила группа «Юнкерсов-88». Рев мощных моторов десятков бомбардировщиков смешался с раскатами взрывов бомб. Земля, казалось, заходила ходуном, точно ее встряхивала невидимая сила.

Первую группу немецких бомбардировщиков сменила вторая. И снова бесконечные взрывы.

Жаворонков позвонил в Асте. И там над аэродромом кружили Ю-88. «Быстро же они распознали, что и в Асте есть дальние бомбардировщики»,- подумал он. Стало ясно, что тут действует вражеская агентура, о которой предупреждали и комендант Береговой обороны Балтийского района генерал Елисеев, и первый секретарь уездного комитета партии Муй.

Немецкие самолеты улетели из Кагула и Асте внезапно, как и появились. Жаворонкову сообщили результаты налета: несколько человек ранено, уничтожена одна «чайка», подожжены три хутора, пострадал аэродром. Майор Георгиади немедленно выслал аэродромную команду и технический состав засыпать воронки на аэродромном поле.

«Надо будет эвакуировать население из ближайших хуторов, чтобы не подвергать его риску попасть под бомбы»,- подумал Жаворонков. Но главное - его беспокоило завтрашнее утро, когда ДБ-3 будут возвращаться из Берлина. Не надумают ли немецкие бомбардировщики нанести повторный удар?

Морозно. За бортом 44 градуса ниже нуля. Холод упорно пробивается за воротник мехового комбинезона, ледяной змейкой ползет по спине, леденит руки, добирается до ног, обутых в, казалось бы, теплые унты. Онемевшие, несмотря на меховые перчатки, пальцы плохо чувствуют рукоятки штурвала. К тому же мешают кислородные маски. Но без них задохнешься на такой высоте. А лететь еще несколько часов.

Военком эскадрильи старший политрук Васильев осмотрелся. Внизу, в просветах облаков,- Балтийское море.

Впереди по курсу - аэронавигационные огни бомбардировщика командира эскадрильи капитана Тихонова. За ним можно идти уверенно. Но скоро все должны разойтись, к Берлину пробиваться самостоятельно, так как одиночному самолету легче уйти из-под огня зенитных батарей.

Штурман лейтенант Фадеев объявил:

- Подходим к территории Германии. Сейчас справа откроется Штеттин.

И действительно, справа под крыльями смутно просматривалась огромная бухта, кое-где на берегу мелькали огоньки. «С маскировочкой у них плоховато,- подумал Васильев - Надеются, что больше русские не прилетят. А мы вот тут, над ними. Будем скоро над Берлином...»

Тихонов огнями подал условный сигнал: «Идти к цели самостоятельно». И тут же перед самолетами встал частокол прожекторных лучей, а на их фоне отчетливо вырисовывались облачка разрывов зенитных снарядов. [136]

Лучи суетливо обшаривали небо, стараясь нащупать приближающиеся бомбардировщики. Казалось, не пройти через них, не пройти между смертоносными, взбухающими, точно пузыри на воде от крупного дождя, разрывами снарядов. Невольно хотелось забраться повыше. Но выше нельзя. Стрелка высотомера показывала больше семи тысяч метров.

- Пробьемся, ребята...- Васильев хотел было подбодрить свой экипаж, но почувствовал, как что-то словно сдавило его горло: воздух не шел в легкие. «Неужели кончился кислород в баллонах? Не может быть. Перед вылетом сам проверял, все было в порядке». Глаза его впились в стрелку манометра. Она неуклонно скатывалась к нулевому делению. «Утечка!»

Васильев сбросил с правой руки меховую перчатку, пальцы быстро поползли вверх по медной трубке. Возможно, где-то произошло разъединение узла и еще можно спасти положение, подкрутив гайки. Но поджимные гайки были на месте. А вот чуть ниже их кончики пальцев резанула острая боль. Отдернул руку, и боль прекратилась. Понял: лопнула трубка, и из щели улетучивался кислород.

- Штурман, кислородная трубка приказала долго жить. Иду на снижение,- сказал Васильев.

- И поскорее! Иначе задохнемся,- ответил Фадеев.

ДБ-3ф пошел вниз. На высоте четыре тысячи метров Васильев перевел машину в горизонтальный полет. Лететь на такой высоте, доступной для зениток и даже для аэростатов заграждения, очень опасно. Целесообразнее вернуться назад и сбросить бомбы на запасную цель - Штеттин или Данциг. Но ведь это первый их полет на Берлин! И потом, что подумают летчики эскадрильи, если их военком не дотянул до фашистской столицы всего каких-нибудь сто километров? Лично у Васильева сомнений не было: только вперед! Но у него еще есть члены экипажа, за жизнь которых он как летчик и командир в ответе.

- Виктор, что будем делать? - спросил он.

- Как что? На Берлин пойдем, на Берлин! - ответил Фадеев.- Авось не собьют...

- Костя Ковалев, как?

- На Берлин, товарищ старший политрук,- ответил стрелок-радист старший сержант Ковалев.- Не к лицу нам возвращаться. [137]

- Спасибо, друзья! - проговорил Васильев, радуясь, что мнение экипажа едино: при любых условиях идти на фашистскую столицу.

Разрывы зенитных снарядов в основном появились вверху. Фашистские зенитчики не помышляли, что советский бомбардировщик пойдет так низко. Зато здесь, вокруг самолета, метались снопы лучей.

- Берлин! - наконец доложил Фадеев.- Выходим на цель...

Огромный город был как на ладони: светила яркая луна, и повсюду полыхали пожары - работа уже отбомбившихся экипажей.

Прямо по курсу вдруг появился продолговатый черный предмет. Васильев мгновенно потянул штурвал на себя: предмет проплыл под крыльями, едва не задев фюзеляж. «Чуть не наскочил на аэростат заграждения,- понял летчик.- Слава богу, пронесло!»

Но справа опять черное пятно. И слева! Они попали в сеть заграждения. Надо бы подняться выше, но кислорода нет, можно задохнуться.

- Штурман, цель скоро? - спросил Васильев.

- Сейчас, сейчас будет,- ответил Фадеев, видя, с каким мастерством командир увертывается от столкновения с аэростатами заграждения. К счастью, их освещала луна, иначе бы в темноте и не заметить эти громады.

- Цель!

- Поддай им, Виктор, жару! - крикнул Васильев.

- Сброс!

Знакомый скачок вверх облегченной машины. Бомбы сброшены. Теперь надо скорее выбраться из сети заграждения.

ДБ-3ф лег на обратный курс. И снова полчаса пришлось прорезать раскачивающийся световой забор, видеть над собой грозные шапки разрывов.

Наконец-то море. Сразу стало темно и тихо. Летчики почувствовали, насколько они устали. Но лететь еще долго.

Наступило утро. Впереди по курсу ширилась розовая полоса. Вот она уже охватила весь горизонт.

Прямо из воды медленно поднимался солнечный диск. Васильеву захотелось петь и кричать от радости. Они хорошо выполнили трудное задание - бомбили Берлин, и вот они уже почти дома. [138]

- Поздравляю с первой победой, ребята! - сказал Васильев в микрофон штурману и стрелку-радисту.

- Спасибо, командир, и вас так же! Оставалось меньше часа лету. Потом долгожданный отдых. Только бы поспать...

И вдруг тревожная весть. Голос Ковалева дрогнул:

- Радиосообщение, товарищ старший политрук.

- Давай, Костя.

- «Большая группа авиации противника бомбит оба наших аэродрома, возможность вашей посадки на них сообщу дополнительно. Жаворонков».

- Вот те раз! - вырвалось у Васильева. Он посмотрел на бензомер: горючего хватит часа на полтора. Но давление масла падало, что означало его большой перерасход. Это опасно. Сколько времени придется кружить вокруг острова Сааремаа, пока вражеские бомбардировщики не улетят? Или сразу идти на запасной аэродром в Палдиски? Оба варианта оставляют желать лучшего.

Но через некоторое время Ковалев радостно сообщил:

- Товарищ старший политрук, получено «добро». «Авиация противника улетела. Посадку разрешаю. Жаворонков». Улетели фашистские стервятники!

Первый полет заканчивался благополучно.

ТАСС сообщил:

«В ночь с 11 на 12 августа имел место новый налет советских самолетов на военные объекты в районе Берлина.

Сброшены зажигательные и фугасные бомбы большой силы. В Берлине наблюдались пожары и взрывы.

Все наши самолеты вернулись на свои базы. Экипаж самолета, не возвратившегося из предыдущего полета, разыскан и возвратился на свою базу».

Дополнением к директиве ОКБ ? 34 от 12 августа 1941 года, подписанной начальником штаба верховного главнокомандования вооруженных сил Германии фельдмаршалом Кейтелем, штабу группы армий «Север» предписывалось:

«Как только позволит обстановка, следует совместными усилиями соединений сухопутных войск, авиации и военно-морского флота ликвидировать военно-воздушные базы противника на островах Даго и Эзель. При этом особенно важно уничтожить вражеские аэродромы, с которых осуществляются воздушные налеты на Берлин. Координация проведения подготовительных мероприятий поручается командованию сухопутных [139] войск».
УКАЗ

Президиума Верховного Совета СССР

о присвоении звания Героя Советского Союза

начальствующему составу Военно-Морского Флота

За образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда»:

1. Капитану Гречишникову Василию Алексеевичу

2. Капитану Ефремову Андрею Яковлевичу

3. Капитану Плоткину Михаилу Николаевичу

4. Полковнику Преображенскому Евгению Николаевичу

5. Капитану Хохлову Петру Ильичу

Председатель Президиума Верховного .. Совета СССР

М. Калинин

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

А. Горкин Москва, Кремль, 13 августа 1941 г.

УКАЗ

Президиума Верховного Совета СССР
о награждении орденами и медалями СССР
личного состава Военно-Морского Флота

За образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом доблесть и мужество наградить:

Орденом Ленина

1. Военинженера 2 ранга Баранова Георгия Герасимовича

2. Лейтенанта Дашковского Николая Федоровича

3. Лейтенанта Кравченко Алексея Филипповича

4. Старшину Кудряшова Михаила Михайловича

5. Лейтенанта Мильгунова Константина Александровича

6. Старшего лейтенанта Николаева Ивана Егоровича

7. Старшего лейтенанта Сергеева Николая Григорьевича

8. Старшего лейтенанта Серебрякова Ивана Григорьевича

9. Старшего лейтенанта Трычкова Петра Николаевича

10. Старшего лейтенанта Фокина Афанасия Ивановича

11. Лейтенанта Чубатенко Петра Яковлевича

12. Лейтенанта Шилова Василия Федоровича

Орденом Красного Знамени

1. Младшего лейтенанта Анисимова Григория Ивановича

2. Капитана Беляева Георгия Константиновича [140]

3. Старшего лейтенанта Власова Александра Ивановича

4. Старшего лейтенанта Волкова Геннадия Павловича

5. Старшего лейтенанта Егельского Ивана Васильевича

6. Капитана Есина Евдокима Ефимовича

7. Генерал-лейтенанта авиации Жаворонкова Семена Федоровича

8. Младшего сержанта Калюшина Василия Ивановича

9. Сержанта Кротенко Владимира Макаровича

10. Сержанта Крылова Алексея Васильевича

11. Младшего сержанта Кулешова Георгия Михайловича

12. Старшину Лукичева Николая Александровича

13. Сержанта Никерина Александра Дмитриевича

14. Старшину Несмелова Дмитрия Михайловича

15. Лейтенанта Нечепоренко Тихона Ивановича

16. Старшину Петрова Виктора Васильевича

17. Старшего сержанта Рудакова Ивана Ивановича

18. Лейтенанта Семенова Матвея Потаповича

19. Старшину Титова Георгия Ефимовича

20. Краснофлотца Федосеева Михаила Степановича

21. Лейтенанта Шевченко Евгения Петровича

Орденом Красной Звезды

1. Краснофлотца Акимова Илью Константиновича

2. Младшего сержанта Аштапова Семена Яковлевича

3. Младшего сержанта Белова Владимира Владимировича

4. Сержанта Бондарева Евстихия Семеновича

5. Воентехника 1 ранга Власкина Константина Андреевича

6. Воентехника 2 ранга Герасименя Павла Савельевича

7. Воентехника 2 ранга Журбина Виктора Михайловича

8. Воентехника 2 ранга Калинина Александра Сергеевича

9. Старшину Колесниченко Алексея Николаевича

10. Краснофлотца Нянкина Ивана Афанасьевича

11. Старшего политрука Полякова Николая Федоровича

12. Воентехника 1 ранга Прусакова Николая Павловича

13. Краснофлотца Рачковского Виктора Павловича

14. Воентехника 2 ранга Серебрякова Геннадия Николаевича

15. Старшину Сидорова Владимира Федоровича

16. Воентехника 2 ранга Углова Александра Гавриловича

17. Лейтенанта Феофанова Николая Федоровича

18. Старшину Хренова Владимира Васильевича

19. Старшину Шевченко Федора Федоровича

20. Сержанта Элькина Соломона Ароновича

Медалью «За боевые заслуги»

1. Младшего сержанта Алганова Павла Тимофеевича

2. Воентехника 2 ранга Зубарева Виктора Филипповича

3. Воентехника 2 ранга Ковда Николая Ивановича

4. Воентехника 2 ранга Красин Бориса Григорьевича

5. Младшего сержанта Кузина Вячеслава Николаевича

6. Младшего сержанта Макарова Вадима Константиновича

7. Воентехника 2 ранга Михайлова Павла Михайловича

8. Младшего воентехника Марфенина Семена Александровича

9. Младшего воентехника Марчука Николая Мефодьевича

10. Младшего сержанта Резника Андрея Пантелеевича

11. Воентехника 2 ранга Солобанова Александра Николаевича

12. Краснофлотца Чудинова Михаила Михайловича

13. Младшего сержанта Шальгина Леонида Федоровича

14. Старшину Шарафутдинова Альмугдина Шарафутдиновича

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

М. Калинин

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

А. Горкин Москва, Кремль, 13 августа 1941 г.

Особое задание

При каждом докладе в Ставке наркома ВМФ адмирала Кузнецова Верховный Главнокомандующий неизменно интересовался налетами авиагруппы особого назначения на Берлин.

Кузнецов сообщил, что в четвертом налете вместе с морской авиацией приняли участие девять ДБ-3ф дальнебомбардировочной авиации, десятый самолет вернулся с маршрута из-за неисправности шасси. Он вынужден был доложить, что пока в Асте прибыло лишь двенадцать машин из обещанных двадцати, причем изношенность двигателей у них очень большая.

Сталин нахмурился, что-то записал в блокноте. Сообщение наркома ВМФ вызвало у него неудовольствие. Кузнецов предвидел отрицательную реакцию Верховного Главнокомандующего, но скрывать от него состояние дел не хотел. Сталин не терпел, когда сглаживали острые углы при докладах, требовал точного освещения боевой обстановки, как бы горька она ни была, и плохо было тому, кто пытался смягчить положение. Он интуитивно угадывал это и сердито отчитывал, а иногда принимал и более строгие меры.

Кузнецов собрался уходить. Сталин движением руки задержал его. Спросил:

- Скажите, товарищ Кузнецов, бомбы какого калибра использует английская авиация при бомбардировке городов фашистской Германии, и в первую очередь Берлина?

- Англичане применяют бомбы крупного калибра,- ответил нарком. [142]

- А какие бомбы сбрасывает на Москву немецкая авиация?

- Немцы тоже применяют бомбы крупного калибра,- сказал Кузнецов, догадавшись, к чему идет разговор.

- А какие бомбы берут с собой на Берлин ваши морские летчики, товарищ Кузнецов?

- Морские летчики сбрасывают на Берлин зажигательные авиационные бомбы весом пятьдесят килограммов и фугасные весом сто и двести пятьдесят килограммов,- ответил Кузнецов.

- С ЗАБ-пятьдесят можно согласиться, а с ФАБ-сто и даже двести пятьдесят согласиться нельзя. На военные объекты Берлина нам надо сбрасывать бомбы самого крупного калибра,- продолжал Сталин,- ФАБ-пятьсот и ФАБ-тысяча! Конструктивные особенности дальних бомбардировщиков позволяют брать такой груз.

Нарком был удивлен осведомленностью Верховного Главнокомандующего о тактико-технических данных дальнего бомбардировщика. Скосил глаза на стол, увидел книжку с силуэтом ДБ-3 на обложке. Удивился еще больше: немецкие войска рвутся к Москве, Ленинграду, сейчас наступает очень сложное, можно сказать, даже критическое положение. Все, все должно быть направлено на то, чтобы остановить врага. И в такой ответственный момент Верховный Главнокомандующий находит еще время, чтобы знакомиться с конструктивными данными самолета ДБ-3.

Кузнецов, основываясь на расчетах командующего военно-воздушными силами ВМФ генерала Жаворонкова пояснил, что в сложившихся условиях брать по две ФАБ-500 или по одной ФАБ-1000 нельзя. Аэродром с грунтовой взлетно-посадочной полосой не приспособлен для взлета тяжелых машин. С таким грузом они не смогут лететь еще и потому, что из-за изношенности моторов мощность их упала, а ведь летать приходится на предельную дальность и на высоте, близкой к потолку, маршрут проходит над морем, да еще ночью, часто при плохих метеоусловиях. К тому же Берлин опоясан двумя линиями противовоздушной обороны, советские самолеты встречают ночные истребители, зенитные батареи, прожекторы, аэростаты заграждения. Им приходится много маневрировать, а с такой нагрузкой это почти невозможно. [143]

Сталин молча, с вниманием слушал наркома ВМФ.

- С ФАБ-тысяча наши самолеты могут не долететь до Берлина,- подытожил Кузнецов.

- Вы меня не убедили, товарищ Кузнецов,- сказал Верховный Главнокомандующий.- Я посоветуюсь со специалистами...

Вернувшись к себе, Кузнецов потребовал у начальника штаба военно-воздушных сил ВМФ расчеты Жаворонкова. Проверил их еще раз. Выходило, что действительно брать на внешнюю подвеску по две ФАБ-500 или одну ФАБ-1000 недопустимо. Может произойти авария. Все вроде рассчитано правильно. Он так и говорил Верховному Главнокомандующему, а вот убедить его не смог. Значит, Сталин чувствовал какое-то уязвимое место в расчетах. Прямо он этого не сказал, решив посоветоваться со специалистами.

Кузнецов вызвал начальника оперативного управления Главного морского штаба контр-адмирала Алафузова, рассказал ему о своей нелицеприятной беседе с Верховным Главнокомандующим.

- Вы параллельно со штабом ВВС занимались разработкой операции по бомбардировке Берлина, Владимир Антонович. Может быть, штабом ВВС и вашим оперативным управлением все же допущены какие-то просчеты? - спросил Кузнецов.

- Нет, Николай Герасимович, расчеты штаба ВВС и оперативного управления точны,- ответил Алафузов.- Я гарантирую. Лично сам проверял. Все верно. И практика первых четырех налетов на Берлин подтвердила это.

Кузнецов задумался, взглянул на разложенные перед ним бумаги с расчетами «Операции Б», принесенными начальником штаба ВВС.

- Я тоже еще раз проверил расчеты,- произнес он.- И отчеты генерала Жаворонкова. Да, все верно. Главное, подтверждается практикой! Я и говорил об этом Верховному. А вот убедить не смог. Он мне так и сказал: «Вы не убедили меня, товарищ Кузнецов»...

Алафузов сочувственно склонил голову, понимая удрученное состояние наркома ВМФ.

- Можно понять товарища Сталина, его стремление как можно ощутимей нанести урон столице фашистской Германии,- не спеша заговорил он.- А для этого, естественно, следует применять при бомбардировке [144]

авиабомбы крупного калибра. И я за это! И вы, как нарком, и командующий морской авиацией генерал Жаворонков. Но возможностей нет, надлежащих условий. С тысячекилограммовой авиабомбой на внешней подвеске наши бомбардировщики не дотянут до Берлина. Опасаюсь, они с грунтовой взлетной полосы даже не поднимутся в воздух.

- Все это мной уже было доложено Верховному!

- Попробуйте доложить еще раз. Убедить товарища Сталина. Настаивайте на своем. Или...

Кузнецов насторожился, спросил:

- Что вы имеете в виду?

- Принять слова товарища Сталина к исполнению и отдать приказ генерал-лейтенанту авиации Жаворонкову брать на Берлин только авиабомбы крупного калибра! - высказался Алафузов.

- И погубить еще несколько десятков экипажей? - повысил голос обычно спокойный нарком.- Морских летчиков и так погибло слишком много. А война фактически еще только начинается. С кем мы намереваемся бить немцев на море?

Алафузов тяжко вздохнул:

- Тогда... тогда, Николай Герасимович, надо стоять на своем. Должен же вас понять товарищ Сталин!

- А если не поймет?

Алафузов не ответил, в недоумении развел руки в стороны. Да и что отвечать, что советовать наркому ВМФ, когда он все лучше знает сам. Конечно, тяжело ему будет объясняться в Ставке. И ведь не с кем-либо, а с самим товарищем Сталиным! Не хотел бы он сейчас быть на месте наркома.

Кузнецов собрал разбросанные на столе листы с расчетами «Операции Б» штаба ВВС и положил в папку. Обнадеживающе поглядел на явно расстроенного начальника оперативного управления Главного морского штаба, в раздумье произнес:

- Есть еще у меня надежда на авиационных специалистов, хоть и небольшая. Верховный обещал посоветоваться с ними...

- Надежда на авиаспециалистов? - сухо засмеялся Алафузов и даже привстал со стула.- Да что вы, Николай Герасимович? Авиаспециалисты скажут то, что нужно товарищу Сталину,

- Вы так думаете? [145]

- Уверен!..

В Ставку нарком ВМФ был вызван на следующий же день. Кузнецов решил стоять на своем, к какому бы решению не пришли консультанты-специалисты. Расчеты штаба военно-воздушных сил флота и оперативного управления Главного морского штаба уже подтвердились практикой четырех налетов на Берлин, с этим нельзя не считаться,

В кабинете Верховного Главнокомандующего находился начальник Главной инспекции Наркомата авиационной промышленности и руководитель летно-испытательной службы авиационной промышленности известный на всю страну летчик-испытатель Герой Советского Союза Владимир Константинович Коккинаки. Кузнецов был с ним хорошо знаком. В конце июля 1938 года после успешного завершения беспосадочного перелета из Москвы на Дальний Восток он, как командующий Тихоокеанским флотом, принимал у себя во Владивостоке летчика Коккинаки и штурмана Бряндинского. Вот, оказывается, с каким специалистом советовался Верховный! Лучшего, пожалуй, во всей авиации не найти. Никто так не мог «выжимать» все возможное из ДБ-3, как летчик Коккинаки. Ему принадлежат несколько мировых рекордов по дальности полета и в поднятии тяжестей на высоту на этом типе самолета. Кузнецов запомнил, как в Тушине, на авиационном празднике, Владимир Константинович смело сделал на тяжелом самолете «мертвую петлю».

Нарком поздоровался. Сел на предложенный стул. Понял, что Сталин и Коккинаки уже обменялись мнениями, и они совпали. Видимо, целесообразно было в создавшихся условиях ждать распоряжения Верховного Главнокомандующего, но Кузнецов начал первым.

- Я еще раз чрезвычайно внимательно проанализировал возможность увеличения бомбовой нагрузки на дальние бомбардировщики генерала Жаворонкова. Полагаю, в сложившихся условиях нагрузка должна остаться прежней.

Сталин повернул голову к летчику-испытателю, спросил:

- Товарищ Коккинаки, что вы как специалист скажете о применении бомб крупного калибра.

- ДБ-три и особенно ДБ-три эф - машина очень хорошая, крепкая и надежная. Для нее не предел две [146] пятисотки или одна ФАБ-тысяча,- ответил Коккина-ки.- Как ни сложны условия полета на Берлин, думаю, брать их на внешнюю подвеску можно.

Кузнецов почувствовал, как жгучая краска залила его лицо. Ответ Коккинаки ставил его в незавидное положение перед Верховным Главнокомандующим. Можно подумать, нарком Военно-Морского Флота идет на поводу у своих летчиков, санкционируя заведомо уменьшенную бомбовую нагрузку при полетах на Берлин! Сталин явно на стороне Коккинаки, может, лучше самому сказать, что он, нарком, прикажет Жаворонкову отныне брать на внешнюю подвеску ФАБ-1000 или две ФАБ-500? Но ведь за этим стоят жизни экипажей. Летчики давно бы уже сами предложили увеличить калибр бомб, если была бы хоть малейшая уверенность в успехе. Конечно, как специалист, как летчик-испытатель ДБ-3 Коккинаки совершенно прав. Эта машина способна поднимать вдвое больший груз. Но условия, условия!

Кузнецову захотелось возразить Коккинаки, но Сталин, понимая состояние наркома ВМФ, взглядом остановил его. Кузнецов в душе был ему благодарен. Едва ли тактично вступать в спор в присутствии Верховного Главнокомандующего. В принципе они все трое желают только одного: в ответ на бомбардировку Москвы как можно больше бомб сбросить на военные объекты Берлина. И конечно же, бомбы крупного калибра принесут более ощутимые результаты.

Сталин разделил мнение Коккинаки. Он попросил его в ближайшие дни вылететь на остров Сааремаа и лично оказать помощь летчикам генерала Жаворонкова в организации полетов на Берлин с бомбами ФАБ-500 и ФАБ-1000, сказав в заключение:

- Нам необходимо сейчас сбрасывать на Берлин авиационные бомбы самого крупного калибра, товарищи!

Сталин взял со стола тонкую бумажную папку и протянул ее наркому ВМФ.

- Это для вас, товарищ Кузнецов. Изучите на месте...

Никогда еще в таком подавленном состоянии не уходил Кузнецов от Верховного Главнокомандующего. Вышел с чувством школьника, уличенного в неблаговидном поступке.

У себя в кабинете он сразу же открыл переданную [147] Сталиным папку, намереваясь поскорее ознакомиться с ее содержимым. В папке оказалась выписка из разведывательной сводки, касающейся особо важного объекта в Берлине - резиденции Гитлера.

«Резиденция Гитлера в Берлине.

Правительственный квартал в Берлине, где помещается и резиденция Гитлера, расположен в центре города на пересечениях магистралей с запада - Герман-Герингштрассе (бывшая Фридмах-Эберштрассе),с юга - Фоссштрассе, с востока - Вильгельмштрассе и с севера - Парижской площадью, упирающейся в аллею Унтер-ден-Линден...

Сама резиденция Гитлера и его рабочий кабинет помещаются в здании новой канцелярии, расположенной в южной части правительственного квартала, выходящего на Фоссштрассе. Рабочий кабинет Гитлера расположен на втором этаже центрального трехэтажного корпуса.

Резиденция тщательно маскируется от воздушных налетов путем:

1) частой смены камуфляжных сеток различной окраски и форм, сбивающих габариты здания;

2) установления на здании искусственных деревьев, чем достигается иллюзия скрытия самого объекта (он как бы сливается с расположенным рядом с западной стороны парком Тиргартен);

3) передвижки деревьев (растущих в кадушках) вокруг здания резиденции Гитлера и всего правительственного квартала. Передвижкой деревьев достигается изменение габаритов и расположения прилегающих к зданию улиц, созданию «новых» скверов и т. д.;

4) создания над всем кварталом искусственного облака, скрывающего от взора летчика сам объект бомбардировки. Искусственное облако сбивает летчика с определенного ориентира и завлекает его в поражаемую зенитными установками зону.

...Наблюдением во время воздушных налетов английской авиации на Берлин замечено, что, несмотря на большую насыщенность зенитных средств вокруг резиденции Гитлера, огонь ведется ими беспорядочно, что объясняется низким качеством подготовки зенитчиков, поэтому малоэффективен...»

Кузнецов закончил читать, закрыл папку с разведсводкой, мысленно восхитился советским разведчиком в Берлине, сумевшим довольно точно определить место [148] резиденции Гитлера. Понял теперь, почему Сталин так упорно и настойчиво требует при налетах на Берлин применять авиабомбы самого крупного калибра - ФАБ-500 и ФАБ-1000. Надеется, что морские летчики полковника Преображенского смогут поразить такую точечную цель, как кабинет Гитлера? Это же невероятно! В темное время суток, при плотном зенитном огне и наличии аэростатов заграждения, при воздействии многочисленных прожекторов и ночной истребительной авиации советским экипажам ДБ-3 впору сбросить бомбы хотя бы в районе целей. Ни о каком прицельном бомбометании не может быть и речи, физически это просто невозможно. На что надеется Сталин? На чудо? Так подобных чудес на войне не бывает. Даже если представить, что тысячекилограммовая авиабомба случайно и упадет на здание новой канцелярии, в которой находится резиденция Гитлера и его рабочий кабинет, фактически люди не пострадают, ведь они при объявлении в столице воздушной тревоги немедленно спустятся в бункера, имеющие многометровые мощные железобетонные покрытия.

Доказывать сейчас что-либо Сталину бесполезно, еще больше навлечешь на себя гнев Верховного, а это не облегчит дело, лишь усугубит его и в конечном итоге больше всех скажется на морских летчиках.

В тот же день нарком ВМФ послал генералу Жаврронкову шифровку:

«Верховный Главнокомандующий выражает свое неудовольствие применением Вами калибра авиабомб...»

В шифровке были переданы и координаты новой дополнительной цели в Берлине - резиденции Гитлера.

Пятый налет на Берлин

Весть о награждении отважных балтийских летчиков, бомбивших Берлин, мигом облетела гарнизон Моонзундского архипелага. Моонзундцы гордились тем, что с их аэродромов и при их обеспечении летчики бомбят столицу фашистской Германии, и потому высокие награды морским летчикам воспринимали с особым удовлетворением и энтузиазмом. От имени бойцов, командиров и политработников гарнизона генерал-майор Елисеев направил поздравительную телеграмму [149] летчикам-балтийцам, вручить которую Преображенскому попросил начальника политотдела.

Копнов тут же выехал на эмке в Кагул. Не успел он подойти к подземному командному пункту авиагруппы, как послышалась команда «Воздух». Копнов увидел пару немецких истребителей.

- «Мессершмитты-сто девять»,- безошибочно определил поднявшийся наверх Преображенский.

- Тоже вас прилетели приветствовать, Евгений Николаевич,- пошутил Копнов.

- Каждый день навещают. И по нескольку раз! Ме-109 между тем обстреляли аэродром из пулеметов и улетели.

- Разведка! Надо ждать основные силы,- мрачно проговорил Преображенский.

К нему прибежал рассыльный. Посты ВНОС сообщали о подходе к Сааремаа четырех групп немецких самолетов.

- Кажется, сегодня будет особенно жарко,- усмехнулся Преображенский.- Это они узнали, что вы здесь, Лаврентий Егорович,- вернул он Копнову невеселую шутку.

Гул нарастал со всех сторон. Первая тройка истребителей появилась с юга, летела она очень низко, прижимаясь к лесу.

- «Мессершмитты-сто десять» идут на штурмовку...- Преображенский не договорил, точно захлебнулся: рядом ухнула осколочная бомба, в лицо ударила земляная пыль. Копнов схватил Преображенского, и оба они скатились в яму. Над головами заухали частые взрывы, комья земли дождем посыпались на спины.

Над аэродромом, точно рой гигантских рассерженных ос, метались Ме-110, низвергая из пулеметов на стонущую от частых взрывов землю огненные струи. Ответный огонь из 76-миллиметровых орудий вели все три зенитные батареи. Но Ме-110 не давали зенитчикам вести прицельный огонь, поливая их позиции из пулеметов и сбрасывая осколочные бомбы.

Появились бомбардировщики. Истребители уступили им место, и те с высоты полутора тысяч метров поочередно, точно на полигоне, начали делать заходы для бомбометания. В воздухе стоял сплошной гул от рева моторов десятков самолетов, взрывов бомб, трескотни [150] пулеметов, резких залпов зенитных орудий. Казалось, уши не выдержат такого грохота.

Не видя хорошо замаскированных советских бомбардировщиков, «юнкерсы» пикировали на зенитные батареи. Огневые позиции окутались дымом от взрывов. Прекратила стрельбу вначале одна батарея, а потом вторая и третья.

- Труба вашим зенитчикам! - пожалел Преображенский.

- Я к ним! - прокричал Копнов и выскочил из спасительной ямы.

- Куда?! Назад, назад! - пытался остановить его Преображенский, но начальник политотдела бежал вперед. Копнов, часто бывавший у зенитчиков, хотел выяснить положение своих подопечных и по возможности помочь.

Налет немецкой авиации продолжался более получаса. Но Преображенскому он показался целой вечностью. Такого огромного количества бомб еще не падало на Кагул. Спустившись на КП, он увидел хмурого Жаворонкова, стряхивающего землю с кителя. Одна из бомб взорвалась рядом и силой взрыва разворотила накат бревен.

- Звереют фашисты,- выдохнул генерал.- Как бы не нащупали стоянки наших бомбардировщиков.

Стали поступать доклады. Оказалось, сгорела всего-навсего одна «чайка», повреждены два орудия у зенитчиков, несколько человек убито и ранено.

- Целехоньки наши самолетики, целехоньки! - радовался генерал. Озадачило лишь сообщение о множестве воронок на взлетно-посадочной полосе, заделывать которые уже вышел весь обслуживающий персонал.

Жаворонков показал Преображенскому радиограмму наркома Военно-Морского Флота. Полковник нахмурился, долго вертел в руках бланк.

- Да-а,- вздохнул он.- Конечно, тысячекилограммка или две пятисотки произведут сильные разрушения в Берлине, но... С двумя ФАБ-двести пятьдесят на внешней подвеске, откровенно говоря, не знаешь, взлетишь или нет. А тут...

Жаворонков полностью разделял опасения командира полка. Опыт, пусть и небольшой, уже показал, что целесообразнее на внешнюю подвеску брать одну-две ФАБ-250, а остальные ФАБ-100 и ЗАБ-50 загружать в бомболюки. [151]

- И все же попробуем завтра на внешнюю подвеску брать пятисотки,- решил он.- По одной... А сотки в бомболюки.

Преображенский не возражал. Он и сам это же хотел предложить. Может, они действительно перестраховывают себя? Понятно беспокойство Москвы, там справедливо полагают, что только бомбами самого крупного калибра можно разрушить военные объекты Берлина. Того же хотят и летчики авиагруппы особого назначения. Однако в создавшейся тяжелой обстановке невозможно загружать самолеты на предельный вес.

- Я первым завтра поднимусь с пятисоткой,- сказал Преображенский.

- И сбросите ее на новую цель, Евгений Николаевич.

- Какую-такую новую?

- Особо важную. На резиденцию самого Гитлера!

Жаворонков показал изумленному полковнику шифровку наркома ВМФ, в которой значились и координаты резиденции фюрера.

- Вот это да-а! - протянул явно растерявшийся Преображенский.- Вот это це-ель! Резиденция Адольфа Гитлера?! - он усмехнулся, сердито сдвинул брови.- Только как ее поразить? Ночью, с высоты семи тысяч метров, при воздействии противовоздушной обороны? Вероятность ноль целых и... и хрен десятых, извините за выражение. Это же точка на территории огромного Берлина! Получается, в белый свет как в копеечку... Добро бы днем, на соответствующей высоте, тогда другое дело. А тут... Я всегда, между прочим, был высокого мнения о нашем наркоме...

- Ну, ну, полковник! - перебил Жаворонков.- Адмирала Кузнецова не затрагивайте. Это голова, умница! Не по своей воле он определил нам новую, особо важную цель.

- А по чьей же?

Жаворонков вскинул руку с вытянутым указательным пальцем над головой:

- Оттуда идея. С самого верха...

- Неужели из Ставки от самого... самого товарища...

- Не будем уточнять, Евгений Николаевич,- прервал Преображенского Жаворонков.- Будем выполнять задание. [152]

- Но оно же невыполнимо, Семен Федорович! - возмутился Преображенский.

Жаворонков сдержанно засмеялся.

- И я знаю, что невыполнимо. И наш нарком знает. Но бомбы мы все-таки в указанную точку обязаны сбросить. Так сказать, формально выполнить приказ. Возможно, взорвется в правительственном квартале. Шуму наделает...

- Вот удивится мой флагштурман капитан Хохлов! - произнес все еще возбужденный Преображенский.

- А ему ни слова о резиденции Гитлера. И вообще никому! - приказал Жаворонков.- Координаты будет знать штурман, пусть на них и выводит бомбардировщик. Как можно точнее, конечно.

- Есть, товарищ генерал! - подтянулся Преображенский.- Задание понял. За точные расчеты флаг-штурмана не сомневаюсь...

- Вот и хорошо, вот и отлично, дорогой Евгений Николаевич,- расслабился Жаворонков.- К слову, эта особо важная, а значит, и почетная цель закрепляется теперь за вами отныне и до конца «Операции Б»...

Вошел запыхавшийся Оганезов.

- Евгений Николаевич, вы же нам срываете репетицию! - прямо с порога сказал он.

- Какую репетицию? - не понял генерал.

- У нас сегодня в честь награждения летчиков состоится большой концерт художественной самодеятельности,- пояснил Оганезов.- Приглашаем и вас, товарищ генерал.

Жаворонков улыбнулся.

- Приду, непременно приду,- обещал он.

Концерт проходил в самом большом классе сельской школы. На самодеятельной сцене стояло старенькое пианино. Народу собралось много, пришли и эстонцы посмотреть на представление.

Программу вел военком авиагруппы старший политрук Поляков.

- Товарищи! Замечательный советский поэт Михаил Светлов посвятил вам, славным соколам, свое новое стихотворение «Над Берлином». Сейчас его прочтет капитан Ефремов.

Стихотворение Светлова уже было опубликовано в газете «Красная звезда», многие его прочли и все же слушали чтеца с огромным вниманием: [153]

Наши подвиги снова звучат

Богатырской русской былиной,

- И советские бомбы летят

Сквозь отравленный воздух Берлина.

Все пространство небес одолев,

Пронеслись наши красные птицы...

Всей планеты проклятье и гнев,

Разорвись над фашистской столицей!

Ты пощады у нас не моли

За кровавые годы разбоя,

За бессонные ночи земли,

За детей, умерщвленных тобою!..

Зал взорвался аплодисментами. Еще бы, о них, морских летчиках Балтики, уже сочиняют стихи. И кто? Автор знаменитой «Гренады»!

- А сейчас горячий кавказский танец лезгинка!- объявил Поляков.

Старший лейтенант Дроздов вышел на сцену, сел за пианино и заиграл. И тут же выскочил из-за кулис батальонный комиссар Оганезов и пошел по кругу...

Потом начальник штаба авиагруппы капитан Комаров задушевно пел «Ой да ты не стой, не стой», стрелок-радист сержант Кротенко мастерски танцевал вальс-чечетку, а его друзья - стрелки-радисты сержанты Лучников и Беляев исполнили любимую песню морских летчиков «Раскинулось море широко»; ее подхватил весь зал.

Гвоздем программы были сатирические стихи Демьяна Бедного, только что опубликованные в «Красной звезде». Темой для этих стихов Демьяну Бедному послужило сообщение немецкой газеты «Франкфуртер цайтунг», которая, опасаясь распространения паники среди берлинцев, вызванной систематическими налетами советской авиации на фашистскую столицу, предлагала срочно призвать десять тысяч гитлеровцев в бригады ПВО. В задачу этих бригад должна была входить не ликвидация последствий бомбардировок, а выявление с последующим докладом в гестапо тех, чьи нервы не выдерживали рокота советских бомбардировщиков над головой и затяжных воздушных тревог.

Полковник Преображенский переделал эти стихи в вологодские частушки, и под его аккомпанемент на баяне их спели сержанты Лучников и Беляев. [154]

Ночью охают берлинцы,

Мрачно смотрят поутру.

Краснелетские «гостинцы»

Им совсем не по нутру.

- Что же Геббельсы нам врали?

Что плела нам вся печать?

Гнать фашистов не пора ли? -

Так берлинцы заорали?

Нет,- но стали гак ворчать.

Слыша то, забил тревогу

Штаб фашистских подлецов:

- Звать скорее на подмогу

Десять тысяч молодцов!

Их набрать в фашистском лоне.

Средь берлинцев в каждой зоне

Пусть снуют, змеей скользя.

При воздушной обороне

Обойтись без них нельзя:

Их обязанность - повсюду

Наблюдать и доносить.

«Мы за склонность к пересуду

Будем головы косить!»

Так фашисты скалят зубы,

Дрожь - по телу, пот - с лица.

Страхи, слежка - почему бы?

Чуют, чуют, душегубы,

Близость страшного конца!

Летчики от души смеялись и долго аплодировали. Незабываемый вечер закончился танцами.

Дождь начался в первом часу ночи.

Еще вчера вечером с Атлантики стала медленно двигаться серая стена облаков. Метеобог капитан Каспин рассчитывал, что облака эти разгонит легкий бриз, ночью усилившийся до порывистого ветра. Но его расчет не оправдался. Дождь шел всю ночь и утро, шел беспрестанно, нудно и тихо. За окошком была видна сплошная сетка дождя. Влажный блестящий луг, сумрачно-зеленый лес вокруг аэродрома - все скрылось за дождевой решеткой.

Жаворонков заметно нервничал. Пятый вылет назначен на 10 часов вечера, а дождю, казалось, не будет конца. По докладу командира авиабазы майора Георгиади, взлетно-посадочная полоса раскисла, грунт размягчился. А ведь сегодня многие ДБ-3 полетят с ФАБ-500 на внешней подвеске.

Особенно вызывали тревогу рулежные дорожки. Дождь превратил их буквально в месиво густой, непролазной, [165] липкой грязи. Колеса тяжелых бомбардировщиков утонут в ней, машинам невозможно будет выбраться на поле аэродрома.

Отменить же очередной налет на Берлин генерал не мог. О нем уже доложено наркому ВМФ.

- Будем очищать рулежные дорожки от грязи, а наиболее болотистые места засыпать каменистым грунтом,- решил генерал.

На работы был мобилизован весь личный состав, кроме экипажей, которым предстояло лететь на Берлин. На помощь вышли и эстонцы, не успевшие или не пожелавшие эвакуироваться в отдаленные от аэродрома хутора.

Военком Оганезов собрал штурманов.

- Я хотел передать вам боевой привет от ваших английских коллег,- сказал он, показывая на листок с машинописным текстом.- Штурманы английских бомбардировщиков удивляются, как это вы с первого захода определяете цели? Или летаете только в ясную погоду?!

Штурманы засмеялись, догадываясь, что неспроста батальонный комиссар затеял этот разговор.

- Выходит, и у них метеобоги не щедры на погоду,- пошутил лейтенант Швецов.

- Об этом в сообщении ничего не сказано,- ответил Оганезов.

- Что же сказано? Не терзайте наши души, товарищ батальонный комиссар,- не выдержал Хохлов.

Оганезов улыбнулся.

- Да просят раскрыть секрет, как точно выходить на цель при плохой погоде.

- Секрет один: фашистов надо бить в любую погоду, пока не уйдут с нашей земли! - сказал Хохлов.

Оганезов опять улыбнулся.

- Так я им от вашего имени и отпишу.

- Что у англичан-то произошло, товарищ батальонный комиссар? - нетерпеливо спросил Швецов.

- В последнем налете на Берлин им слишком долго пришлось отыскивать цели,- ответил Оганезов.- Из-за плохой видимости. Вот,- он показал на лист,- официальное сообщение...

«Лондон. 13 августа (ТАСС). Английское министерство информации опубликовало подробности вчерашнего ночного налета английских самолетов на германские города Берлин, Киль, Оснабрюк, Дуйсбург, Кельн, Ганновер [156] и Эссен. Как указывает министерство, в связи с крайне неблагоприятной погодой - сильная облачность - самолетам над Берлином пришлось в течение долгого времени искать объекты.

Эскадрильи английских самолетов «Веллингтон», «Манчестер», «Стирлиг» и «Галифакс» в течение двух часов бомбардировали Берлин. Возникшие пожары были видны на далеком расстоянии...»

- У нас нет времени на отыскивание целей,- сказал Хохлов.- А то обратно не успеешь вернуться.

- На пределе работаем, не то что англичане. Ошибаться некогда,- подтвердил лейтенант Шевченко.

Оганезов согласно кивнул.

- Значит, дождик вам тоже по плечу,- показал он на окно, по стеклам которого стекали извилистые струйки воды.- Никакая погода не сможет помешать балтийским летчикам выполнить боевое задание Родины!

Военком остался доволен беседой. От штурманов он уходил в полной уверенности, что те доведут сегодня свои машины до Берлина.

В полдень дождь прекратился. К вечеру в редеющих облаках даже появились бирюзовые окна, через которые солнечные лучи падали на мокрое поле аэродрома, зажигая огоньки в капельках воды на траве.

К назначенному времени рулежные дорожки были очищены от грязи, а топкие места завалены каменистым грунтом. Хоть и с трудом, но «букашки» все же вырулили на аэродром. Самолеты быстро дозаправили горючим, подвесили авиабомбы. Шесть ДБ-3 взяли на внешнюю подвеску по одной пятисотке и по три ЗАБ-100 в бомболюки.

Штурман флагманского дальнего бомбардировщика капитан Хохлов к новой цели отнесся, к радости Преображенского, вполне спокойно, как к обычному делу. Его удивило лишь, что в данном районе Берлина, прилегающем к парку Тиргартен, никаких особо важных военных объектов нет. Но так было до войны. А сейчас в парке немцы, возможно, что-то и соорудили, о чем стало известно руководству «Операции Б». В общем, начальству сверху виднее. А он, штурман, дело свое сделает, постарается выполнить просьбу полковника Преображенского и с максимальной точностью вывести «букашку» на заданную цель. [157]

- А ключ твой нам поможет! - заулыбался Преображенский.

Хохлов насторожился.

- Какой ключ?!

- Ну, ну, не притворяйся, Петр Ильич. Ключ-талисман. Знают же все...

Хохлов растерянно оглянулся, точно боялся, что их подслушивают. Оказывается, о его гаечном ключе-талисмане всем известно? А он думал, что это лишь его строжайшая тайна. Кто же разболтал? Не иначе как техник самолета старшина Колесниченко.

С чувством охватившей тревоги взобрался он в свою штурманскую кабину, взял полетную сумку, вытащил карты, заглянул внутрь. Гаечного ключа на месте не было. Хохлову стало нестерпимо жарко, точно его быстро опускали в кипяток. По лицу потекли струйки пота, застилая глаза. Ключ, его волшебный ключ-талисман пропал. Кто-то нарочно выбросил его из полетной сумки. А он ведь теперь считает его счастливым, приносящим успех. Почему-то убежденно верил, и с каждым разом все больше и больше, что с ключом он обязательно вернется из налета на Берлин. И вдруг талисман пропал...

Хохлов высунул голову в астролюк, увидел техника самолета и, еле сдерживая свой гнев, закричал:

- Старшина Колесниченко!

- Здесь, товарищ капитан!

- Куда вы дели мой ключ?

- Какой ключ, товарищ капитан? - не понял вначале Колесниченко.

- Самый обыкновенный! Гаечный. Семнадцать на девять...

- Не до поисков ключа сейчас,- вмешался в разговор Преображенский.- На старт выруливать пора. Время! Видишь, сигналят нам? - показал он на стоящего у взлетной полосы капитана Комарова, размахивающего красными флажками.

- Без ключа не полечу! - категорически заявил Хохлов.

- Что-о?! - опешил Преображенский. Вначале он случай с гаечным ключом посчитал было за шутку, а штурман, оказывается, все принял всерьез.

- Не полечу, товарищ полковник! Что хотите делайте. Хоть отстраняйте от полета,- упрямо стоял на своем [158] Хохлов.- Старшина Колесниченко, вы лазили в мою полетную сумку?

Колесниченко порылся в деревянном ящичке с инструментами, стоящем поодаль, достал гаечный ключ и показал штурману.

- Этот что ли, товарищ капитан?

Хохлов юркнул в кабину, открыл нижний люк, схватил из рук техника самолета протянутый гаечный ключ. От сердца сразу отлегло, захотелось смеяться и петь от радости. Он, он, этот ключ, его счастливый талисман!

На старшину Колесниченко на всякий случай сердито прикрикнул:

- Больше у меня не трогать его, старшина!

- Добро, товарищ капитан. Я же не знал, что без него «букашка» не в состоянии подняться в воздух! - рассмеялся он.

- Можем выруливать на старт, товарищ командир!- передал успокоившийся штурман.

Преображенский беззвучно засмеялся. Вот бы никогда раньше не подумал, что его флагштурман, самый опытный и бывалый в полку, верит в приметы. Смешно! Хотя, пусть верит. Это не мешает выполнению боевых заданий. Наоборот даже, талисман придает уверенность штурману в работе.

- Раз ключ теперь на месте - успех обеспечен! - улыбнулся Преображенский.

- Полный успех не обещаю, а вот что количество посадок будет равно количеству взлетов - точно! - парировал Хохлов.

Первым, как и договорились, пошел на взлет Преображенский. Его машина, как казалось Жаворонкову, слишком долго не отрывалась от размягченной дождем грунтовой взлетной полосы, а когда наконец поднялась в воздух, то никак не набирала высоту. Так прошло несколько томительных мгновений.

- Пошел! - радостно воскликнул стоявший рядом с генералом Комаров, не меньше его переживая взлет командира полка.

Жаворонков вытер мокрый лоб носовым платком. Приказал:

- Выпускать остальных.

Все машины взлетели благополучно.

То же самое было и на аэродроме Асте, где поднялась [159] в воздух вся эскадрилья капитана Тихонова и два ДБ-3ф из группы майора Щелкунова.

Преображенский передал на землю ставшую традиционной фразу:

- Иду на Берлин!

Три звена «чаек», прикрывавших взлет бомбардировщиков, проводили обе авиагруппы и, вернувшись, пошли на посадку. Жаворонков и Комаров со старта поехали на машине к подземному командному пункту. Их встретил дежурный.

- Посты ВНОС докладывают о приближении двух групп вражеских бомбардировщиков к острову,- доложил он.

Генерал окинул взглядом поле аэродрома, на который садились последние «чайки».

- Не успеют рассредоточиться! - вырвалось у него.

Первыми, как и раньше, над Кагулом появились «мессершмитты». Их сменили «юнкерсы».

Минут сорок стонала и колыхалась земля под ударами бомб. На этот раз зенитки вели огонь более точно. Они сбили один «юнкерс», а второй, распустив шлейф дыма, со снижением потянул в сторону Рижского залива.

Потери от налета оказались существенными: уничтожены не успевшие укрыться после посадки две «чайки» и одна очень сильно повреждена. Взлетно-посадочная полоса была изрешечена воронками от бомб мелкого калибра.

Самолеты шли на Берлин. Преображенскому было не до созерцания меняющихся на глазах красок вечернего неба. Все его внимание было устремлено на приборы и работу двигателей. Почему-то слишком быстро стало греться масло, причем в обоих моторах. Может быть, при переходе в горизонтальный полет это прекратится?

Темнота окутала кабину. Мгновенно пропали и море и небо: самолет вошел в облако. К счастью, оно оказалось небольшим, и снова над головой мерцающие хрусталики звезд, густо-синее небо, а внизу - маслянисто-черная поверхность уснувшего Балтийского моря.

Масло грелось по-прежнему, его давление падало. Двигатели не могли работать на полную мощность, скорость заметно снизилась. Это сейчас, после первого часа [160] полета. А что будет дальше? Если откажут оба мотора,- придется садиться на воду, забираться в надувную резиновую лодку и ждать помощи. Но не так-то легко будет их найти в море летающим лодкам Че-2!

- Штурман, Петр Ильич, масло греется сверх всякой нормы,- сказал Преображенский.

- На каком моторе? - спросил Хохлов.

- На обоих. Давление близко к нулю.

- Дальше лететь опасно, Евгений Николаевич. Откажут...

Преображенский с минуту молчал, потом с болью в сердце произнес:

- Не возвращаться же с грузом бомб обратно! Идем на запасную цель. Какая ближе к нам?

- Виндава. Это почти на обратном курсе.

- Виндава так Виндава,- горестно вздохнул Преображенский.

Конечно, Виндава не ахти какая цель. Но подполковник Охтинский в разговоре упомянул о том, что в Виндавском порту сосредоточиваются фашистские конвои, откуда они через Ирбенский пролив прорываются в Ригу. Транспорты в охранении боевых кораблей доставляли туда оружие и технику для группы армий «Север». Если потопить пару из них или хотя бы поджечь, значит, вылет можно будет считать удачным. Правда, эти бомбы, особенно ФАБ-500, предназначены для Берлина. Но другого выбора в создавшейся обстановке не было.

К Виндавскому порту подходили со стороны моря, высота чуть больше двух тысяч метров. Очень невыгодная высота! На ней зенитки смогут вести прицельный огонь, да и прожекторы легко достанут самолет. А плохо работающие моторы не тянут, и высоты не набрать.

- Подходим к цели,- сообщил Хохлов.

Преображенский посмотрел вниз. Ни огонька. Порт хорошо замаскирован. И все же его контуры угадывались при свете луны, периодически появлявшейся в разрывах облаков.

И вдруг в глаза ему ударил яркий пучок света. Преображенский невольно зажмурился, отвернулся. Еще с десяток пронизывающих лучей уперлись в самолет. По нему тотчас открыли огонь береговые и корабельные зенитные установки. Преображенскому было видно, как [161] из темноты со всех сторон, точно к магниту, к ним тянулись быстро летящие светлячки - трассирующие снаряды.

- Скорей, Петр Ильич!

Хохлов нажал кнопки электросбрасывателя, бомбы пошли вниз, на причалы порта. Особенно силен был взрыв ФАБ-500, тут же вспыхнуло огромное пламя, загорелись транспорты или портовые сооружения - разобраться было трудно.

Преображенский тотчас развернул облегченный самолет на север. И сразу услышал треск в правом крыле: рядом взорвался зенитный снаряд. Попытался уйти в спасительную высоту, но моторы не тянули, их мощность упала. Снова треск, теперь уже в хвостовой части. Глаза слезились от яркого света преследовавших самолет прожекторов, ничего не видно. Пропало ощущение скорости, кажется, будто не летишь, а застрял на этих чертовых лучах. Слева, около крыла, послышался раздирающий скрежет: видимо, угодил снаряд.

«Только бы осколки не попали в моторы и не прошили баки с бензином»,- молил Преображенский.

Дробный треск, металлический скрежет доносились все чаще и чаще. Гитлеровские зенитчики пристрелялись и теперь вели точный огонь на поражение.

«Вот тебе и маленький порт Виндава! А какую противовоздушную оборону имеет! Выходит, прав Алексей Иванович Охтинский, драгоценный тут для гитлеровцев груз, на этих транспортах».

Преображенский заметил, что прожекторные лучи вроде поблекли, из яркого свет стал матовым. Потом и совсем пропал. Бомбардировщик вошел в спасительное облако. Но как оно велико? Если выскочишь на чистое небо, прожекторы опять вцепятся, надо уйти влево, мористее.

- Штурман, Петр Ильич, жив?

- Пронесло.

- Кротенко, Рудаков, как у вас?

- Полный порядок, товарищ командир. Но дырочек фрицы понаделали много.

Самолет вышел из облака. Преображенский скосил глаза: справа метались узкие лучи, отыскивая ускользнувший советский бомбардировщик. Он приказал Кротенко передать в Кагул, что вынужден вернуться из-за неисправности материальной части. [162]

При подходе штурман выпустил красную и зеленую ракеты. Зажглись посадочные огни, и ДБ-3 с ходу пошел на посадку.

Первым встретил флагманскую машину старший инженер Баранов. При виде изрешеченного самолета он схватился за голову.

- Да на машине живого места нет! Попали вы в переплет... Как добрались,- ума не приложу.

Баранов принялся подсчитывать пробоины, продолжая удивляться счастливому возвращению флагманского экипажа. В его практике подобного еще не было.

Подъехал на эмке взволнованный Жаворонков.

- Что случилось, Евгений Николаевич?

Преображенский доложил о неудачном полете.

- В общем, не повезло нам на этот раз, товарищ генерал,- заключил он короткий доклад.

- А по-моему, очень даже повезло, товарищ полковник,- сказал Баранов.- Прилететь на разбитой машине... Только больших пробоин я насчитал шестьдесят четыре!

Жаворонков обнял вконец расстроенного полковника. Сказал:

- Старший инженер прав. Вы сделали больше, чем могли, Евгений Николаевич. Ведь главное для нас - сохранить жизнь людей. Так что примите мое поздравление с успешным завершением полета!

Второй полет по маршруту для майора Щелкунова протекал необычайно буднично и спокойно. Только штурман майор Малыгин иногда вносил незначительные изменения в боевой курс, ориентируясь по островам Готланд и Борнхольм, темными размытыми пятнами проплывающими под крыльями.

- Тезка, подходим к береговой черте,- услышал Щелкунов в шлемофоне голос штурмана.- Сейчас начнется...

- Ничего, проскочим,- ответил Щелкунов и взглянул на высотомер: стрелка стояла на отметке 6200 метров. Дышалось легко, хотя кислородная маска и стесняла движения.

Летчик и штурман были тезки по имени и отчеству - и тот и другой Василий Иванович, и друзья в шутку называли их дважды тезками. Щелкунов и Малыгин такому [163] обстоятельству даже были рады, это подчеркивало их дружескую близость.

А стрелок-радист старший сержант Масленников, гордясь своими майорами, добавлял, что их экипаж состоит из одних Иванычей, потому что сам он был Александром Ивановичем.

- Тезка, справа по курсу Штеттин! - доложил Малыгин.

Щелкунов скосил глаза. Город был затемнен, но кое-где все же огоньки виднелись. «Тоже мне, маскировка...»

Все повторилось, как и в первом полете: нервно задергались прожекторные лучи, захлопали разрывы зенитных снарядов. Так будет продолжаться целых полчаса, разве что зенитки замолкнут, потому что в небе начнут рыскать скоростные ночные истребители, просверливая темноту своими острыми лучами-кинжалами. Если попадешься в этот луч, трудно будет уйти из него; истребитель выплеснет на тебя весь свой смертоносный огонь. Но спасение дальних бомбардировщиков в том, что вероятность попасть в свет истребителя не очень велика.

- До цели десять минут,- услышал в шлемофоне Щелкунов голос штурмана.

Впереди по курсу уже вырисовывались контуры большого города. И тут правый мотор словно поперхнулся. Не угодил ли в него осколок от зенитного снаряда? Снова чихнул двигатель. Щелкунов прибавил газ. Мотор загудел нормально, но потом опять остановился. «Этого только еще не хватало!» Щелкунов выжал газ до отказа, а двигателю как будто недоставало воздуха, он работал с перебоями. «Может быть, перегрев?» Перебои стали все чаще и дольше, наконец мотор заглох совсем.

- Что будем делать, тезка? - с тревогой спросил летчика Малыгин.

Самое разумное - это немедленно освободиться от бомбовой нагрузки, затем развернуться на обратный курс и попытаться на одном моторе дотянуть до Сааремаа. Но цель так близка,- всего в трех-четырех минутах лета. Дотянуть до нее можно, правда, придется идти со снижением. Бомбы предназначены для заводов Мессершмитта, и они обязаны сбросить их туда.

- Идем на цель! - сказал Щелкунов. Штурман и стрелок-радист понимали, на какой риск пошел командир, и молчаливо одобрили его решение. [164]

Не затем же они столько пролетели, чтобы сбросить бомбы на предместье Берлина!

Последние минуты Щелкунову казались вечностью. ДБ-3ф летел со снижением. Но ниже 4500 метров спускаться нельзя: наткнешься на аэростаты заграждения. «Скорее, скорее, скорее»,- торопил он время.

- Тезка, цель под нами! - крикнул Малыгин.

- Сброс!

Бомбы пошли вниз. Машина облегчена. Немедленно разворот на обратный курс. За эти минуты самолет снизился до 5000 метров. И все еще медленно снижается, хотя бомб уже нет. Щелкунов потянул штурвал на себя, но напрасно: бомбардировщик не слушается. Справа, слева, внизу, вверху - хлопающие темно-дымчатые шапки от зенитных снарядов, отчетливо видимые на фоне лучей прожекторов. Но Щелкунов их не видел, его глаза были устремлены на приборную доску, и в первую очередь на стрелку высотомера, которая медленно сползала влево. Высота уже 4500 метров. Летчик сбросил кислородную маску. Лицо мокрое от пота, ресницы слипаются, пот застилает глаза.

Высота 4000 метров. Усилия Щелкунова напрасны, машина не подчинялась ему, шла на снижение. И скорость на одном моторе невелика. Кажется, из зоны зенитного огня никогда не выберешься.

Стрелка сползла на цифру 3000. А до береговой черты еще далеко, Молчит штурман Малыгин, молчит стрелок-радист Масленников. Они понимают, что попали в очень тяжелое положение. Вся надежда на командира. Только от него зависит спасение.

2500 метров. Снижение продолжалось. В какой уже раз пытался Щелкунов вывести самолет в горизонтальный полет. Но не слушается ранее послушная машина!

- Под нами береговая черта! - прервав тягостное молчание, доложил Малыгин.

Щелкунов это почувствовал сам: прекратили огонь вражеские зенитные батареи, остались сзади мечущиеся в злобном вихре лучи прожекторов. Посмотрел на высотомер: стрелка сползла к цифре 2000.

Летчик сильно потянул штурвал на себя, прижав к груди. Что это? Стрелка больше не падает влево! Значит, машина перешла наконец в горизонтальный полет. Отпустил штурвал, и стрелка вновь угрожающе поползла вниз. Снова прижал его к себе - стрелка остановилась. [165]

Только в таком положении самолет и будет лететь горизонтально, без снижения. Но хватит ли сил несколько часов вот так удерживать машину? Ведь скорость упала, и до Асте придется добираться дольше обычного.

Щелкунов потерял счет времени. Заныли от напряжения руки, мускулы взбугрились от чрезмерной натуги, будто налились тяжелым свинцом. Но пальцы цепко держали штурвал, разожмешь их,- и машина опять пойдет на снижение. Мысленно он прикидывал расстояние до аэродрома и в душе ругал штурмана, что так долго не называет точку нахождения ДБ-3ф в воздухе.

- Находимся на траверзе Пиллау... Вышли на траверз Мемеля,- монотонно тянул Малыгин. Он нарочно не переговаривался с командиром, понимая, что ему невыносимо тяжело и любое невпопад сказанное слово окончательно выведет его из себя. А в создавшихся условиях он один лишь сможет дотянуть самолет до острова.

- Находимся на траверзе Либавы... Выходим на траверз Виндавы...

Уже давно светло. Справа огненная полоса раскаляла небо. Вот уж и солнечные лучи, вырвавшись из плена ночи, пошли гулять-играть по горизонту. Они ощупывали каждое облачко, обдавая его розовой краской, и устремлялись дальше, ввысь, к темному еще зениту.

От однообразного напряженного положения у Щелкунова онемели руки, они были как чужие. Кружилась голова, все тело стало непослушным, тяжелым, точно на плечи взвален непосильный груз. Но менять положение нельзя. Только так еще и можно продолжать горизонтальный полет.

«Немного уже осталось»,- успокаивал себя Щелкунов. Но что это, левый мотор вроде поперхнулся? Показалось... Нет, двигатель действительно захлебывается. Все повторялось, как и с правым мотором. Перегрев! «Тяни, тяни, милый. Остались уже пустяки. Что тебе стоит? Тяни. Не подводи нас»,- мысленно умолял он левый мотор. Даже бросило в жар, точно лицо обдало кипятком. Взглянул вниз - море. Но вдали уже вырисовывалась кромка берега.

Левый мотор в последний раз глотнул бензина и заглох. Скорость начала падать. В кабинах наступила гнетущая тишина. [166]

- Черт возьми! - выругался Щелкунов.- Неужели все?!

Вспомнил о штурмане и стрелке-радисте, болезненно усмехнулся.

- Масленников, Саша, ты не знаком с Нептуном?

Масленников понял невеселую шутку командира.

- Только разве по кино...

- Тебе может предоставиться свидание с ним.

- В другой бы раз, товарищ майор. Я бы и речь приветственную подготовил. Все же царь! Хоть и морской.

- Тезка, твое отношение к владыке морей и океанов?

- Сто бочек чертей под фюзеляж! Не дождется нас его величество Нептун,-ответил Малыгин.- Дотянем! У нас же мировой летчик, сам майор Щелкунов!

- Брось подхалимничать. Не терплю! Сядем в Асте - поговорим.

- Сначала надо дотянуть туда...

- И дотяну!

Свое знакомство с авиацией Щелкунов начал в аэроклубе Осоавиахима полетами на планере. Он мог тогда часами пилотировать, устремляя планер в воздушные потоки.

Дальний бомбардировщик совсем не походит на планер, слишком велик и тяжел. И все же, пользуясь высотой и скоростью, надо заставить его как можно дольше планировать. Пусть и с постоянным снижением.

Действовала на нервы гнетущая тишина, машина словно висела в воздухе. Под крыльями - стальная вода. Она все ближе и ближе, различались уже белесые барашки на гребнях волн. И берег рядом - полуостров Сырве. Как точно штурман вывел на входной ориентир! Молодец, что и говорить.

А вода все ближе, все отчетливее вырисовывались белогривые шеренги солнечных волн. Вот и полосатый столбик маяка. Можно сесть на Сырве, у старой русской Церельской береговой батареи большая поляна. Но где она? Земля словно залита молоком. Туман! Надо тянуть дальше, возможно, в центре острова тумана нет...

Жаворонков, Преображенский и Комаров находились в штабной землянке в ожидании возвращения экипажей с боевого задания, когда вместе с Оганезовым туда вошел [167] капитан Каспин. По его удрученному лицу можно было понять, что случилось неладное.

- Ожидается туман на аэродроме, товарищ генерал...

- О чем вы думали раньше, капитан? - вспыхнул Жаворонков.- Почему не предупредили? Да за такое дело...

- Синоптики не виноваты, товарищ генерал,- вмешался в разговор Оганезоз.- Туман характерен лишь для местных островных условий. Он может появиться только в отдельных местах. Ведь так, товарищ капитан? - повернулся он к Каспину.

- Так,- кивнул Каспин.

- Опять циклон с Атлантики виноват? - усмехнулся генерал.

- Понижение температуры виновато,- пояснил Каспин.- Земля теплая, воздух холодный, вот и туман...

Жаворонков и Преображенский вышли из землянки. Лицо обдал свежий, влажный воздух. Чувствовалось незначительное похолодание. Выходит, снижение температуры и создает возможность появления тумана. Но на аэродроме почти чисто. Может быть, Каспин преувеличивает?

Вернувшись в штабную землянку, Жаворонков позвонил в Асте. Там признаков тумана пока не наблюдалось. Приказал запросить посты ВНОС, оттуда последовало сообщение, что туман уже появился на полянах и в лощинах. Значит, следует ожидать его и на аэродромах.

Жаворонков дал приказание быть готовыми к приему ДБ-3 на аэродромы в условиях плохой видимости и одновременно позвонил в Таллинн и Палдиски, чтобы там в случае необходимости смогли принять дальние бомбардировщики.

К утру Кагул стало заволакивать туманом. Жаворонков, Преображенский и Оганезов не уходили с аэродрома, внимательно наблюдая за взлетно-посадочной полосой. Туман медленно сгущался, образуя вокруг летного поля - возле самого леса - молочно-серую стенку.

- Едем на старт,- предложил Жаворонков. Он надеялся, что центр аэродрома будет чистым. Так оно и оказалось. Эмка буквально через минуту выскочила из тумана. Впереди просматривалась взлетно-посадочная полоса. А с восходом солнца ее черная лента будет еще яснее. Садиться в таких условиях можно, хотя и очень [168] трудно. Такая же примерно картина, по докладу Комарова, наблюдалась и в Асте.

- Посадка возможна,- окончательно решил Жаворонков.- Передайте на самолеты: на аэродромах туман. Быть особенно внимательными,- приказал он дежурному.

С особым волнением и тревогой все ждали подхода самолетов. Донесся знакомый гул, в воздухе показался первый ДБ-3. Он пошел на посадку и благополучно приземлился. За ним последовали еще четыре самолета. Шестой бомбардировщик начал было заход, но вдруг снова взмыл ввысь и пошел по кругу, не решаясь садиться. Закружил и седьмой ДБ-3.

- Передайте по радио, пусть идут в Палдиски или Таллинн,- сказал Жаворонков дежурному.

После такой команды один из бомбардировщиков тут же взял курс на северо-запад, а второй упрямо заходил на посадку и всякий раз неудачно.

Воздушный стрелок младший сержант Русаков никогда так скверно не чувствовал себя, как в этот пятый по счету налет на Берлин. Вроде бы все началось хорошо: нормально взлетели, набрали высоту, пробив толщу облаков, надели кислородные маски и на высоте около семи километров перешли в горизонтальный полет. И над Балтийским морем прошли благополучно, без каких-либо осложнений. Не задевали их и немецкие зенитки, когда вошли в воздушное пространство Германии: самолет надежно скрывали облака. Все шло к тому, что очередной налет на Берлин закончится как и обычно, ведь уже и опыт достаточный есть у экипажа, командир лейтенант Александров, хоть и молодой летчик, но ведет бомбардировщик уверенно, со знанием дела.

А все началось примерно за двадцать минут до подхода к Берлину. Лейтенант Александров вдруг начал задыхаться: где-то образовалась утечка кислорода. Сколько он ни пытался найти повреждение - ничего не получалось. То ли вентиль от баллона частично пропускал кислород, то ли трубка дала трещину, то ли еще что - определить причину в полете трудно, ведь надо пилотировать самолет, увертываться от атак немецких ночных истребителей, обходить шапки разрывов от зенитных снарядов. [167]

Долго лететь при нехватке воздуха Александров, разумеется, не мог. Наступит кислородное голодание, летчик потеряет сознание, и неуправляемая машина может войти в штопор и разбиться.

В создавшемся положении следовало бы лечь на обратный курс и снизиться до высоты четырех тысяч метров, когда можно было бы снять кислородные маски. А бомбы сбросить и на запасные цели Мемель или Либаву.

Однако лейтенант Александров и думать не хотел о возвращении, ведь Берлин рядом! Он снизился до пяти тысяч метров, несколько легче стало дышать, но все равно полной нормы кислорода легкие не получали. Снижение ДБ-3, к удивлению экипажа, привело в недоумение летчиков немецких ночных истребителей. Они никак не могли представить, что советский пилот поведет свой тяжелый бомбардировщик ниже отметки шести тысяч метров. Ведь Берлин весь опоясан аэростатами заграждения, поднятыми послойно до высоты пяти с половиной километров. Надо быть пилоту безрассудным, чтобы пойти на такой неоправданный риск. Потому-то ночные истребители и не гонялись за дальним бомбардировщиком лейтенанта Александрова, ибо сами боялись напороться на собственные аэростаты заграждения.

Первый немецкий аэростат младший сержант Русаков увидел совсем рядом. Черный, устрашающий, вытянутый в длину огромный воздушный шар промелькнул под самым фюзеляжем. Потом аэростаты начали вырастать справа и слева; при свете луны их мрачные контуры отчетливо просматривались с самолета. Русаков начал было считать аэростаты, да сбился со счета; слишком их много подвешено в воздухе на пути самолета. К его радости и гордости, лейтенант Александров всякий раз умело проводил бомбардировщик между ними. Можно было представить себе, с каким напряжением пилотировал летчик, сколько сил тратил он, чтобы не сбиться с курса, а ведь ему при этом еще недоставало воздуха.

Отбомбились вполне нормально, без помех. Штурман капитан Буланов сообщил, что все бомбы легли по цели. Возвращались на прежней высоте, пролетая вблизи черных конусов аэростатов заграждения. Порой Русакову чудилось, что самолет вот-вот заденет крыльями один из них, но все как-то обходилось. Поистине великий [170] мастер пилотажа их лейтенант, ведь так искусно ведет машину среди заграждений.

Снизились до высоты четырех тысяч метров задолго до береговой черты. От недостатка кислорода у летчика начинала кружиться голова, он мог и вовсе потерять сознание. Сняли маски, жадно вдыхали свежий воздух. Думалось, и не надышишься. Особенно это казалось вконец уже обессиленному летчику.

Но наступала другая беда. Избыток свежего воздуха пьянил, расслаблял, нестерпимо клонил в сон. А впереди почти три часа полета при плохих погодных условиях. Если стрелок-радист и воздушный стрелок еще могли как-то позволить себе подремать, то летчик и штурман обязаны быть начеку, им предстояло вести самолет точно по маршруту.

Над Балтийским морем самолет летел неустойчиво: то рыскал по сторонам, то падал вниз или взмывал вверх. Казалось, бомбардировщиком управляет начинающий летчик, а не опытный пилот, каким являлся Александров. Члены экипажа понимали, что лейтенант очень устал, с беспокойством ждали завершения мучительного для всех полета.

Наконец-то внизу остров Сааремаа. Русаков свободно вздохнул. Пришли все же. Осталось всего-то несколько минут. Вот и ставший родным аэродром Кагул. Штурман Буланов открыл астролюк и выпустил из ракетницы зеленую ракету. Сигнал означал: «иду на посадку». С аэродрома ответили красной ракетой: «посадку разрешаю».

ДБ-3 пошел было на снижение, но тут же взмыл ввысь. Русаков увидел под собой метрах в двухстах посадочную полосу, она находилась справа, в стороне. Летчик «промазал» и вынужден был делать над аэродромом лишний круг.

Второй заход на посадку снова оказался неудачным: посадочная полоса теперь осталась далеко слева. Что с лейтенантом? Он же обычно с первого захода сажал машину, а тут пошел на второй круг. Неужели силы покинули его? Проделали такую огромную работу, дошли до Берлина и вернулись, осталось-то всего ничего. Посадить бомбардировщик и спать, спать, спать...

Третья попытка опять закончилась неудачей, посадочная полоса оказалась наполовину сзади. Очередной круг над аэродромом.

И четвертый заход на посадку не получился. Александров никак не выведет машину на начало посадочной полосы. Снова, в который уже раз, идет на круг. Русаков видел, как справа кончилась посадочная полоса, бомбардировщик делает крутой разворот, моторы ревут со свистом и вдруг захлебываются. ДБ-3, клюнув носом, ввалился в штопор и несется к земле. Русаков в страхе закрыл глаза, намертво вцепился руками в сиденье кресла, понимая, что все кончено. В сознании промелькнул почему-то зеленый луг за околицей родной деревни, он, босоногий, бежит по высокой траве, бежит к матери, а она от него отдаляется все дальше и дальше...

- Мама-а-а! - закричал младший сержант и рухнул в бездонную яму...

Очнулся Русаков от боли в спине, словно под лопатку кто-то вонзал нож. С трудом пошевелил руками - целы, послушна и правая нога. А вот левая не действует. Открыл глаза, попытался встать, но сил не хватало. «Значит, я жив,- дошло до него.- А остальные как?» Услышал торопливые шаги, кто-то бежал к нему. Обрадовался, еще один член экипажа живым остался! Но это, оказывается, военком полка. Вон и черная эмка, на которой к месту падения «букашки» приехал батальонный комиссар.

- Русаков, Иван, живой?! - наклонился к нему встревоженный Оганезов.- Ну молодец, ну балтиец, ну герой!

- А... а остальные... остальные? - прошептал Русаков.

- Тебя я первым увидел. Далеко же тебя отбросило,- проговорил Оганезов и спохватился:- Сейчас и остальных...- он побежал к врезавшемуся в землю самолету, который уже начали охватывать языки пламени. В кабинах летчика, штурмана и стрелка-радиста не было. Да собственно и самих кабин, как таковых, не существовало больше; при ударе самолета о землю они были вырваны вместе с креслами. Торопливо огляделся. Вон впереди горящего самолета что-то лежит в высокой траве. Подбежал, узнал Александрова, склонился над ним, поднял пальцами прядь русых волос с окровавленного лба. Лейтенант был мертв... Метрах в двадцати от летчика увидел в траве штурмана капитана Буланова, а чуть поодаль от него лежал согнувшись и стрелок-радист младший сержант Диков... [172]

К месту аварии подкатила санитарная машина, из нее выскочил врач авиагруппы особого назначения военврач 3 ранга Баландин с санитарами. Баландин обследовал летчика, штурмана и стрелка-радиста, сокрушенно покачал головой.

- Они...- у него не хватило силы, чтобы сказать «мертвы»,- они все погибли... А Русаков... Русакова мы сейчас отправим в госпиталь. Он остался жив потому, что при ударе машины о землю оторвалась хвостовая часть. Вместе с ней он отлетел в сторону. Это и спасло его...

Оганезов вернулся на эмке на посадочную полосу, начал было рассказывать Жаворонкову и Преображенскому, что произошло с экипажем лейтенанта Александрова, как вдруг с востока послышался глухой звук мотора самолета. Не трудно было определить, что бомбардировщик летел на одном моторе.

- Лейтенант Кравченко возвращается,- сказал капитан Комаров.

- Досталось ему над Берлином. На одном моторе идет,- посочувствовал Преображенский.

Бомбардировщик уже был виден над лесом. От него взмыла в небо зеленая ракета: просьба разрешить посадку. Комаров тут же выпустил красную ракету: посадку разрешаю.

Но что такое? Рокота не слышно: отказал и второй мотор. В следующее мгновение ДБ-3 резко пошел вниз и скрылся в лесу. Донесся грохот, вверх взметнулись языки яркого пламени, рухнувший самолет вспыхнул свечой.

- Я - туда! - крикнул Оганезов и вскочил в эмку.- Давай, гони! - приказал он шоферу...

Взрыв нестерпимой болью отозвался в сердцах людей, на глаза навертывались слезы, спазмы сдавливали горло. Нет ничего мучительнее на свете, чем быть свидетелем нелепой гибели боевых друзей. А такое хоть и не часто, но бывает у летчиков.

В Асте дело обстояло лучше, все самолеты армейской авиагруппы приземлились благополучно. Последним спланировал с неработающими моторами майор Щелкунов, чудом дотянув до аэродрома.

Вернулся мрачный Оганезов. Военком будто постарел за эти минуты, так осунулось его лицо.

Капитану Комарову второй раз пришлось открыть [173] раздел «Потери боевого состава» в журнале боевых действий авиагруппы особого назначения и записать:

«16.08.41. ДБ-3 ? 391212. Александров, лейтенант - летчик. Буланов, капитан - штурман. Диков, мл. сержант - стрелок-радист.

После выполнения боевого задания (бомбоудар по г. Берлину) при посадке в районе аэродрома Кагул (о. Эзель) самолет врезался в землю и сгорел. Экипаж погиб, за исключением воздушного стрелка, который случайно был выброшен из самолета.

16.08.41 ДБ-3 ? 391102. Кравченко, лейтенант - летчик. Сергеев, ст. лейтенант - штурман. Титов, старшина- стрелок-радист. Рачковский, краснофлотец - стрелок-радист,

После выполнения боевого задания (бомбоудар по г. Берлину) при посадке в районе аэродрома Кагул (о. Эзель) самолет врезался в землю и сгорел. Экипаж погиб».

Вечером на местном кладбище вырыли братскую могилу. Резко всколыхнул напряженную тишину прощальный салют.

Из сообщений центральных газет:

«В ночь с 15 на 16 августа имел место новый налет советских самолетов на район Берлина и отчасти на Штеттин. На военные и промышленные объекты Берлина и Штеттина сброшено много зажигательных и фугасных бомб большой силы. В Берлине и Штеттине наблюдалось большое количество пожаров и взрывов.

Все наши самолеты вернулись на свои базы».

Дальше