Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Нападение

Преображенский еще не успел заснуть и ворочался на скрипучей железной койке, когда в дверь настойчиво постучали.

- Кто?

- Дежурный, товарищ полковник.

- Что случилось?

- Вас срочно хочет видеть девушка...

- Какая девушка? - не понял Преображенский.

- Да наша, старшая официантка Элла.

- Чего ей надо?

- Не знаю. Но говорит, что очень важно.

- Ладно, сейчас выйду. [174]

Преображенский встал, быстро оделся и вышел в коридор. Элла, в накинутом на плечи жакете, сидела возле стола дежурного. Увидев полковника, она вскочила и побежала ему навстречу. На ее лице Преображенский заметил неподдельный испуг, глаза расширились, округлились.

- Бандиты, бандиты, бандиты! - воскликнула девушка.

- Какие бандиты? - удивился Преображенский.- Откуда им здесь быть?!

- Бандиты, отец сказал. Кайтселиты...

При упоминании о кайтселитах Преображенский сразу понял, о чем пойдет речь. Генерал Жаворонков предупреждал его, что на островах орудуют группки местных националистов, терроризирующих население.

- Сегодня ночью каитселиты хотят прийти на аэродром,- сказала Элла.- Отец послал меня предупредить вас. И еще он сказал, что с ними какой-то человек, не эстонец. Они хотят узнать, где стоят ваши самолеты...

Преображенский, да и многие летчики авиагруппы, хорошо знали отца Эллы Юхана Саара, старого моряка, служившего до революции в царском флоте. С ним было интересно поговорить, он побывал во многих странах мира, сменил десятки профессий и все же вернулся на свой родной остров Сааремаа. Русский язык он знал очень хорошо, научил говорить по-русски Эллу.

- Спасибо тебе, Элла,- поблагодарил девушку Преображенский.- И отцу передай нашу благодарность. Мы примем меры. А сейчас иди домой. Тебя проводит дежурный. Ночью в лесу страшно.

Элла замотала головой.

- Нет, нет! Я одна. Я знаю здесь каждую тропинку. А ваш дежурный может не найти обратной дороги. Преображенский проводил девушку до калитки.

- Отец еще сказал: у кайтселитов немецкие автоматы. И гранаты есть,- добавила Элла.

- А в каком месте бандиты появятся?

- Отец не знает точно. Может быть, со стороны болота. Там место заброшенное, туда никто не ходит.

- Еще раз спасибо тебе, Элла,- горячо поблагодарил Преображенский.

Девушка надела жакет и быстро скрылась в темноте. Преображенский позвонил в штаб Береговой обороны Балтийского района Охтинскому. [175]

- Алексей Иванович? Еще не спите?!

- Работы невпроворот,- ответил Охтинский.

Преображенский рассказал ему о сообщении эстонской девушки.

- Это очень серьезно, Евгений Николаевич,- отозвался Охтинский.- Я сейчас же пришлю к вам Павловского с добровольцами из эстонского истребительного отряда.

Преображенский вначале не хотел беспокоить Жаворонкова сообщением Эллы, у генерала и без того много забот. Потом все же решил проинформировать его. Кто знает, какими силами обладают каитселиты? На аэродроме может произойти настоящий бой.

- Ни днем, ни ночью нет покоя,- проворчал встревоженный Жаворонков.

Днем аэродром беспрестанно бомбила немецкая авиация, а теперь вот и ночью намечаются вылазки кайтселитов.

Генерал приказал усилить наблюдение за стоянками самолетов, техническому составу быть готовым к отражению возможного нападения.

Начальник особого отдела Береговой обороны Балтийского района старший политрук Павловский приехал через час после разговора Преображенского с Охтинским.

- Значит, «гости» думают пожаловать к вам? - спросил он.- Что ж, организуем достойную встречу. А если повезет, так и «языка» достанем...

Выслушав, о чем говорила Элла, Павловский отметил по карте движение своего отряда от школы, где жили летчики, в направлении болота. С противоположной стороны болота должна будет прочесать лес рота из эстонского оперативного батальона, ранее присланная генералом Елисеевым для охраны Кагула.

- Если кайселиты действительно пожалуют сюда, то им от нас не уйти,- заверил Павловский.

Жаворонкову и Преображенскому было не до сна. Они часто выходили на улицу, вслушивались в неясную тишину и напряженно всматривались в ту сторону, куда скрылся эстонский истребительный отряд старшего политрука Павловского.

Ночь была не особенно темной. Белесые облака быстро скользили по небу. Сквозь них проглядывала бледная луна. А облака неслись и неслись, рваные, растерзанные, [76] словно убегая от опасности. Березки тревожно шептали своей темной в ночном мраке листвой. Они тоже, как и люди, прислушивались к неясным шорохам ночи и снова переговаривались, трепеща каждым листком.

Приближался рассвет.

- Может, старый Юхан Саар напутал? - произнес Жаворонков.

- Не думаю. Юхан не будет зря говорить,- ответил Преображенский.

И как бы в подтверждение его слов со стороны болота раздалось несколько одиночных винтовочных выстрелов. Потом донеслись две автоматные очереди. И все смолкло. Лишь минут через десять снова застрочили автоматы. Стрельба то нарастала, то затихала, но не прекращалась уже до самого рассвета.

Возбужденный и довольный Павловский появился, когда уже совсем рассвело. Почти одновременно с ним приехал из Курессаре и подполковник Охтинский.

- Все, кайтселитов взяли,- доложил Павловский.- Окружили их со всех сторон и вынудили сдаться. Вначале они отказывались что-либо говорить, но потом сознались, что посланы для встречи немецкого парашютиста.

- Выходит, своего корректировщика присылают,- раздумывая, проговорил Охтинский.- Что ж, Михаил Петрович,- повернулся он к Павловскому,- на ловца и зверь бежит. Не упустите.

Долго немецкого связиста ждать не пришлось. Поздно вечером над поселком Кагул на небольшой высоте появился немецкий самолет-разведчик. Он выбросил парашютиста и быстро скрылся за лесом. Павловский немедленно выслал бойцов отряда к месту приземления парашютиста, и те доставили гитлеровского радиста.

При допросе переводил разведчик Вольдемар Куйст, рекомендованный Павловскому еще в самом начале войны первым секретарем уездного комитета партии Муем. Куйст, высокий, худощавый, подвижный парень, в совершенстве владел русским и немецким языками. Он, комсомольский вожак, один из первых вступил в эстонский истребительный отряд, много раз ходил в тыл к немцам на материке и всякий раз приносил ценные сведения о расположении частей противника. Это при его непосредственном участии удалось взять офицера [177] связи одной из фашистских дивизий и заполучить документы для генерала Елисеева о готовящейся операции по захвату островов Моонзундского архипелага под кодовым названием «Беовульф II».

- Спросите-ка, Вольдемар, зачем он к нам пожаловал,- кивнув на пленного, попросил Павловский.

Куйст и парашютист несколько минут разговаривали по-немецки. Лазутчик понял, что ему не уйти от расплаты, и решил сознаться во всем, чтобы облегчить свою участь.

- Он только связной, товарищ старший политрук,- перевел Куйст.- Его должен встретить здесь человек, которому он придается в помощь.

Павловский расставил своих людей в указанном гитлеровским радистом месте и стал ждать. Подозрительный человек появился рано утром, его тут же задержали.

- Я рыбак,- представился он на эстонском языке.

Не стоило большого труда разоблачить мнимого рыбака, и шпион сознался. Он должен был указать точное место стоянок советских дальних бомбардировщиков, а радист - передать их координаты немецкой авиации. Кайтселиты же были обязаны обеспечивать безопасность агентов.

Вернувшись в Курессаре, Павловский рассказал обо всем Охтинскому.

- Ясно одно: гитлеровцы будут бомбить аэродромы до тех пор, пока не достигнут цели,- сказал Охтинский.- И что обидно - мы не можем помешать им! Силы у нас такой нет...

Днем над Кагулом и Асте почти беспрестанно кружили группы «мессершмиттов», сменяя друг друга. А к вечеру, не дождавшись сведений от своих агентов, появились «юнкерсы». Они шли косяками. Земля до темноты содрогалась от взрывов бомб.

Случай с немецким парашютистом встревожил Жаворонкова. Гитлеровская агентура начала действовать вовсю, благо ей было на кого опереться - на кайтселитов. Немецкое командование знало теперь о результатах каждой своей бомбардировки. И оно пойдет на все, чтобы уничтожить советские самолеты и любой ценой выполнить приказ Гитлера. Может быть, даже будет выброшен воздушный десант. Гитлеровцы ничего не пожалеют, [178] лишь бы обезопасить Берлин от налетов русских бомбардировщиков.

Мысль о вероятном воздушном десанте не давала Жаворонкову покоя. Вокруг аэродрома очень много удобных и скрытых в лесу полян, куда могли приземлиться фашистские парашютисты. Следовало что-то предпринять, чтобы не допустить этого.

Жаворонков вместе со своим адъютантом майором Боковым срочно выехал к коменданту Береговой обороны Балтийского района.

Генерал Елисеев попытался успокоить Жаворонкова.

- Самые доступные места для десантирования постоянно держим под контролем, Семен Федорович,- показал он на карте участки, обведенные синими кружками.- На них поставлены инженерные препятствия.

- Надеюсь, вы не отрицаете возможности высадки воздушного десанта вообще? - спросил Жаворонков.

- Нет, не отрицаю. Даже наоборот, вероятен комбинированный десант: с воздуха и моря. Жаворонков усмехнулся.

- Утешили, Алексей Борисович!

- Видно, здорово ваши летчики насолили фашистам в Берлине, что началась охота за ними,- улыбнулся Елисеев.- Что касается морского десанта, то ему не так-то просто будет достичь Кагула. Западный берег Сааремаа защищен хорошо, там береговые батареи и подразделения третьей стрелковой бригады. А вот воздушный десант... Тут есть ахиллесова пята. Не знаешь, где его выбросят. Во всяком случае, на оборону Кагула и Асте бросим весь эстонский оперативный батальон, эстонский истребительный отряд и сводный батальон моряков. Наготове будет и весь мой подвижный резерв: конная группа в триста сабель и велосипедная рота.

Жаворонков понимал, что комендант отдавал на охрану аэродромов все, что мог, заведомо оголяя отдельные участки побережья. Но и этого было недостаточно для надежной обороны Кагула и Асте. Хоть бы как следует укрепить лесные поляны вокруг аэродромов, куда могли высадиться фашистские парашютисты!

- Мне хотелось бы посмотреть, какие инженерные препятствия установлены в десантно-доступных местах, Алексей Борисович,- сказал Жаворонков.

- Пожалуйста,- согласился Елисеев.- Правильно говорите, лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. [179] А сопровождающим возьмите нашего начпо. Лаврентий Егорович на острове каждую дорогу знает.

Перед отъездом он проинформировал командующего военно-воздушными силами ВМФ о сложившейся обстановке в районе Моонзудского архипелага. Вероятность высадки десанта противника на остров Муху резко уменьшилась. Командование группы армий «Север» резервные дивизии из Пярну бросило на Таллинн. Сейчас для них основным являлось взятие главной базы Краснознаменного Балтийского флота. Видимо, потом уже освободившиеся дивизии будут перенацелены на Моонзунд.

На помощь осажденному Таллинну с островов ушли все боевые корабли, в том числе и подводные лодки, топившие немецкие суда в Балтийском море. В распоряжении Елисеева остался лишь один дивизион торпедных катеров капитан-лейтенанта Богданова, который командующий флотом вице-адмирал Трибуц не решился снять, ибо эти катера - «морская кавалерия», как их окрестили в Береговой обороне Балтийского района,- во взаимодействии с дальнобойной 315-й башенной береговой батареей капитана Стебеля держали на замке Ирбенский пролив, не допуская прорыва немецких судов в Ригу.

Так, 11 августа артиллеристы Стебеля подожгли транспорт большого водоизмещения, а 16 августа они вместе с торпедными катерами заставили немецкий транспорт выброситься на Курляндский берег Латвии.

- В общем, пока держится Таллинн, вы можете спокойно летать на Берлин, Семен Федорович,- заключил Елисеев.

На объезд вероятных мест выброски воздушного десанта противника ушло очень много времени. Действительно, на лесных полянах имелись заградительные сооружения. В основном они состояли из высоких заостренных кольев, торчащих из земли, всевозможных рогаток и ежей, опутанных колючей проволокой. Конечно, препятствия не ахти какие, однако запутаться в них немудрено, а это связало бы действия десантников до прибытия подразделений островного гарнизона.

Встречались и совершенно пустые поляны.

- Думаете, здесь не станут садиться фашистские парашютисты? - спросил Жаворонков сопровождавшего его Копнова.

- Вовсе не думаем, товарищ генерал. [180]

- Почему же не оборудовали их?

- Сил не хватило.

- Это не ответ.

- Я доложу коменданту. Бросим саперов. Да и местное население поможет. Сегодня же заеду к Мую...

Жаворонков и Копнов расстались в Кагуле. Копнов тут же уехал в Курессаре, а генерал намеревался побывать еще в Асте у Щелкунова и Тихонова.

По примеру морских летчиков армейская авиагруппа особого назначения в свой третий налет на Берлин должна была брать на внешнюю подвеску по одной ФАБ-500. Надо было проконтролировать их подготовку. К тому же следовало разобраться в конце концов с состоянием материальной части и двигателей ДБ-3ф, в первую очередь в группе майора Щелкунова. По его докладу, капитан Юспин, пробыв на острове три дня, улетел на Большую землю менять баки для горючего, а на другой день за ним последовал и старший лейтенант Шапошников - для замены двигателей. Правда, прилетели задержавшиеся экипажи старших лейтенантов Богачева и Васькова, они приземлились в Кагуле. Двигатели самолета старшего лейтенанта Васькова оказались совершенно непригодными для дальнего полета, и старший инженер Баранов вынужден был отправить его на Большую землю для замены моторов. Туда же улетел и капитан Крюков. Двигатели самолета Богачева тоже нуждались в ремонте, эту заботу на себя взял Баранов. Практически выходило, что в очередной налет на Берлин готова лишь машина одного майора Щелкунова.

Двигатели ДБ-3ф в эскадрилье капитана Тихонова находились в несколько лучшем состоянии, но и они в прошедших двух налетах имели сбои. Так, самолеты старшего политрука Павлова и старшего лейтенанта Соловьева смогли достигнуть лишь Кенигсберга и отбомбились по запасной цели. Само собой разумеется, летчики не виноваты, просто двигатели их самолетов выработали положенные по норме моторесурсы. Следовало бы выделить в армейскую авиагруппу новые ДБ-3ф, а не те, что с первого дня войны почти ежедневно вылетали на бомбардировку тыловых объектов противника.

Конечно, были отказы и у двигателей морской авиагруппы, и значительные, но все же не в такой степени, как в группе майора Щелкунова.

От Кагула до Асте всего полчаса езды. Жаворонков думал еще успеть вернуться на праздничный ужин. 18 августа - День Воздушного Флота. Если бы не война, то в Москве на Тушинском аэродроме состоялись бы большой воздушный парад и красочные показательные выступления летчиков, планеристов и парашютистов, ставшие уже традиционными. А сегодня летчики морской и армейской авиагрупп особого назначения отметят свой праздник мощным бомбовым ударом по Берлину, шестым по счету.

Военком полка Оганезов подал Жаворонкову напечатанный на машинке текст под заголовком: «Советские налеты действуют на нервы берлинцам» с просьбой передать летчикам армейской авиагруппы.

Генерал прочитал:

«Лондон. 17 августа. (ТАСС.) Бернский корреспондент газеты «Ивнинг стандарт» передает, что согласно сообщению берлинского корреспондента «Трибюн де Женев» частые воздушные тревоги начинают действовать на нервы берлинцев, которые спрашивают, что это за бомбардировщики, откуда они прилетают и означает ли их появление начало нового этапа войны.

Бомбардировщики летают так высоко, что их едва обнаруживают звукоулавливатели самого последнего образца. Характерно, что во время этих налетов господствует полная тишина; германские зенитки даже не открывают огня, что вызывает еще большее раздражение у населения».

«Молодец все же Оганезов! Хороший праздничный подарок преподнес летному составу авиагрупп,- подумал генерал.- И когда он успевает? Газеты еще не пришли с Большой земли, а ему все известно...»

Эмка въехала в густой лес, дорога петляла между высокими пушистыми елями. Жаворонков сидел на переднем сиденье, полузакрыв глаза, согретый теплом мотора. Сзади находился майор Боков - неизменный спутник во всех поездках.

Шофер резко затормозил, машина встала.

- В чем дело? - сердито спросил генерал. Шофер показал на дорогу, посреди которой лежала огромная ель.

- Завал!

- Надо объехать...

Генерал не договорил, из-за ели раздалась автоматная очередь, пули просвистели мимо. Шофер включил [182] задний ход и рванул назад по дороге. Заметив справа в лесу полянку, он загнал туда эмку, там развернулся, выскочил на дорогу и дал полный газ. Сзади протрещала новая автоматная очередь. Боков выхватил пистолет, но генерал не разрешил ему стрелять, слишком большое расстояние, да к тому же они уже в безопасности.

- Кайтселиты нас поджидали, не иначе,- объяснил водитель, молодой широкоплечий краснофлотец, присланный Жаворонкову комендантом Береговой обороны Балтийского района.

- Ну, вы просто мастерски развернулись! - похвалил генерал шофера, понимая, что благодаря его сноровке удалось избежать гибели.

В Кагуле находился старший политрук Павловский, и Жаворонков рассказал ему о случившемся.

- Кайтселитов работа, узнаю по почерку,- определил Павловский.- Выследили они вас все же, товарищ генерал. Теперь вам ездить нельзя...

- Что же мне, прикажете под землей ездить?!

- Зачем же под землей. Одному ездить нельзя. Без охраны. - Павловский подозвал высокого белокурого парня.- Вольдемар, возьми с собой отделение и на полуторке сгоняй в Асте. В ельнике завал...

Вольдемар Куйст кивнул в знак согласия и побежал к стоявшей поодаль полуторке. Через минуту с группой бойцов истребительного отряда он уже мчался по дороге к Асте.

Вернулся Куйст примерно через час. Доложил:

- За завалом было человек десять кайтселитов. Все вооружены немецкими автоматами. Дорога очищена.

Павловский подошел к мрачному Жаворонкову, слышавшему доклад разведчика.

- Товарищ генерал, возьмите себе Куйста. Вольдемар тут все знает, на него можно положиться во всем.

Жаворонков хотел было возразить, но, подумав, решил согласиться с предложением Павловского. Старшему политруку виднее, как в данном случае поступить.

Павловский отошел к Куйсту и тихо стал ему что-то [183] говорить.

Шестой налет на Берлин

Воскресный день 18 августа выдался как по заказу - солнечный, ясный, чистый. У всего личного состава морской и армейской авиагрупп особого назначения с самого подъема было приподнятое, радостное настроение. Еще бы, ведь сегодня их профессиональный праздник - День Воздушного Флота. По традиции во всех авиационных частях и соединениях он всегда отмечался торжественным построением. Не хотел нарушать устоявшихся традиций генерал Жаворонков и сейчас, хотя шла война и, казалось бы, не до праздничных ритуалов. Он построил возле командного пункта летный и технический состав, аэродромную команду и подразделения обслуживания, поздравил их с Днем Воздушного Флота СССР и поблагодарил за самоотверженную, поистине героическую работу по выполнению ответственного задания советского правительства - нанесению ответных бомбовых ударов по столице фашистской Германии - Берлину.

- Народный комиссар Военно-Морского Флота адмирал Кузнецов всем вам объявляет благодарность! - сообщил он.

- Служим Советскому Союзу! - мощным аккордом разнеслось в ответ над аэродромом.

Затем Жаворонков зачитал поздравления личному составу авиагуппы с Днем Воздушного Флота, поступившие от командования Ленинградского фронта, Краснознаменного Балтийского флота, Береговой обороны Балтийского района, от рабочих многих ленинградских заводов. Особенно тронуло поздравление английских летчиков.

«...Личный состав королевских военно-воздушных сил шлет личному составу Советских Военно-Воздушных Сил самые теплые приветствия. Мы восхищаемся упорством и мужеством советских летчиков...»

- Сегодня, именно сегодня, в наш прекрасный праздник День Воздушного Флота страны мы нанесем очередной, шестой удар по Берлину! - сказал в заключение Жаворонков.- И я уверен, что экипажи, идущие на столицу фашистской Германии, с честью и достоинством выполнят это боевое задание товарища Сталина!

После торжественного построения состоялся праздничный концерт группы артистов драматического театра [184] Краснознаменного Балтийского флота. Эта группа артистов, возглавляемая ленинградским поэтом Соломоном Фогельсоном, прибыла на остров Сааремаа в начале войны. В ее составе находилась и киноактриса Валентина Телегина, известная всем советским кинозрителям по любимому в стране кинофильму «Учитель». «Гвоздем» концертной программы артистов драмтеатра Балтфлота были неизменные частушки, исполняемые Валентиной Телегиной и ее подругой артисткой Верой Богдановой. Этих актрис знали и горячо любили на острове все и всегда с нетерпением ждали их появления на импровизированной сцене. Частушки, сочиняемые почти всеми артистами, обычно посвящались бойцам тех подразделений и частей, где проходил концерт. Конечно, они были далеки до совершенства литературных форм, но зато шли от души, что нравилось зрителям. Сочиняли и сами исполняли артисты короткие скетчи, сатирические куплеты и пародии на немцев.

Наряду с ежедневными концертами артистам драмтеатра Балтфлота приходилось, и довольно часто, сопровождать машины с боеприпасами, помогать строить оборонительные сооружения, нести вахту по охране складов. Ведь положение на островах осложнялось, они были блокированы с суши, моря и воздуха. И потому каждый человек вне зависимости от ранга, занимаемой должности и профессии, сознавая личную ответственность, делал все возможное для защиты ставшего родным Моонзунда.

С импровизированной сцены, созданной из поставленных в ряд трех грузовых автомашин с открытыми бортами, ведущий поздравил летчиков с Днем Воздушного Флота и объявил первый номер праздничного концерта.

Артисты исполняли отрывки из пьес, читали стихи, пели народные песни, танцевали. Каждое их выступление встречалось громкими аплодисментами и неизменным требованием повторить на бис. Когда же ведущий концерт объявил об исполнении «Маркизы-Гитлеризы» - пародии на Гитлера и его генералов и адмиралов, зрители повскакали с мест, бурно приветствуя предстоящий номер хлопками и выкриками:

- Даешь «Маркизу-Гитлеризу»! Даешь!..

«Маркиза-Гитлериза» была, пожалуй, самой популярной на Сааремаа, без нее не проходил ни один концерт. Она исполнялась на мотив всем хорошо известной песенки [185] Леонида Утесова и его дочери Эдит «Все хорошо, прекрасная маркиза». Артисты, удачно загримированные под Гитлера, начальника штаба верховного главнокомандования вооруженных сил фельдмаршала Кейтеля, главнокомандующего военно-морским флотом гррс-адмирала Редера и командующего авиацией рейхсмаршала Геринга, своей талантливой игрой сглаживали сочиненные ими же слабые, подчас примитивные стихи, и под аккомпанемент баяниста с завидным юмором доносили их до восторженных зрителей.

Первым своему «фюреру» о ходе войны с русскими докладывал «фельдмаршал Кейтель». Подергивая черные усики и без конца поправляя челку, «Маркиза-Гитлериза» спрашивал:

Фельдмаршал мой! Я жду доклада,

На фронте как дела идут?

И скоро ли Москвы осада?

Когда солдаты в Москву войдут?

«Фельдмаршал», смешно перекладывая монокль с одного глаза на другой и гарцуя, восхищенно докладывал о «достижении» сухопутных войск на восточном фронте.

Все хорошо, «Маркиза-Гитлериза»!

Все хорошо! Война - легка.

Ни одного печального сюрприза,

За исключеньем пустяка:

Земля российская жадна!

Пять армий слопала сполна,

В расход пустила сто бригад...

Кресты на ней везде стоят,

А вместо свечек - танки жгут.

И артиллерии капут!

Под зад коленом больно бьют,

В Москву войти нам не дают

И говорят: «Даешь Берлин!

Вобьем фашистам в пузо клин!»

Молниеносный план трещит...

Солдат «Хайль Гитлер!» не кричит

Иван нас лупит в гриву, в хвост;

Фриц удирает во весь рост...

А в остальном, «Маркиза-Гитлериза»,

Все хорошо, все хорошо!

В таком же ключе, под беспрерывный хохот зрителей, докладывал об «успехах» своего военно-морского флота «грос-адмирал Редер». Но больше всего авиаторам понравилась, конечно, сцена с «рейхсмаршалом [186] Герингом».

Рейхсмаршал мой! Необходимо

И о люфтваффе дать доклад.

Мои асы непобедимы!

Летают словно на парад!

Хвастливый «рейхсмаршал», весь обвешанный крестами, петухом ходил по сцене, обвораживая своего «фюрера».

Все хорошо, «Маркиза-Гитлериза»!

Все хорошо! Война - легка.

Ни одного печального сюрприза,

За исключеньем пустяка:

Мы в синем небе не одни -

Нас заклевали «ястребки»,

И «чайки» тоже - вот беда! -

Все щиплют наши «мессера»!

А «птички» эти хоть малы,

Но так отважны и смелы,

Что дерзко в небе голубом

Грозят нам русским кулаком!

И с ними «илы» заодно

Пускают «юнкерсы» на дно.

Твои хваленые асы

Хвосты поджали, словно псы,

И лишь взлетят - кричат: «Сдаюсь!

О фаттер, муттер, я боюсь...»

А в остальном, «Маркиза-Гитлериза»,

Все хорошо, все хорошо!

Ведущему концерт стоило большого труда успокоить возбужденных зрителей.

- Бис! Браво! Давай еще! Бис!..- неслось со всех сторон.

- А теперь, дорогие товарищи, в заключение нашего праздничного концерта специально для вас... вас, героев-летчиков, бомбивших столицу фашистской Германии - Берлин, частушки на бис! - объявил ведущий, когда краснофлотцы и офицеры несколько приутихли.

На самодельную сцену поднялся баянист, следом за ним вспорхнули бойкие подружки в ситцевых цветастых платьях - актрисы Валентина Телегина и Вера Богданова. Баянист лихо заиграл, притопывая в такт правой ногой, и веселые подружки, сменяя друг друга, с озорным переплясом запели только что сочиненные частушки.

Жаворонкова генерала

Страна на остров провожала.

И оттуда, со всех сторон

Шлет на Берлин ДэБэ-три он, [187]

Жутко стало жить берлинцам:

Бомбы воют поутру.

Ведь налеты на столицу

Им совсем не по нутру.

Наш Гречишников Василий

Клином вышибает клин.

Пятисотками своими

Точно он бомбит Берлин.

Сменил Геринг три рубашки,

Маршала бросает в жар.

В небе кружатся «букашки»,

А на земле - большой пожар.

Ефремов, Плоткин, Есин, Фокин

Пилоты - просто мастера!

Летают смело над Берлином,

Боится их вся немчура.

Ночью мучается Геббельс,

Пересохло все во рту.

Он страшится бомб советских,

Просыпаясь весь в поту.

Гитлер стонет на постели,

Не дает заснуть кошмар.

Преображенский над Берлином -

Мощный надо ждать удар.

Наши соколы-балтийцы,

Примите вы от нас привет.

Смелей летайте над Берлином,

Затмите гитлеровцам свет!

Подружек-исполнительниц благодарные зрители долго не отпускали со сцены. К ним поднимались краснофлотцы с охапками полевых цветов, сорванных на аэродроме, и буквально заваливали ими Валентину Телегину и Веру Богданову.

Праздничный концерт группы артистов драматического театра Краснознаменного Балтийского флота надолго запомнится каждому авиатору и особенно тем, кто сегодня, в День Воздушного Флота страны, летит на Берлин.

Флагманский дальний бомбардировщик медленно набирал высоту, пробивая многокилометровую толщу кучевых облаков, нависших над Балтийским морем. Моторы гудели натужно, особенно надрывался правый, что обеспокоило Преображенского. Скорее бы перейти в горизонтальный полет, тогда можно было бы несколько сбавить обороты правого мотора, дать ему передохнуть. И взлетали они на этот раз с аэродрома труднее обычного; все же пятисоткилограммовая авиабомба на внешней подвеске влияет на скорость и довольно сильно. [188]

Сказывалась, и значительно, мягкая грунтовая взлетная полоса и, конечно же, изношенность моторов.

Слева, внизу за облаками, осталась Виндава. Невольно вспомнил Преображенский прошлый вынужденный налет на порт. «Неужели и сегодня откажет один из моторов? - обожгла его мысль. - Нет, нет и нет! Тяните, моторчики, тяните, милые...»

- Штурман, Петр Ильич, мы должны дойти до нашей новой цели, - передал Преображенский Хохлову. - Дойти во что бы то ни стало!

- Дойдем, командир, обязательно дойдем, Евгений Николаевич, - весело отозвался Хохлов. У него было хорошее, приподнятое настроение, вызванное прекрасным концертом группы артистов драматического театра Краснознаменного Балтийского флота, данным специально для летчиков в их профессиональный праздник. Правда, сегодня вечером надо было бы по традиции поднять бокал вина в честь праздника, но генерал Жаворонков посчитал, что именно в этот знаменательный для летчиков день праздничные подарки в виде пятисоткилограммовых авиационных бомб с добавлением соток должны быть отправлены фашистам в Берлин.

- А свой праздник, День советской авиации, завершите завтра, - сказал на прощание Жаворонков. - Праздничный обед с поросенком будет ждать вас.

- Какой же это поросенок без вина? - высказался за всех Хохлов.

- Угостим вас и кое-чем покрепче, - пообещал генерал.

Бомбардировщик пробил облачность лишь на высоте пяти с половиной тысяч метров. Преображенский еще поднялся на полкилометра и перевел самолет в горизонтальный полет. Прислушался к рокоту моторов, кажется, тянут пока нормально, правда, правый все же чуточку сдает.

- Не беспокойтесь, Евгений Николаевич, сегодня свои праздничные подарки мы точно адресуем новой, особо важной цели, - продолжал Хохлов.- Получайте, господа-фашисты, от морских летчиков Краснознаменной Балтики! Прямо с доставкой. Хотя, не сегодня, а уже завтра, - поправился он. - Через один час пять минут наступит девятнадцатое августа тысяча девятьсот сорок первого года...

- К цели будем подходить на высоте шести тысяч [189] метров,- перебил Преображенский разошедшегося штурмана.

- Добро! Точность попадания подарков прямо в руки адресата от этого только увеличится. А если еще снизиться на километрик, тогда... Нет, отставить, командир, сталкиваться с аэростатами заграждения нету никакой охоты...

Преображенский не обращал внимания на разглагольствование штурмана, его все больше и больше беспокоило состояние правого мотора. Сбавил ему обороты, давая поостыть, передохнуть. Но и левый мотор начал гудеть более натужно.

Спад рокота правого мотора уловил, наконец, и штурман.

- Командир, что с правым? - поинтересовался он. В его голосе уже появились тревожные нотки.

- Греется, чертяга,- как можно равнодушнее произнес Преображенский.

- Как и в прошлый раз?

- Примерно...

- А левый?

- И левый начинает капризничать.

- Что с ним происходит?

- Тоже перегрелся малость...

Минут двадцать каждый из членов экипажа с беспокойством вслушивался в рокот моторов самолета. Улучшения не намечалось, особенно в правом, хотя летчик все время и щадил его, снижая обороты. Но от этого сильнее грелся левый мотор, получавший большую нагрузку, а если начнет резко сдавать и тот, тогда до Берлина не дотянуть.

- Командир, может... может, опять по запасной цели ударим? - предложил Хохлов, понимая, что кому-то из экипажа первому приходится предлагать запасной вариант.- На траверзе немецкий военный порт Пиллау. Кораблей там предостаточно, как в бочке сельдей...

- Ключ у тебя на месте, Петр Ильич? - вместо ответа спросил Преображенский.- Не забыл в Кагуле?

- Как же, забуду я теперь. Вот он, рядом. В полетной сумке. Отныне и навсегда он от меня никуда,- отозвался Хохлов, не понимая, к чему клонит полковник.

- Так ключ-талисман чего тебе, лично тебе говорит? На запаску свернуть или продолжать идти на Берлин? [190]

- Вон вы о чем,- засмеялся Хохлов.- Мой ключ всегда за Берлин, но моторы же, командир, моторы...

- Стрелок-радист? - спросил Преображенский.

- На Берлин, товарищ полковник! - ответил сержант Кротенко.

- Воздушный стрелок?

- Товарищ командир, только на Берлин! - произнес старший сержант Рудаков.- А как же иначе?!

- Штурман?

- Обижаете, командир! - обиделся Хохлов.-Даешь Берлин! Даешь новую, особо важную цель!

- Решение экипажа утверждаю. Идем прежним курсом, на Берлин! - в голосе полковника зазвучал металл.

Время относительно спокойного полета над Балтийским морем заканчивалось. ДБ-3 подходил к береговой черте правее Штеттина. Сейчас их встретят зенитки или ночные истребители.

- Нам повезло, командир! - послышался бодрый голос штурмана.- Земля скрыта густой облачностью. Не увидят нас немцы.

Действительно, облака надежно скрыли советские дальние бомбардировщики. С земли был слышен лишь гул их моторов, и как ни старались немецкие прожектористы пробить лучами толщу облаков, ничего не получалось. И все же зенитная артиллерия открыла огонь, видимо, хотела просто психологически воздействовать на советских летчиков. Шапок от разрывов немецких зенитных снарядов нигде не было видно, они лопались в густых облаках.

- До Берлина пятнадцать минут! - объявил Хохлов.

- Штурман, точнее курс,- потребовал Преображенский.- Как можно точнее...

- Если, командир, не будете рыскать от зениток и ночников - на боевой выйдем точно,- пообещал Хохлов.

- Не буду. Курса, высоты и скорости не изменю ни при каких обстоятельствах,- заверил Преображенский.

Моторы хоть и грелись, особенно правый, но тянули пока вполне удовлетворительно. А когда самолет освободится от бомбовой нагрузки - станет им намного легче.

Облачность вдруг резко оборвалась, и слева над бомбардировщиком засиял серп луны. При его свете под фюзеляжем стали видны контуры большого населенного [191] пункта. Зенитная артиллерия прекратила огонь, значит, вот-вот появятся на перехвате ночные истребители.

- Кротенко, Рудаков, товарищи сержанты, глядите в оба,- предупредил Преображенский.

Немецкие ночные истребители не заставляли себя долго ждать, им особенно хотелось отразить от Берлина первый советский бомбардировщик.

- Вижу ночника! - донесся тревожный голос Кротенко.- Идет наперерез с верхней правой полусферы!

- Ночник с нижней правой полусферы! - прозвучал доклад воздушного стрелка Рудакова.

- Ну, когда заходят на курс атаки сразу два истребителя - успех минимальный,- усмехнулся Хохлов.- Помешают друг другу...

Преображенский скосил глаза вправо, заметил пучки света от лучей фар-прожекторов ночных истребителей. Штурман, пожалуй, прав, одновременно истребителям атаковать советский самолет несподручно.

- Кротенко, Рудаков! Огня не открывать,- упредил стрелков Преображенский.- Не будем раньше времени демаскировать себя.

Ночные истребители промчались мимо, так и не поймав лучами советский бомбардировщик. Они скрылись в темноте, очевидно, заходили на новый круг или, скорее всего, пытались атаковать идущего следом бомбардировщика.

Под фюзеляжем уже видны очертания затемненного Берлина.

- До цели пять минут!

- Штурман, Петр Ильич, точней выходи на боевой курс! - умолял Преображенский.

- Не волнуйтесь, командир. Сделаю все возможное и даже невозможное,- ответил Хохлов, не понимая, почему так беспокоится полковник. Раньше он полностью доверял штурману. Что же это такая за особо важная цель, если из-за нее командир полка сам не в себе? Ведь он всегда завидовал крепким нервам Преображенского! А тут они начали сдавать.

- Выходим на боевой! Даю корректировку,-предупредил Хохлов и с помощью сигнальных огней начал выводить бомбардировщик на последнюю прямую линию.

Преображенский с максимальной точностью выполнял команды штурмана. Сердце его начинало учащенно биться: еще бы, под ними уникальная цель - правительственный [192] квартал, в котором помещена и резиденция Гитлера. Он детально изучил план Берлина, мысленно представил себе маленький квадратик, расположенный на пересечениях главных магистралей города Герман-Герингштрассе, Фоссштрассе, Вильгельмштрассе и Парижской площадью, рядом с парком Тиргартен. Из этого маленького квадратика уж совсем незаметной точкой выглядело здание новой канцелярии с самой резиденцией Гитлера и его рабочим кабинетом на втором этаже.

- Боевой!

Пальцы до боли сжали ручку штурвала, взгляд застыл на приборах, указывающих курс, скорость и высоту полета.

- Так держать!

Конечно, обитатели правительственного квартала при объявлении воздушной тревоги уже спустились в надежные бункера. Но хорошо бы уничтожить хоть здание. Попасть с такой высоты пятисоткилограммовой бомбой в резиденцию Гитлера практически невозможно, и все же чем черт не шутит...

- Есть! - резанул в ушах голос штурмана, нажавшего кнопку электросбрасывателя.- Пошли праздничные подарки!..

Облегченный бомбардировщик подпрыгнул, моторы заработали ровней. Томительное ожидание падения ФАБ-500 и трех ФАБ-100.

- Есть цель! - радостно закричал Хохлов.- Вижу четыре оранжевые точки! Одна очень большая. От пятисотки. Командир, на обратный курс!

Гадать, угодила ли хоть одна из сброшенных авиабомб именно на резиденцию Гитлера или хотя бы на сам правительственный квартал, трудно, да и нет больше надобности. Теперь поскорее бы выйти к Балтийскому морю сквозь частокол зенитного огня, чередующегося с атаками ночных истребителей.

По примеру морских летчиков капитан Тихонов, как и майор Щелкунов, в свой третий полет на Берлин взял на внешнюю подвеску одну ФАБ-500, а ФАБ-100 и ЗАБ-50 загрузил в бомболюки. Стрелок-радист старшина Коневцев вывел на пятисотке белой краской: «Подарок Гитлеру!».

- Наш праздничный гостинец,- пояснил он.

Оторвались от взлетной полосы сравнительно легко. И сразу врезались в облака. Более трех часов предстояло лететь в темноте.

Тихонов особо не беспокоился, у него штурман лейтенант Лаконин хоть и молод, но дело свое знает отлично. Ведь в такой же почти облачности они летели в прошлый раз, и Лаконин точно вывел ДБ-3ф на цель.

Сегодня их цель - авиационные заводы Мессершмитта. ФАБ-500 на борту очень кстати, взрыв от нее разнесет заводской корпус на кирпичики.

- Вениамин Иванович, на вас вся надежда,- сказал в микрофон Тихонов штурману.

- В чем именно, Василий Гаврилович? - не понял Лаконин.

- Послать пятисотку прямо в сборочный цех!

- Пошлем. А чего тут? Раз надо. Ради нашего праздничка.

- Тогда веди...

Тихонов попытался забраться на самый потолок, чтобы пробить облачность, но безрезультатно. Вынуждены были лететь в облаках, хотя это и сказалось на скорости. К тому же висящая на внешней подвеске ФАБ-500 увеличивала сопротивление воздуха и еще более снижала скорость. Вскоре начало греться масло в левом моторе - первый показатель того, что двигатель работает ненормально.

- Находимся на траверзе острова Борнхольм,- сообщил Лаконин.

«Скоро Штеттин»,- подумал Тихонов.

Сообщать о выходе к территории Германии не требовалось, об этом напоминали сами немцы. Прожекторы и зенитные батареи были наготове. Однако на этот раз облака висели очень низко над землей. Лучи никак не могли пробить их толщу, а потому и зенитки стреляли не прицельно, а просто так, для острастки.

- До Берлина двадцать минут,- предупредил Лаконин.

- Дойдем,- ответил Тихонов, с беспокойством поглядывая на стрелку, показывающую температуру масла в левом моторе. Стрелка скатывалась вниз, что означало большой перегрев.

Под самолетом белели от прожекторных лучей дымчатые облака. Бомбардировщик словно катился по ним, временами подпрыгивая как на ухабах.

- До Берлина пятнадцать минут,- раздался голос штурмана.

Облачность кончилась. Прямо перед глазами встали длинные, тонкие, яркие лучи. Они раскачивались из стороны в сторону. Их было много. Тихонов начал было их считать, но скоро сбился. Лучи не стояли на месте, они перекрещивались, суетливо метались по небу, временами замирали на секунду-другую, упираясь в зенит.

Вражеские зенитки молчали. Значит, в воздухе сейчас ночные истребители-перехватчики.

- Старшина, глядите в оба! - предупредил Тихонов стрелка-радиста.

И сам он, и штурман Лаконин озирались по сторонам, отыскивая глазами светящиеся фары «мессеров». Вон справа один, за ним еще. И над головой.

- Слева по борту ночник! - донесся голос старшины Коневцева.

Тихонов повернул голову: светлячок, выпустив узенький, как щупальце, луч, догонял ДБ-3ф. Неужели засек?

- Старшина, встретить как полагается,- передал Тихонов.

- Да уж получит фашист по первое число!

Надежды на то, что пулеметом можно сбить с курса немецкий истребитель, у Тихонова не было. Но если при этом еще применить резкий маневр, то вполне можно скрыться в темноте.

Раздалась пулеметная очередь,- это старшина открыл огонь. В ответ рядом с ДБ-3ф пронеслась раскаленная цепочка - трассирующие пули, выпущенные истребителем. Тихонов с разворотом повел машину вниз, огненные трассы прошли стороной.

- Как там, старшина?

- Потерял нас ночник, товарищ капитан,- ответил Коневцев.

Тихонов вывел машину в горизонтальный полет.

- Вениамин Иванович, сбил я вас с точного курса,- сказал он штурману.- Давайте-ка поправку...

- Ничего, это мы мигом,- ответил Лаконин. Берлин притаился в ночи, не видно ни огонька.

- Подходим к цели,- предупредил Лаконин.

Тихонов уменьшил оборотил обоих двигателей, привычный гул сменился шипящим звуком. На земле едва ли будет слышен этот свист, а значит, и удар для гитлеровцев окажется неожиданным.

- Цель под нами! - Кройте ее на всю катушку, штурман!

Сработали пиропатроны. Первой пошла пятисотка. За ней вывалились сотки.

- Конец работе!

Тихонов начал разворот на обратный курс,

- Есть взрыв! - услышал он радостный голос стрелка-радиста.

Посмотрел вниз: огромное пламя охватило заводские постройки - это взорвалась ФАБ-500.

- Есть! Еще взрывы! - ликовал стрелок-радист.

Тихонову было уже не до них. Масло в левом моторе перегрелось, расход его увеличился, хватит ли на обратный маршрут? Он даже не обращал внимания на лучи прожекторов и шапки от разрывов зенитных снарядов, сопровождавших ДБ-3ф. Мысль о чрезмерном расходе масла тревожила его. Правда, можно лететь и на одном моторе, как пришлось майору Щелкунову, ведь бомбы сброшены, машина облегчена.

Еще больше расстроился Тихонов, когда увидел, что масло начало греться и в правом двигателе. Для него это означало временное прекращение полетов на Берлин, а может быть, придется лететь на Большую землю для замены двигателей.

Ну, а сейчас одна задача: дотянуть до аэродрома.

Из сообщения ТАСС:

«В ночь с 18 на 19 августа имел место налет советских самолетов на район Берлина. На военные и промышленные объекты Берлина сброшены зажигательные и фугасные бомбы. В Берлине наблюдались пожары и взрывы.

Все наши самолеты вернулись на свои базы».

Неудачный эксперимент

Жаворонков тщательно анализировал все налеты на Берлин. Каждый летчик по возвращении в Кагул докладывал ему о своих наблюдениях, и теперь у него сложилась полная картина о зенитном и авиационном прикрытии столицы фашистской Германии. Сидя в штабной землянке, Жаворонков углубленно думал над оптимальными вариантами бомбометания. Требовалось более точно поражать военные и промышленные объекты, и в то же время из-за плотности зенитного огня летчикам [196] трудно осуществлять прицельное сбрасывание. Безопасной в создавшихся условиях являлась высота 6000 метров.

От работы генерала отвлек вошедший радист.

- Вам радиограмма от наркома Военно-Морского Флота, товарищ генерал! Срочная!

Жаворонков прочитал радиограмму, болезненно сморщился. Нарком сообщал, что на Сааремаа вылетает представитель Ставки Верховного Главнокомандования В. К. Коккинаки.

Адмирал Кузнецов явно недоволен руководителем налетов на Берлин, а наркому, соответственно, выразил неудовольствие сам Верховный, который требовал применять 1000-килограммовые бомбы. Действительно, по своей конструкции ДБ-3 мог нести на внешней подвеске бомбу весом в 1000 килограммов, если на нем стояли новые моторы и аэродром имел взлетную полосу с твердым покрытием. А моторы на самолетах Преображенского и Щелкунова давно уже выработали все положенные по нормам ресурсы и поднимались они с грунтовой взлетной полосы, к тому же явно недостаточной по длине.

Жаворонков забеспокоился. Может быть, он и правда напрасно приказал летчикам авиагруппы брать на внешнюю подвеску лишь ФАБ-250 и ФАБ-500? Ведь несмотря на выработанные моторами ресурсы, дальние бомбардировщики свободно перекрывают расстояние почти в 1800 километров. А майор Щелкунов, у которого на подходе к Берлину отказал правый мотор, сумел все же отбомбиться и дотянул до аэродрома на одном моторе. Выходит, командующий военно-воздушными силами ВМФ подвел своего наркома?!

Жаворонков вызвал Преображенского.

- Читайте, Евгений Николаевич,- протянул он радиограмму.

По мере чтения губы полковника сжимались, лоб пересекли морщины.

- Да на некоторых машинах моторы греются уже с ФАБ-двести пятьдесят! - взволнованно произнес он.

- А на остальных?

- С одной ФАБ-пятьсот едва доходим до Берлина.

- И все же если тысячекилограммовую брать? - настаивал Жаворонков.

Преображенский развел руки в стороны, потом резко, со вздохом опустил ладони на колени. [197]

- Товарищ генерал, дайте мне новую машину! Я возьму на внешнюю подвеску ФАБ-тысяча да еще все бомболюки заполню!

Жаворонков вяло улыбнулся.

- Ладно, вы меня убедили,- устало проговорил он.- А вот убедим ли мы представителя Ставки?

Коккинаки прилетел в тот же день на истребителе И-16. Жаворонков встретил его у подземного командного пункта.

- Теперь понятно, почему ваши бомбардировщики целехоньки, Семен Федорович! - восторженно произнес Коккинаки, пожимая руку Жаворонкову.- Великолепно вы замаскировали аэродром! Грешным делом, я подумал, что не сюда прилетел.

- Морские летчики на выдумку хитры, Владимир Константинович,- ответил Жаворонков.

Он пригласил московского гостя в землянку.

- Вы знаете цель моего прибытия? - спросил Коккинаки.

- Да. Я получил радиограмму от наркома.

- Так почему же до сих пор ваши летчики не берут на внешнюю подвеску ФАБ-тысяча? - поинтересовался Коккинаки.- Я жду вашего ответа, Семен Федорович.

- Лучше меня ответят те, кто летает на Берлин,- сказал Жаворонков.- А я, видите, с земли координирую полеты.

Коккинаки сухо засмеялся:

- Ну, ну, Семен Федорович! Вы здесь все решаете.

- Решаю я, действительно,- согласился Жаворонков.- А вот летают на Берлин летчики первого минно-торпедного полка.

Он вызвал своего адъютанта майора Бокова, попросил:

- Пригласите, пожалуйста, ко мне полковника Преображенского. Он где-то тут, рядом.

- Есть, товарищ генерал! - козырнул Боков и вышел.

Преображенский явился быстро (он уже, как и вся авиагруппа особого назначения, знал о прилете в Кагул представителя Ставки), поздоровался. С летчиком-испытателем Коккинаки они не были лично знакомы, хотя и знали друг о друге.

Коккинаки шагнул навстречу, дружески протянул Преображенскому руку. [198]

- Поздравляю вас с присвоением высокого звания Героя Советского Союза, товарищ полковник!

- Благодарю, Владимир Константинович.

- Весь советский народ восхищен вашими морскими летчиками! В такое тяжелое для нашей страны время вы бомбите столицу фашистской Германии - Берлин!

- Делаем все возможное, Владимир Константинович.

Коккинаки усмехнулся, предложил Преображенскому табуретку и, когда тот сел, не спеша заговорил, четко выговаривая каждое слово.

- Тут я с вами не согласен, дорогой полковник. И не только я... Если бы делали все возможное - вдвойне вам честь и хвала! - Он придвинул свою табуретку ближе к Преображенскому, наклонился к нему.- Давайте говорить напрямую, как специалист со специалистом, как летчик с летчиком.

- Я слушаю вас, Владимир Константинович,- Преображенский выдавил из себя сухую улыбку, заранее зная, о чем пойдет этот неприятный для него разговор.

- Один вопрос. Один-единственный,- начал Коккинаки.- Почему...- он повторил, но уже строже - Почему ваши прославленные морские летчики не берут на внешнюю подвеску ФАБ-тысяча? Ведь конструктивные особенности самолета Ил-четыре или ДБ-три позволяют брать на борт еще большую бомбовую нагрузку! И практикой это давно проверено.

Преображенский в знак согласия закивал головой.

- Все верно, Владимир Константинович. Все верно. Машина ДБ-3 хорошая, даже отличная! Спасибо ее конструктору Сергею Владимировичу Ильюшину. От нас, летчиков, спасибо. Но в наших, наших конкретных условиях с ФАБ-тысяча или двумя ФАБ-пятьсот она не потянет.

- Изношенность моторов, грунтовая взлетная полоса, дальность полета на потолке, погодные условия - знаю! - сказал Коккинаки.- Я подробнейшим образом изучил все отчеты командующего ВВС флота о налетах на Берлин.

Жаворонков, терпеливо следивший за разговором опытных летчиков, вспыхнул.

- В моих отчетах что-то сомнительное? - не сдержался он.

Коккинаки замотал головой.

- Что вы, что вы, товарищ генерал! Все верно, все [199] точно, правильно. Но, дорогие товарищи, вы просто перестраховываете себя.

Преображенский резко поднялся с табуретки.

- Уж не хотите ли вы обвинить нас в трусости? - в упор спросил он.

- Никогда, полковник,- жестом руки Коккинаки предложил Преображенскому снова сесть на табуретку.- Бомбить Берлин могут лишь отважные экипажи. А вот с перестраховкой... то я исходил из того, что вы же никогда и не пробовали взять на внешнюю подвеску ФАБ-тысяча. Одни эмоции, предположения, расчеты...

- Расчеты верны.

- Позвольте выразить сомнение,- не согласился Коккинаки.- Можете доказывать кому угодно, только не мне. Я эту машину знаю не хуже вас.

- Да кто спорит, Владимир Константинович?! - вмешался в разговор Жаворонков.- Вы, лично вы первым испытывали Ил-четыре, ставили на нем мировые рекорды по дальности полета и поднятию тяжестей. Знаем, все знаем. И гордимся вами, поверьте.

- Дали бы мне такой самолет, какой тогда был у вас, в спортивном варианте, новенький, я бы на Берлин взял ФАБ-тысяча на внешнюю подвеску и загрузил бомболюки десятью ФАБ-сто! - заверил Преображенский.- А наши машины серийные, потрепанные в боях, изношенные...

Слова Преображенского не понравились Коккинаки, задели его уязвленное самолюбие, на щеках у него даже выступили красные пятна.

- Вы что же, полковник, полагаете, что мой опыт... что я...

- Вовсе нет, уважаемый Владимир Константинович,- перебил Жаворонков, стараясь смягчить резкость высказываний командира полка.- Полковник Преображенский просто подчеркнул наши непростые условия, беспокоится за выполнение правительственного задания по ответной бомбардировке Берлина.

Преображенский спохватился, командующий ВВС флота осуждает его несдержанность в разговоре с представителем Ставки, виновато склонил голову.

- Вы, Владимир Константинович, как летчик должны нас понять...

- Я-то вас понимаю, хорошо понимаю, а вот вы меня нет! Не хотите понять,- несколько успокоился [200] Коккинаки.- Не по своей же воле я прилетел на остров Сааремаа. Меня направила Ставка...

- И это нам известно,- произнес Жаворонков.- Что же касается злополучных ФАБ-тысяча, то у меня есть предложение, Владимир Константинович.

- Какое предложение, Семен Федорович? - оживился Коккинаки.

- Поскольку ни я, как командующий ВВС флота, ни командир полка вас не переубедили, давайте послушаем, что скажут те, кто водит группы дальних бомбардировщиков на Берлин.

Коккинаки задумался над предложением генерала. В конце концов надо выслушать всех, а уж потом принимать решение.

- Хорошо, давайте говорить с командирами групп,- согласился он.

На встречу с представителем Ставки Верховного Главнокомандования генерал пригласил командиров морской и армейской авиагрупп Преображенского и Щелкунова, командиров эскадрилий Ефремова, Гречишникова, Плоткина и Тихонова, флагманских штурманов Хохлова, Малыгина и Лаконина, военкома Оганезова и старшего инженера Баранова. Представлять Коккинаки не требовалось, каждый отлично знал и летчика-испытателя и его рекорды на самолете ДБ-3.

17 июля 1936 года он поднялся на высоту 11 294 метра с грузом 500 килограммов, а через девять дней - на 11402 метра с грузом 1000 килограммов. 21 августа Коккинаки с тысячекилограммовым грузом взял высоту 12 101 метр, превысив все ранее имевшиеся достижения. Мировой рекорд был установлен 7 сентября этого же года, когда ему на ДБ-3 удалось с грузом в 2000 килограммов достигнуть 11 005 метров высоты.

Коккинаки принадлежали выдающиеся достижения и в дальности полета на ДБ-3. 26 августа 1937 года он пролетел 5000 километров с грузом 1000 килограммов по маршруту Москва - Севастополь - Свердловск - Москва с рекордной средней скоростью 325 километров в час. Вместе со штурманом Бряндинским 27 и 28 июня 1938 года Коккинаки совершил беспосадочный перелет из Москвы на Дальний Восток, за что ему было присвоено звание Героя Советского Союза. И, наконец, 29 апреля 1939 года Коккинаки и штурман Гордиенко на ДБ-3 без пересадки перелетели через Атлантический [201] океан из Москвы в Соединенные Штаты Америки, продемонстрировав всему миру отличные летные качества советского самолета.

Высказались все летчики и штурманы, летавшие на Берлин. Мнение их было единым: брать ФАБ-1000 или две ФАБ-500 на имеющиеся самолеты нельзя. Материальная часть бомбардировщиков основательно изношена, моторы выработали свои ресурсы, мощность их упала, и поэтому нет никакой гарантии безопасности взлета бомбардировщика по грунтовой полосе с такой нагрузкой. К тому же летать на Берлин приходится на предельной высоте, отчего расход бензина очень большой. При увеличении нагрузки расход горючего еще более возрастет, и тогда его может не хватить на обратный путь.

Коккинаки слушал не перебивая, делал карандашом пометки в блокноте.

- Кроме состояния техники надо учитывать еще и состояние экипажей, и в первую очередь пилотов,- сказал Оганезов.

Военком 1-го минно-торпедного полка заметил правильно, Жаворонков вполне был с ним согласен: люди устали, вымотались. Полет длится более семи часов, происходит он в сложных условиях: ночью, на высоте около 7000 метров, при кислородном голодании, в холоде, под воздействием у цели зенитной артиллерии и истребителей врага. Люди действовали на пределе своих физических и моральных сил, особенно над Берлином. Когда же ДБ-3 подходили к своему аэродрому, то напряжение спадало, летчики расслаблялись, внимание, так необходимое для точного расчета посадки, притуплялось, и некоторые платили за это жизнью. Так во время приземления взорвались бомбардировщики лейтенантов Александрова и Кравченко.

Доводы летчиков и штурманов все же до конца не убедили Коккинаки, хотя со многими выступлениями он, как летчик-испытатель, внутренне соглашался. Заключение его было коротким, ведь едва ли стоило представителю Ставки вступать в спор, решают ведь не экипажи, а командующий ВВС флота генерал-лейтенант авиации Жаворонков. Коккинаки поблагодарил присутствующих за откровенные выступления, сказав, что понимает трудности, возникшие у летного состава авиагруппы особого назначения, напомнил о необходимости наращивания [202] ударов по Берлину, для чего следовало применять бомбы самого крупного калибра, и пожелал удачи экипажам в выполнении почетной и ответственной боевой задачи по ответной бомбардировке столицы фашистской Германии. Что касается ФАБ-1000, то он все же полагает вполне возможным брать ее на внешнюю подвеску. А окончательное решение они примут вместе с командующим ВВС флота.

Вернулся в землянку Коккинаки недовольный и расстроенный. Летчики и штурманы во главе со своим командиром словно сговорились, как огня боятся ФАБ-тысяча. Да и генерал Жаворонков их поддерживает. А у него задание, личное задание Верховного Главнокомандующего, который требует бомбить Берлин авиабомбами самого крупного калибра. Даже трудно представить, как отнесется к нему Сталин, когда он вернется в Москву ни с чем. Такого еще не бывало, чтобы желание Сталина кто-то не выполнил.

Преображенский хотел было остаться со своими летчиками, но Жаворонков попросил его пройти вместе с ним в землянку к Коккинаки. Ведь предстоял еще самый серьезный разговор с представителем Ставки, и мнение командира полка будет не последним. Насупившись, они оба сосредоточенно молчали, понимая состояние явно рассерженного Коккинаки. Да и им было не легко, вопрос касался жизни и смерти вверенных боевых экипажей авиагруппы особого назначения.

Вошел с подносом адъютант командующего майор Боков, поставил на стол три стакана горячего крепкого чая, холодную закуску и молча вышел.

- Владимир Константинович, перекусим слегка,- предложил Жаворонков.

Коккинаки словно не расслышал приглашения генерала, мысленно он все еще спорил с выступавшими на совещании летчиками и штурманами, опровергал их доводы.

- Собственно, я заранее предвидел, что скажет мне ваш летный состав,- подвел он итоги совещания.- Каков поп, таков и приход. Каков командир полка, таковы и его подчиненные.

- Я горжусь своими подчиненными! - стараясь говорить спокойнее, ответил Преображенский.- У нас в полку отлично подготовленные, опытные экипажи. Если бы везде были такие, мы не отступали бы от немцев!

Коккинаки плохо слушал, о чем говорил Преображенский, думая о своем.

- Товарищ полковник, а почему вы не выступили на совещании? - спросил он, искоса поглядывая на раскрасневшееся, воспаленное лицо Преображенского.

- Свое личное мнение я вам уже высказал, Владимир Константинович.

- Я думал, грешным делом, вы встанете и скажете, что первым полетите на Берлин с ФАБ-тысяча. Пример, так сказать, покажете. По существующему в армии и на флоте командирскому принципу: делай как я!

Преображенский прикусил нижнюю губу, сдерживая себя. И все же резко сказал, хотя Жаворонков взглядом и просил его промолчать:

- Своим долгом я считаю как можно дольше громить немцев, по крайней мере до тех пор, пока мы не очистим от них нашу землю. Моя же бессмысленная смерть от предлагаемого вами эксперимента долгожданный час победы не приблизит. Другое дело, гибель при выполнении боевого задания, над Берлином...

- Значит, боитесь?! - по-своему расценил Коккинаки ответ командира полка.

- Трусом никогда не был и не буду! - вспыхнул Преображенский.- Говорить совсем одно, а вот делать... Да-а! - вдруг осенила его дерзкая мысль.- А почему бы вам, уважаемый Владимир Константинович, как летчику-испытателю, самому опытному из нас и лучше всех знающему машину ДБ-три, не показать нам, трусливым недоучкам, достойный подражания пример и первому не взлететь с ФАБ-тысяча?!

- Евгений Николаевич, да вы что? В своем уме? О чем говорите?! - перебил обескураженный неслыханной дерзостью командира полка явно растерявшийся Жаворонков. Но Преображенского уже невозможно было удержать, пока не выговорится.

- Нет, нет, я не за то, чтобы вы летели на Берлин,- продолжал, горячась, Преображенский.- Только взлетите с ФАБ-тысяча на внешней подвеске и сделайте круг над аэродромом. Всего один круг! Тогда и разговоров никаких не потребуется. Все экипажи последуют вашему примеру.

Жаворонков ожидал, что сейчас представитель Ставки накричит на несдержавшегося командира полка, и [204] поделом, но Коккинаки был спокоен, даже нарочито флегматичен.

- Полковник, я сюда прилетел не учить вас летать, вы это сами делаете прекрасно, не хуже меня,- ровным голосом заговорил он.- Ставка меня послала к вам не за этим. Ставка требует громить Берлин авиабомбами самого крупного калибра! И мы с вами обязаны это указание... этот приказ выполнить. Понимаете? И выполним, я уверен.

- Тогда в чем сыр-бор? - удивленно спросил Преображенский.- Командующий отдаст приказ, и мы завтра же, все как один, возьмем на внешнюю подвеску по ФАБ-тысяча или по две ФАБ-пятьсет. А там трава не расти...

- Отдать приказ легко,- вздохнул Жаворонков.- Одним росчерком пера... А вот выполнить его как?

- Выполнять начнем беспрекословно, товарищ генерал. За это я ручаюсь,- заверил Преображенский.- Только кто потом будет бомбить Берлин? Придется Ставке срочно перебрасывать на Сааремаа новую авиачасть.

Коккинаки встал, хотел пройтись по землянке, размять ноги, но, сделав два шага в маленьком помещении, снова опустился на табуретку.

- Так мы никогда не договоримся, товарищи! - с болью в голосе заговорил он.- А нам надо указание Ставки выполнить. Всем троим выполнить! Не могу же я возвратиться в Москву с пустыми руками. Мне же никто не поверит! Ну что, что я скажу товарищу Сталину? Ведь слова к делу не пришьешь. В общем-то, товарищ командующий ВВС флота и товарищ командир полка, у меня самые большие полномочия на этот счет, как представителя Ставки,- понизил он голос.- Хотя мне с самого начала хотелось, чтобы вы, Семен Федорович, и вы, полковник Преображенский, сами приняли это решение. Как летчик, верю, не просто для вас решиться, но... но другого выхода не вижу...

В землянке наступила настороженная тишина, каждый еще и еще раз обдумывал сложившуюся ситуацию. Жаворонков и Преображенский понимали, что Коккинаки не уедет с аэродрома, пока не будет произведен хотя бы один эксперимент с ФАБ-1000, ведь ему в противном случае нельзя будет появляться в Ставке, показываться Сталину на глаза. А Верховный Главнокомандующий [205] обязательно потребует от него обстоятельного доклада, он внимательно следит за ходом налетов на Берлин, заинтересован в них. Положение у представителя Ставки незавидное.

Первым нарушил затянувшееся молчание Жаворонков.

- Полагаю, товарищи, эксперимент с ФАБ-тысяча мы все же должны провести,- положил он конец всем спорам.

- Правильно, Семен Федорович! - оживился Коккинаки.- Разумное решение! Хотя бы несколько машин послать на Берлин с ФАБ-тысяча, а там видно будет. Как, товарищ полковник? - обернулся он к насупившемуся Преображенскому.

- Раз надо экспериментировать, так надо,- ответил Преображенский. В душе он был против эксперимента с ФАБ-1000, но если предлагает теперь сам командующий ВВС флота, то его следует поддержать.

- Вот и договорились! Вот и хорошо! - повеселел Коккинаки. Он взглянул на стол, потер от предвкушения руки.- А сейчас горяченький чаек в самый раз!

- Остыл давно,- сказал Жаворонков.- Но мы быстренько заменим...

Не успел он вызвать адъютанта, как тот сам вошел с тремя стаканами горячего чая.

За чаем решили в порядке опыта ФАБ-1000 или две ФАБ-500 брать только на самолеты, моторы которых еще не выработали положенные ресурсы. На остальных, если увеличивать бомбовую нагрузку, то лишь за счет ФАБ-100 или ЗАБ-50.

До полуночи просидели в штабной землянке Жаворонков и Преображенский. Требовалось с особой тщательностью проанализировать варианты полета с максимальной бомбовой нагрузкой, на всякий случай наметить запасные цели, досконально проверить моторы, отобрать лучших летчиков, способных повести перегруженные ДБ-3 к Берлину. Самым сложным, на их взгляд, являлся взлет. Взлетная полоса без твердого покрытия, неровная и короткая для разбега с большой нагрузкой. Моторы будут сильно перегреваться. Важно, чтобы первая машина благополучно взяла старт, тогда остальные летчики будут увереннее подниматься в воздух.

Адъютант командующего майор Боков сидел в стороне, наблюдая за сосредоточенными лицами генерала [206] и полковника. Время от времени он наполнял пустые стаканы крепким, горячим чаем, который с удовольствием пили Жаворонков и Преображенский.

- Пусть с утра Баранов лично займется отбором машин для тысячекилограммовых бомб,- сказал Жаворонков.

- Есть, товарищ генерал...

Зазвонил телефон. Боков снял трубку.

- Товарищ генерал, посты ВНОС сообщают: к Сааремаа летят вражеские самолеты,- доложил он.- По звуку - «юнкерсы».

- «Юнкерсы» - ночью?! - удивился Жаворонков.- Странно.

- Видно, Гитлер так накрутил хвост кому следует, что даже ночью теперь его летчики к нам пожаловали,- засмеялся Преображенский и посмотрел на часы: шел первый час ночи.

Вышли из душной землянки на улицу. Жаворонков увидел стоящего у двери Куйста.

- А вы почему не спите, Вольдемар?

- Еще успею выспаться, товарищ генерал,- ответил Куйст.

Жаворонков вспомнил, что Куйст приставлен к нему Павловским, вот он и ходит за ним как тень. Нет, Вольдемар не назойлив, он стремится не попадаться лишний раз на глаза. А сейчас, когда они с Преображенским неожиданно вышли из штабной землянки, он не успел юркнуть в темноту, и чувствовалось, переживал из-за этого.

Генералу понравился веселый, общительный, смелый эстонский парень. По рассказам Павловского, детство у Куйста было безрадостное, а юность тяжелая. С малых лет Вольдемару пришлось батрачить. Сначала он пас коров у богатых хозяев, потом, когда подрос, стал обрабатывать землю, а зимой ухаживать за скотом. Он рано научился читать и вечерами подолгу сидел над книгами. Особенно ему нравились стихи. Добрая половина его скудного заработка уходила на покупку книг да свечей, вторую половину он отдавал матери.

Впечатлительного юношу тянуло к поэзии, к музыке. Он неплохо пел эстонские народные песни, играл на гитаре и тайно стал писать стихи. Хозяева охотно брали к себе молодого батрака, умеющего не только хорошо работать, но и веселиться. Его часто стали приглашать [207] на вечеринки и попойки. За это платили, и Вольдемар, скрепя сердце, пел и играл для веселившихся хозяев...

Многих хозяев сменил Вольдемар, все искал места получше, но потом убедился, что везде одинаково. С установлением Советской власти в Эстонии он ушел в Курессаре, где ему предложили работу в Народном доме. Там его приняли в комсомол. Вольдемар стал обучать молодежь города песням. Первым в республике он перевел на эстонский язык полюбившуюся ему русскую «Катюшу».

Когда началась война, Вольдемар Куйст пошел добровольцем в эстонский истребительный отряд, где старший политрук Павловский предложил ему стать разведчиком. И не ошибся. Вольдемар, знающий местность и людей, как никто другой добывал необходимые сведения в тылу врага, на материке, что имело немаловажное значение для блокированного островного гарнизона.

- Боков,- повернулся Жаворонков к своему адъютанту,- угостите Вольдемара горячим флотским чайком.

- Есть,- ответил Боков.- Заходите, Вольдемар,- показал он на дверь.

Куйст замотал головой.

- Нет, нет! Я не хочу. Спасибо.

Боков понял: разве пойдет Вольдемар в землянку, когда генерал здесь, на улице?

До слуха донесся знакомый завывающий звук моторов Ю-88. Жаворонков огляделся. Непроглядная тьма окутывала аэродром, не видно ничего вокруг. Ни огонька. Кагул утопал в густой черноте ночи. Лишь иссиня-темное небо угадывалось по мерцающим россыпям звезд,

- Как же они бомбить нас собираются? Наугад, что ли?! - удивился он.

- Психический налет вроде,- высказал предположение Преображенский.- Думают воздействовать на наши нервы.

Неожиданно, вспоров темноту, справа взвилась красная ракета. Она рассыпалась над хутором, где стояли два дальних бомбардировщика. За ней взметнулись еще три ракеты, направленные точно на стоянки ДБ-3. Жаворонков вначале не мог сообразить, что происходит, потом догадался: вражеские лазутчики под покровом темноты пробрались к аэродрому и теперь ракетами наводят свои бомбардировщики на советские самолеты. [208]

- Черт знает, что происходит! - выругался он.- Не так скоро поймаешь лазутчиков, «юнкерсы» успеют отбомбиться.

- А если и нам пускать ракеты, товарищ генерал? - услышал Жаворонков голос адъютанта.

Майор прав. В самом деле, надо попытаться. Дезориентировать вражеские бомбардировщики. Жаворонков всем корпусом развернулся к Бокову, приказал:

- Мигом к дежурному! Передать на все посты и зенитные батареи: включиться в «иллюминацию»!

Адъютант растворился в темноте, и вскоре вокруг аэродрома и в удалении от него заполыхали красными всполохами ракеты.

- Здорово придумано! - вырвалось у Преображенского.- Поди разбери, какие свои, а какие чужие.

Послышались глухие взрывы осколочных бомб. «Юнкерсы» решили освободиться от груза - не возвращаться же с ним на аэродром. Несколько бомб все же упали возле стоянок ДБ-3, правда, не причинив им вреда. Остальные бомбы разорвались в стороне от огневых позиций зенитных батарей: зенитчики особенно усердствовали в пуске ракет.

«Юнкерсы» еще довольно долго кружили над Кагулом. И Жаворонков лишь тогда с облегчением вздохнул, когда завывание их моторов стихло. На аэродроме наконец снова установилась тишина, пора бы и отдохнуть, ведь вечером предстоял налет на Берлин с ФАБ-1000 на внешней иодвеске.

Однако спать не пришлось. Донеслись короткие автоматные очереди -- стреляли в западной части аэродрома, где стояли у хуторов четыре ДБ-3.

- Что такое? Почему стрельба?! - встрепенулся усталый Жаворонков.- Неужели фашисты выбросили десант?

Мысль о вражеском воздушном десанте встревожила его. Охрана у стоянок бомбардировщиков незначительная, едва ли она сможет отразить нападение немецких парашютистов.

Появился точно из-под земли начальник особого отдела Береговой обороны Балтийского района старший политрук Павловский. На двух машинах с добровольцами из эстонского истребительного отряда он только что приехал из Курессаре.

- Это кайтселиты стреляют,- пояснил Павловский.

- А кто такие эти кайтселиты? - спросил подошедший Коккинаки.

- Местные националисты. Это они подавали ракетами сигнал немцам. Но мы сейчас их приведем в порядок...

- От кирхи начинайте прочесывать лес, товарищ старший политрук,- подсказал Куйст.

- Так и сделаем! - Павловский так же внезапно скрылся в темноте, как и появился.

- Оказывается, вам ни днем ни ночью не приходится скучать, Семен Федорович,- посочувствовал Коккинаки.

Редкая стрельба продолжалась всю ночь. Лишь утром отряду Павловского удалось загнать кайтселитов в лощину и вынудить сложить оружие.

Днем, в то время как инженеры, техники, мотористы и оружейники готовили ДБ-3 к вылету на Берлин, экипажи отдыхали, восстанавливая силы после бессонной ночи. Полет предстоял необычный, и потому летчики должны чувствовать себя особенно бодро.

Старший инженер Баранов после тщательного осмотра двигателей доложил, что только две машины могут взять на внешнюю подвеску ФАБ-1000 или по две ФАБ-500 - капитана Гречишникова и старшего лейтенанта Богачева из армейской авиагруппы. Двигатели остальных самолетов выработали положенные моторесурсы, поэтому посылать их с полной бомбовой нагрузкой слишком рискованно.

- А как в Асте у Щелкунова и Тихонова? - спросил Коккинаки.

- Там дела обстоят еще хуже,- ответил Баранов.- Из своей эскадрильи капитан Тихонов может послать сегодня лишь одну машину - старшего политрука Павлова. А из группы Щелкунова пойдут два экипажа: сам майор и только что прилетевший после замены моторов на его самолете капитан Юспин.

Коккинаки стало не по себе от доклада старшего инженера. Но не верить ему было нельзя, он непосредственно отвечает за подготовку машин к полету.

- Ладно, для начала пусть идут эти самолеты,- согласился он.

Тысячекилограммовую бомбу подвесили на ДБ-3 капитана Гречишникова, а две пятисотки дали на ДБ-3 старшего лейтенанта Богачева. Поскольку Богачев впервые [210] летел на Берлин, Преображенский решил послать с ним опытного штурмана из морской авиагруппы. Выбор пал на лейтенанта Шевченко, хорошо изучившего маршрут. Жаворонков согласился.

Вылет назначался за полтора часа до темноты.

Жаворонков и Коккинаки направились на старт, где уже распоряжался капитан Комаров. В воздух поднялись «чайки», прикрывая ДБ-3 от возможного нападения немецких истребителей.

Первым, как и было решено, взлетал Гречишников.

Капитан Гречишников спокойно воспринял решение командующего ВВС флота послать на Берлин его дальний бомбардировщик с ФАБ-1000 на внешней подвеске. Он понимал, что опасность их экипаж подстерегает большая, начиная со взлета. Сам он, как и все остальные его товарищи, на совещании с представителем Ставки выступил против полетов с тысячекилограммовой авиабомбой. Но приказ есть приказ. Кому-то надо попробовать первым. Если уж командир полка полковник Преображенский, которому он беспредельно верил, дал согласие на эксперимент, то дело далеко не безнадежно. Действительно, а почему бы не летать на Берлин с ФАБ-1000? Ведь пока они в авиагруппе особого назначения верили лишь расчетам, а вот практика может все изменить.

В отличие от летчика штурман старший лейтенант Власов откровенно нервничал. Сам, добровольно, он никогда бы не полетел на Берлин с таким страшилищем на борту, как ФАБ-1000, риск считал неоправданным и про себя нещадно ругал тех, кто посылал их экипажи на эксперимент, особенно представителя Ставки Коккинаки.

- Повезло нам сегодня, Василий Алексеевич,- с обидой в голосе пожаловался он. - Как утопленникам...

- Не накликай беду,- усмехнулся Гречишников, понимая состояние штурмана.- Плохая примета...

- Чего ее накликать, эту самую беду? Вон она под фюзеляжем висит,- показал Власов на сигарообразную ФАБ-1000, уже подвешенную оружейниками на внешней подвеске.

Гречишников рассмеялся, похлопал штурмана по плечу.

- Не падай духом, Александр Иванович!

- А падай брюхом,- выдавил из себя подобие улыбки Власов.- Если такое брюшко лопнет,- он снова показал на бомбу, хотел что-то добавить, но потом безнадежно махнул рукой.

- Как говорится, бог не выдаст, свинья - не съест,- успокоил Гречишников штурмана.- Где наша не пропадала! Ведь не из таких передряг мы выбирались, Александр Иванович!..

Тяжело груженный ДБ-3 подрулил к началу старта. Разбег машины будет удлинен, и потому взлетную полосу следовало использовать максимально. Время идти на взлет, вон уже и капитан Комаров размахивает сигнальными флажками. Рядом с ним генерал Жаворонков, представитель Ставки Коккинаки, военком Оганезов, военинженер 2 ранга Баранов. Все они внимательно следят за бомбардировщиком капитана Гречишникова.

- Штурман, готов? - спросил Гречишников.

- Готов, - вяло ответил Власов.- Ко всему готов...

- Ну-ну, выше нос!

- И так держу высоко. Выше некуда...

- Стрелок-радист?

- На пять баллов, товарищ капитан! - отозвался сержант Семенков.

- Воздушный стрелок?

- Все в порядке, товарищ капитан! -ответил краснофлотец Бурков.

- Тогда, как говорится, с Богом. На Берлин! - приободрил экипаж Гречишников.

Он опробовал моторы, дав полный газ. Над предвечерним Кагулом разнесся их мощный рев. Убедился, работают устойчиво, можно взлетать. Открыл правый фонарь кабины, высунул руку: готов! Увидел, как генерал Жаворонков одобрительно кивнул ему и приложил руку к козырьку фуражки. Коккинаки напряженно наблюдал за происходящим.

Гречишников отпустил тормоза, дал газ. Бомбардировщик вздрогнул и, словно нехотя, тяжело тронулся с места. Теперь только за считанные секунды набрать предельную скорость, оторвать от земли самолет до окончания взлетной полосы. Главное, подняться в воздух, а там станет легче. Если уж до Берлина с ФАБ-1000 не дотянуть, тогда сбросить ее хоть на запасную цель.

Гречишников выжал газ до отказа. Моторы заревели С душераздирающим надрывом, самолет ускорил бег по [212] серой грунтовой полосе, но никак все еще не мог оторваться от нее. Летчик снова и снова давил на педаль газа, моторы перешли на зловещий вой; уже позади половина взлетной полосы, а шасси словно приросло к земле. «Тяни, тяни, тяни!» - просил, требовал, умолял Гречишников, чувствуя, как от перенапряжения лицо покрылось крупными каплями пота. Позади осталось две трети взлетной полосы, моторы работали на полную мощь, а бомбардировщик, всегда послушный воле летчика, не подчинялся больше ему, не взлетал, продолжал катиться к стремительно приближающейся кромке леса. «Все, не вытянет, прекратить взлет»,- пронеслось в голове Гречишникова. Но уже поздно тормозить, взлетная полоса кончается, ДБ-3 врежется в деревья и взорвется. Только вперед, есть еще надежда, хоть и минимальная...

Бомбардировщик, наконец, подпрыгнул и повис в воздухе, еле-еле набирая высоту. У Гречишникова, да и у всего экипажа, вырвался вздох облегчения: начинался долгожданный взлет, вымотавший все нервы. Но что такое? ДБ-3, уже перевалившего через изгороди и кусты, тянет вниз, ревущие на разнос моторы не в силах поднять его ввысь. Гречишникова бросило в холод, точно к груди приложили большой кусок льда. Всем сердцем почувствовал, физически ощутил, что не подняться выше им с таким тяжелым грузом на борту, не вытянут моторы. Сейчас бомбардировщик рухнет вниз, и ФАБ-1000 взорвется...

- Штурман! - закричал Гречишников.- Сбрось ее, окаянную!

ДБ-3 уже заваливало носом, он не слушался штурвала. Мелькали кочки, кусты. И вдруг самолет резко подбросило, толкнуло вперед. Догадался, штурман успел-таки освободиться от авиабомбы, ухитрился сбросить ее на такой маленькой высоте. Молодец да и только! Сейчас, сейчас рванет сзади авиабомба, подальше бы, подальше от нее...

Удержать бомбардировщик у Гречишникова не было сил. Самолет стукнулся о землю, у него оторвало шасси, на фюзеляже он прополз по траве метров пятьдесят, круто развернулся на правое крыло и загорелся. Гречишников резким движением открыл левый фонарь, отстегнул мешавший парашют и боком вывалился на плоскость, скатился на траву. Рядом с ним упали штурман [213] Власов и стрелок-радист сержант Семенков. Вскочив, они бросились от горящего самолета в сторону и ничком упали в спасительную траву: с секунды на секунду полные баки с бензином взорвутся и разнесут бомбардировщик на куски. Если ФАБ-1000 чудом не взорвалась, то около трех тонн бензина в баках сделают свое черное дело...

Сердце у каждого билось учащенно, вот-вот громыхнет над головой. Но что за напасть? Крик, человеческий крик:

- Помогите! Спасите! Спасите!..

Летчик, штурман, стрелок-радист оторвались от земли разом, как по команде кинулись к горящему самолету. В спешке они забыли воздушного стрелка краснофлотца Буркова, думая, что тот тоже выскочил из кабины и убежал в противоположную сторону. А он, оказывается, в объятом пламенем самолете. Не отдавая себе отчета и не думая об опасности - языки пламени вот-вот коснутся бензина в баках и взорвут бомбардировщик - все трое подбежали к хвостовой кабине воздушного стрелка, кулаками разбили целлулоид и вытащили придавленного сорванным с тумбы зенитным пулеметом задыхавшегося Буркова.

Мощный взрыв громыхнул, когда все четверо уже распластались в траве на безопасном расстоянии от места катастрофы.

- Дважды повезло нам, друзья,- первым поднялся с травы Гречишников.

- Я же до взлета еще говорил, что повезет как утопленникам! - с горечью произнес Власов.

- Но почему ФАБ-тысяча не взорвалась? - удивился сержант Семенков.- Действительно, везучие мы...

- Да, везучие! - со злостью ответил Власов.- Если бы я не успел на этом страшилище законтрить взрыватели...

Гречишников крепко сжал руку штурману, поблагодарил его за спасение.

Со стороны аэродрома показалась черная эмка. Она подкатила к горящему свечой бомбардировщику, из нее вышли Жаворонков и Оганезов. При виде стоящих кучкой всех членов экипажа, живых и невредимых, генерал вначале не поверил своим глазам, потом подбежал к Гречишникову, заключил его в объятия. Обнял Жаворонков и штурмана, стрелка-радиста и воздушного стрелка. [214]

- Живы, живы, соколы мои дорогие! Живы, чертяки милые! -радостно повторял он. По его щекам текли слезы.

Следом подкатила санитарная машина с военврачом 3 ранга Баландиным. К его удивлению, кроме кровяных ссадин на руках, у экипажа ранений не было, даже легких.

Предстоял взлет очередных бомбардировщиков, идущих на Берлин, и Жаворонков заторопился на старт. С собой в эмку он прихватил и капитана Гречишникова; остальных членов экипажа поместили в санитарной машине.

С аэродрома в Асте ДБ-3ф старшего лейтенанта Богачева с двумя ФАБ-500 на внешней подвеске взлетал почти одновременно с дальним бомбардировщиком капитана Гречишникова в Кагуле. Майор Щелкунов и капитан Тихонов были благодарны полковнику Преображенскому, пославшему в экспериментальный полет из морской авиагруппы опытного штурмана лейтенанта Шевченко, уже трижды слетавшего в Берлин. А Богачев летит первый раз, да еще с таким тяжелым грузом авиабомб на борту, он смело может довериться новому штурману, изучившему маршрут до столицы фашистской Германии.

Щелкунов и Тихонов на совещании с представителем Ставки Коккинаки тоже выступали против эксперимента, хотя дальние бомбардировщики их армейской авиагруппы были несколько мощнее, имели дополнительный форсаж. Ведь все зависело от изношенности моторов и состояния взлетной полосы. Конечно, большое значение имело и мастерство летчика. Старший лейтенант Богачев как летчик был подготовлен хорошо, имел вполне достаточный опыт, на его счету уже более десяти боевых вылетов на бомбардировку тыловых военных объектов Германии, в том числе и Кенигсберга. Лучше бы самому майору Щелкунову принять участие в эксперименте с двумя ФАБ-500, но моторы его флагманского ДБ-3ф оказались более изношенными, чем на дальнем бомбардировщике старшего лейтенанта Богачева.

Перед взлетом Щелкунов и Тихонов долго беседовали с Богачевым, говорили об особенности подъема самолета с тяжелым грузом авиабомб на борту с грунтовой, размягченной прошедшим дождем взлетной полосы, [215] сравнительно короткой по длине. Главное, не «рыскать» по сторонам, удерживать машину строго по прямой линии, ибо любое отклонение в стороны, хоть на метр, резко скажется на разбеге, и полосы может не хватить. Богачев молча слушал затянувшееся наставление более опытных пилотов, он сам давно уже определил, как станет взлетать, был уверен в успехе и не скрывал этого. Ведь он давно не новичок, побывал в нескольких воздушных боях, успешно летал бомбить объекты противника, в том числе и с двумя ФАБ-500 на внешней подвеске. Удовлетворяла его и замена своего, только что окончившего авиационное училище, молодого штурмана на лейтенанта Шевченко, трижды водившего бомбардировщик на Берлин. Только почему-то слишком хмур и мрачен моряк-лейтенант, неужели опасается чего-то, не верит армейскому пилоту - есть у морских летчиков некоторое высокомерие,- или просто по натуре он такой неразговорчивый, малообщительный. Ничего, после налета на Берлин они подружатся, когда узнают друг друга в настоящем деле.

Щелкунову и Тихонову нравилась уверенность Богачева. Они знали, старшему лейтенанту даже льстило, что именно ему доверил провести эксперимент в армейской авиагруппе особого назначения сам представитель Ставки, один из известнейших летчиков-испытателей в стране, его кумир Владимир Константинович Коккинаки. И все же Щелкунов и Тихонов волновались за исход эксперимента, понимая, какая ответственность ложится на Богачева и какая опасность подстерегает его экипаж с новым штурманом из морской авиагруппы.

И вот старт. Богачев привычно опробовал моторы, открыл фонарь кабины, высунул на всю длину руку, показывая, что готов к взлету. Помахал на прощание провожавшим его майору и капитану, закрыл фонарь.

Разбег ДБ-3ф начал как и обычно, с каждой секундой увеличивая скорость. Щелкунов и Тихонов, затаив дыхание, внимательно наблюдали за быстро удаляющимся самолетом. Каждый из них поменялся бы местами сейчас в кабине бомбардировщика. Нет, не «рыскал» по сторонам Богачев, точно выдерживал направление, молодец старший лейтенант. Уже должен начать отрываться от земли его самолет, но шасси, казалось, прилипло к взлетной полосе. «Давай отрывайся от полосы, давай, давай!» - мысленно подсказывал летчику Щелкунов. [216] Но бомбардировщик все катил и катил навстречу темной стене леса, не поднимаясь ввысь. Кончается же взлетная полоса, тормозить надо, тормозить... На какое-то мгновение майор закрыл глаза и услышал страшный грохот, потрясший округу. В небо взметнулся огромный султан огня, земли и дыма.

Тихонов подбежал к стоящей поодаль полуторке, вскочил в кабину.

- Давай быстро туда! - показал он на место катастрофы.

Полуторка рванула с места и понеслась по взлетной полосе, подъехала к месту взрыва. Страшная, удручающая картина предстала глазам обескураженного Тихонова. Глубокая воронка от взрыва двух ФАБ-500, разбросанные вокруг на десятки метров горящие обломки бомбардировщика и среди них на обсыпанной землей траве оторванная окровавленная голова старшего лейтенанта Богачева, изувеченные до неузнаваемости трупы штурмана лейтенанта Шевченко, стрелка-радиста и воздушного стрелка...

Вернулся Тихонов на старт постаревшим, злым. Он тяжело дышал открытым ртом, не в состоянии сразу же воспроизвести увиденную зловещую картину катастрофы с бессмысленной гибелью всего экипажа. Щелкунов и не расспрашивал его, понятно было каждому, что две ФАБ-500, начиненные мощной взрывчаткой, разнесли все на куски. Ему, как командиру армейской авиагруппы особого назначения, надлежало немедленно самому доложить о катастрофе командующему ВВС флота генералу Жаворонкову. Дозвонился по полевому телефону сравнительно быстро. Тревожный голос генерала послышался в трубке:

- Как, как там у вас? Как?..

- Скверно, товарищ генерал. Очень скверно. Машина старшего лейтенанта Богачева так и не смогла взлететь, врезалась в препятствие,- доложил Щелкунов.- Весь экипаж погиб...

На противоположном конце провода долго молчали, слышно было лишь тяжелое дыхание.

- А как у вас в Кагуле, товарищ генерал? - напомнил о себе Щелкунов.- Как капитан Гречишников?

- Тоже не взлетел... Тоже катастрофа...

- Погибли все?

- Нет, не погибли. К счастью, экипаж остался [217] жив. Сгорела лишь машина. Просто повезло капитану Гречишникову. Не как старшему лейтенанту Богачеву...

Гибель экипажа тяжело переживал весь личный состав армейской и морской авиагрупп особого назначения. Эксперимент оказался неудачным, как и предсказывали летчики и штурманы на совещании с представителем Ставки.

На Берлин в этот вечер пошли дальние бомбардировщики с обычной подвеской авиабомб.

Седьмой налет на Берлин

Ничто так угнетающе не действует на летчика, как нелепая гибель боевых друзей. Когда летчик гибнет в бою, это понятно - там решается судьба: кто кого? А потери на своем родном аэродроме воспринимаются особенно тяжело.

Капитан Плоткин весь полет до Берлина был под впечатлением случившегося на аэродроме. Он еще с утра почувствовал легкое недомогание, однако врачу при медосмотре об этом не сказал. Его самолет был готов к вылету, и он не мог и думать о том, что кто-то другой поведет его машину. Кружилась голова, ему было жарко, хотя в кабине 32 градуса ниже нуля. Мешала кислородная маска, так и хотелось ее сбросить с горячего лица. Но нельзя, задохнешься, высота более 6000 метров, а опуститься ниже невозможно - над морем кучевые облака. Самое разумное было бы вернуться в Кагул, предварительно сбросив бомбовый груз на запасную цель. Но что подумают о нем друзья? Нет, надо обязательно достичь Берлина, а на обратном пути можно будет передать управление штурману лейтенанту Рысенко, самому же немного отдохнуть.

Полчаса полета в огне от Штеттина до Берлина требовали от летчиков предельного напряжения. Тут не зевай, иначе собьют. Помнил это и Плоткин. Голова кружиться перестала, хотя по-прежнему было жарко. Все внимание - на приборы. Нервы натянуты, как струны: в любой момент может встретиться немецкий истребитель, и надо маневром мгновенно уйти от его щупалец-фар.

- Под нами Берлин! - доложил Рысенко. [218]

Кольцо огня позади, над городом зенитки не стреляли. Рыскали одни истребители-перехватчики, но во тьме им было очень трудно уловить советские бомбардировщики.

Напряжение спало. И странно, вновь закружилась голова, перед глазами завертелись многочисленные стрелки на приборной доске, слились деления на картушкё компаса. Не хватало воздуха, под маской пот покрыл все лицо. Ох как хотелось сбросить ее, набрать полные легкие воздуха!

Рысенко ввел поправку в боевой курс. Его голос показался Плоткину далеким и чужим. И все же он инстинктивно сделал доворот вправо, хотя уже и не различал деления на компасе.

- Цель! - громко сказал штурман.

«Дошли все же»,- с облегчением подумал Плоткин, начав разворот на обратный курс. Дальше он ничего не помнил, словно провалился в глубокую яму...

Рысенко вначале не понял, почему вдруг ДБ-3, переваливаясь с крыла на крыло, стал беспорядочно падать на затемненный город. Ясно, что машина потеряла управление. Но отчего? Зенитки не стреляли, ночных истребителей рядом нет.

- Командир, командир, мы же падаем! - закричал он в микрофон. Ответа не было.

- Командир, что с вами? Вы живы?! Команди-и-ир!

Ответа нет. А самолет падал, моторы работали приглушенно, на малых оборотах. Вот-вот машина могла войти в штопор, и тогда конец, ее не вывести.

- Командир! - еще раз крикнул Рысенко, предполагая, что Плоткин, видимо, убит. Надо брать управление на себя. Лейтенант схватился за штурвал, пытаясь вывести самолет из падения. Безуспешно. Он все быстрее и быстрее устремлялся к земле. Рысенко выбивался из сил, но самолет его не слушался. Стрелка высотомера скатилась к цифре 4500. Они уже снизились почти на два километра!

...Очнулся Плоткин от тупого удара в голову. Вмиг сообразил, что он после сброса бомб потерял сознание и неуправляемый самолет стал падать на землю.

Надо немедленно вывести машину из падения. Он сбросил кислородную маску, схватился за штурвал. Скорость! В ней спасение. Полный газ. Двигатели взревели, [219] заработали нормально. Хорошо, что ни один из них не успел заглохнуть. Высота 3000 метров. Где-то рядом аэростаты заграждения. Не напороться бы на них.

Падение прекратилось, самолет вновь стал послушен рукам опытного пилота, машина перешла в горизонтальный полет. Теперь следует поскорее набрать высоту, чтобы выйти из зоны аэростатов заграждения.

- Штурман, курс на Кагул! - запросил Плоткин.

- Командир, вы живы?! - удивился обрадованный Рысенко.- А я... я подумал...

Весь обратный полет по маршруту болезненное состояние не покидало Плоткина. Усилием воли он держался, понимая, что от него зависят жизни членов экипажа.

Берлин встретил дальний бомбардировщик капитана Гречишникова ставшей уже привычной, бешеной пляской разноцветных огней. Лучи-кинжалы прожекторов пронзали темноту, расплывчатыми желто-голубыми пятнами упирались в ночное небо, беспрестанно раскачивались из стороны в сторону, перекрещивались, отыскивая советские самолеты. Впереди по курсу, сзади, с боков часто вспыхивали и тут же гасли серые с розоватым оттенком шапки разрывов зенитных снарядов. Далеко внизу, в черноте, мелькали россыпи точек-светлячков от стрелявших зенитных орудий. Противовоздушная оборона делала очередную отчаянную попытку сорвать налет советских бомбардировщиков на Берлин.

Гречишникова не пугал огневой заслон немецких зенитчиков, выставленный перед своей столицей. Как бы ни бесновались фашисты, что бы ни предпринимали, он все равно доведет бомбардировщик до намеченной цели и сбросит фугасные и зажигательные авиационные бомбы на ненавистный ему город. Да, он ненавидел фашистов всей душой, сердцем, всеми частичками своего тела, ненавидел и мстил за поруганную землю и пролитую кровь невинных людей, мстил за мать, растерзанную гитлеровцами в его родном городе Николаеве, жестоко мстил за жену Ксению, сына-малютку Толика, двухгодовалую дочь Валюшу, оставленных перед самой войной в белорусском селе Петриково. Ксению, любимую и нежную Ксюшу, как жену советского летчика, офицера, коммуниста, фашисты уже пытали на глазах у односельчан. Выдержит ли она выпавшие на ее долю жестокие истязания? Что тогда станет с его детьми Толиком [220] и Валюшей? Налеты на Берлин тяжелы, изнурительны и опасны, но он готов был летать каждый день. В этом видел смысл всей своей дальнейшей жизни. И когда его экипаж постигла неудача - бомбардировщик с ФАБ-1000 на внешней подвеске потерпел катастрофу при взлете - огорчению и досаде не было предела. Ведь он не мог больше бомбить Берлин, оставался без дела и, видимо, теперь надолго. От обиды и беспомощности готов был бежать хоть на край света, лишь бы не видеть уходившие на очередное задание грозные машины боевых друзей. Как хотелось летать рядом с ними! Все бы, казалось, отдал для того, чтобы сегодня нанести удар по Берлину.

Помог случай. Военврач 3 ранга Баландин попросил генерала Жаворонкова последнюю машину на Берлин не выпускать: у летчика неожиданно резко упало давление, видимо, от перенапряжения. В длительном полете он может потерять сознание, и тогда неизвестно чем все закончится.

Генерал вынужден был выполнить заключение врача. В седьмой налет на Берлин не пойдет и третья машина, значит, мощь удара по столице фашистской Германии резко снизится. Вот тут-то Гречишников и попросил, даже потребовал, чтобы ему дали оставшийся без летчика самолет и он доведет его до цели. Жаворонков вначале и слушать не хотел капитана. Шутка ли сказать, только что чудом остался жив при катастрофе, едва ли еще пришел в себя от потрясений и в таком состоянии посылать на Берлин? Гречишников настаивал категорично, уверял генерала, что справится с заданием, отбомбит Берлин и в целости и сохранности вернет ДБ-3 его прежнему пилоту. Именно сегодня, в день свадьбы с Ксенией, он обязан быть над Берлином!

Настойчивую просьбу Гречишникова, к удивлению генерала, поддержал военком полка Оганезов. Батальонный комиссар прекрасно знал данную капитаном клятву мстить фашистам за смерть матери и истязания жены и детей. Жаворонков, скрепя сердце, все же согласился с доводами Оганезова, разрешил Гречишникову лететь на Берлин, предложив заменить и весь экипаж. Гречишников согласился на замену экипажа. Пусть штурман его сгоревшего самолета старший лейтенант Власов, стрелок-радист сержант Земенков и в особенности воздушный [221] стрелок краснофлотец Бурков отдохнут. Ему сподручно идти на задание с новым экипажем, ведь все они уже не раз ходили на Берлин, быстро поймут друг друга.

И вот теперь Гречишников на бомбардировщике боевого товарища с новым экипажем над Берлином...

- Командир, подходим к цели! - доложил штурман.

- Спасибо, штурман,- поблагодарил Гречишников.- Мне с вами приятно работать.

Сегодняшняя цель - Силезский вокзал со стоящими на путях железнодорожными составами, подготовленными для отправки на восточный фронт.

- Боевой! Так держать! - передал штурман.

Сейчас, сейчас наступит долгожданный момент мщения. С какой радостью и удовлетворением Гречишников пошлет свои бомбы на ненавистный ему фашистский город!

- Есть цель!

Гречишников ощутил знакомый толчок - облегченный самолет подскочил вверх. Фугасные и зажигательные авиабомбы полетели на затемненные железнодорожные пути. Спекшиеся, сухие губы летчика шептали:

- За Николаев! За убитую маму... За Петриково! За истерзанную Ксюшу... За мучения Толика и Валюши...

Напряженно вглядывался в контуры чужого, враждебного города. Вон, вон оранжевые точки от взрывов бомб! Все пять ФАБ-100 и шесть ЗАБ-50 легли кучно.

- Командир, на обратный курс,- подсказал штурман.

Гречишников начал разворот, но на обратный курс, к удивлению штурмана, не лег, а повел бомбардировщик со снижением по кругу над Берлином, почему-то увеличив газ. Один круг, второй, третий... Моторы гудят на полную мощь. Штурман не понял рискованный маневр летчика. Надо поскорее уходить к Балтийскому морю, а он кружит и кружит над городом, да еще дал полные обороты моторам.

- Командир, в чем дело? - забеспокоился он.

- Порядок, штурман! Немножко попугаем фашистов ревом наших моторов. Пусть подрожат от страха, сволочи! - объяснил Гречишников экипажу свои действия.

Штурман рассмеялся, в таком психическом воздействии на немцев ему еще не доводилось принимать участия.

Последний, четвертый круг над горящим Берлином, и дальний бомбардировщик лег на обратный курс.

Сообщение газеты «Правда»:

«В ночь с 20 на 21 августа имел место налет советских самолетов на район Берлина. На военные и промышленные объекты Берлина сброшены зажигательные и фугасные бомбы. В Берлине наблюдались пожары и взрывы.

Все наши самолеты вернулись на свои базы»

Сообщение ТАСС:

«Нью-Йорк. 21 августа (ТАСС).

По сообщению лиссабонского корреспондента агентства «Оверсис Ныо», один нейтральный наблюдатель, прибывший из Берлина, передает, что воздушные налеты советской и английской авиации на германскую столицу становятся все более эффективными.

В результате прямого попадания бомб сильно поврежден Штеттинский вокзал в северной части Берлина и железнодорожная станция Вицлебен в западной части Берлина. Это серьезно дезорганизовало железнодорожное движение Особенно сильные взрывы были на станции Вицлебен. Разрушены здания, отстоявшие от станции на несколько кварталов. Сильной бомбардировке подверглись промышленные районы Берлина, расположенные в западной части города, главным образом Шпандау и Лихтерфельде. В районе Берлина разрушено или повреждено большое количество заводов. Во время последних двух налетов на Берлин сигнал воздушной тревоги был дан уже после того, как бомбы были сброшены на город...»

Вызов в Ставку

Жаворонков шифровкой доложил наркому Военно-Морского Флота о неудачном эксперименте с ФАБ-1000. На другой день Кузнецов вызвал его вместе с Коккинаки в Москву для доклада о ходе выполнения операции по ответной бомбардировке Берлина непосредственно Верховному Главнокомандующему.

Жаворонков поехал в Курессаре к генералу Елисееву.

- Вот, вызывают на доклад,- сказал он.- Приехал с вами проститься, Алексей Борисович.

Елисеев подавил вздох, видно было, что ему совсем не хочется расставаться с Жаворонковым.

- Едва ли еще встретимся, Семен Федорович,- растягивая слова, проговорил он.

- Да я через три дня вернусь!

Елисеев отрицательно покачал головой.

- Обстановка под Таллинном меняется не по дням, а по часам. Неизвестно, что будет через три дня...

Действительно, на таллиннском участке фронта горячо. Немецкие дивизии ежедневно штурмуют главную базу Краснознаменного Балтийского флота. Части 10-го стрелкового корпуса и морской пехоты с трудом отбивают беспрестанные атаки. Елисеев прав, обстановка меняется по часам...

- Что передать наркому, Алексей Борисович? - спросил Жаворонков.

Елисеев провел пальцами по клинышку бородки, задумался.

- Что передать, да еще самому наркому? - повторил он озабоченно,- Да, собственно, ничего. Помощи мы не ждем, хотя она нам нужна позарез. Знаем,- не дадут. Немцы под Ленинградом... Скажите при случае, что моонзундцы будут стоять на островах до последней капли крови. Мы скуем по возможности побольше сил гитлеровцев: пехотные соединения, артиллерию, авиацию и военно-морской флот. Это и будет нашей помощью Ленинграду...

Жаворонков оставлял за себя полковника Преображенского и просил Елисеева информировать его о всех изменениях обстановки на таллиннском участке фронта и на островах.

- Конечно, конечно, Семен Федорович! - заверил Елисеев.- Обеспечение налетов на Берлин морских летчиков наша главная задача.

Прощаясь, генералы обнялись, как старые, верные боевые друзья. Каждый из них сознавал, что эта встреча могла быть и последней.

В эмке Жаворонкова терпеливо ждали майор Боков и неотлучно находившийся с ним Вольдемар Куйст.

- Быстро в Кагул,- приказал шоферу генерал, усаживаясь на переднее сиденье.

Машина выскочила из узеньких, извилистых улочек Курессаре и по накатанной гравийной дороге понеслась в Кагул.

- Вольдемар, вам не доводилось бывать в Москве? - спросил Жаворонков молчавшего Куйста.

- Не приходилось, к сожалению.

- Знаете что, после войны приезжайте-ка ко мне, а? В гости! Посмотрите на Москву.

- Это моя мечта, товарищ генерал! - воскликнул Куйст.- Увидеть Москву... Своими глазами...

- Вот и договорились... [224]

До Беззаботного Жаворонков летел на самолете капитана Тихонова. Командующий военно-воздушными силами КБФ генерал-майор авиации Самохин прислал ему для сопровождения одного из лучших летчиков-истребителей Героя Советского Союза капитана Бринько. Жаворонков прекрасно знал прославленного балтийского аса, на боевом счету которого числилось уже более дюжины сбитых гитлеровских бомбардировщиков и истребителей. Он еще в первые недели войны поддержал представление вице-адмирала Трибуца к высшей награде бесстрашного летчика, и 14 июля Указом Президиума Верховного Совета СССР капитану Бринько было присвоено звание Героя Советского Союза. Лететь под прикрытием двух истребителей И-16, ведомых лучшими летчиками страны Героями Советского Союза Коккинаки и Бринько, было неопасно: они смело могли отбить атаки превосходящих по численности истребителей противника. Намечалось промежуточную посадку для дозаправки горючим произвести на таллиннском аэродроме. В Кагуле и Асте уже начал ощущаться недостаток авиационного бензина, и потому самолеты, следующие на Большую землю, дозаправлялись в главной базе флота.

Жаворонков по-отцовски простился с провожавшими его летчиками. Хотя он и заверял, что скоро вернется на Сааремаа, но в это мало кто верил. Командующему военно-воздушными силами Военно-Морского Флота в критические для Родины дни предстояло решать более важные стратегические задачи.

Перед отлетом Коккинаки подошел к Преображенскому, провожавшему командующего ВВС флота.

- Вы оказались совершенно правы, Евгений Николаевич,- произнес он.- Моторы на ваших самолетах ни к черту. Да и взлетная полоса никудышная. О ФАБ-тысяча нечего и думать в таких условиях. Так и докладывать буду в Ставке. Жаль старшего лейтенанта Богачева и его экипаж... Так что извините меня за настойчивость. Ведь я выполнял указание Верховного Главнокомандующего товарища Сталина.

- Чего уж там, Владимир Константинович,- посочувствовал Преображенский.- Знали мы, кто и зачем вас направил к нам в Кагул.

- Ох тяжелый разговор предстоит мне в Москве! Ох тяжелый,- Коккинаки сокрушенно покачал [225] головой.- Если бы вы только знали, дорогой Евгений Николаевич!..

Преображенский предполагал, какая неприятность ожидает Коккинаки по возвращении в Москву. Вначале на встрече у Сталина он доказывал адмиралу Кузнецову о возможности полета дальних бомбардировщиков на Берлин с ФАБ-1000 на внешней подвеске, чем поставил наркома ВМФ в незавидное положение перед Верховным Главнокомандующим, а теперь сам на неудачном эксперименте, стоившем потери двух самолетов и гибели одного экипажа, воочию убедился в безрассудности требования использовать для бомбардировки Берлина авиабомбы самого крупного калибра. Что-то скажет Сталин в ответ летчику-испытателю, какое теперь будет отношение к нему? Хотелось верить, что Коккинаки сумеет с честью выйти из создавшегося положения.

- А летчики у вас отменные, Евгений Николаевич! - похвалил Коккинаки.- Все один к одному. Герои! Таких молодцов никогда не победить немцам. Так и доложу в Ставке.

- Спасибо за высокую оценку, за доверие, Владимир Константинович,- поблагодарил Преображенский;- Передайте товарищу Сталину, что морские летчики до конца выполнят свой священный долг.

Коккинаки дружески протянул Преображенскому руку, с жаром сжал его ладонь.

- Будете после войны в Москве - заходите ко мне,- пригласил он.- Обязательно заходите. Мы с вами подружимся, вот увидите...

Летели Жаворонков и Коккинаки над Балтийским морем на небольшой высоте, в видимости береговой черты. В Таллинне их ждали. Едва ДБ-3ф и два И-16 сели, как тут же появился бензозаправщик. Жаворонков сошел на землю, огляделся. До его слуха донеслась раскатистая артиллерийская канонада, за лесом шел жаркий бой. Аэродром фактически уже являлся прифронтовым, немецкая артиллерия могла его даже обстреливать.

Подъехал на машине командующий военно-воздушными силами КБФ генерал Самохин. Он кратко обрисовал воздушную обстановку в районе Таллинна. Морские летчики вынуждены по нескольку раз в день вылетать на бомбардировку и штурмовку противника, рвущегося к главной базе флота. Все мобилизовано на [226] оборону Таллинна, дней восемь - десять защитники еще могут сдерживать усиливающийся напор отборных немецких дивизий. Но боеприпасы на исходе, горючее для самолетов - тоже. Людские резервы иссякли, помощи ждать неоткуда.

Жаворонков обещал обо всем доложить наркому ВМФ. Самохина он попросил лишь направить на Сааремаа, в бухту Трииги, баржу с горючим. Налеты на Берлин будут продолжаться, а Преображенский и Щелкунов уже лимитируют бензин.

Коккинаки и Бринько сообщили, что самолеты бензином дозаправлены. Самохин подсказал наиболее безопасный маршрут - над центром Финского залива, дабы не попасть под зенитный огонь врага. Жаворонков уже собрался проститься с командующим ВВС флота, как сзади, со стороны моря, загрохотали зенитные орудия.

- Вот и улетели!..

- Немецкие самолеты здесь частые гости,- пояснил Самохин.

Зенитки обстреливали Ю-88, должно быть, поднявшийся в воздух в целях разведки. Дымчатые шапки разрывов снарядов возникали вокруг бомбардировщика, не причиняя ему вреда. «Юнкерс» не обращал на них внимания, продолжая лететь в направлении осажденного города.

- Какой настырный, летит, хоть бы что,- проговорил кто-то из сопровождавших Самохина командиров.

- Да, наглости им не занимать,- согласился Самохин.

К Жаворонкову подошел Бринько. Глаза его возбужденно блестели.

- Можно мне по-балтийски поговорить с наглецом? - спросил он.

- Попробуйте, капитан...

Считанные секунды понадобились Бринько для взлета с аэродрома. Присутствующие с любопытством и тревогой наблюдали за поединком. И-16 на предельной скорости набирал высоту, стараясь перерезать курс «юнкерсу». Зенитные орудия тут же прекратили огонь, опасаясь поразить советский истребитель. Немецкий бомбардировщик заметил И-16 и попытался поскорее уйти на свою территорию. Перейдя в горизонтальный полет, Бринько помчался за удирающим вражеским бомбардировщиком [227] и уже над линией фронта настиг его. «Юнкерс», распустив черный шлейф дыма, начал переваливаться с крыла на крыло, потом вошел в штопор. Экипаж бомбардировщика покинул горящий самолет на парашютах.

Бринько повернул к аэродрому, прошел на бреющем, лихо сделал победную горку и с ходу приземлился. Растроганный Жаворонков обнял капитана, не давая ему возможности доложить о скоротечном воздушном бое. И без слов каждому было ясно, что балтийскому асу потребовалось всего несколько минут для расправы с зарвавшимся вражеским бомбардировщиком.

До Беззаботного долетели благополучно. Жаворонков на прощание снова обнял капитана Бринько.

- Расскажу о вашем подвиге наркому Военно-Морского Флота,- пообещал он.

В тот же день Жаворонков прилетел в Москву. Туда же для доклада командующему Военно-Воздушными Силами Красной Армии генерал-лейтенанту авиации Жигареву был срочно вызван и командир эскадрильи капитан Тихонов.

Жаворонков доложил наркому ВМФ о налетах морской и армейской авиагрупп особого назначения на Берлин. Более подробно он остановился на последнем, седьмом налете, когда два экипажа - капитана Гречишникова и старшего лейтенанта Богачева при взлете с ФАБ-1000 и двумя ФАБ-500 на внешней подвеске потерпели аварию. Сгорели оба самолета и погиб один экипаж. Генерал еще раз убедительно сказал, что с такой бомбовой нагрузкой взлетать в неблагоприятных условиях островного аэродрома нельзя.

Кузнецов вспомнил свой недавний разговор со Сталиным и Коккинаки, и ему вновь стало не по себе. Чувство беспокойства не покидало его. Чем-то закончится завтрашняя встреча?

- Завтра предстоит очень сложный разговор,- подытожил Кузнецов.- Сталин вызывает нас вместе с генералом Жигаревым...

Когда Кузнецов и Жаворонков приехали в Кремль, в приемной уже был командующий Военно-Воздушными Силами Красной Армии. По лицу Жигарева можно было без труда понять, что он не на шутку взволнован предстоящим докладом Верховному Главнокомандующему. [228]

Накануне он выслушал командира эскадрильи капитана Тихонова о состоянии дел в армейской авиагруппе особого назначения и уже сам видел промахи, допущенные при выделении дальних бомбардировщиков и формировании их экипажей.

Многое при докладе зависело от настроения Сталина, но узнать сейчас, в каком духе находится Верховный Главнокомандующий, было невозможно. Лицо секретаря, как всегда, непроницаемо.

- Входите, товарищи,- сказал секретарь, когда часы показали назначенное время.

Сталин, чуть наклонив голову, ходил вдоль стены. Из-под нависших бровей он бросил на вошедших укоризненный взгляд. Кузнецов понял: разговор предстоит не из приятных.

Кузнецов и Жигарев предварительно договорились, что первым начнет доклад генерал-лейтенант Жаворонков как руководитель налетов советской авиации на Берлин, а потом его дополнит Жигарев. Сталин нарушил их план. Продолжая ходить, он обратился к командующему ВВС Красной Армии:

- Докладывайте, товарищ Жигарев.

Жигареву нелегко было говорить об имевших место упущениях при формировании и подготовке армейской авиагруппы особого назначения. Он чувствовал, доклад не удовлетворяет Верховного.

- Почему вы послали самолеты с изношенными моторами? Почему не заменили двигатели новыми? Почему вместо двадцати выделили лишь пятнадцать бомбардировщиков?..- задавал вопросы Верховный Главнокомандующий.

Сердитое «почему» следовало в каждой фразе. Жигареву ничего не оставалось, как всю вину принять на себя.

- Теперь послушаем руководителя налетов на Берлин.

Жаворонков решил ничего не скрывать. Он подробно осветил ход выполнения операции. Цель достигнута, столице фашистской Германии нанесен ощутимый ущерб. Можно было бы, конечно, несколько увеличить интенсивность бомбардировок Берлина, однако неудовлетворительные условия базирования на острове, почти предельная дальность полета по маршруту в сложных метеоусловиях и значительная изношенность моторов [229] самолетов не позволяли этого делать. Жаворонков не скрыл и потери летного состава, в том числе и при неудачной попытке взлететь с ФАБ-1000.

Сталин перестал ходить, остановился у стола, внимательно слушая командующего ВВС Военно-Морского Флота. Иногда он задавал вопросы, и если ответ удовлетворял его, слегка склонял голову. Неудача с ФАБ-1000 несколько обеспокоила его. Он не настаивал больше на применении в дальнейшем авиабомб только крупного калибра; главное - сохранить экипажи для будущих воздушных боев.

Кузнецов предложил командование морской и армейской авиагрупп особого назначения возложить на командира 1-го минно-торпедного авиационного полка полковника Преображенского; генерал-лейтенанту Жаворонкову в связи с ухудшением оперативной обстановки целесообразнее было приступить к исполнению своих обязанностей командующего военно-воздушными силами Военно-Морского Флота.

Сталин согласился с мнением наркома ВМФ.

Дальше