Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Часть вторая.

Балтийцы сражаются

В осажденном Ленинграде

Заканчивался 1941 год. Как быстро летит время! Позади шесть с половиной месяцев войны. 188 напряженных до предела дней и ночей! В обычном человеческом понятии опасными бывают мгновения, минуты, часы. Но как представить себе полгода непрекращающихся тревог за Родину, за любимый Ленинград, за свой флот?

На календаре 31 декабря. В полночь Кремлевские куранты пробьют двенадцать. Но не будет привычных балов. Дом флота не раскроет двери своих гостеприимных залов. Вместо праздничных фейерверков люди увидят и услышат взрывы бомб и фугасов, вместо музыки - гул артиллерийских обстрелов.

Смотрю на карту. Только что нанесена обстановка на последний час. За минувшие дни она не претерпела особых изменений, но и в канун Нового года продолжала оставаться крайне тяжелой. Противнику удалось блокировать Ленинград с суши. На Карельском перешейке 23-я армия ведет тяжелые оборонительные бои. Левый фланг ее прикрывают корабли и батареи Кронштадта, правый - Ладожская военная флотилия. Приморский плацдарм удерживает оперативная группа под командованием генерала А. Н. Астанина. В ее составе 48-я стрелковая имени Калинина дивизия, 2-я и 5-я бригады морской пехоты, объединенная школа береговой и противовоздушной обороны и другие.

Не лучше дела и на морском направлении. Лишившись большинства военно-морских баз, флот вынужден сосредоточить корабли и авиацию в ограниченном районе, в восточной части Финского залива. Корабельные соединения заняли стоянки в Кронштадте и Ленинграде, которые систематически подвергаются обстрелам вражеской артиллерии и ударам с воздуха. Однако враг остановлен. Ему так и не удалось достичь главной своей цели - захватить Ленинград и уничтожить Балтийский флот. Десятки пехотных и других дивизий вермахта и армии Финляндии оказались скованными под Ленинградом. Четвертая танковая группа немцев, составлявшая основу их тарана, нацеленная на Ленинград, не выдержала единоборства с нами, потерпела поражение и была серьезно ослаблена. Это, конечно, расстраивало планы гитлеровцев, поскольку после взятия Ленинграда они намеревались перебросить отсюда танки под Москву. Наконец, здесь был сорван замысел создать единый немецко-финский фронт. [210]

Флот противника, имея значительное превосходство в силах, не смог создать даже угрозу флангам наших войск, прервать наши морские сообщения ни в Финском заливе, ни на Ладоге. Достаточно привести такой только факт: ни один десант не был высажен в тыл советским войскам, и ни одна военно-морская база на Балтийском театре военных действий не была захвачена или даже атакована с моря.

С особым волнением я вспоминаю балтийских подводников. Теперь, когда тщательно и критически исследован каждый поход, когда взвешены все «за» и «против», когда стало ясным то, что не могло быть ясным в те дни, с чистой совестью могу сказать, что подводные лодки в условиях сложнейшей оперативной обстановки на Балтике проявили себя как мощный род сил флота. Сам факт появления советских подводников в глубоком тылу врага на юге Балтики, в Померанской или Данцигской бухтах, опровергал хвастливое заявление фашистов об уничтожении нашего флота.

Не менее важную задачу решал отряд кораблей, находившийся в Рижском заливе, контролируя вход в Ирбенский пролив со стороны моря. До конца августа морской путь через Ирбен в Ригу был надежно закрыт.

Попытки гитлеровского флота перейти к решительным действиям неизменно подавлялись нашими кораблями, авиацией и береговой артиллерией. Не удалось гитлеровцам взять с ходу и столицу советской Эстонии - Таллин.

К концу 1941 года боевой состав авиации сильно поредел. Оставалось примерно 25 процентов тех сил, которые начали войну. К этому времени около 90 тысяч специалистов - краснофлотцев и командиров составили 6 бригад морской пехоты и пополнили многочисленные части и соединения фронта. Более 100 тысяч человек из боевого состава флота на кораблях, батареях, в авиаполках принимали участие в боях за город Ленина.

За четыре последних осенних месяца напряженных боев из 400 стволов было выпущено по врагу более 100 тысяч снарядов, в основном крупного калибра. Всего же в военном полугодии сорок первого флот израсходовал более 167 тысяч снарядов 406 - 100-миллиметрового калибра.

В преддверии 1942 года Краснознаменный Балтийский флот представлял собой сложное хозяйство, в основном расположенное в восточной части залива (часть наших аэродромов находилась за пределами Ленинградской области). Кроме соединений надводных и подводных кораблей, авиации, береговой и железнодорожной артиллерии оно включало Кронштадтскую военно-морскую базу с островами Сескар, Лавенсари, Ладожскую военную флотилию, тыл флота с судоремонтными заводами и специальными мастерскими по ремонту вооружения и техники, различные управления и отделы, инженерную и медико-санитарную службы, наконец, многочисленный мобилизованный вспомогательный флот - транспорты, буксиры, танкеры, самоходные баржи. [211]

Обо всем этом я и мои коллеги по Военному совету думали в те декабрьские дни, когда по доброй мирной традиции собирались провожать старый и встречать Новый год.

Шли тяжелые и долгие месяцы вражеской осады. Войска 42-й и 55-й армий во взаимодействии с частями Ленинградской военно-морской базы, авиацией фронта и флота прочно удерживали свои рубежи. Ладожская флотилия надежно прикрывала фланги фронта, выходившие на озеро. Но нас очень тревожила малочисленность войск на приморском плацдарме, ибо от его сохранения во многом зависел, в частности, дальнейший ход боевых действий на море. К счастью, зима и весна на плацдарме были относительно спокойными. Обе стороны вели разведывательные действия, никаких крупных боев не было. Все усилия защитников города в это время были направлены на дальнейшее совершенствование инженерной обороны, укрепление занимаемых рубежей, на более активное использование артиллерии и авиации фронта и флота.

Инженерные работы на всех участках разворачивались полным ходом. Создавались огневые позиции и артиллерийские и пулеметные точки, отрывались траншеи, оборудовались командные и наблюдательные пункты. Совершенствовалась оборона и внутри города.

К началу лета было создано несколько оборонительных секторов, крупных узлов сопротивления, взаимодействующих между собой. Командир Ленинградской военно-морской базы контр-адмирал Ю. А. Пантелеев (эту должность он занимал до 1 марта, а затем до 1 июня командовал базой Г. И. Левченко), будучи подчиненным командующему войсками внутренней обороны генералу С. И. Кабанову, руководил подразделениями флота на этих работах. Для обслуживания артиллерийских и пулеметных точек создавались специальные подразделения, куда входили рабочие, бойцы милиции, пожарной охраны, а также морские батальоны, формировавшиеся за счет личного состава кораблей и частей флота, усиливаемых наземной фронтовой, флотской и зенитной артиллерией. Город готовился к боям за каждую улицу, за каждый дом.

Большую помощь Ленинградскому фронту оказала Ставка Верховного Главнокомандования, выделив несколько вновь сформированных и вооруженных артиллерийско-пулеметных батальонов. Они тотчас были выдвинуты на передний край, а находившиеся там стрелковые дивизии выводились в резерв для отдыха, пополнения и подготовки к будущим наступательным боям.

Балтийские летчики и артиллеристы-зенитчики принимали самое активное участие в защите города, кораблей, объектов флота от вражеских воздушных ударов. Военно-воздушные силы флота под командованием генерала М. И. Самохина располагались в ту пору на аэродромах Ладоги, внутри обороняемой городской территории, в Кронштадте, на ораниенбаумском плацдарме. Плечом к плечу с боевыми товарищами из общевойсковой армии и ПВО они срывали попытки врага прорваться к городу.

Я хорошо знал благородную отвагу балтийских соколов и не переставал восхищаться их мужеством и мастерством. [212]

Получив должный отпор и потеряв не один десяток самолетов, враг в течение зимы почти не решался появляться в небе над блокированным городом.

Но Ленинград усиленно обстреливался вражеской артиллерией, причем варварскому разрушению подвергались прежде всего мирные кварталы города, где никаких оборонительных объектов, разумеется, не было. Маневр гитлеровского командования был довольно прост - подавить волю ленинградцев. Это был маневр психологического шантажа. На карте-планшете, найденной у пленного немецкого офицера-артиллериста, были нанесены плановые цели с нумерацией наиболее важных объектов. Вот они: цель ? 99 - больница имени Нечаева, цель ? 187 - библиотека, цель ? 192 - Дворец пионеров, цель ? 259 - Эрмитаж. С началом нового года мы распознали и новую тактику вражеских батарей. Если минувшей осенью это был довольно бессистемный обстрел, то теперь огонь врага стал более методичным, сосредоточенным: в короткий промежуток времени значительная часть батарей (10 - 15) выпускала максимум снарядов.

Руководители контрбатарейной борьбы - командующий артиллерией фронта генерал Г. Ф. Одинцов и начальник артиллерии флота контр-адмирал И. И. Грен учитывали любые изменения в тактике врага и сами вырабатывали новые методы борьбы с ним. Координировались цели между наземной артиллерией фронта (крупные калибры) и корабельной, береговой и железнодорожной артиллерией флота.

Все это, конечно, ограничивало продолжительность вражеского обстрела города, но, к сожалению, не решало задачи уничтожения его батарей. Для этого требовалось на каждую батарею большое количество снарядов, сочетаемых одновременно с ударами по цели с воздуха. Такими возможностями в ту пору ни фронт, ни флот не располагали. Эта задача была полностью решена несколько позже, когда по решению Ставки Верховного Главнокомандования в составе фронта был создан специальный артиллерийский корпус контрбатарейной борьбы, в который включалась и часть сил фронта. Но это было лишь год спустя.

А пока, в 1942 году, для артиллерии флота борьба с батареями противника оставалась основной задачей. В феврале по указанию Военного совета фронта наземная и флотская артиллерия значительно усилила огонь. По батареям противника, длительное время находившимся на одних и тех же позициях, наносились мощные удары. Такие удары стали возможны благодаря тому, что значительно улучшилась артиллерийская инструментальная разведка (по качеству и количеству средств), более результативно использовалась корректировочная авиация. С марта артиллерия фронта и флота начала наносить удары и по другим важным объектам, таким, как склады, железнодорожные узлы, штабы, узлы связи. Борьба с батареями стала также более эффективной, в частности, время на открытие огня сократилось до минимума. Интенсивность обстрела города и жилых районов снизилась. Постепенно, но верно мы выбивали у противника возможность безнаказанно подвергать Ленинград разрушениям. Все чаще и чаще он ограничивался короткими огневыми налетами. На каждый [213] его выстрел через самый минимальный промежуток времени следовал ответ по мощности значительно сильнее.

И все же улицы города и объекты флота подвергались иногда артиллерийским ударам. Так, один из наиболее сильных вражеских обстрелов района Ржевки и батарей нашего артиллерийского полигона был в ночь на 29 марта. А в следующем месяце (о чем будет рассказано ниже) одновременно с обстрелом наших кораблей враг использовал и мощную группировку своей бомбардировочной авиации.

Нарком Военно-Морского Флота в апреле 1942 года предложил Военному совету флота добиться лучшей сработанности со штабами фронта и армий, а начальник Генерального штаба дал указание о более правильном использовании морской артиллерии, в основном по целям, недосягаемым для артиллерии фронта.

Мы прекрасно понимали, что главные задачи войны решались на сухопутных фронтах, видели, как основные усилия Советских Вооруженных Сил были устремлены на разгром армий врага, и, естественно, оказывали самое активное содействие нашим войскам. Это содействие было многосторонним, к нему привлекались прежде всего надводные корабли, вооруженные артиллерией, авиация, береговые, зенитные и железнодорожные батареи флота. Так же как и в первый год войны, Краснознаменная Балтика передала в состав фронта свыше 30 тысяч человек.

Исключительно тесное взаимодействие сил флота с войсками фронта в обороне и наступлении явилось ярким свидетельством высокого уровня развития советского военного искусства.

В январе 1942 года войска Волховского фронта и левого крыла Ленинградского фронта, завершив разгром волховско-тихвинской группировки противника, продолжали наступление на Любань и Тосно. Ожесточенные бои здесь продолжались до июня. Успеху наших войск на любаньском направлении помогала артиллерия флота.

Мне припоминаются тяжелые осенние дни сорок первого года, когда враг подходил в районы, расположенные в непосредственной близости от города, и намеревался форсировать Неву для соединения с финскими войсками, то есть замкнуть второе кольцо окружения города вместе с его защитниками. Командующий войсками Ленинградского фронта генерал М. М. Попов обратился в Военный совет флота с просьбой об оказании помощи в создании надежной обороны на правом берегу Невы.

К сожалению, тогда на артиллерийских складах флота ничего уже не было, и мы могли предложить единственное - снять с линейных кораблей «Марат» и «Октябрьская революция» бортовые 120-миллиметровые орудия, которые не использовались линейными кораблями из-за их сравнительно небольшой дальности стрельбы. Эти орудия мы и предложили установить по правому берегу Невы в наиболее угрожаемых местах.

Несколько раньше, когда только обозначилось генеральное наступление войск противника на Ленинград, флотские артиллеристы предложили командованию Северо-Западного направления установить для обороны Ленинграда и уничтожения техники противника еще [214] на дальних подходах к городу мощную башенную 180-миллиметровую батарею. Согласие командования было получено, развернулись большие строительные работы, доставка материальной части. К осени сорок первого года была оформлена Невская укрепленная морская оборонительная позиция под командованием майора М. М. Барановского.

Пять 120- и одна 180-миллиметровая батареи - 19 морских дальнобойных орудий на небольшом по протяженности берегу реки Невы составляли 301 -и артиллерийский дивизион, которым командовал майор Г. Г. Кудрявцев (военком батальонный комиссар С. А. Томилов, начальник штаба капитан В. И. Панькин). Должен отметить, что подбор командования дивизиона и командиров батарей, капитанов А. Г. Бондарева, П. А. Дубова, старшего лейтенанта В. С. Мамчура и других был произведен с учетом их богатого боевого опыта и участия в боях осенью сорок первого года под Таллином, Ханко, Ленинградом.

Батарея ? 470 (180-миллиметровая) устанавливалась на железобетонных основаниях, с навесными железобетонными козырьками над орудийными двориками и бетонными нишами для хранения расходного боеприпаса. Материальная часть и орудийный расчет прикрывались броневым щитом, с толщиной лобовой брони до трех дюймов. Все это в какой-то степени обеспечивало необходимую защиту материальной части, приборов и, главное, личного состава от осколков и прямых попаданий снарядов (руководил строительством опытный флотский инженер майор В. В. Ярыгин).

Огневая позиция этой батареи располагалась на опушке леса в районе Ивановских порогов в одном километре от берега Невы, а с выходом врага и занятием левого берега реки позиция батареи находилась в полутора километрах от переднего края обороны противника. Начиная с сентября сорок первого года строительство шло уже в условиях обстрела артиллерией и ударов вражеской авиации. Несмотря на это, батарея в декабре вступила в строй и начала наносить мощные огневые удары по дальним целям противника - станциям Тосно, Мга - и вести борьбу с батареями, обстреливающими город.

Понимая опасность расположения нашей тяжелой батареи, враг вел по ней огонь не только артиллерией, но и минометами, дополняя ударами авиации. Однажды, когда батарея выполняла боевую задачу по нанесению ударов по железнодорожной станции Тосно, противник в свою очередь начал ее обстрел. Падали мощные снаряды осадной артиллерии. Они рвались в районе орудийных двориков. Один разорвался в непосредственной близости от места хранения боевых зарядов для срочной стрельбы. Ниша была разрушена, и загорелись заряды. Взрыв боеприпасов, казалось, был неминуем. Однако этого не случилось. Весь орудийный расчет бросился тушить пожар. Для ликвидации его прибыла аварийная спасательная группа во главе с заместителем командира батареи капитаном Усковым, а также капитаном И. Г. Береговым. Пренебрегая опасностью, люди выносили горящие пеналы с зарядами и тем самым предотвратили взрыв боеприпасов. Многие [215] получили тяжелые ожоги. За этот подвиг большая часть боевого расчета была награждена орденами и медалями.

Только за первые пять месяцев боевой деятельности батареи противник выпустил по ее позиции несколько тысяч снарядов и мин. Конечно, случались прямые попадания в броневые плиты орудий, орудийные дворики, были потери в личном составе, но боевой расчет батареи со своими командирами, проявляя мужество, отвагу, отлично выполнял боевые задания командования и наносил потери врагу. Батарея геройски действовала до самого дня разгрома противника под Ленинградом.

С июля 1942 года этой батареей командовал имеющий боевой опыт отличный артиллерист капитан К. К. Башмаков, заместитель по политчасти И. Новиченко. Учитывая близость расположения огневой позиции батареи от переднего края противника, мы придали ей для обороны с суши специально сформированную пулеметную роту капитана П. А. Дмитриева, которая надежно охраняла ее. Командиром взвода в роте был лейтенант Юрий Михайлович Непринцев, впоследствии замечательный советский художник. Эта рота потом стала снайперской.

Остальные батареи, снятые с линейных кораблей, строились на деревянных основаниях и вступали в строй по мере прибытия для них материальной части и сформированных боевых расчетов.

Исключительно большую работу по проведению инженерных мероприятий в дивизионе, таких, как защита личного состава, создание ходов сообщения от огневых позиций, повышение живучести батарей, командных пунктов, маскировка, создание ложных батарей с имитацией стрельбы, защита наблюдателей на корректировочных постах, проводил талантливый инженер капитан М. Г. Аврух. Большую помощь ему оказывал прославленный защитник Осмуссара сержант Г. А. Вдовинский.

Отлично в дивизионе было организовано медицинское обеспечение. Под руководством майора И. Т. Лупанова были созданы возможности, позволявшие проводить и хирургические операции, а в деревне Самарка создан стационар для легкораненых, медпункт и амбулатория. Он вел большую работу по поддержанию физического состояния боевых расчетов в трудную зиму 1941/42 года.

Огневые позиции этих батарей размещались в 2 - 5 километрах от переднего края противника. Такое положение позволяло им наносить удары по целям, которые были в глубине обороны врага, в то же время все батареи находились в зоне досягаемости артиллерии среднего калибра и даже полковых минометов противника.

Поскольку батареи-дивизиона располагались в непосредственной близости от переднего края обороны врага, среди личного состава большое развитие получило снайперское движение. Особенно усилилось оно после совещания, проведенного Военным советом фронта в Смольном в феврале 1942 года.

Нарком Военно-Морского Флота адмирал Н. Г. Кузнецов, прибывший на флот поздней осенью 1942 года, детально интересовался их боевой работой. За один только сорок второй год снайперами [216] дивизиона было уничтожено более тысячи вражеских солдат и офицеров. 37 снайперов были награждены высокими правительственными наградами. Особенно отличились краснофлотцы И. П. Антонов, П. К. Пасикан, В. А. Титов, В. Петров, Мира Объедкова, Валентина Муравьева, корректировщик старший лейтенант Клименко. Фашистские снайперы охотились за Антоновым, он был трижды ранен, но вставал в строй и продолжал истреблять противника с еще большей энергией. За время войны он уничтожил 362 фашиста. В феврале 1943 года Указом Президиума Верховного Совета СССР И. П. Антонову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Артиллерийский дивизион майора Г. Г. Кудрявцева принимал самое активное участие во всех оборонительных и наступательных боях и операциях войск фронта.

Во взаимодействии с войсками фронта активную роль сыграла также флотская авиация. К апрелю она пополнилась новой материальной частью, особенно истребителями и штурмовиками. ВВС флота насчитывали теперь более 220 самолетов. И все же летчики Балтики испытывали чрезвычайно большое напряжение. Они решали множество сложнейших задач - прикрытие морских подступов к Ленинграду, мест базирования кораблей, ледовой трассы на Ладоге, связывающей страну с городом, - и в то же время привлекались для выполнения боевых заданий, свойственных авиации фронта. Балтийские летчики наносили бомбоштурмовые удары по скоплениям войск и техники противника. В феврале в районе Погостье, Поляна отважные соколы оказывали помощь одной из наших дивизий, попавшей в окружение.

Флотские штурмовики, уже накопившие опыт поддержки наших войск, нещадно били врага под Тосно, Любанью, Мгой, Ропшей, Красным Селом, Синявино, в районе Пушкина...

По ночам бомбардировочная авиация наносила ощутимые удары по узлам сопротивления и скопления войск и техники. Более 3000 боевых вылетов выполнила за этот период авиация флота в интересах сухопутных войск. Одновременно наши летчики вели разведку, постановку мин, осуществляли прикрытие Ладоги и сопровождали транспортные самолеты.

Не отказавшись от своего сумасбродного плана захвата города Ленина, немецко-фашистское командование, разумеется, учитывало ту большую роль, которую сыграла артиллерия Балтийского флота в отражении осенних атак противника, и решило до начала навигации 1942 года уничтожить крупные артиллерийские корабли, находившиеся в Ленинграде на Неве и ее протоках. А цели были довольно заманчивыми - один линейный корабль, два крейсера, более десяти эскадренных миноносцев и канонерских лодок, два минных заградителя, десятки подводных лодок. К тому же все корабли были скованы льдом. Еще в феврале штаб гитлеровского 1-го авиационного корпуса получил приказание:

«Перед самым вскрытием льда в Финском заливе уничтожить массированным налетом штурмовиков под прикрытием истребителей находящиеся там главные боевые силы русского флота».

Для осуществления этого задания и была намечена операция [217] «Айсштосс». В двадцатых числах марта командование корпуса специальной директивой предупреждалось, что выполнения этой задачи требует непосредственно Геринг и что сам Гитлер ожидает уничтожения кораблей.

В марте противник начал подготовку к осуществлению своего замысла. Для тренировки летчиков на льду одного из озер были начерчены контуры советских боевых кораблей в натуральную величину в том положении, в котором они стояли на Неве, Потом стала известна очередность ударов по нашим кораблям: «Октябрьская революция»... крейсеры... минзаг «Ока»... Одновременно противник намечал использование и тяжелой артиллерии.

Ленинград к этому времени прикрывался довольно надежной системой ПВО фронта и флота. Правда, противнику сопутствовало малое расстояние от его аэродромов до города. Поэтому значительное число истребителей нам приходилось держать в воздухе и в постоянной готовности на аэродромах.

4 апреля 1942 года около 19 часов на всех кораблях была объявлена воздушная тревога. Обычный артиллерийский обстрел Ленинграда по квадратам на этот раз сменился обстрелом районов, прилегающих к Неве и ее основным протокам, а также судостроительных заводов. Когда в моем кабинете от разрыва первого снаряда вылетели стекла, я сказал начальнику штаба флота Юрию Федоровичу Раллю:

- Гитлеровцы думают, что подавили обстрелом наши зенитки. Теперь будет массированный налет.

Так оно и произошло. Одновременно с артиллерийским обстрелом в воздухе появилось около 200 вражеских самолетов. Истребители устремились в атаку на наши патрули, бомбардировщики и штурмовики с нескольких направлений прорывались к городу.

Однако ничего похожего на «сокрушительные» беспрестанные удары, какие мы испытывали в августе - сентябре 1941 года, у фашистов на этот раз не получилось. Массированный налет вражеской авиации был встречен организованным отпором. Летчики и зенитчики фронта и флота преподали фашистам поучительный урок. Мощный заградительный огонь, смелые атаки краснозвездных истребителей сразу же изменили боевые порядки вражеских самолетов. Добрая их половина вообще не была допущена к городу и вынуждена была сбросить бомбы в Финский залив. Противник потерял около 20 самолетов, несколько их было повреждено. К огневым позициям кораблей прорвались лишь одиночные самолеты. Большую часть бомб фашисты сбросили на жилые кварталы. Корабли получили небольшие повреждения.

Всеволод Вишневский, свидетель этого поединка, записал тогда в своем дневнике:

«... Корабли после вчерашних и ночных налетов стоят нерушимо... Военная цель налета - разрушение кораблей и удар по аэродромам - не достигнута».

В ночь на 5 апреля гитлеровская авиация решила вновь попробовать свои силы. В налете участвовало всего 18 бомбардировщиков, из них к городу прорвалось лишь восемь. Интенсивный огонь зенитной артиллерии и противодействие истребителей надежно прикрывали город и корабли. [218]

Очевидно, под впечатлением первых воздушных налетов на корабли нашего флота Гитлер 5 апреля заверял своих приближенных:

«Ленинград должен пасть... Из-за голода население города сократилось уже до двух миллионов. Можно себе представить, что ожидает население Ленинграда в дальнейшем. Разрушение города саперами и артиллерийским обстрелом только завершит процесс уничтожения. В будущем Нева станет границей между Финляндией и Германией. Ленинградская гавань и верфи тоже должны быть уничтожены. Только один владыка может быть на Балтике - внутреннем немецком море»{21}.

В это же время флот получил задание командования фронта - уточнить расположение вражеских бомбардировщиков и нанести по ним удар. Мы немедленно выполнили это приказание. 15 апреля в районе Красногвардейска был нанесен бомбовый удар по скоплению самолетов врага, уничтожено более 10 самолетов. Но к концу апреля гитлеровская авиация возобновила штурмовки и бомбардировки, взаимодействуя с крупнокалиберной артиллерией. Два дня подряд - 24 и 25 апреля - над нашими кораблями появлялись вражеские самолеты, правда значительно меньшим числом, но обстановка была весьма напряженной.

У нас не было возможности после первых двух налетов изменить позиции крейсеров и эскадренных миноносцев. На Неве стоял крепкий лед. В ночь на 25 апреля удалось изменить стоянку лишь «Кирова», потом и «Максима Горького», минзага «Ока», а позже рассредоточили и эскадренные миноносцы, улучшив маскировку всех кораблей. Одновременно мы усилили боевой состав флотского зенитного полка, непосредственно прикрывавшего стоянки кораблей.

Балтийские летчики-истребители, отражая эти налеты, делали в день по нескольку боевых вылетов. В один из этих дней семь своих воспитанников вел Герой Советского Союза Василий Голубев. Внезапно они встретились с вражескими бомбардировщиками, прикрываемыми истребителями. Силы были неравные, но балтийцы не раздумывая вступили в бой и сбили несколько машин. В. Голубев умело управлял своими ведомыми и лично уничтожил самолет противника.

И все же 24 апреля, используя окна в облаках при одновременно отвлекающем артиллерийском обстреле, авиация противника причинила нам некоторый урон. Было два прямых попадания бомб (не более 100 кг) в кормовую часть крейсера «Киров», стоявшего на огневой позиции набережной Невы у 19-й линии Васильевского острова. Выведены из строя обе 100-миллиметровые кормовые батареи и автоматы и часть орудий базовой 85-миллиметровой зенитной батареи, развернутой для прикрытия крейсера на своей огневой позиции. В районе кормовых погребов возникли пожары, загорелись 37-миллиметровые патроны в кранцах первых выстрелов. На корабле возникла серьезная угроза больших разрушений. Исключительное мужество и стойкость проявили краснофлотцы и старшины аварийно- и трюмно-пожарных партий при тушении опасных очагов пожара. Героическими [219] усилиями они были локализованы. На какой-то период корабль лишился части зенитных средств защиты, ослабла его противовоздушная оборона. Ночью крейсер отбуксировали на противоположный берег, были приняты меры маскировки, а на его место подведен учебный корабль «Свирь». На следующее утро фашистские «юнкерсы» снова появились над этой стоянкой и потопили «Свирь».

Геббельсовская пропаганда уже в который раз на весь мир протрубила о том, что «советский крейсер «Киров» уничтожен». Но это была очередная ложь. В тяжелых блокадных условиях рабочие ленинградских заводов рука об руку с военными моряками в рекордно короткий срок провели ремонт, восстановили старое и установили новое зенитное вооружение на корабле. И славный крейсер «Киров» вновь продолжал громить врага. Краснознаменный корабль и после войны продолжал служить учебной базой подготовки молодых командиров и специалистов для нашего флота.

Как ни велика была воздушная армада противника, ей не удалось достичь поставленной цели. Налет, по существу, провалился.

Скоро в ленинградском небе стало спокойнее. Главные объекты - корабли, в которые так тщательно целились гитлеровские асы, - почти не пострадали. Небольшие попадания осколков снарядов и бомб в корпус были у минзага «Ока», у крейсера «Максим Горький» и на двух эскадренных миноносцах. Причем эти повреждения были немедленно устранены личным составом кораблей. Результаты налетов (4, 5, 24, 25, 27 и 30 апреля) оказались ничтожными, в то же время потери в боевом составе авиации врага были внушительными. Почти 90 самолетов со свастикой нашли гибель в водах Финского залива, на подступах к Ленинграду, на его улицах.

Интенсивные удары вражеской авиации явно выдавали намерения гитлеровского командования принять все меры надежной защиты своих морских сообщений и служили, в частности, упреждающим ударом по кораблям Балтийского флота.

Противовоздушная оборона Ленинграда к этому времени была довольно мощной как по боевому составу современных истребителей, так и по зенитной артиллерии. А корабли флота со своих боевых позиций продолжали поддерживать войска как в обороне, так и в наступлении.

Потерпев поражение в битве под Москвой, гитлеровское командование не отказалось от своего плана, в котором предполагалось заблокировать силы нашего флота в Ленинграде и Кронштадте и тем самым обеспечить безопасность морских перевозок на Балтике.

После памятного заседания Военного совета флота в конце декабря прошлого года, на котором ясно определились задачи флота на 1942 год, лейтмотивом всех моих требований, объяснений и планов стала предстоящая летняя кампания на море и на озере. Но, разумеется, это ни в какой степени не могло ослабить внимания к делу, я бы сказал, величайшей важности - содействию войскам Ленинградского фронта.

С легким сердцем я отправился тогда в Смольный. Мне предстояло доложить Военному совету фронта об итогах боевых походов на Ханко [220] и о некоторых нуждах в ремонте кораблей. Но на встрече пришлось затронуть более широкий круг вопросов. Командующего фронтом генерала М. С. Хозина и члена Военного совета А. А. Жданова интересовали итоги осенних походов подводных лодок, минная обстановка в Финском заливе, а также проблема Ладоги.

Обстоятельно отвечая на вопросы, я подумал, что это весьма удобный момент для изложения своих взглядов на будущие действия подводных лодок в Балтике. Но все же не решался начинать разговор без обоснованных и доказательных материалов. Мне казалось, что даже об обстановке в Финском заливе сужу несколько односторонне - только с позиции командующего флотом, захваченного идеей создания прежде всего условий для прорыва подводных лодок на запад, стремлением доказать, что и в обороне следует наступать. Конечно, я вовсе не опасался, что командующий фронтом и член Военного совета не согласятся со мной, увидят в этом плане хотя бы малейшее стремление оторвать силы флота от непосредственной обороны города, от обеспечения коммуникаций на Ладоге. Нет, я был твердо уверен, что планы Военного совета флота целиком отвечают осуществлению генеральной линии в войне с фашизмом и командование фронта поддержит нас. Но лучше все же начать разговор об этом, имея на руках все данные, тщательно подготовленные документы, которые с одобрения командования Ленфронта можно будет направить в Ставку.

Думая обо всем этом, я все же сказал:

- Андрей Александрович, балтийцы в минувший месяц доставили с Ханко и дали фронту около 23 тысяч закаленных воинов-кадровиков. Теперь, надеюсь, от нас будут требовать меньше людей в состав войск фронта...

Жданов как будто уловил намек, догадался о смысле произнесенных слов. Он посмотрел на меня внимательно и тихо сказал:

- Заходите, потолкуем. За зимой идет весна... - И Андрей Александрович тут же напомнил о развертывании строительно-инженерных работ в Осиновце и Кобоне, что инженерный отдел флота должен в кратчайшие сроки выдать всю проектно-изыскательскую документацию по Ладоге.

Я доложил о принятых мерах по выполнению решений Военного совета фронта, о том, что создано специальное флотское управление, которое возглавляет военный инженер 2 ранга Н. И. Патрикеев, развернуты работы по строительству причалов и подъездных путей к ним.

- Этот участок работы мы держим все время под неослабным контролем, часто бываем на строительных площадках, - добавил я.

Беседа в Смольном проходила в деловой обстановке. Командующий войсками подробно рассказал о положении на фронте, на его отдельных участках, заметил, что противник, несмотря на большие потери осенью прошлого года, обладает весьма серьезными наступательными возможностями, особенно его артиллерия и авиация. Имеются данные, что гитлеровцы ожидают подкрепления, чтобы новыми силами начать штурм города. [221]

Через несколько дней я беседовал с командующим эскадрой вице-адмиралом В. П. Дроздом. Его беспокоил ремонт лидеров и эскадренных миноносцев, их зенитное перевооружение - предполагалось с началом навигации иметь в Кронштадте в первой боевой линии отряд легких сил.

Совсем не категорично я высказал Валентину Петровичу следующее:

- Если армии по берегу Финского залива не продвинутся, ориентируйтесь на участие в обороне островов и восточной части Финского залива да на использование артиллерии по указаниям Грена. Воевать в море будут подводники, катерники и летчики.

В. П. Дрозд оживился. Будучи на Северном флоте, он много работал над вопросами взаимодействия различных родов сил.

- Значит, дадите работу всем силам охраны водного района? Да, пожалуй, и не только ОВРу. А подводники, конечно, могут самостоятельно прорываться.

- Если мы материально основательно обеспечим и летчиков, и подводников, и катера ОВРа, - подтвердил я.

Мы хорошо знали, что жизнь и деятельность в осажденном городе регламентировались Военным советом Ленинградского фронта. Военный совет определял и задачи флота в период обороны, использование его сил, ресурсов, а также и наши нужды, в том числе изготовление на предприятиях города трального оружия, объем судоремонта, отпуск материалов, устанавливал объем всех перевозок через Ладогу как зимой, так и на весну - лето 1942 года.

Очень тяжелое положение в Ленинграде требовало именно централизованного руководства материальным и техническим обеспечением фронта и флота. Правительство устанавливало общие фонды, лимиты и количество продпайков для города, фронта и флота, и все грузы поступали только в адрес тыла фронта, со складов которого материальные средства отпускались войсковым соединениям и торговым предприятиям города.

На характер и возможности боевых действий флота, конечно, значительное влияние оказывало обеспечение его сил. А оно во многих отношениях было недостаточно удовлетворительным. Прежде всего требовался значительный ремонт корпусов и механизмов почти всех надводных и подводных кораблей, различных катеров. Нужно было усилить их зенитное вооружение. Мы дружно взялись за это дело. На линкоре «Октябрьская революция» начали устанавливать десять 37-миллиметровых автоматов, на крейсерах «Киров» - десять, «Максим Горький» - пять, на лидере «Ленинград» - восемь, на эскадренных миноносцах - по шесть «эрликонов» и по четыре «кольта». Значительное усиление зенитного вооружения началось на всех кораблях и судах Ладожской флотилии, катерах ОВРа в Кронштадте.

Но к началу кампании флот испытывал острую необходимость в артиллерийском боезапасе. Поступление его из центра увеличилось только в четвертом квартале сорок второго года. На восточный берег Ладоги поступило 854 вагона боеприпасов для флота. К концу [222] года обеспеченность по самым ходовым калибрам составляла: 4, 9 боекомплекта для орудий 180-; 15, 3 - для 152-; 4 - для 130-; 4, 8 - для 100- и 85-миллиметровых калибров.

Не менее остро тогда стоял вопрос и с топливом. Еще осенью прошлого года все его запасы были взяты на строжайший учет, введена жесточайшая экономия, в силу чего мы вынуждены были сокращать боевую деятельность тральных и дозорных сил. Достаточно сказать, что 1 февраля мазутом флот был обеспечен лишь на 26 суток, автобензином - на 12, углем - на 8. Причем суточный расход топлива для кораблей, находящихся на огневых позициях, по сравнению с мирным временем сократился в два раза. Из-за нехватки угля 153 корабля и судна пришлось поставить на консервацию. Специальной автоколонной нам удалось за зиму доставить 785 тонн бензина. И только в летние месяцы после прокладки по дну Ладожского озера бензопровода положение с бензином намного улучшилось. Всего же по ледовой дороге для нужд флота доставлено 8170 тонн различных горюче-смазочных материалов.

Но, несмотря на чрезвычайно интенсивную работу ледовой дороги, по-прежнему самым тяжелым оставался продовольственный вопрос. С началом блокады распределение всего поступавшего продовольствия было возложено на уполномоченного ГКО Д. В. Павлова, а потом этим занимался только Военный совет фронта. Полученное нами продовольствие распределялось между базами и доставлялось средствами тыла флота. Особенно трудно было со снабжением островных гарнизонов. В зимнее время грузы сперва завозились на ораниенбаумский плацдарм, а оттуда на острова. Несколько позже была налажена автомобильная дорога от маяка Шепелевского через Сескар. Летом же все снабжение шло водой и особых трудностей уже не представляло.

Весьма важной задачей флота было сохранение и расстановка командных кадров, подготовка в короткий срок в школах Кронштадтского учебного отряда хороших специалистов для кораблей из вновь призванной молодежи.

Мы считали нужным всю командирскую учебу построить с учетом всестороннего освоения боевого опыта первого военного полугодия, который должен помочь подводникам, летчикам уяснить, от чего следует отказаться, против чего бороться, что считать заслуживающим внимания и поощрения. Военный совет дал, в частности, указание командующему авиацией генералу М. И. Самохину активно вести разведку в море и зимой, для чего тщательно обучать летный и штурманский состав боевой работе над морем.

Среди других неотложных дел, о которых мы думали в те зимние дни, был ремонт кораблей, вооружения и техники. Предстояло отремонтировать 143 корабля и вспомогательных судна и около 300 различных катеров. Часть кораблей, получивших боевые повреждения корпусов и механизмов, требовала больших восстановительных работ. Кроме того, в ту пору уже намечалось строительство новых магнитных тральщиков, трал-барж, минных прерывателей, морских бронекатеров, сухогрузных металлических барж и десантных тендеров для Ладоги. [223]

А ведь судостроительные и судоремонтные заводы уже к декабрю фактически прекратили работу. Большое количество рабочих ушло на фронт, часть эвакуировалась на восток страны, а оставшихся в городе было очень мало. Из-за отсутствия электроэнергии и топлива погасли заводские котлы, остановились насосы, механизмы. Тут пришлось хорошенько потрудиться тылу флота и командирам соединений, чтобы до предела использовать внутренние возможности плавучих и корабельных мастерских, перевести их на трехсменную работу.

К счастью, на складах и заводах города оказалось вполне достаточно материалов, запасных частей для нового строительства и ремонта кораблей всех классов. Хуже дело обстояло на Ладоге. Здесь не было ни ремонтных предприятий, ни квалифицированных рабочих. Пришлось в небольших бухтах - Морье, Осиновце, Кобоне и Новой Ладоге создать мастерские в землянках, а рабочих направить туда из Ленинграда.

Разумеется, флоту справиться с этой большой работой было крайне тяжело. По нашей просьбе Военным советом Ленинградского фронта 9 января 1942 года было принято специальное постановление, в котором говорилось, что производство зимнего судоремонта и подготовку кораблей к весенним боевым действиям считать главной боевой задачей Краснознаменного Балтийского флота и ленинградской судостроительной промышленности. Военный совет фронта решил возвратить на флот с сухопутных частей подводников и некоторых других специалистов. Многие предприятия города и области обязывались выполнить заказы флота. Для ремонтных работ было освобождено от всех видов трудовой и воинской мобилизации около 19 тысяч человек. Однако к началу января сорок второго реальной силой, способной производить корабельный ремонт, в действительности являлись только экипажи кораблей. Учитывая это, решением Военного совета фронта корабельный личный состав перевели на первую норму питания.

Военный совет КБФ обратился со специальным воззванием к военным морякам и рабочим судостроительных и судоремонтных заводов и мастерских, призывая отдать все силы быстрейшему ремонту кораблей. Политуправление флота издало листовки-памятки, в которых определялись конкретные обязанности специалистов, давались советы и рекомендации.

Я говорю об этом так подробно потому, что ремонт кораблей в тех условиях имел особый смысл. Он вселял твердую уверенность в личный состав: Балтийский флот не только жив, цел, но и с наступлением весны перейдет к выполнению своего основного боевого назначения - к активной борьбе с врагом на море.

Пожалуй, только живые свидетели тех дней могут оценить все значение в ту пору таких обыденных слов, как «закипела работа». А так именно и было после решения Военного совета фронта о ремонте боевых кораблей. Люди недоедали, мерзли, многого не хватало, а работа все же заметно продвигалась.

Да, я не преувеличу, если скажу, что невиданный энтузиазм и патриотическая сознательность явились той огромной движущей [224] силой, которая дала нам возможность совсем с неплохими результатами встретить весеннюю кампанию сорок второго.

Несмотря на невероятно тяжелые условия, мы смогли отремонтировать сотни кораблей различных классов. Никогда никто не предполагал, что такие сложные ремонтные работы так быстро и с хорошим качеством можно выполнить в подобных условиях. Сверх плана удалось привести в порядок еще немало кораблей, которые в зимнее время получили различные повреждения от артиллерийских обстрелов и налетов авиации противника.

Как мне кажется, ценнейший опыт организации ремонта подводных лодок блокадной зимой 1941/42 года заслуживает специального исследования. Балтийцы выполнили своими силами 98 процентов всех заводских работ! В памяти сохранилось множество имен настоящих героев-тружеников. Вспоминается мичман Юркевич. Это он сделал приспособление для съема гребного винта под водой вне дока. По нормам на это отводилось 36 рабочих часов, а водолазы Бойченко и Райский, руководимые изобретателем, сняли винт за 2 часа 40 минут! Потом эту операцию с таким же успехом повторили еще 17 раз под наблюдением помощника флагманского инженера-механика бригады подводных лодок инженер-капитана 2 ранга Б. Д. Андрюка.

Особую трудность представлял ремонт точных измерительных приборов. В этом деле нам очень помогли заводские специалисты. Была проведена лабораторная проверка 1330 приборов.

Успешным выполнением судоремонта в ту голодную и холодную зиму балтийцы вписали блестящие страницы, которые достойны упоминания наряду с боевыми подвигами.

К 1 мая 1942 года технически были готовы десять подводных лодок. Также были готовы, но требовали докования еще семь лодок.

Уже в характере проводимого ремонта моряки улавливали верный признак того, что скоро им предстоит горячая работа. Это стало еще более очевидно, когда на подводных лодках развернулись усиленные занятия матросов и офицеров по всем специальностям. На вскрывшейся ото льда Неве отрабатывались погружения и всплытия, решались аварийные задачи. Командиры усердно занимались торпедными стрельбами в специальном классе, а штурманы изучали навигационные, гидрографические и минные условия на театре.

Об использовании подводных лодок в предстоящей кампании 1942 года были разноречивые толкования. Помню, однажды ко мне пришел командир дивизиона подводных лодок капитан 2 ранга В. А. Егоров.

Я знал Владимира Алексеевича как одного из лучших подводников. Спокойный, рассудительный, на этот раз он был очень взволнован. Комдив убедительно доказывал, что выходы подводных лодок, в частности И. М. Вишневского, Ф. И. Иванцова, А. И. Мыльникова и других осенью 1941 года, когда они выполнили боевые задания в Балтийском море, в том числе связанные с обеспечением эвакуации гарнизона военно-морской базы Ханко, не оставляют сомнения в возможности успешных действий и в кампании 1942 года.

- Вряд ли за зиму обстановка в заливе, особенно минная, ухудшится, - заметил Егоров, - наоборот, весенние передвижки льда, [225] которые произойдут под влиянием зимних штормов и свежих весенних ветров, сорвут и уничтожат часть мин. Все же, несмотря на это, минная опасность для лодок при самостоятельном форсировании Финского залива останется главной.

Я спросил комдива, какие еще трудности он предвидит. Подумав, Владимир Алексеевич обвел карандашом на карте Балтики прибрежные малые глубины и сказал, что за этой зоной надо следить особенно внимательно: к ней уже в прошлом году прижимались транспорты противника, да и в первую мировую войну немцы применяли подобную тактику.

Егоров усмехнулся:

- Пустили утку, будто Балтийский флот приказал долго жить, затонул... а сами боятся его. С небольших глубин кто их сможет выгнать? Пока берег в их руках - никто. Ну разве в какой-то мере авиация.

Наступила небольшая пауза. Егоров энергично сжал кулаки, словно видел во мне непримиримого оппонента.

- Я неустанно повторяю свои требования к командирам лодок: будьте терпеливы во время пребывания на боевых позициях, по неделям выжидайте трофей, потому что рано или поздно любому конвою приходится менять глубину. Хорошо, если такой установки будут придерживаться не только они, командиры, но и те, кому они подчиняются...

Это была ценная мысль. В ее справедливости я неоднократно убеждался на протяжении всего сорок второго года.

В разговоре с Егоровым мы затронули ряд других тем, подсказанных опытом - удачами и неудачами первого полугодия войны. Владимир Алексеевич высказал любопытные соображения об управлении лодками. Он был решительным противником опеки командиров.

Командир дивизиона поднял также вопрос об управлении лодками из высших штабов. Он доказывал, что боевыми действиями, особенно в условиях Балтики, руководить издалека, с берега, невозможно, И выдвигал смелое предложение - не управляемые групповые атаки, а руководство действиями группы в три-четыре лодки с одной лодки, которая проводит разведку для всей группы.

Мне показалось это предложение весьма интересным, принципиально новым, но состояние нашей гидроакустической и радиолокационной техники заставило меня усомниться в его практической эффективности. Это Егорова не убедило. Он видел выход в довольно простом решении. Контакт поддерживается с одной из лодок группы, которая была бы скоростной и имела лучшую технику для связи в целях разведки с самолетом-разведчиком. На такой корабль можно было бы возлагать и новые тактические задачи, и общее оперативно-тактическое руководство другими лодками группы.

Слушая убедительные доводы В. А. Егорова, я с удовлетворением подумал, как выросли и возмужали наши люди. Теперь можно было вернее оценить каждого человека. Новые задачи требовали, в частности, укрепления командования соединения подводных лодок. После доклада народному комиссару было принято решение назначить [226]

командиром соединения капитана 1 ранга А. М. Стеценко. До этого Андрей Митрофанович возглавлял отдел штаба флота по руководству подводными силами. Человек он вдумчивый, волевой, знал условия и обстановку на театре военных действий, у него был и опыт командования подводными лодками и соединениями лодок. Меня подкупал в этом с виду замкнутом офицере спокойный, уравновешенный характер, что для подводника особенно важно. Стеценко был достаточно подготовлен и в оперативно-тактическом отношении. Он видел и понимал причины слабых мест в подготовке экипажей.

Под стать командиру мы назначили и военкома соединения. Им стал Илья Аронович Рывчин, начальник ведущего отдела политуправления флота. Это был весьма квалифицированный, знающий политработник. Он отличался большой работоспособностью и совершенной непримиримостью к недостаткам.

Апрель и май для всех нас стали периодом огромного напряжения, особенно для штабов, политорганов, тыла. Надо было все до мелочи предусмотреть в подготовке к летней кампании.

Штаб флота проводил групповые занятия офицеров-подводников совместно с командным составом охраны водных районов Ленинграда и Кронштадта, в которых участвовали также офицеры - авиаторы и артиллеристы. Отрабатывались вопросы эскорта и взаимодействия кораблей, катеров, авиации и артиллерии на переходах Ленинград - Кронштадт и Кронштадт - Лавенсари.

Особая задача встала перед нами во время подготовки подводных лодок к переходу в Кронштадт. Надо было прежде всего отработать самые необходимые задачи боевой подготовки и организации службы, особенно срочное погружение. Единственное место, выбранное командованием бригады, был район Невы с подходящими глубинами, между Литейным и Охтинским мостами.

Одной из первых начала отработку срочного погружения из-под двух дизелей подводная лодка «Л-3». После срочного погружения почти в течение полутора часов она следовала под перископом. Скорость течения в этом районе достигала около трех миль в час. Поэтому фактическое перемещение подводной лодки против течения экономичным ходом 3 - 3, 5 мили в час было настолько медленным относительно берега, что, наблюдая в перископ движение пешехода, командир делал вывод: человек идет быстрее, нежели подводная лодка. Под водой проводились тренировки рулевых, одиночная и залповая стрельба воздухом из торпедных аппаратов. После залповой стрельбы рулевые удерживали лодку на заданной глубине. Конечно, отрабатывалась и проверялась вся работа механизмов и организация управления лодкой в подводном положении, проводились тренировки аварийных партий. Это был своеобразный полигон, через который проходили все лодки в Ленинграде. Да, только на Балтике в такое невероятно тяжелое положение были поставлены наши подводники!

Большой важности работа проводилась на Ладожском озере по гидрографическому и навигационному обеспечению плавания боевых, транспортных, речных кораблей и судов. Заново организовывалось противоминное наблюдение за водной поверхностью. Нас не оставляла [227] мысль, что противник с весны может предпринять постановку мин, используя самолеты. Учились командиры кораблей, катеров, транспортов. Отрабатывалось взаимодействие с летчиками флота. Шла напряженная учеба во всех соединениях, на кораблях и в подразделениях флотилии. Энергично работал штаб флотилии под руководством капитана 1 ранга С. В. Кудрявцева.

Естественно, флоту приходилось заниматься и другими делами. Это, прежде всего, выполнять задачи фронта по использованию морской артиллерии и авиации. Конечно, наш священный долг был в том, чтобы вместе с трудящимися города, воинами фронта всеми силами и средствами флота удовлетворять нужды оживавшего с весной многострадального Ленинграда.

Я не без душевного трепета не раз вспоминал ту пору, когда наряду с важнейшими боевыми действиями и операциями Военный совет решал, сколько краснофлотцев послать на очистку городских улиц и дворов. А разве балтийцы могли стоять в стороне от налаживания работы фабрик, заводов, водоснабжения, городского транспорта?

Чрезвычайно много сил мы уделяли подготовке к началу кампании на Ладожском озере. В боевой состав Ладожской флотилии надо было срочно выделять морские охотники, броневые катера и катерные тральщики с имевшими боевой опыт экипажами. Нужно было значительно усилить зенитное вооружение кораблей и судов флотилии. Требовалось заканчивать ремонт кораблей эскадры, подводных лодок, катеров, вытянувшихся от заводских причалов в устье Невы до гранитных набережных возле Адмиралтейства и Эрмитажа. И тут же под маскировочными сетями стояли подводные лодки, которые готовились для перевода в Кронштадт.

Так пролетали недели, месяцы. То, о чем мы думали вчера, чем жили, стало заботами текущего дня. После зимних тревог и ожиданий наступала боевая страда. И не только для подводников - для всех сил Краснознаменного Балтийского флота.

На море блокады нет

В один из весенних дней меня вызвал для доклада народный комиссар Военно-Морского Флота адмирал Н. Г. Кузнецов. Я впервые был в Ставке. Какая-то особая обстановка подтянутости, собранности, деловитости подсказывала: тут надо говорить самое важное, ничего не упустив из того, что может быть решено только здесь. Позабудешь - потом будет поздно. Но нарком, которого я знал долгие годы по службе, был по обыкновению прост, строг, точен и хотел полнее услышать о том, как живут балтийцы, как прошла зима. Слушая меня внимательно, переспрашивал, уточнял, был взволнован и несколько раз повторял: совершенное ленинградцами - великий подвиг, возможный лишь у нас. Коммунистическое воспитание и русский характер, подчеркнул он, объединились в действии.

Когда зашла речь об обстановке на море, я ни на йоту не пытался преуменьшить или преувеличить наши трудности, утаить от наркома [228] обстановку, которая сложилась для нас весьма неблагоприятно.

- Вы, товарищ нарком, конечно, представляете, как тяжело не иметь ни одного спокойного часа и постоянно помнить о воздействии противника, - сказал я вполне откровенно. - Сейчас даже выход из Невы через Морской канал на Большой рейд Кронштадта или до Купеческой гавани - опасный боевой поход и требует помощи тральщиков, дымзавесчиков, береговых батарей и обязательно авиации.

- Похоже на дуврский барраж{22}, - заметил Николай Герасимович.

- Нет, - возразил я. - Нас ожидают препятствия, равные десяти дуврским барражам, - и по длине форсирования Финского залива, и по количеству мин, и по размерам опасности, угрожающей Ленинграду и Кронштадту. К тому же, - напомнил я, - нельзя забывать, что глубины на участках от острова Котлин и вдоль обоих берегов Финского залива почти лишают командиров подводных лодок возможности маневрировать. С другой стороны, у противника на берегах залива есть ряд географических выгодно расположенных и достаточно оборудованных портов, пригодных для базирования военно-морских сил, а также для торговых и транспортных операций. В таких обстоятельствах противник ни на один час не останется безразличным к нашей активности. Уже сейчас боевые походы в Финском заливе затруднены большим количеством плавающих мин. Но надо ожидать новых минных постановок. Фашисты ведут деятельную подготовку к этому.

Слушая, адмирал смотрел на карту. А она безжалостно точно показывала: в руках врага южное побережье Финского залива до Керново (западнее Красной Горки на побережье Копорского залива) и от Петергофа до Урицка, северное побережье - до старой государственной границы, левый берег Невы - от восточных подступов к городу до Шлиссельбурга, а также северный берег и часть южного берега Ладожского озера.

Такое положение давало возможность противнику постоянно вести артиллерийский обстрел Ленинграда и Кронштадта. Наш флот не располагал не простреливаемыми вражеской артиллерией базами и пунктами базирования. Противник мог наносить удары по кораблям, находившимся на ремонте у стенок заводов и на артиллерийских позициях, и по скученным стоянкам их в Ленинграде. У флота не было вынесенной далеко от базы системы ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения и связи). Выходы из Ленинграда и Кронштадта находились под ударами немецкой артиллерии и были стеснены [229] минными постановками, что лишало маневра корабли, которые могли следовать лишь строго определенными курсами.

Я доложил наркому о последних разведывательных данных фронта и флота: противник подтянул к Ленинграду большое количество бомбардировочной авиации, а для ее прикрытия сосредоточил на аэродромах за Стрельной и Петергофом истребители. Можно было не сомневаться, что готовится серьезная операция против нашего флота.

- По нашим сведениям, еще в феврале в Киле состоялось совещание, - сказал Н. Г. Кузнецов, - с участием Редера и Деница. Германо-финское морское командование просило закрыть Финский залив сетью. На это требовалось около полутора тысяч километров стального троса. Пока им отказали. Так что они будут налегать на мины.

- И на авиацию, - добавил я.

- В какой-то мере и на авиацию. Надо ожидать, что против наших лодок будут действовать самолеты, угрожая бомбами, пушками, пулеметами.

- Сетевые заграждения не столь большого масштаба противник уже ставит, - продолжал я докладывать. - Донесения нашей воздушной разведки неоспоримы.

Я указал еще и на другие действия противника. В прибрежных и островных районах он стал прослушивать воды залива гидроакустическими средствами. Враг усложнял навигационную обстановку, снимая штатные ограждения, необходимые для ориентировки и безопасности плавания, и гася ряд маяков, которых и так оставалось мало. (Многие маяки были разрушены еще в прошлом году. ) К тому же малая ширина залива позволяла гитлеровцам вести не только радиотехническое, но и визуальное наблюдение. Враг наращивает также минные заграждения донными неконтактными и контактными минами.

Уже спустя много лет после войны, когда я работал над своими записками, пришлось просмотреть работы ряда западных буржуазных историков, в частности Майстера и Клода, в которых прояснялось то, что не было нам известно в 1942 году. Из трудов этих историков я узнал названия трех противолодочных заграждений, которые должны были заблокировать наши лодки. Это германские «Насхорн» («Носорог») и «Зееигель» («Морской еж») и финское «Рюкьярви». После капитуляции Финляндии мы получили карты, из которых следовало, что «Носорог» находился между мысом Порккала-Удд и островом Нарген и в 1942 году имел около 1900 мин. На «Зееигеле», к югу от Гогланда, было около 8000 мин с 1500 минными защитниками (оружие, предназначенное для уничтожения тралов и параван-охранителей. Ставится перед минными заградителями).

Но и тогда, весной сорок второго, я мог доложить народному комиссару ВМФ об оживленной работе минеров врага с участием кораблей «Роланд» и «Кайзер». После 9 мая в постановке мин участвовали также три флотилии тральщиков. А еще раньше, 19 апреля, вражеские десантные катера поставили в Морском канале между Ленинградом и Кронштадтом 14 мин. В конце мая фашисты пытались [230] возобновить минные постановки при помощи самолетов, но сбросили только 18 мин севернее Кронштадта.

Казалось бы, после постановки столь плотных минных заграждений гитлеровцам не требовалось много дозорных и противолодочных кораблей. Однако, по нашим разведывательным данным, в Финском заливе кроме финских кораблей, которые там постоянно дислоцировались, оказались 1-я флотилия БТЩ, 18, 31 и 34-я флотилии тральщиков, 12-я флотилия кораблей противолодочной обороны, 3-я флотилия сторожевых кораблей, 27-я флотилия десантных кораблей, две плавбазы с 32 мотоботами, минный прерыватель, флотилия кораблей пограничной охраны «Остланд» и уже упомянутые два минных заградителя. Силы количественно внушительные.

Характерной особенностью действий противника на Балтике в 1941 году было то, что морские бои велись преимущественно легкими кораблями, до эсминца включительно, с широким применением торпедного и минного оружия, а также авиации. Главная цель, которую преследовал враг на Балтийском морском театре, сводилась, по существу, к борьбе за сохранность своих морских и озерных коммуникации. Я не видел оснований предполагать, что развертывание боевых действий в кампанию 1942 года примет другой характер и пойдет по иному пути.

Народный комиссар особенно интересовался Ладожским озером. Я подробно доложил о том, что Военный совет фронта возложил на флот ответственность за проектно-изыскательские работы для строительства портов, причальных линий, защитных молов на обоих берегах Ладожского озера. Рассказал о ходе подготовки флотилии к решению этих важнейших задач, о трассах, по которым должны были ходить корабли и суда Северо-Западного пароходства. В нашей беседе подробно обсуждалась наиболее приемлемая организация, которая бы обеспечила успешное решение этих сложных задач. Флотилия к этому времени была готова их решать, но задерживала поздняя весна: медленно таяли снега на озере.

В ту пору меня очень тревожило положение на ораниенбаумском плацдарме, занимаемом войсками Приморской группы Ленинградского фронта, и оперативно подчиненном ему Ижорском укрепленном районе с фортами Красная Горка, Серая Лошадь и Обручев.

Разумеется, в беседе с наркомом я не мог не высказать своего предположения. Ведь было совершенно очевидно, что противник наверняка попробует прощупать наши силы. В случае захвата врагом ораниенбаумского плацдарма всякие боевые действия сил флота, кроме, пожалуй, авиации, в заливе были бы исключены. Наличие в обороне только одной стрелковой дивизии и двух бригад морской пехоты, хотя и при мощной поддержке артиллерии флота, вызывает опасения за этот пятачок, тем более что подвоз туда резервов во время вскрытия льда станет невозможен.

Подобное положение сложилось и на участке Невской оперативной группы. Ее малочисленность внушала беспокойство за правый берег Невы, потеря которого могла серьезно отразиться на судьбе Ленинграда, фронта и флота. [231]

Конечно, если силы флота не будут прикованы непосредственно к обороне города, то они смогут эффективнее наносить удары по врагу на море: уничтожать его транспорты на коммуникациях, блокировать порты, закрывая выходы из шхер, наконец, наносить массированные удары по аэродромам. А затем, когда наши сухопутные войска пойдут вперед, на запад, флот поддержит их огнем надводных кораблей, ударами авиации и десантами.

Народный комиссар любил уточнять все выводы, добивался полной их ясности. Он заметил, что флоту нужна крепкая поддержка ленинградцев, но стремление перенести боевые действия на всю Балтику необходимо подчинить интересам обороны города Ленина.

Я ответил Николаю Герасимовичу, что так оно в действительности и есть.

- Мы встретили полное понимание со стороны командования Ленинградского фронта. Могу твердо сказать: все военные моряки, независимо от своего положения на флоте, живут мыслью о наступлении в море.

Нарком интересовался многими вопросами, спрашивал, чем сейчас заняты в частях и на кораблях. Я рассказал о большой работе, которую ведут политорганы и партийные организации. На собраниях коммунисты обсуждают свои конкретные задачи по выполнению приказов Верховного Главнокомандующего.

Я доложил также, что подводные лодки начинают преодолевать противодействие противника с помощью авиации, тральщиков, катеров-охотников, которые их сопровождают от пирса и до входа в нашу маневренную базу на Лавенсари. А затем лодки будут осуществлять самостоятельный скрытый прорыв. Эскорт в этих условиях станет лишь помехой. Выход каждой подводной лодки, как показывает расчет, потребует больших затрат времени. Самое важное - систематически устранять минную опасность путем траления. Уничтожать силы противолодочной обороны противника должна авиация, а до Гогланда - и катера-охотники. Действия подводных лодок в Балтике надо рассчитывать на их максимальную автономность, сократив тем самым число выходов в район операций и возвращений в базу.

Я подчеркнул, что в море подводным лодкам придется действовать только самостоятельно, активно отыскивая противника. А чтобы повысить эффективность поиска, следует усилить постановку минных заграждений авиацией в недоступных для подводных лодок районах, с тем чтобы заставить транспорты врага идти мористее.

Мы говорили также и о том, что авиации в предстоящей кампании отводится особая роль. Кроме работы на морских коммуникациях и против аэродромов врага нашим самолетам предстоит постановка мин в шхерах финского побережья. Авиация - единственный род сил, пригодный для ведения оперативной разведки. Не менее важная забота летчиков - прикрытие стоянок кораблей в Ленинграде, а также на Лавенсари, работа в восточной части Финского залива и очень трудная, но исключительно важная задача на Ладожском озере - с началом навигации перевозки по Дороге жизни пойдут водным путем. [232]

Я рассказал наркому об особенностях нынешнего траления на Балтике, обосновал его жизненную необходимость, особенно после вскрытия залива. Ведь близость побережья, занятого противником, и ограниченные курсы движения наших кораблей на участках Ленинград - Кронштадт и Кронштадт - Лавенсари облегчали врагу постановку мин и защиту их от траления. В то же время для наших кораблей, надводных и подводных, на участке Ленинград - Кронштадт нельзя было выбрать маршрут движения, на который гитлеровцы не могли бы обрушивать огонь артиллерии и минометов или штурмовать самолетами. К сожалению, у нас еще были малочисленны и несовершенны тральные средства для борьбы с магнитными минами, совсем мало после прошлогодних боев осталось базовых быстроходных тральщиков (БТЩ). А они были непревзойденные труженики - без БТЩ не совершался ни один переход надводного или подводного корабля. В сорок втором продолжали работать катера-тральщики и начисто пришлось отказаться от «ижорцев» (буксиры, приспособленные для траления обычных мин), которым требовалось твердое топливо - уголь, а его уже не было; подготовили некоторое количество трал-барж, буксируемых тральщиками для уничтожения магнитных мин.

Мы обсуждали также вопрос о боевой работе морских охотников и торпедных катеров и пришли к выводу, что универсальность первых позволит вновь широко их использовать, а торпедные катера можно будет отчасти приспособить для активных минных постановок на входах в шхеры и посылать для совместных с авиацией атак.

Беседа с наркомом в такой тяжелый час была для меня очень необходима и полезна. Николай Герасимович прямо сказал: в наступившем году не приходится ожидать резкого изменения обстановки на ленинградском направлении.

- Вполне вероятно, - заметил он, - что частной операцией будет улучшено сообщение Ленинграда со страной, но все основные усилия устремляются на юг.

Конечно, нарком не хотел быть безответственным утешителем. Нам же, испытавшим всю горечь неудач в первый период войны, перенесшим невероятные тяготы голодной зимы, утешений и не требовалось.

А положение под Ленинградом между тем не улучшилось. В апреле сорок второго командующим войсками Ленинградского фронта был назначен генерал-лейтенант Л. А. Говоров.

При первых же встречах новый командующий подчеркивал, что получил твердые указания Ставки: не допускать разрушения Ленинграда осадной артиллерией фашистов, превратить Ленинград в абсолютно неприступную крепость, накопить силы внутри блокады для будущих наступательных операций.

Таким образом, сложившаяся к началу кампании этого года обстановка под Ленинградом и общий характер вооруженной борьбы на советско-германском фронте определили содержание боевой деятельности Балтийского флота на ближайший период. И весьма примечательно, [233] что эти задачи имели преимущественно наступательные цели. Последнее приобретало особое значение, учитывая, что основные силы флота длительное время уже находились в районе осажденного Ленинграда.

Командующий войсками Ленинградского фронта, которому флот был оперативно подчинен, поставил перед нами следующие задачи:

- содействовать войскам фронта в наступательных и оборонительных операциях;

- наносить максимальный урон перевозкам противника в Балтике и на заливе;

- надежно оборонять Ленинград и Островной район с моря, вести борьбу за расширение операционной зоны в целях обеспечения развертывания сил флота для ведения активных боевых действий и операций на море;

- надежно защищать свои морские и озерные коммуникации.

На Балтийский флот возлагалась также совершенно особая и такая важная задача, как обеспечение бесперебойного снабжения Ленинграда через Ладожское озеро и оперативные перевозки для нужд фронта.

Из директив фашистского военно-морского командования между тем видно было, что на 1942 год оно планировало комплекс мероприятий, направленных на блокирование и уничтожение сил нашего флота. Однако одно дело - планирование, другое - действительность. Активные боевые действия Ленинградского и Волховского фронтов начиная с января 1942 года вынудили нацистское командование направить все свои резервы в районы наступления советских войск. Поэтому блокировать силы Балтийского флота им не удалось.

Вскоре один из наших воздушных разведчиков установил, что в западной части Финского залива вода чистая и противник открыто ведет постановку мин. Немецко-фашистское командование, опасаясь выхода в Балтику наших подводных лодок, фактически отказалось от активных боевых действий в Финском заливе, надеясь, что в 1942 году сухопутные войска наконец захватят Ленинград и уничтожат Балтийский флот. Видимо, поэтому еще с ранней весны гитлеровцы начали оборудовать противолодочные позиции прежде всего на гогландском, а позднее на порккалауддском рубежах. В августе южнее Гогланда они начали постановку донных магнитных мин. Но это было в центре Финского залива. Мины выставлялись также и у Кронштадта, и в Островном районе, а с конца мая и до середины июня противник провел крупную воздушную операцию по минированию основных фарватеров, идущих из Кронштадта на запад, сделав для этого 356 боевых вылетов.

Наши морские сообщения в ту пору значительно сократились. Но по объему и важности предполагаемых перевозок они имели чрезвычайно большое значение и проходили в районах, где противник мог действовать силами своей авиации, в пределах дальности его артиллерийского огня и там, где он продолжал усиливать минные заграждения. Поэтому защите коммуникаций Кронштадт - Лавенсари, [234] Кронштадт - Ленинград мы уделяли особое внимание. Точно так же мы неослабно держали в поле зрения коммуникации в Ораниенбауме, куда должны были подвозить все виды снабжения для приморской группировки. Не меньшую тревогу у нас, конечно, вызывала открытая часть Морского канала, где противник выставлял донные магнитные мины.

К началу активных действий многое было сделано по размагничиванию боевых надводных и подводных кораблей, транспортных судов и металлических барж, предназначенных для перевозок и выхода в море. Мы пристально следили за всеми видами обороны коммуникаций, особенно противовоздушной, противоминной и противолодочной.

Воды Финского залива на всем его протяжении в это время считались опасными для плавания судов и кораблей. Главную опасность в темное время суток ( а все переходы кораблей совершались только ночью) представляли плавающие мины. Даже торпедные и рейдовые катера с их малой осадкой не были гарантированы от подрыва.

После длительных обсуждений предполагаемых задач, которые, предстоит решать, было всем указано, что от активности, инициативы командиров, хорошей организации взаимодействия с авиацией, высокой интенсивности и качества траления фарватеров будет в известной степени зависеть успех летней кампании и особенно успех подводных лодок на просторах Балтийского моря.

В течение зимы, несмотря на тяжелое положение ленинградской промышленности, была проделана большая работа по ремонту и строительству новых торпедных катеров, часть из них приспособили для постановки мин. Учитывая ограниченную дальность плавания торпедных катеров, мы предполагали поставить значительное количество мин на выходах из шхер, вплоть до меридиана Хельсинки. Выполнение этой задачи поручили специально оборудованным торпедным катерам первого дивизиона капитана 2 ранга К. А. Шилова. Базируясь на Лавенсари, они ночью действовали самостоятельно, а днем - под прикрытием авиации.

Постановку мин в водах, контролируемых противником, торпедные катера развернули особенно интенсивно во второй половине года, когда ночи стали продолжительнее. Они поставили около 300 мин и минных защитников.

Минные постановки авиацией, сторожевыми и торпедными катерами усиливали наши оборонительные позиции и надежно прикрывали морские подступы к городу Ленина. В течение всего года враг ни разу не рискнул использовать свои надводные артиллерийские корабли. Важно также, что нам удалось благодаря этому втянуть огромное количество кораблей противника в траление мин на заливе. При недостатке топлива это был немаловажный фактор.

Соединение торпедных катеров при поддержке авиации за лето четырнадцать раз на гогландских плесах атаковало корабли противника. И кроме того, поисковые боевые действия торпедных катеров заставили противника использовать для переходов своих судов только [235] сложный шхерный фарватер, что замедляло их движение и выход в море.

Успешным действиям наших подводных лодок значительную помощь оказывали героические соединения морских охотников и катеров-тральщиков.

Наиболее опасным врагом для кораблей с металлическим корпусом, если бы со всей тщательностью их не размагничивали, были магнитные мины. Противник это знал и мог считать своим успехом уже то, что вынуждал нас проводить сложную и длительную техническую работу по размагничиванию сотен транспортов, судов, катеров и кораблей.

Вражеская авиация уже 28 мая начала массовую постановку магнитных мин в районе Кронштадта. До 19 июня посты противоминного наблюдения засекли более 400 таких мин, треть из них была уничтожена истребителями и зенитчиками еще до приводнения на отмель у Котлина. Но нам теперь надо было обезвредить и остальные мины. Предстояло пробивать фарватеры к северным кронштадтским фортам и по оси кронштадтских створных маяков на запад, а также непосредственно в открытой части Морского канала на восток к Ленинграду. Надо было также вести систематическое траление, прокладывать новые фарватеры, проводить за тралами подводные лодки и целые конвои.

Использовать для этой цели дивизион наиболее мореходных и быстроходных тральщиков оказалось нецелесообразным. Они должны были проводить на участке Кронштадт - Лавенсари непосредственно за тралами надводные корабли, подводные лодки и некоторые транспорты. Для этой цели БТЩ были незаменимыми кораблями. Народный комиссар Военно-Морского Флота 3 апреля 1942 года одному из базовых тральщиков - 205 «Гафель» (командир капитан-лейтенант Е. Ф. Шкребтиенко) присвоил звание гвардейского. Этот корабль за первые месяцы войны прошел более 11 670 миль, из них 4584 с тралами, и выполнил 70 боевых заданий. Тральщик подсек и уничтожил 30 якорных мин, выставил в водах противника 140 мин и минных защитников. На борту «Гафеля» перевезено 2815 воинов из отдаленных островных гарнизонов, из них 1040 человек были сняты с погибающих в море кораблей и судов.

Итак, мы могли надеяться только на три дивизиона катерных тральщиков (КТЩ) и дивизион магнитных тральщиков с буксируемыми магнитными тралами. Они-то и несли всю тяжесть «минной войны» до глубокой осени. Поступление через Ладогу некоторого количества угля позволило пустить в дело и «ижорцев».

Опасное траление в те дни начал дивизион магнитных тральщиков под командованием капитан-лейтенанта М. М. Безбородова.

Траление магнитных мин продолжалось непрерывно. К концу кампании Безбородое уничтожил 53 магнитные мины и еще шесть были подорваны глубинными бомбами. Не обошлось и без жертв. Мы потеряли два магнитных тральщика, две трал-баржи и один катерный тральщик.

Кроме береговых постов противоминного наблюдения штабом ОВРа была организована система подвижных постов (20 моторных [236] катеров и 26 шлюпок под командованием капитан-лейтенанта Н. В. Шклярского) с теми же функциями, что и береговые, выставляемые в ночное время на фарватерах в непосредственной близости от Кронштадта. Созданная организация полностью себя оправдала. Несколько позже началась борьба с якорными минами.

Не менее колоритной фигурой был и другой командир дивизиона - Ф. Е. Пахольчук. Он получил на вооружение катера, до этого использовавшиеся в учебных целях. Когда Пахольчука назначали на эту должность, мы предупредили его об этом, но сказали, что он будет командовать прекрасными людьми.

Не раз этому дивизиону приходилось прокладывать фарватеры и для подводников, и для судов, идущих со снабжением на острова Лавенсари и Сескар.

Будучи по специальности минером, Федор Ефремович умел разоружать самые сложные образцы магнитно-акустических мин, разгадывать секреты коварных минных ловушек. Спустя два года мужественной борьбы с минной опасностью Ф. Е. Пахольчуку было присвоено звание Героя Советского Союза.

О серьезности этой опасной работы говорит то, что лишь за несколько дней - с 15 по 20 июня - наши тральщики затралили 34 мины, из них 28 взорвались в тралах. А в памятную ночь на 22 июня 1942 года тральщикам Пахольчука пришлось вступить в бой с развернувшей активные действия авиацией противника.

До конца 1942 года минная обстановка оставалась крайне напряженной. Из-за свежей погоды осенью катерные тральщики редко выходили в море. Наряду с дозором в море, охраной протраленных фарватеров нередко они сами ставили мины на фарватерах врага, смело вступали в бой с его кораблями и самолетами.

Командование тральных сил Главной базы - капитан 2 ранга А. Н. Перфилов, военком, батальонный комиссар Я. А. Романов и начальник штаба капитан 3 ранга М. А. Радкевич - отлично справлялось с выполнением труднейших задач. О масштабах деятельности их кораблей в 1942 году свидетельствуют такие данные. Тральщики прошли с тралами 58 451 милю. Всего было затралено и уничтожено за это лето 419 мин.

Благодаря их самоотверженному труду ударные силы флота имели возможность выходить в море, активно действовать на коммуникациях врага. И мы вправе были считать, что на море блокады нет.

В поход идут разведчики

Несмотря на тяжелые условия базирования в Ленинграде и Кронштадте, флот к началу кампании 1942 года обладал достаточно сильными воздушными, подводными, надводными силами, а также мощной береговой и железнодорожной артиллерией.

Мы также считали, что и на Ладожском озере боевой состав кораблей при поддержке самолетов имеет превосходство над противником. [237]

Предстояло нанести по морским сообщениям врага ряд ударов, нещадно уничтожать транспорты с войсками, грузами и техникой. Естественно, что эту задачу не решить одним или несколькими скоротечными ударами. Требовалось систематическое, длительное воздействие на морских коммуникациях врага. И тут, конечно, первое слово оставалось за подводными силами.

Надвигалась самая ответственная пора. В марте 1942 года Военный совет флота поставил перед подводными силами задачи на предстоящую кампанию: уничтожение транспортов и кораблей противника в Балтийском море, постановка мин на его коммуникациях, выявление путей движения неприятельских кораблей, фарватеров и систем противолодочной обороны в Финском заливе. Хорошо помню апрельское заседание Военного совета. Начальник штаба вице-адмирал Ю. Ф. Ралль охарактеризовал обстановку на море с учетом последних разведывательных данных. Командир соединения в свою очередь доложил о готовности кораблей к выходу в море.

Выход подводных лодок намечался на май - июнь. Планировали выход трех групп (эшелонов) по 10 - 12 подводных лодок в каждой. В первый эшелон были включены корабли с наиболее подготовленными экипажами и командирами с боевым опытом. Последняя группа должна была покинуть базу в сентябре - октябре. Утвердили и управление подводными лодками, находящимися в море. Его осуществлял командир соединения со своим основным командным пунктом в Ленинграде, запасным в Кронштадте и вспомогательным на Лавенсари.

Конечно, в общих чертах мы предвидели, как поведет себя враг, каковы будут направления и сила его боевого воздействия, знали, что гитлеровцы, объявив себя монопольной силой на Балтике, будут стремиться в какой-то мере оправдать это самомнение. Но как проявится их активность после зимних неудач группы армий «Север»? Чем фашистское командование захочет возместить провал своих планов - полностью замкнуть второе кольцо блокады вокруг Ленинграда, где-то на Свири? Вот что хотелось понять точнее.

В начале апреля карты гитлеровского верховного командования понемногу начали открываться. Я уже писал, как противник лихорадочно создавал противолодочные рубежи в Финском заливе за Готландом, где море раньше освобождается ото льдов. Стало ясно, что десантов на острова Лавенсари, Сескар, укрепленные и оборудованные как форпосты Кронштадта и для обороны с моря юго-западного фланга Ленинградского фронта, пока опасаться не следует. А задачу непосредственного воздействия на силы нашего флота они возлагали на свою авиацию и артиллерию.

Но нас ждала новая каверза со стороны противника. Было это в дни, когда на Неве стал ломаться лед и двигаться по всей реке. Между Ленинградом и Кронштадтом появилась чистая вода. И добро бы она появилась там, где зимой ходили автомашины, то есть на пути от Кронштадта к Лисьему Носу. Нас даже устраивало скорейшее освобождение ото льда дороги от Петроградских ворот в Кронштадте между фортами и на север к Лисьему Носу. Освобождалась, однако, 238 к основная дорога кораблей - Морской канал, по которому только и можно было вывести из Невы подводные лодки, эскадренные миноносцы и тральщики.

Фашистская авиация это, конечно, тотчас учла.

Прекратив массовые дневные налеты на корабли в Ленинграде, немцы стали по ночам подкрадываться и сбрасывать мины на основной фарватер.

Галс за галсом кронштадтцы очищали фарватеры, хотя противник прикрывал свои минные заграждения артиллерией, расположенной в районе Стрельна, Петергоф. Он методично бил по квадратам, где работали наши тралящие катера и буксируемые трал-баржи, укрытые юркими дымзавесчиками. Выходя из закрытой части канала, корабли попадали в зону прицельного огня противника, и до поворота к северу их безопасность была под большим сомнением.

Разумеется, приходившие или, точнее, прорывавшиеся из Невы корабли мы рассредоточивали в гаванях Кронштадта, насколько было это возможно, и вновь маскировали. У причалов Кронштадта тоже требовалось соблюдать постоянную и строжайшую предосторожность, так как гавани крепости, обращенные на юг, просматривались фашистами со всех точек занятого ими южного побережья залива.

Экипажи кораблей, особенно подводники и катерники, впрочем, быстро привыкли к мысли, что живут в Купеческой и других гаванях под огнем противника. С хладнокровной деловитостью люди готовили свои корабли к боевым походам. Им надо было принимать мины, торпеды, топливо, тральное оружие и разные запасы, на рейдах определять девиацию компасов, выходить для размагничивания на Большой Кронштадтский рейд и делать многое другое в зоне обстрела. Но уж таков дух Кронштадта, чтобы все делать отлично. Команды успевали даже развлекаться: смотрели кинокартины, слушали концерты балтийских артистов и участников художественной самодеятельности.

Прошедший первый год Великой Отечественной войны уже показал, что минная обстановка на театре быстро менялась. Нельзя было быть уверенным, что там, где сегодня корабли безопасно проходили, их не будут подстерегать мины завтра. Поэтому проводка кораблей за тралами, после предварительного траления фарватеров, являлась обязательным видом противоминной обороны. Однако и здесь никто не дал бы гарантию безопасности, так как враг в массовом масштабе применял в своих минах противопараванные и противотральные устройства в качестве средства индивидуальной защиты мин, не говоря о массовом применении минных защитников. Уже в сорок втором году нацисты широко применяли в восточной части залива небольшие мины, установленные на малых глубинах против малых кораблей. Все это говорило о том, что немецкий морской флот очень тщательно готовился к минной войне. Перед началом движения первого эшелона подводных лодок с целью уточнения обстановки мы приняли решение выслать подводного [234] разведчика. Он должен был проверить дорогу на запад. Выбор пал на «малютку» - «М-97», которой командовал капитан-лейтенант Н. В. Дьяков.

Но прежде чем разрешить «М-97» выйти в маневренную базу на острове Лавенсари, нам пришлось позаботиться еще и еще раз об устранении минной опасности между Ленинградом и Кронштадтом, а также на рейдах и на путях к фортам.

Дивизионы М. М. Безбородова, Ф. Е. Пахольчука и В. К. Кимаева до этого, правда, уже проделали большие тральные работы. Однако противник не ограничивался созданием противолодочных позиций на линиях Хельсинки - Таллин и Гогланд - Кургальский риф, он приступил к широкой операции по минированию с воздуха неконтактными донными минами фарватеров и рейдов баз в Островном районе и у Кронштадта, стремясь создать дополнительные трудности для выхода наших кораблей и прежде всего подводных лодок. С конца мая и до середины июня немцы произвели 12 групповых налетов с этой целью. Только за четыре ночи они сбросили 144 мины и 46 бомб. Постановку мин противник прикрывал бомбардировкой и штурмовыми ударами по гаваням, батареям и кораблям. Одновременно гитлеровцы наносили интенсивные артиллерийские удары по гаваням и территории Кронштадтского морского завода. В городской черте Ленинграда, над Васильевским островом и островом Декабристов были сброшены четыре магнитные мины, из которых две удалось разоружить. Как отметили наши наблюдатели, гитлеровцы сбросили не одну сотню мин. Многие из них взорвались при падении, но немалое число приводнилось. И хотя площадь засорения минами была невелика, ходить тральщикам следовало во всех направлениях. Сколько же галсов пришлось им сделать, чтобы на фарватерах не осталось ни одной мины! Иногда они утюжили воду многие часы, ничего не обнаруживая. Но настойчивость побеждала. Через декаду мы уже уверенно отправляли корабли на острова Сескар и Лавенсари.

Немцы впервые, пожалуй, в истории войны применили массированный налет авиации для минирования фарватеров в условиях сильного противодействия наземных средств ПВО и истребительной авиации. Балтийцы встретили врага во всеоружии...

Хорошо было в ту пору налажено взаимодействие истребительной авиации и зенитной артиллерии, в основе которого лежал принцип распределения зон, хотя преимущество в бою отдавалось летчикам.

Вместе с зенитчиками в кронштадтском небе отважно действовали наши истребители. Командир 71-го авиационного полка В. С. Корешков и комиссар И. И. Сербин, оба под стать друг другу, нередко сами вылетали в район маяка Толбухин и там в засаде ожидали противника. Свои решительные атаки командир и комиссар производили в тот момент, когда неприятельские самолеты, уходя от зенитного огня, снижались и начинали разворачиваться на свой аэродром.

Затратив огромные усилия и потеряв большое количество машин, противник и на этот раз не достиг цели. Еще задолго до новой волны налетов мы усилили боевой состав зенитной артиллерии, готовили летчиков истребительного полка, базировавшегося на аэродроме [240] в Кронштадте, заново организовали систему противоминного наблюдения. К этому надо добавить слаженные действия истребительного полка с массированным использованием зенитных средств базы под командованием командира дивизии Д. З. Осипчука. Так же как и в апреле над Ленинградом, немцам был преподан замечательный урок. Базовая и корабельная зенитная артиллерия вместе с летчиками уничтожила немало самолетов противника.

После налетов нацистской авиации в апреле и попыток заминировать фарватеры в мае - июне гитлеровское командование на весь мир протрубило, что значительная часть кораблей Балтийского флота уничтожена в Ленинграде и Кронштадте, а уцелевшие заблокированы минами и выйти в море не смогут. Ну что ж, мы понимали, что подобная ложь нужна была фашистам, чтобы поддержать дух финских, норвежских и шведских судовладельцев, внушить им мысль о безопасности плавания на Балтийском море.

А в это время первый эшелон подводных лодок усиленно готовился к выходу в море.

Сорок пять - шестьдесят миль пути от Кронштадта до Лавенсари враг просматривал с северного берега, и стоило только появиться хотя бы одиночному кораблю, как многочисленные орудия финских батарей открывали плотный огонь. Но наши тральщики, а позднее надводные корабли эскортов, оберегая подводные лодки, которые шли в основном в надводном положении, искусно маневрируя, избегали попаданий. Помогали также искусство ставить дымовые завесы и строгая дисциплина радиосвязи при разговорах на ультракоротких волнах между кораблями. А когда обстановка позволяла, подводные лодки, выйдя на траверз Шепелевского маяка, погружались и шли самостоятельно в подводном положении до Лавенсари, в свою маневренную базу в Финском заливе.

Разумеется, этими мерами нельзя было ни предупредить новой скрытой постановки мин на оси фарватера, ни избежать непосредственной атаки противника силами, превосходящими огневую мощь какого-либо из наших конвоев.

Перед форсированием подводной лодкой гогландской минной позиции самолеты и тральщики с Лавенсари проводили разведку. Нам важно было определить, где и сколько находится дозорных и поисковых групп противника, чтобы демонстративными действиями на ложных направлениях отвлекать их внимание. А тем временем истребители и штурмовики наносили бомбоштурмовые удары. Правда, не всегда эти удары облегчали положение лодки, форсировавшей первый противолодочный рубеж. На Лавенсари их подстерегали новые опасности. Разведчики врага появлялись над островом почти ежедневно, а обнаружив на рейдах корабли, наводили бомбардировщиков. За шесть месяцев, с июня по 22 ноября, на Лавенсари было сброшено около 4000 бомб различного калибра, и все - днем. Нам пришлось окончательную подготовку подводных лодок к самостоятельному форсированию вести, как правило, ночью.

Особенно тяжела была служба дозорных катеров. Только между Кронштадтом и Лавенсари во второй половине мая они были развернуты [241] на 16 дозорных линиях. Противник сразу же отреагировал на это - по нескольку раз в день его самолеты совершали налеты на катера.

Но дозор был непрерывным. В начале июня мы получили сообщение от группы катеров «МО-402», «МО-409» из района близ острова Бьёрке. Командир дивизиона старший лейтенант Г. И. Лежепеков обнаружил большой вражеский отряд, насчитав в нем 12 катеров и десантную баржу, которые охранялись торпедными катерами. Курс противника на юг, несомненно, означал, что его цель - минные постановки.

Наши катера открыли артиллерийский огонь, а враг, видимо поняв, что его намерения распознаны и он не сможет скрытно выполнить задачу, поспешно удалился в шхеры, хотя имел многократное превосходство.

Было ясно: постановку мин мы сорвали. Но я согласился с мнением начальника штаба флота, что надо срочно произвести контрольное траление. Наши предположения оправдались: было обнаружено новое минное заграждение севернее банки Деманстейн. Тогда мы приняли решение - и не изменяли ему всю кампанию - каждую ночь возобновлять контрольное траление фарватеров до Лавенсари. Это указание выполнялось минерами в течение всего периода белых ночей, а в дальнейшем надводные корабли и подводные лодки стали следовать сразу же за тралами быстроходных базовых и катерных тральщиков. О том, что этот шаг был весьма разумным, говорят факты: в организованных конвоях мы не потеряли от подрыва на минах ни одного корабля.

Разумеется, эти действия имели исключительно оборонительный характер, и мы, конечно, ими не ограничивались.

Наступательные действия легких сил в восточной части Финского залива продолжались и позже, уже после выполнения задачи подводным разведчиком «М-97», который покинул Кронштадт 25 мая.

Четыре дня эта лодка пробыла на Лавенсари и, основываясь на информации катерников, выйдя из бухты острова, сразу же погрузилась под воду, держа курс на южный Гогландский маяк. Систематически подвсплывая, командир «малютки» Н. В. Дьяков осматривал море в перископ. Все вокруг было спокойно. Ни одной записи в журнале! Дьяков не увидел врага ни на воде, ни в воздухе, не обнаружил и их оборонительных средств. Внимательное прослушивание под водой не дало никаких, даже приблизительных данных о наличии мин. Через сутки «малютка» вернулась на Лавенсари, зарядила аккумуляторы и снова - в район Гогланда. За 12 суток «М-97» прошла 310 миль, из них лишь 50 - в надводном положении.

Значительно отличался по сложности задачи, длительности пребывания под водой и воздействию сил противника боевой поход другой подводной лодки - «Щ-304», которой командовал капитан 3 ранга Я. П. Афанасьев. Кстати, эта подводная лодка была построена на средства молодежи, собранные в 30-е годы комсомольцами по инициативе В. В. Маяковского.

9 июня Афанасьев получил разрешение на выход в море. Но теперь «Щ-304» ушла вместе с лодкой «Щ-317», которой командовал капитан-лейтенант Н. К. Мохов, с ним же отправился командир дивизиона капитан 2 ранга В. А. Егоров.

В памяти надолго сохранились первые дни наступления подводников, которое развертывалось вопреки тому, что гитлеровцы продолжали на всю Европу разглагольствовать о том, что блокированные «остатки Балтийского флота ни на что не способны».

Афанасьев сообщил с Лавенсари, куда он пришел со своей «щукой» утром 11 июня и задержался там меньше чем на сутки, о том, что первые дни боевого похода протекали, можно сказать, безмятежно. Афанасьев благополучно простился с провожавшим его охотником у Большого Тютерса. К двум часам 13 июня лодка прошла на максимальной глубине четыре линии минного заграждения, отмеченного на нашей оперативной карте между отмелью Большого Тютерса до банки Неугрунд. Особенно трудно пришлось командиру штурманской боевой части старшему лейтенанту И. А. Бартеньеву.

Затем к исходу суток «Щ-304» всплыла западнее маяка Родшер и начала зарядку аккумуляторов. Никто лодку не беспокоил, и в 8 часов утра следующего дня она погрузилась у восточной кромки избранной позиции. Стремясь сэкономить как можно больше электроэнергии, экипаж с согласия командира ограничил бытовое ее потребление, отказавшись даже от горячей пищи. Это делали люди, которые перенесли трудную зиму и весну на крайне скудном береговом пайке и еще не оправились от тяжелых лишений и голодной блокады.

Так увеличились энергетические ресурсы для более длительного и скрытного поиска противника. В ночь на 15 июня (пора самых коротких белых ночей) командир обнаружил вражеский Транспорт. Груженое судно шло курсом на маяк Поркаллан-Каллбода. Афанасьев попытался сблизиться для атаки, но это ему не удалось. Транспорт успел повернуть на север и скрылся в шхерах.

Командир ободрил матросов:

«Теперь мы знаем, где проходят суда, а это главное. Дождемся встречи... »

Расчет был верным. Еще до полудня вахтенный офицер срочно вызвал Афанасьева к перископу. Он прильнул к окуляру. Большой транспорт в охранении пяти сторожевых катеров. Курс - Таллин. Судно было загружено основательно, даже на палубе громоздилась, боевая техника.

Афанасьев мгновенно принял решение. Его помощник капитан-лейтенант В. А. Силин произвел расчеты. Лодка оказалась на самой подходящей позиции - между катером охранения и судном. Залп! Две торпеды угодили в транспорт, и он стал быстро тонуть.

Победы и потери часто перемежались в эти июльские дни сорок второго. И все же Кронштадт был необычно оживлен после зимы. В больших корпусах штаба флота разместился ряд учреждений: и руководство охраной водного района Главной базы, и штабы разных подразделений, и типография. Но всего оживленнее в Купеческой гавани, где обосновались подводники. Кроме подводных лодок в этом месяце мы из Ленинграда перебазировали в Кронштадт эскадренные [243] миноносцы «Грозящий», «Стройный», «Сильный», «Славный» и канонерскую лодку «Красное знамя». Корабли эскадры, находясь в Кронштадте, могли в кратчайший срок выйти в море для поддержки тральщиков или торпедных катеров, а канонерскую лодку мы вскоре направили на Лавенсари для поддержки дозорных и тральных сил.

Наши удары множатся

Минул первый год Великой Отечественной войны. Мы отлично понимали, что задачи, поставленные перед КБФ Военным советом фронта, прямо отвечали общему стратегическому замыслу Верховного Главнокомандования - повсюду изматывать и уничтожать силы врага, срывать его планы и создавать условия для перелома в ходе войны.

В эту пору мы активизировали боевую деятельность сил флота, в первую очередь подводных лодок. Причем их позиции выбирались вблизи берегов противника, а это имело важное практическое и военно-политическое значение: пребывание здесь наших подводников свидетельствовало об уязвимости противника не только в открытом море.

Сообщение капитана 2 ранга В. А. Егорова о прорыве «Щ-317» в Балтику послужило сигналом для отправки в боевые походы других подводных лодок. 12 июня разрешение выйти в море получил командир «Щ-406» капитан 3 ранга Е. Я. Осипов.

16 июня «Щ-406» вышла из Кронштадта на Лавенсари, а прибыла туда лишь 21 июня. Произошло это потому, что контрольное траление обнаружило минное заграждение противника в средней части Финского залива, северо-западнее Деманстейнских банок. Осипову приказали задержаться в районе Шепелевского маяка, и «Щ-406» пролежала там на грунте почти четверо суток.

23 июня «Щ-406» начала форсировать Финский залив. А через два дня во время зарядки аккумуляторов гитлеровцы с воздуха обнаружили лодку. Самолет пикировал на корабль, ведя пулеметный огонь, сбросил бомбы. Лодка быстро ушла под воду. Все же несколько бомб разорвалось у кормы с левого борта. Погас свет, вышло из строя электрическое управление горизонтальными и вертикальными рулями, в трюмах показалась вода. Существеннее всего было повреждение перископа: командиру перестали служить «глаза» корабля.

Впрочем, умелый штурманский электрик старшина 2-й статьи Лапшонков скоро исправил один из перископов. Были бы быстро устранены и другие повреждения, если бы «Щ-406» могла всплыть на поверхность. Но все работы пришлось делать под водой. В продолжение двух суток за кораблем неотступно следовали, то и дело возобновляя бомбежку, катера противника.

Осипов продолжал вести корабль на запад самыми малыми ходами. Конечно, не тратили энергию на камбуз.

В часы преследования всякие шумы на лодке прекращаются, экипаж буквально замирает на своих местах, поднимать перископ [244] нельзя. В этих условиях особенно неоценима роль акустика. Он прослушивает шумы в воде и на поверхности моря. Лодочные акустики в большинстве были виртуозами. Таким на «Щ-406» был Николай Кучеренко. Осипов скоро убедился, что он не только хорошо улавливает шумы, но и тонко различает их, определяет класс корабля, точно указывая пеленг преследователя.

В необычайно трудной обстановке Кучеренко 47 часов подряд не выходил из акустической рубки! И вряд ли ему удалось в течение двух суток вздремнуть больше четырех часов.

Впрочем, и другие члены экипажа были под стать Кучеренко. Кислородное голодание никому не идет на пользу. Физически всем было плохо - это ясно. Но нормативы на боевых постах выполняли, и ни одного случая, как говорил потом Осипов, худшей, чем обычно, сноровки он не видел, а командиры боевых частей даже отмечали еще более подкупающую собранность людей, повышенную чуткость и заботливость друг о друге, готовность помочь товарищу.

В боевом походе Евгений Яковлевич действовал расчетливо и методично. Несколько суток он вел разведку, изучал район и проверял боевую подготовку.

Осипов подвел корабль к границе своей позиции. И тут вахтенный офицер старший лейтенант Константин Старков обнаружил в перископ большой конвой. Транспорты следовали в охранении сторожевых кораблей и катеров противолодочной обороны. Их курсы затрудняли атаку. Осипов волновался. Это и понятно: до сих пор он производил атаки лишь в кабинете на приборах. А вот теперь в море на глазах у команды ему предстояло держать экзамен.

- Я сразу определил элементы движения цели и лег на боевой курс, - докладывал он с обычным лаконизмом. - Решил стрелять с предельной дистанции по крайнему судну. Но вдруг моя цель изменила курс, и дистанция стала возрастать. Идти ближе? Мало воды под килем. Надо стрелять. Кстати, транспорты хотя и на дальней дистанции, но были на углу упреждения. Самое выгодное положение для нас. Дал залп двумя торпедами.

Взрывы Осипов услышал будучи под водой и осторожно поднял перископ. Он увидел: сторожевики и катера подбирают в воде тонущих солдат. Включив трансляцию, командир поздравил экипаж с победой - потоплением крупного транспорта противника.

Один из кораблей охранения, вероятно, заметил перископ и принялся преследовать лодку, но Осипов быстрым и искусным маневром скоро оторвался от него.

Что делать дальше? Конечно, враг мог усилить охрану этого района, но возможно и другое. Почему, например, гитлеровцы не могли предположить, что подводная лодка скорее всего будет искать добычу в другом месте? И Осипов твердо решил остаться в том же районе, где добыл такую нелегкую первую победу.

Ждать пришлось недолго. На следующий день произошла еще одна встреча с большим конвоем. Обнаружил его старший лейтенант В. И. Саплин. После атаки командир лодки приказал записать:

«В 13. 00 обнаружили конвой транспортов под охраной сторожевых [245] кораблей. Легли на курс сближения. В 14. 28 залп торпедами. Транспорт затонул».

Третья победа «Щ-406» была достигнута в более сложной обстановке. В теплую и светлую ночь лодка всплыла для зарядки аккумуляторов. Начали вентилировать отсеки. За горизонтом с мостика следил старший лейтенант Б. А. Пономарев. Вдруг в наиболее светлой части горизонта появился силуэт четырехмачтового транспорта. Пономарев тотчас доложил об этом командиру.

Зарядку аккумуляторов немедленно прервали и срочно погрузились. Но и в перископ было видно, что на транспорте обнаружили наш корабль и явно растерялись. Большое судно медленно разворачивалось и вскоре легло на обратный курс.

Еще несколько минут - и транспорт будет в безопасности. Поняв это, Осипов мгновенно определил новый курс по отношению к цели и громко подал команду: «Пли!» Лодка выпустила одну торпеду, но последовали два взрыва, из которых второй был намного сильнее первого.

Итак, в активе «Щ-406» за весьма короткий срок оказались три победы! Ни одна из выпущенных в атаках торпед не прошла мимо!

На большом удалении в перископе появились крохотные, как спички, мачты нескольких судов. Изменив курс, Осипов несколько сблизился с ними и установил, что идут два транспорта с усиленным охранением - четырьмя сторожевиками. При атаке, подумал он, один из сторожевиков мог оказаться в непосредственной близости от лодки и таранить ее, начав преследование. Осипов рассчитал элементы маневра и оптимистически заключил, что с некоторым напряжением упредит контрудар. Вероятно, кроме него только акустик Кучеренко мог представить себе, как велика была опасность, угрожавшая лодке от стремительно приближавшегося сторожевика.

На очень короткой дистанции Осипов приказал: «Второй и четвертый аппараты, пли!» Прислушался и, как только торпеды вышли, быстро скомандовал уходить на максимальную глубину. Под восьмидесятиметровым слоем воды сначала слышны были шумы воды в цистернах, затем донесся слитный глухой гул двух взрывов, и наступила тишина. Немецкий сторожевой корабль в решающий момент потерял нашу лодку.

Осипов выжидал недолго. Он обязан был убедиться в успехе своей атаки и всплыл под перископ. На скрещении нитей в линзе перископа плыли обломки корпуса транспорта, а затем он увидел сотни голов, между которыми сновали шлюпки конвоя. Итак, метким ударом было уничтожено подкрепление, предназначавшееся для группы армий «Север».

После этого «Щ-406» одержала еще одну победу, использовав свою последнюю торпеду. Да, удача не изменила Осипову: 100 процентов выпущенных торпед попали в цель!

Свою вторую военную кампанию «Щ-320» открыла 10 июня. Отправившись в этот день из Ленинграда в Кронштадт, как и Осипов, искусно маневрируя за поставленной дымовой завесой, Вишневский избежал повреждений лодки от артиллерийского обстрела. Через сутки [246] он уже докладывал мне на пирсе Купеческой гавани, что удовлетворен по всем статьям снабжения и готов выполнить любой приказ.

Лодка Вишневского была обнаружена немецкими самолетами западнее Гогланда во время зарядки аккумуляторов. Один самолет - куда ни шло. Но пока лодка погружалась, на нее сбросила глубинные бомбы группа самолетов. «Щ-320» оказалась под водой с выведенным из строя гирокомпасом. Это - большая беда даже для надводного корабля. А когда лишаешься гирокомпаса под водой, то это можно сравнить, пожалуй, с потерей координации в организме человека из-за резкого нарушения функций центральной нервной системы. К тому же, как говорят, одна беда не приходит - заклинило вертикальный руль, погас свет.

Если бы кто-нибудь мог в те часы наблюдать за «Щ-320», то убедился бы в необычайной эффективности нашей системы подготовки и службы на боевых кораблях. Она вырабатывала у каждого моряка, кроме всего прочего, умение исправлять повреждения вверенных ему приборов и механизмов в самой сложной обстановке. В этом я лично убеждался, в свое время плавая старшим помощником на линейном корабле «Марат». В сложнейшей обстановке боевых учений, без света, в затопленных помещениях, аварийные партии умело находили причины повреждений и быстро их локализовали. На эсминце «Яков Свердлов», которым мне довелось командовать задолго до Великой Отечественной войны, в первом котельном отделении вспыхнул пожар, и понадобились считанные секунды аварийным группам корабля, чтобы его ликвидировать. Благодаря отличной подготовке краснофлотцев и старшин в мирное время, экипажи многих кораблей сейчас, в войну, с успехом выходили из, казалось бы, катастрофических положений.

Вернемся, однако, на «Щ-320».

Поутру восточнее маяка Поркаллан-Каллбода командир «Щ-320» обнаружил транспорт. Он внимательно посмотрел на карту и понял, что предстоит трудное и медленное маневрирование по извилистому фарватеру между камнями. Целью атаки и был транспорт (около 6000 тонн водоизмещением), который стоял на якоре у острова Мякилуото. Там были и другие корабли - транспорт и миноносец, но к ним, по всем расчетам, торпеды не дошли бы, а ударились в подводные скалы. Вишневский дал залп с дистанции 12 кабельтовых и скоро услышал взрыв, а в перископ увидел, как транспорт стал крениться и затем опрокинулся.

После этого примерно через час «Щ-320» была запеленгована противником. Ее долго и неотступно преследовали, сбрасывали глубинные бомбы. 30 безрезультатных разрывов - отметили в вахтенном журнале. Почти на трое суток врагу удалось сковать Вишневского, лишить его возможности спокойно произвести зарядку. Лодку преследовали то самолеты, то противолодочные катера.

Наконец 5 июля в пяти милях от косы Курише-Нерунг (Куршской косы) «Щ-320» оказалась близко от конвоя. Немецкий пароход шел в сопровождении двух тральщиков. Вишневский нанес торпедный удар. Транспорт затонул. [247]

Вражеский тральщик, очевидно, радировал в базу, и вскоре «Щ-320» пришлось вступить в затяжную неравную борьбу с противолодочными силами противника. За двое суток на лодке насчитали около 100 разрывов глубинных бомб. Но ни одна из них не причинила повреждений: экипаж испытывал лишь одну неприятность - кислородное голодание из-за невозможности вентилировать отсеки.

Как только удалось основательно провести зарядку, Вишневский покинул старую позицию. В новом районе он опять добился боевого успеха. Еще не увидев цели, командир догадался по работе тральщиков на фарватере, что они проверяют безопасность пути для такого-то ценного судна. И в самом деле, скоро показался большой транспорт с войсками. Выпущенная торпеда разворотила носовую часть судна, транспорт вздернул в небо корму с винтами и скрылся в водовороте. Мотоботы подбирали фашистских солдат, которых не втянуло в воронку.

После 40 суток, почти исчерпав запасы топлива и продовольствия, Вишневский вернулся к опасному устью Финского залива. Форсирование его отняло еще пять суток, но зато без всяких происшествий. Во время боевого похода корабль 40 раз пересек неизвестные минные заграждения.

Возвратясь в базу, И. М. Вишневский на собрании командиров подводных лодок соединения с участием члена Военного совета дивизионного комиссара А. Д. Вербицкого сделал интересный и обстоятельный доклад о боевом походе, глубоко обосновав полную возможность прорывов подводных лодок в Балтийское море.

Почти в одно время со «Щ-320» в Балтику вышла одна из подводных лодок «С-4». Командовал ею капитан 2 ранга Абросимов. Дмитрий Сергеевич уже имел большой опыт боевых походов в 1941 году, потопил крупный танкер противника и был награжден орденом Ленина.

В День Военно-Морского Флота - 26 июля Военный совет Ленинградского фронта за подписями Говорова, Жданова, Кузнецова, Штыкова, Соловьева обратился к личному составу флота с теплым приветствием, в котором поздравил краснофлотцев, командиров, комиссаров и политработников и отметил:

«КБФ с честью выполняет боевую задачу на ответственном участке Великой Отечественной войны с немецко-фашистскими захватчиками, зорко охраняя морские подступы к Ленинграду и оказывая мощную поддержку войскам Ленинградского фронта с моря, с суши и с воздуха.

... Товарищи! Наша Родина переживает грозные дни решающих боев с врагом, остервенело рвущихся в глубь страны, чтобы навязать советскому народу ненавистное немецкое иго. Гитлеровские орды продолжают угрожать Ленинграду. От всех нас, как никогда, требуется величайшее напряжение сил, стойкость, мужество, высокое мастерство, умение использовать до дна боевую технику, чтобы разгромить оголтелого врага... От души желаем новых боевых успехов Краснознаменной Балтике».

Командир лодки «С-7» Лисин пробыл в боевом походе 38 суток, не считая времени, затраченного на переход от Кронштадта к Лавенсари и обратно. «С-7» форсировала залив со средней скоростью 87 миль [248]

I в сутки, затратив на переходы в оба конца пять с половиной суток. Это был новый рекорд. Позднее по вражеским картам минной обстановки мы убедились, что «С-7» двадцать два раза пересекала опаснейшие линии вражеских минных заграждений.

В двадцатых числах июня лодка «Щ-303» отправилась из Ленинграда в Кронштадт. Едва она вышла из огражденной части Морского канала, как вражеские батареи, расположенные на южном берегу Невской губы, открыли по ней сильный артиллерийский огонь. Все ближе и ближе ложились снаряды. Фонтаны буквально окружили «Щ-303». Еще минута, другая - и лодка будет накрыта. Но Травкин не терял присутствия духа, уверенно отдавал команды в моторный отсек, то уменьшая, то увеличивая скорость корабля. Сопровождавшие «Щ-303» катера - дымовые завесчики вырвались вперед и начали постановку дымовой завесы. Шлейфы белесого дыма скрыли лодку от наблюдения противника. Вскоре мощный артиллерийский огонь открыли наши береговые, корабельные и железнодорожные батареи. Артиллерия флота довольно скоро подавила огонь противника.

В Кронштадте «Щ-303» простояла несколько дней. На исходе 4 июля она в сопровождении тральщиков и катеров-охотников под прикрытием истребительной авиации вышла из Кронштадта. Утром следующего дня прибыла на остров Лавенсари.

На Лавенсари командира дивизиона Гольдберга и Травкина познакомили с обстановкой, дали дополнительные инструкции, и еще через три дня катера проводили подводную лодку до точки погружения. К моменту ее выхода в море был изучен и обобщен опыт боевых походов семи кораблей. Кто мог предположить, что «Щ-303» в отличие от всех лодок первого эшелона окажется в труднейшем положении! Но это было так.

Западнее Гогланда есть островок. Его эстонское название - Вайндлоо, а шведское - Стеншер. В 1941 году там находились наш пост службы наблюдения и связи и отлично оборудованный маяк.

Гитлеровские оккупанты, оказавшись временными хозяевами в западной части Финского залива, кое-как восстановили маяк и держали возле него несколько дозорных катеров.

Очевидно, здесь заметили или услышали, как «Щ-303» всплыла и начала зарядку. Катера бросились к лодке. Уже на грунте в отсеках корабля долго слышались со всех сторон разрывы глубинных бомб. На следующую ночь «Щ-303» опять всплыла, но через два с половиной часа появились вражеские катера, которые заставили ее снова погрузиться. Предпринятая в ту же ночь еще одна попытка зарядиться опять не удалась. Вражеский самолет обстрелял лодку из пулемета, а затем сбросил глубинные бомбы. Они взрывались на близком расстоянии - в 15 - 100 метрах от борта. Все же за истекшие сутки лодка миновала юминдское минное поле и приблизилась к маяку Кэри.

«Впоследствии, - пишет в своей книге И. В. Травкин, - мы узнали, что в этот день (И июля) противник сообщил по радио о потоплении нашей «старушки». Впрочем, о нашей «гибели» сообщали потом не раз, но мы «воскресали» и продолжали действовать, нанося врагу ощутительные удары». [249]

В статье одного из западногерманских историков - Ю. Ровера «Действия советских подводных лодок в 1939 - 1945 гг. », опубликованной в немецком журнале «Марине Рундшау» в 1956 год), И. В. Травкин значится потопленным в Балтийском море, хотя до появления этой статьи Травкин опубликовывал неоднократно свои воспоминания.

Ночью 12 июля Травкин вел лодку в надводном положении. Еще до подхода к назначенной позиции сигнальщик обнаружил транспорт, следовавший в охранении тральщиков и катеров. После торпедного залпа на лодке услышали взрыв. Травкин скомандовал срочное погружение и увел «Щ-303» на максимальную глубину. Вражеские корабли начали поиск, но сбрасывали бомбы на значительном расстоянии от лодки. Уничтожение транспорта еще до прихода на боевую позицию подняло боевой дух экипажа.

На исходе суток 20 июля Травкин в перископ обнаружил три транспорта и шесть кораблей охранения. Он рассчитал элементы стрельбы по большому судну и выпустил торпеду. Из-за малой дистанции до цели взрыв подбросил «Щ-303», и при заполнении цистерны срочного погружения лодка настолько стремительно прорезала толщу воды, что ударилась форштевнем о скалу (встряска привела к увеличению дифферента на нос). На лодку посыпались глубинные бомбы. Вышло из строя электроуправление рулями, а тщательная проверка состояния оружия и техники, проведенная по отсекам, вскрыла еще и неполадки в носовых торпедных аппаратах - крышки труб не открывались.

После всплытия у маяка Ристна, осмотрев лодку, убедились, что нужно доковаться. Гольдберг и Травкин послали об этом донесение командиру соединения. Когда Стеценко обратился ко мне с просьбой согласиться с его решением отозвать «Щ-303» в базу, я не колеблясь ответил согласием - люди нам всегда дороже самого дорогостоящего корабля.

Предстоял трудный обратный путь. Почти десять суток «Щ-303» преодолевала препятствия, созданные противником в заливе, к тому же противолодочные силы врага ни на час не оставляли ее в покое. На протяжении 150 - 180 миль фашистские катера и самолеты неоднократно загоняли лодку под воду. Только за 40 минут последнего соприкосновения с врагом на лодке насчитали 96 разрывов глубинных бомб. Всего за поход их было более четырехсот.

Оторвавшись наконец от назойливых преследователей, Г. А. Гольдберг и И. В. Травкин решили возвращаться в базу самостоятельно, не ожидая тральщиков и катеров. Оставаться дольше в Нарвском заливе, где шныряет столько кораблей противника, было невозможно.

И наконец 7 августа пройден последний рубеж - северный Гогландский плес. С радостью встретили «Щ-303» на Лавенсари.

Самостоятельное движение «Щ-303» в Финском заливе свидетельствовало о недюжинном упорстве и воле экипажа. Из восемнадцати суток только в течение пяти лодка не находилась в боевом соприкосновении с врагом! А сколько было погружений и всплытий! 330 миль под водой, 225 - в надводном положении. Часто обходились без горячей пищи, донимали кислородное голодание, непрерывные вахты. [250]

Напряжение усиливалось еще и от скрежета минрепов, трущихся о борт лодки. Привыкнуть к этому невозможно. А сколько энергии пришлось потратить на уклонение от вражеских самолетов и кораблей противолодочной обороны! И хотя суточная скорость лодки, в среднем 34 мили, была не так уж и велика, итог перехода надо признать успешным.

Девятого августа Военный совет флота выехал из Ленинграда в Кронштадт для встречи обоих доблестных экипажей. У причалов для соединения подводных лодок было небезопасно. Ведь гавань была на виду у противника, расположенного на южном берегу залива в районе Нового Петергофа. Но отличная погода раннего августовского утра влекла нас и наших гостей к морю. Мы вышли на причал и вскоре увидели приближающийся эскорт. К тому времени уже начали складываться определенные традиции подобных встреч военной поры. Возвращающимся подводникам вручали визгливых поросят, подвязанных ленточками, на которых были обозначены цифры побед.

У людей приподнятое настроение. Одетые по-парадному краснофлотцы и командиры из экипажей Я. П. Афанасьева, И. М. Вишневского и других, ранее пришедших из походов кораблей соединения подводных лодок выстроились для встречи своих боевых друзей. Здесь же представители от соединений надводных кораблей, береговой обороны, партийных и советских организаций Ленинграда.

И вот наступает волнующий момент. Горнист сыграл захождение. Оркестр грянул встречный марш. Медленно и торжественно подходили подводные лодки. По бледным, осунувшимся лицам моряков, по вмятинам на корпусах можно было понять, какие испытания выдержали обе команды. 6 - 8 недель, проведенных в лодке, сильное напряжение последних дней перехода - все это сказалось на физическом состоянии людей.

В тот день были заслушаны лишь самые краткие доклады командиров. Стало совершенно ясно, какой ценный опыт накопили подводники в боевых походах и как важно передать его экипажам готовящихся к походам лодок. Но даже в эту торжественную минуту я не мог не напомнить командирам, что ради общего дела им надо возможно скорее представить подробные отчеты с картами и схемами маневрирования при атаках и т. п.

За успешное выполнение заданий командования оба экипажа были награждены орденами и медалями Советского Союза.

13 августа в Смольном состоялся партийный актив флота. На это собрание прибыли командующий войсками Л. А. Говоров, член Военного совета фронта А. А. Жданов, секретари Ленинградского областного и городского комитетов партии, начальник политуправления фронта К. П. Кулик, члены Военного совета флота. Выступления участников партийного актива носили боевой, самокритичный характер и свидетельствовали о правильном понимании обстановки на фронте и своих задач, о беспокойстве и тревоге за свои недостатки, горячем стремлении быстрее и полнее изжить их. На собрании подробно были изложены задачи по активизации боевой деятельности флота на море и на Ладожском озере. С большой речью выступил А. А. Жданов. [251]

Сразу после собрания все его советы, рекомендации и решения актива были доведены до каждого коммуниста.

Через день меня вместе с командирами и комиссарами подводных лодок, возвратившихся из Балтики, вызвали в Смольный на Военный совет фронта.

Это было 15 августа 1942 года. Командиры подводных лодок И. М. Вишневский, Е. Я. Осипов, С. П. Лисин, И. В. Травкин и их военкомы М. Д. Калашников, В. С. Антипин, М. И. Цейшер и В. К. Гусев, а также члены Военного совета флота Н. К. Смирнов и А. Д. Вербицкий приехали в Смольный. Нас пригласили в кабинет секретаря Центрального Комитета, областного и городского комитетов ВКП(б), члена Военного совета Ленинградского фронта А. А. Жданова. Андрей Александрович принял подводников тепло и просто. Он поздравил их с благополучным возвращением и успешными боевыми действиями в море. Затем внимательно выслушал доклады командиров лодок об условиях форсирования Финского залива, обстановке и противодействии противника в районе позиций.

Товарищ Жданов рассказывал, как гитлеровцы рекламируют свои мнимые победы и хвастливо уверяют, будто потопили в Балтийском море 30 подводных лодок.

«Выходит, каждого из вас потопили уже по нескольку раз», - заметил Андрей Александрович.

Он поблагодарил командиров от имени партии и правительства и попросил еще раз напомнить экипажам кораблей, что каждый транспорт противника, потопленный в Балтийском море, лишает фашистские войска, блокирующие Ленинград, свежих резервов, срывает их планы взять город штурмом.

Потери противника на море только от действий наших подводников составили к началу августа около 20 потопленных и поврежденных транспортов. К этому надо добавить потери от ударов нашей авиации, хотя ее действия в крупных масштабах были еще впереди.

Первые удары, нанесенные советскими подводными лодками в кампанию 1942 года на важнейших балтийских коммуникациях, буквально переполошили фашистское морское командование. Иностранная пресса недоумевала: «Чьи же подводные лодки наносят такие серьезные потери фашистским кораблям?»

Наши подводники успешно форсировали противолодочные рубежи и другие различные препятствия, обманывая врага, внезапно появлялись в его глубоком тылу и методично пускали на дно транспорт за транспортом.

Военное мастерство командиров наших лодок значительно возросло. Усилилось воздействие нашей авиации, торпедных и сторожевых катеров по кораблям вражеской противолодочной обороны. Наши легкие силы ускорили темпы постановки минных заграждений во вражеских водах, особенно на выходах из шхер.

Оказалась тщетной попытка врага уничтожить наши дозорные и тралящие корабли, обеспечивавшие выход подводных лодок и их возвращение в базу. Брошенная на это дело авиация противника натолкнулась на согласованные действия наших летчиков-истребителей, корабельных и береговых зенитчиков. [252]

В свою очередь мы подготовили и осуществили ряд мер, направленных на успешное развертывание подводных лодок для их действий в открытых морских районах. Прежде всего было организовано систематическое траление магнитными тралами фарватеров в Невской губе и на участке Кронштадт - Лавенсари и открыты новые фарватеры только для прохода подводных лодок. Далее. Всякий раз, перед тем как наша лодка начинала форсировать минные заграждения на гогландской позиции, как правило, на врага обрушивала свой удар авиация Балтийского флота. Наконец, для обеспечения безопасности командирам лодок рекомендовали новые места для зарядки аккумуляторов, при самостоятельном форсировании Финского залива идти на предельно больших глубинах, а при возвращении в базу выходить в измененные районы встречи, расположенные на восточном Гогландском плесе к западу и северо-западу от острова Лавенсари.

В августе войска Волховского и Ленинградского фронтов, части Ленинградской военно-морской базы, артиллерия и авиация флота полным ходом готовились к проведению наступательной операции на синявинском направлении.

Ее замысел состоял в том, чтобы встречными ударами двух фронтов - Ленинградского и Волховского - при содействии Краснознаменного Балтийского флота и Ладожской флотилии разгромить мгинско-синявинскую группировку противника и снять блокаду с суши. Было совершенно ясно, что нашим войскам предстояло сокрушить хорошо подготовленную и сильно укрепленную оборону врага с большим количеством естественных и искусственных препятствий.

Войскам Волховского фронта отводилась в этой операции главная роль: они готовились прорвать оборону врага южнее Синявино, разгромить синявинско-мгинскую группировку и, выйдя к Неве, соединиться с войсками Ленинградского фронта.

Имея в виду совместное планирование этой операции, в первых числах августа для встречи с командованием Волховского фронта в район Тихвина вылетел с группой офицеров штаба фронта заместитель начальника штаба Ленинградского фронта генерал А. В. Гвоздков. На эту встречу был приглашен и я, поскольку флот создавал мощные артиллерийско-авиационные группировки для поддержки наступающих войск обоих фронтов.

На совместном заседании ленинградцев и волховчан генерал К. А. Мерецков ознакомил нас с планом операции, группировками сухопутных, артиллерийских и авиационных сил, а генерал А. В. Гвоздков изложил план наступления войск фронта при активной поддержке артиллерии и авиации флота. Я в свою очередь кратко ознакомил товарищей с обстановкой на Ладоге, где выполнялась важнейшая государственная задача по снабжению города, фронта и флота всем необходимым, с боевыми возможностями флотилии, рассказал об обстановке на флоте, некоторых успехах подводных лодок, вернувшихся с моря, и доложил о подготовке к планируемой операции.

По решению командующего фронтом предстояло подготовить высадку тактического десанта в устье реки Тосно, максимально обеспечить его артиллерийской авиационной поддержкой. В состав десанта [253] были выделены 280 бойцов из 942-го стрелкового полка и 50 морских пехотинцев-автоматчиков. Десантники должны были внезапным ударом захватить и удерживать железнодорожный и шоссейный мосты, с тем чтобы по ним переправить танки, а за ними пехоту. Для участия в бою за высадку десанта были созданы специальные группы флотской артиллерии и авиации, а также отряд высадки, в который входило до 38 различных катеров. Руководил высадкой командир Ленинградской военно-морской базы контр-адмирал И. Д. Кулешов.

Особое внимание при подготовке десанта обращалось на отработку взаимодействия. Учитывая силу сосредоточенной артиллерийской и авиационной группировки фронта и флота и надеясь подавить сопротивление противника, высадку планировали на светлое время.

Понимая важность поставленных перед флотом командующим фронтом задач, участие многих сил флота (почти всей авиации, значительной группировки артиллерии, высадочных средств Ленинградской военно-морской базы), я приказал командиру 301-го артиллерийского дивизиона майору Г. Г. Кудрявцеву подготовить на берегу Невы свой командно-наблюдательный пункт, на который имел в виду прибыть для личного наблюдения за ходом боя.

На рассвете перед высадкой десанта вместе с командиром дивизиона Кудрявцевым ходами сообщения, в некоторых местах ползком, мы прибыли на наблюдательный пункт, расположенный в первой траншее у самого уреза воды. Отсюда просматривалась, вся панорама района боя за высадку десанта с некоторой глубиной обороны врага. Отсюда шли мои приказания командующим артиллерией и авиацией об усилении воздействия на противника.

Наступление на синявинском направлении началось активными боевыми действиями войск Ленинградского фронта. 19 августа в назначенное время открыла огонь артиллерия фронта и флота. Одновременно сухопутные и морские летчики нанесли мощный бомбовый удар по плацдарму высадки. После семидесятиминутной артиллерийской и авиационной подготовки появились быстроходные катера с десантом под командованием капитана 2 ранга А. М. Богдановича.

Первый эшелон десанта направился к местам боя за высадку. Фашисты открыли ураганный огонь. Снаряды и мины со свистом пролетали над головами десантников, осколки ударяли в борта катеров. Маневрируя, уклоняясь от прямых попаданий, катера на полном ходу приближались к берегу. Десантники бросились в воду, держа оружие над головой. Комиссар А. Н. Федоров, бывший военком крейсера «Аврора», повел моряков в атаку.

Пять раз прорывались катера к берегу с новыми группами бойцов. И каждый раз был слышен голос комиссара. В одном из последних рейсов вражеская пуля сразила Александра Николаевича Федорова. Он погиб как герой.

Несмотря на яростное сопротивление, десант высадился на берегу противника в районе поселка Ивановское и начал продвигаться вперед. В короткие сроки десантники захватили оба моста и перерезали ведущие к ним дороги. Высадка была настолько стремительной [254] к неожиданной, что враг, отступая, не успел взорвать мосты. Вскоре к десантникам присоединился переправившийся через Неву батальон 952-го стрелкового полка. Вслед за тем наступление повели танки и бойцы 268-й стрелковой дивизии полковника С. И. Донского. Однако вскоре вражеские части усилили заградительный огонь. Я приказал командующему авиацией флота для подавления действующих батарей противника выслать к месту боя флотские самолеты-штурмовики. Завязались ожесточенные бои. Удерживая плацдарм, наши войска все же не смогли продвинуться на Мгу, сохранив в своих руках лишь предмостное укрепление, получившее название ивановского пятачка.

Семь дней продолжались бои за плацдарм.

27 августа началось наступление правого крыла войск Волховского фронта. Однако попытка захвата плацдарма не удалась. 10 сентября командующий фронтом принял решение прекратить дальнейшее наступление и просил Ставку отложить на несколько дней повторный удар.

За это время была сосредоточена значительная группировка сухопутных войск, артиллерии, авиации. Были подготовлены десантные тендеры с Ладоги, высадочные катера, шлюпки, инженерные средства, использованы для посадки и переправы специально созданные на флоте батальоны из курсантов школ, младших лейтенантов и боцманов. Заместителями командиров дивизий, форсирующих Неву, были назначены военные моряки, имеющие боевой опыт, такие, как капитаны 2 ранга И. Г. Святов, М. Д. Полегаев, А. К. Павловский, а при командующем войсками Невской оперативной группы генерале Д. Н. Гусеве находился капитан 1 ранга А. П. Александров. Береговые железнодорожные батареи, корабли отряда Невы день и ночь вели огонь по целям, указанным командующим артиллерией фронта.

В ночь на 26 сентября после исключительной мощной артиллерийской подготовки войска Ленинградского фронта силами двух стрелковых дивизий и одной бригады на широком фронте форсировали Неву, захватили плацдарм на ее левом берегу и вступили в тяжелый бой. Форсирование Невы осуществилось при поддержке авиации и при участии морской пехоты.

Морская артиллерия вела огонь по батареям и узлам сопротивления, а также препятствовала противнику перебрасывать резервы в район боя. До наступления рассвета удалось переправить почти все части первого эшелона. Второй же эшелон переправиться не смог из-за сильного артиллерийского противодействия и уничтожения значительного числа переправочных средств. Противник оказывал упорное сопротивление. На участке переправы он выпустил тысячи снарядов и мин. Авиация врага непрерывно обрушивала десятки бомб на наши войска.

Противник, предполагая повторное форсирование Невы, стянул к этому месту все свои резервные силы. До 6 октября морской отряд переправы вместе с саперами фронта обеспечивал перевозку войск на левый берег, однако прорвать оборону противника и соединиться с войсками Волховского фронта наши войска не смогли. Оценив обстановку, Ставка Верховного Главнокомандования решила прекратить [255] операцию и эвакуировать войска с плацдарма на правый берег Невы.

Наступательные бои войск Ленинградского фронта на рубеже реки Невы начались в июле и закончились поздней осенью. Балтийский флот и его авиация оказали сухопутным войскам значительную поддержку в их наступательных операциях и оборонительных боях. Достаточно сказать, что артиллерия флота с мая по декабрь 1942 года провела 6090 стрельб, израсходовав при этом 67 929 снарядов калибра 100 миллиметров и крупнее, причем большая часть этих стрельб приходилась на август - сентябрь. Авиация флота за это время совершила свыше 10 тысяч самолето-вылетов.

Тяжелые бои на Неве и Синявинских высотах послужили большой тренировкой к наступательной операции двух фронтов во взаимодействии с КБФ по прорыву блокады города в январе 1943 года.

Из корабельных групп наиболее часто привлекалась невская в составе эскадренных миноносцев «Строгий», «Стройный», «Опытный», канонерских лодок «Зея», «Сестрорецк», которые оказывали систематическую поддержку войскам 42-й и 55-й армий. Находясь постоянно на огневых позициях в непосредственной близости от фронта и в повышенной боевой готовности, корабли были готовы в самый короткий срок открыть огонь по врагу. Не раз общевойсковые начальники благодарили моряков за флотский «огонек».

Более трудной была борьба с батареями противника, которые к этому времени находились в нескольких группах, расположенных полукольцом на южных и юго-западных подступах к городу.

В этой упорной борьбе выдающуюся роль играло крупное артиллерийское соединение флота, имевшее в своем составе более 60 орудий различного калибра, от самых мощных - 356- и до 130-миллиметровых, значительная часть которых была создана на специально оборудованных железнодорожных транспортерах ленинградскими рабочими в условиях блокады. Я имею в виду отдельную бригаду железнодорожной артиллерии Краснознаменного Балтийского флота.

В связи со стабилизацией фронта, усилением вражеского обстрела города, кораблей и огневых позиций наших тяжелых батарей надо было предпринять что-то очень действенное. Тогда, в целях улучшения организации борьбы с артиллерией противника и надежного обеспечения переходов боевых кораблей и транспортных судов из Ленинграда в Кронштадт и обратно, Военный совет флота с санкции Военного совета фронта получил возможность всю морскую железнодорожную артиллерию объединить в руках командира морской бригады железнодорожной артиллерии. В ее состав вошло до 28 тяжелых и средних батарей.

Это решение предопределило дальнейшие успехи всего соединения. Хочу отдать должное командиру бригады И. Н. Дмитриеву, большому артиллерийскому специалисту, начальнику штаба Н. С. Кузьмину, многим и многим другим их помощникам, которые за короткий срок сумели сколотить боевое соединение, сыгравшее очень большую роль не только в течение всей блокады, но и на завершающем этапе Великой Отечественной войны, когда дивизионы и отдельные батареи принимали [256] активное участие в разгроме врага вдали от родного Ленинграда. Исключительно большую организаторскую работу среди личного состава вел опытный политработник, участник войны с первых ее дней, военком, а позже начальник политотдела бригады Григорий Макарович Яичников.

Обстановка под Ленинградом заставила нас прежде всего использовать для борьбы с батареями врага, находящимися на больших расстояниях, морскую дальнобойную артиллерию, обладающую особой меткостью стрельбы и огромной разрушительной силой. Учитывая, что для этих целей требовалось расходовать значительное количество снарядов, мы еще до начала войны успешно решили проблему замены лейнеров (внутренняя тонкостенная труба с винтовыми нарезами, образующая канал ствола артиллерийского орудия и перекрываемая оболочкой по всей длине), что при относительно малой живучести орудий имело огромное значение. Лейнерование в мирных условиях проводилось, конечно, в заводских условиях, война заставила это делать прямо на огневой позиции.

Созданная советскими людьми артиллерийская техника в боях показала свои высокие качества и оказалась намного выше аналогичных зарубежных систем. Высокую оценку заслужил и боезапас, особенно к крупным артиллерийским системам. Много сил и энергии еще в предвоенные годы отдал созданию новой морской артиллерийской техники начальник артиллерийского управления Военно-Морского Флота генерал И. С. Мушнов.

Одной из особенностей боевых действий этого соединения в условиях блокады Ленинграда была стрельба с предельной дистанции и ограниченности условий тактического маневра из-за загруженности путей вагонами и паровозами, прибывшими из пригородов. Не рекомендовалось также ставить батареи на заводских ветках, чтобы не вызвать дополнительных разрушений предприятий при ответном залпе врага, но, несмотря на все трудности артиллеристы-железнодорожники, используя разветвленный узел дорог, широко применяли тактический маневр. От артиллеристов требовалось не только хорошо знать расположение батарей врага, но и быть в постоянной готовности к открытию ответного огня. Где только не располагались наши славные разведчики, вооруженные различной оптикой! Их НП (наблюдательные пункты) находились на здании мясокомбината, Дворца Советов, на эллинге Северной верфи, на чердаках многоэтажных домов и самых высоких соснах в лесу.

Как показал боевой опыт осени и зимы 1941/42 года, методы контрбатарейной борьбы, применяемые, в частности, этой бригадой, ограничивались оборонительной тактикой и не решали задачи уничтожения вражеских батарей. Для этого нужно было выделять разведывательную и бомбардировочную авиацию, огромное количество боезапаса, которым мы, к сожалению, в ту пору не располагали. Командующий артиллерией фронта генерал Г. Ф. Одинцов совместно с начальником артиллерии флота контр-адмиралом И. И. Греном принимали меры для повышения эффективности стрельб по позициям врага. И они приносили положительные результаты. Прежде всего [257] улучшились все виды разведки. Для определения координат батарей использовались сведения партизан. Постепенно совершенствовались средства звуковой разведки, а также система управления огнем, выделялись самолеты-корректировщики.

Это, конечно, нас радовало. Но мы отлично понимали, что враг, хотя и изменил тактику использования своей артиллерии, открывая огонь одновременно большим числом батарей с предельной дистанции, не терял надежды разрушить город. Поэтому мы принимали все меры для обнаружения вражеских батарей, для вывода их из строя хотя бы на короткий срок.

Каков результат использования артиллерии флота за весь год? Около 60 тысяч снарядов артиллеристы флота направили в стан врага на подавление и уничтожение его батарей, громили передний край обороны противника. В течение всего лета 1942 года подавляющая часть авиации флота также действовала на сухопутных направлениях. Наши самолеты разрушали вражеские узлы сопротивления, уничтожали живую силу и технику, громили и рассеивали подходившие к линии фронта резервы. Значительную помощь войскам фронта оказывала и морская пехота. До десяти соединений флота сражались на различных участках фронта.

Наступательные операции Ленинградского и Волховского фронтов во взаимодействии с Краснознаменным Балтийским флотом летом и осенью 1942 года подготовили условия для ликвидации блокады Ленинграда.

Атакует второй эшелон

Успех боевых действий балтийских подводных лодок первого эшелона вынудил командование группы армий «Север» издать директиву о серьезной угрозе морским перевозкам. Немецко-фашистское морское командование решило перевести часть своих кораблей противолодочной обороны с Северного и Норвежского морей на Балтику, а до прихода их привлечь для борьбы с советскими подводными лодками все имеющиеся силы флота, включая даже учебные корабли, временно прекратив обучение подводников.

Между тем давно ли немецко-фашистские «морские авторитеты» хвастливо заявляли о том, что-де «скорее английские подводные лодки смогут прорваться в Балтийское море через датские проливы, нежели советские подводные лодки выйдут из Кронштадта». Они риторически вопрошали: «Как командование советского флота подготовит такие серьезные походы? Как оно сможет произвести в голодном и замерзшем городе должный ремонт? Как снабдит экипажи для автономных длительных плаваний топливом и провиантом? Где найдутся люди, способные решиться на такой подвиг?» И «авторитеты» безапелляционно заключали: «Пока наши армии остаются на занятых рубежах, нечего и думать, что советские подводники выйдут в море. Балтийских подводников надо снять со счета». [258]

Однако на Балтике действовали именно советские подводные лодки. Краснофлотцы, старшины, командиры вместе с рабочими блокированного Ленинграда ремонтировали и доковали лодки под артиллерийскими обстрелами. Мерзли, голодали, но свою задачу выполнили отлично. Лодки выходили в море и возвращались с победами, умножая славу отечественного флота.

Что бы теперь, задним числом, ни писали западногерманские реваншисты, уже тогда уверенность врага в эффективности и непреодолимости своих оборонительных рубежей рухнула. Фашисты принимали срочные меры по усилению охраны коммуникаций и непосредственной обороны конвоев. Они продолжали постановку мин на рубеже к югу от Гогланда. Минный интервал уменьшился до 25 метров. Противник усиливал также минное заграждение к северо-востоку от Гогланда. Первая флотилия германских катерных тральщиков, финские сторожевые суда создали новое минное поле на маршруте советских кораблей между Шепелевским маяком и островом Сескар. Кроме того, противник увеличил в Финском заливе число сторожевых и поисковых кораблей, усилил дозорную службу в устье залива и на узлах коммуникаций. Вражеские транспорты начали ходить только в составе конвоев под охраной противолодочных и других кораблей, а также авиации. Наконец, для борьбы с советскими подводными лодками в Финском заливе были развернуты финские и немецкие подводные лодки.

Все эти ответные мероприятия противника сильно затрудняли боевую деятельность, наших подводников. Проход Финским заливом стал еще сложнее и опаснее; редко какая из лодок не встречала мин на своем пути в Балтику или обратно, участился подрыв на антенных минах («Щ-407», «Щ-323», «Щ-310»). Число встреч и боевых столкновений наших лодок с вражескими дозорными и поисковыми кораблями увеличилось, преследования стали более длительными, и резко возросло количество сбрасываемых глубинных бомб. Атаки против сильно охранявшихся транспортов были сопряжены с большими трудностями и риском.

Но меры, предпринятые противником, не остановили порыва подводников Балтики, не отвратили их ударов по фашистскому флоту.

Первой подводной лодкой второго эшелона была назначена «Л-3». Район ее действия намечался к западу от острова Борнхольм, включая и Померанскую бухту.

Для участия в подобных боевых походах подводные лодки типа Л были превосходно приспособлены. Они имели носовые торпедные аппараты, в корме - трубы для постановки мин. Сравнительно небольшие размеры в известной мере облегчали этим лодкам уклонение от противолодочных сил противника. В надводном положении это были могучие стройные корабли, и казалось, их корпуса принадлежат миноносцам, на палубах которых смонтированы еще не все надстройки.

Мы особенно дорожили в ту пору «Фрунзевцем», то есть «Л-3», так как по несчастью ее предшественница «Л-2», идя осенью 1941 года в составе отряда надводных кораблей, подорвалась на минах, всплывших после шторма и дрейфовавших на фарватере. Мы очень тяжело [259] переживали эту потерю еще и потому, что вместе с «Л-2» погиб ее штурман - замечательный поэт-маринист Алексей Лебедев. Это был очень яркий человек, он гармонично сочетал в себе высокую морскую и поэтическую культуру. Родом из Суздаля, он происходил из учительской семьи. Окончил девятилетку, работал подручным слесаря, три года плавал юнгой и матросом на рыбацких судах. А когда исполнился 21 год, его призвали на военную службу. В Кронштадте Лебедева определили в школу радистов. Через два года командование флота рекомендовало его для поступления в Высшее военно-морское училище имени М. В. Фрунзе, где он проучился с 1936 по 1940 год. В финскую кампанию Лебедев проходил практику на эсминце «Ленин». Там он написал стихи о смерти Нахимова и циклы стихов, посвященных артиллеристам, минерам, машинистам и связистам корабля. Делалось все это для боевого листка.

Лебедев стремился стать подводником и готовил себя именно для этого поприща. Молодой поэт писал:

Ты видишь простор океанский,
Далекого солнца огонь,
К штурвалу тревоги и странствий
Твоя прикоснулась ладонь.

Развитие поэтического таланта Лебедева сопровождалось становлением его как боевого морского офицера.

В столбах огня дай полный ход,
Дай устремление торпеде.
Таким в боях идет к победе
Моряк, чья жизнь и сердце - флот.

Не могу назвать себя знатоком или даже страстным любителем поэзии. Но произведения Алексея Лебедева меня волновали, и я подумал, нельзя ли как-нибудь поберечь поэта. И все же понял, что оскорблю молодого лейтенанта, если не подпишу приказ о его назначении штурманом подводного минного заградителя «Л-2».

Увы, все кончилось трагически. Но успокаивает то, что поэтический вклад поэта Лебедева неотделим от вклада флотского офицера Лебедева в нашу победу.

С первых дней Великой Отечественной войны экипаж «Л-3» под командованием П. Д. Грищенко вел постановку мин заграждения у берегов противника. Люди этой лодки мужали в опасных и трудных боевых походах. В первые месяцы войны «Л-3» побывала на подходах к Данцигу, Мемелю, у Ирбена. Много тяжелых испытаний осталось позади. Теперь, отправляясь на левую позицию, экипаж знал, что может ожидать его в море.

Об уровне подготовки, политической сознательности и боевом духе экипажа лодки очень тепло отзывались писатели Леонид Соболев, Всеволод Вишневский, посетившие «Л-3» еще в начале войны. В 1942 году на лодке дважды был А. А. Фадеев. Он живо интересовался людьми корабля, и особенно его командиром П. Д. Грищенко, в котором увидел черты незаурядного человека, смелого бойца. Александр Александрович снова пришел провожать «Л-3» в Кронштадт, давая [260] добрые напутствия военным морякам, к ним он был особенно расположен.

Лето в тот год было довольно жаркое, а преобладающие восточные ветры значительно понизили уровень воды в Невской губе. «Л-3» без запасов снабжения торпед и мин имела осадку такую же, как и на специальном лодочном фарватере, то есть никакого запаса чистой воды. Поэтому готовую «Л-3» пришлось выдерживать в Ленинграде почти две недели.

Около полуночи 10 августа «Л-3» в сопровождении базовых тральщиков и катеров МО вышла из Кронштадта. Боевой поход начался. На траверзе маяка Шепелевского в трале базового тральщика ? 215 взорвалась мина, по-видимому поставленная катерами противника, которые были обнаружены накануне.

На рассвете лодка прибыла на Лавенсари и погрузилась до вечера на грунт. Утром над островом появился воздушный разведчик, а заодно сбросил серию бомб. Впрочем, самолеты противника почти ежедневно летали над Лавенсари, наблюдали за количеством кораблей, сбрасывали бомбы и улетали восвояси.

На Лавенсари капитан 3 ранга В. А. Полещук и командир «Л-3» совместно со штабом Островного сектора разработали план вывода лодки для самостоятельного форсирования через гогландский рубеж с учетом, что «Щ-323», следуя южным гогландским проходом, подорвалась на антенной мине и возвратилась на остров.

П. Д. Грищенко встретился на острове с капитаном 3 ранга С. П. Лисиным, командиром «С-7», возвратившимся с моря, уточнил с ним обстановку в заливе, курсы и генеральное направление движения, а еще через сутки катерные тральщики, выполнив предварительное траление, вместе с морскими охотниками вывели «Л-3» к точке погружения. Все шло благополучно, за исключением одной взорвавшейся мины противника в трале. Дальше «Л-3» начала самостоятельно форсировать Финский залив. Базовые тральщики и морские охотники возвратились на рейд Лавенсари.

Могучее веретенообразное тело подводного минного заградителя бесшумно скользило на относительно большой глубине между островами Большой Тютерс и Гогланд. Первую зарядку Грищенко провел на западном Гогландском плесе, вторую - южнее Хельсинки. На корабле вместе с экипажем с разрешения Военного совета флота находился писатель Александр Зонин, в прошлом политработник, прошедший суровую школу гражданской войны, седой, выглядевший немного мрачноватым.

Перу Александра Ильича Зонина принадлежат такие произведения, как «Жизнь адмирала Нахимова», «Капитан «Дианы», «Морское братство», «Свет на борту», «Воспитание моряка», «На верном курсе». Во время этого боевого похода писатель накрепко вошел в экипаж, сдружился с ним и стал «своим человеком». Зонин много рассказывал подводникам о морской истории нашей Родины, говорил о прошлогоднем прорыве флота из Таллина в Кронштадт, во время которого он был на «Казахстане» и испытал все, что выпало на долю этого многострадального транспорта. [261]

17 августа в районе Ландсорта (остров на подходах в шведские шхеры. От Ландсорта идет главный фарватер вдоль шхер до Стокгольма) вахтенный офицер Л. И. Шелобод обнаружил конвой в составе 14 транспортов, трех миноносцев, множества катеров противолодочной обороны и трех самолетов. Малые глубины мешали немедленному выходу в атаку, и Грищенко направился к югу в район Вестервик. Расчет оказался правильным. Тут на больших глубинах можно было маневрировать, а вскоре не замедлил появиться и новый конвой из 12 транспортов со столь же мощным охранением.

Волнение моря не превышало двух-трех баллов, дул норд-вест, и Грищенко решил атаковать с близкой дистанции. Он искусно прорвал охранение и даже замедлил ход, потому что чуть не наскочил на судно. В перископе появилась носовая часть транспорта, а потом всю линзу заняла темная стена высокого борта.

Помощник командира В. К. Коновалов отсчитал 15 секунд, пока раздались два взрыва и над целью появился огненный столб. Пора было опускать перископ и уходить. На лодку уже мчался немецкий миноносец и сбрасывал первую серию бомб. Скоро последовала вторая порция.

- Создавалось такое впечатление, - рассказывал впоследствии П. Д. Грищенко, - будто нас схватила рука гиганта и злобно трясет. После третьей серии полетели манометры, разные измерители, лампочки. После четвертой серии отказал гирокомпас, а герметический оптический нактоуз магнитного компаса запотел, и мы остались совсем без компасов. Пришлось повернуть на обратный курс, рассчитав его по времени циркуляции, а магнитный компас включить на осушение. Уже через десять минут началось просветление экрана, и мы подсчитали, что отклонились на 5 градусов от правильного курса. Два часа продолжалось преследование, взрывы 38 бомб насчитали в лодке. Проанализировав весь ход атаки, я убедился, - продолжает П. Д. Грищенко, - что рано мы ушли от маяка Богшер. Надо было потренироваться еще. Не имея достаточного опыта стрельбы торпедами залпом, выходить в атаку не годится. За тяжелую блокадную зиму люди утратили навыки, необходимые подводникам для успешного маневрирования лодки в период атаки.

У подводника должно быть развито чувство глубины. Особенно это касается боцмана и инженера-механика. Важно удержать подводную лодку на заданной глубине и своевременно зафиксировать момент, когда она норовит подвсплыть или погрузиться. Боцман, стоящий на рулях глубины, и контролирующий его инженер-механик обязаны мгновенно отреагировать на малейшее отклонение.

Петр Денисович Грищенко как истинный штурман мог часами толковать о девиации, о магнитных склонениях, а как командир - о размагничивании корабельных корпусов. Но вытягивать из него драматические описания боев было крайне трудно.

Я не раз испытывал затруднение в разговорах с ним, хотя, казалось, положение комфлота облегчало участь. Дар слова он обретал только для объяснений по специальным вопросам. А мы хотели знать о всех перипетиях похода, атаки. Терпеливые расспросы все же помогли [262] получить ясную картину четырехчасового преследования его лодки. «Л-3» еще дважды оставалась в темноте, и было неизвестно, кого следовало больше опасаться - эсминцев, круживших над лодкой с грозным рокотом винтов, или стаи гончих - катеров противолодочной обороны.

Грищенко поднял перископ уже ночью. На темном фоне неба виднелась огромная огненная стена шириной более 100 метров. Так горел танкер, пораженный его торпедой, пока не взорвался. А когда это произошло, на море стало по-дневному светло. Горящее топливо разливалось по поверхности моря, и будто тысячи факелов освещали лодке дорогу.

«Л-3» отправилась в Среднюю Балтику путем, который пролегал через узкий район моря между мысом Сандхаммарен на шведском берегу и островом Борнхольм, ширина которого всего 20 миль. Правда, «Л-3» могла в целях обхода предполагаемых минных заграждений противника идти ближе к скандинавскому берегу в надводном положении. Там было довольно оживленно - плавали шведские и датские каботажники, а также рыболовецкие суда. Но Грищенко не хотел, чтобы «Л-3» обнаружила себя до своих минных постановок. Оставалось форсировать минное поле.

После прохода на траверзе Висбю (остров Гогланд) лодка была обнаружена противником. Началось с того, что «Л-3» встретилась с рыбачьей шлюпкой, имущество которой даже не проверили. А едва «Л-3» ушла от рыбаков, оставляя на воде фосфоресцирующий след, те послали в эфир сообщение. Затем подводную лодку стали искать с разных сторон, и на нее устремились сторожевые катера. Ночью Грищенко четыре раза приказывал всплывать для зарядки и столько же раз уходил на глубину от упрямо следовавших за лодкой миноносца и группы катеров.

Дорога прямо на юг была перехвачена, а уклоняться далеко на восток командир не хотел. Он остался в районе, где находился еще сутки. И не зря! В перископ Грищенко увидел пять вражеских транспортов и два миноносца охранения. Было ясно - здесь важная коммуникация противника.

В своем дневнике находившийся на борту лодки А. И. Зонин записал:

«Командир «Л-3» приказал отметить на карте это место как вероятную точку встречи конвоев различного назначения, а своему помощнику Коновалову сказал, что после возвращения с постановки мин тут стоит поохотиться».

Много лет спустя писатель сделал такое добавление к своим записям:

«В другом районе моря Грищенко решился бы атаковать миноносец. Но близко от позиции такой удар сделал бы противолодочную оборону врага более бдительной... И потому следовало стоически терпеть досадное движение гитлеровского эсминца по пятам... Старались не запускать издающую шум помпу, ходили в тапочках, а воду кипятили по отсекам в чайниках и не готовили горячей пищи... »

«Л-3» находилась наконец в Померанской бухте - в логове врага, на меридиане Берлина. Все вокруг звало к мести - и то, что горели [263] все огни, и что пароходы ходили без затемнения, и что безнаказанно новые вражеские подводные лодки и надводные корабли занимались боевой подготовкой.

Почти трое суток ушло на разведку путей и узлов, где нужно было поставить мины. Затем Грищенко решил выставить мины на трех отдельных банках. Такой метод - отдельными банками - создавал у врага мнение о большой опасности. Достоверно известно, что на этих минах скоро подорвались и погибли два транспорта и шхуна «Фледервеен».

Теперь облегченный минзаг начал охоту за вражескими судами. Петр Денисович очень сжато докладывал о победах на обратном пути. Грищенко по многим причинам не хотел атаковать из подводного положения. Он понимал, что атаки из подводного положения ночью сложны и рискованны, особенно в районах сильной противолодочной обороны. В то же время у него было огромное желание бить со стопроцентной уверенностью. Он ничего не любил делать на авось, а отсутствие устройства для беспузырной стрельбы помогало врагу при хорошо поставленном наблюдении вовремя отвернуть с курса. Все же, несмотря на сложность и риск, было решено атаковать ночью из надводного положения.

Грищенко увидел радующую сердце картину кучного расположения судов и кораблей конвоя. Удалось занять позицию для атаки так близко от цели, что отвернуть от торпед было, пожалуй, невозможно. Грищенко в одну минуту реализовал свою задачу: два транспорта погрузились на дно бухты. Минута - и шестнадцать тысяч тонн на дне!

Из Померанской бухты «Л-3» могла теперь уходить, предоставив фашистам гадать, отчего у них погибли четыре больших судна. Грищенко повел лодку на север, чтобы проверить район, где ранее наблюдали встречу конвоев. Но случилось так, что вражеские дозоры нащупали лодку. Один катер, к счастью, принял ее за свой корабль и запрашивал опознавательные. Грищенко приказал срочно погружаться.

Катера, разумеется, вызвали подкрепление.

Но все же на поверхности моря вражеский миноносец новой постройки, обладавший большой скоростью, не терял, очевидно, надежды расправиться с нашей лодкой. Его присутствие не давало возможности вентилировать лодку и пополнять запас электроэнергии, в чем она крайне нуждалась. Дольше терпеть было уже нельзя. И Грищенко решил ночью всплыть, готовый вступить в единоборство с фашистским кораблем. Так оно и произошло. Миноносец никак не смог предотвратить стремительную атаку. Торпеда попала в цель. А через короткое время после всплытия «Л-3» сюда подошел гитлеровский конвой.

Грищенко принял решение повторить залп из четырех торпед. Еще при атаке миноносца обнаружилось, что в условиях шторма трудно держаться перископной глубины: под воздействием тяжелой и высокой волны лодка проваливалась. Поэтому, когда готовилась атака на транспорты, командир «затупил» угол встречи на 10 градусов.

Думаю, что он не был спокоен, давая залп четырьмя торпедами с интервалом в семь секунд. Первый транспорт оказался за пределами курса торпед. Но в кильватер за ним следовали два транспорта водоизмещением порядка по 10 - 12 тысяч тонн. И в оба торпеды попали. Когда один из атакованных транспортов тонул, другой оставался на волнах без хода и травил пар.

Уже много лет спустя после войны, когда Александр Ильич Зонин был тяжело болен, во время наших встреч мы часто касались плавания «Л-3». Писатель рассказывал во всех деталях, как после каждой атаки он все больше убеждался в огромной сплоченности экипажа корабля. Эти люди, молча выполняющие свои обязанности, не видящие дневного света, лишенные свежего воздуха, говорил он, ежеминутно подвергающиеся страшной опасности, готовы были умереть в стальных отсеках, глубоко под водой, за нашу Советскую Родину, во имя ее победы над врагом.

Грищенко, помнится, довольно долго не отвечал на радиограммы из Кронштадта. Он был исключительно дисциплинированным в радиопереговорах, особенно в обстановке такого тесного театра, как Балтика, и обилия радиопеленгаторных станций противника. «Л-3» молчала, и поползли слухи, что минзаг потоплен. Были даже мнения, что пора доложить в Ставку о потере. Но я и мои коллеги по Военному совету флота почему-то верили в то, что Грищенко отзовется, верило в это и командование соединения подводных лодок. И какое-то шестое чувство нас не обмануло.

Однажды ночью мне позвонил командир соединения А. М. Стеценко. Срываясь с тона официального донесения, он кричал:

- Живы! Все в порядке! Запрашивают перед входом в Финский залив. Семь побед! Слышите? Семь!

Немедленно штабные радисты передали заранее подготовленные директивы В. В. Титкову - виртуозному радисту и секретарю комсомольской организации на «Л-3». Впрочем, информацию штаба соединения с рекомендованными новыми курсами Грищенко не использовал. После всего, что испытала лодка на ее долгом пути, после многих сотрясений от бомб Петр Денисович был уверен: компасы показывают неверно. Так на что же было полагаться при переходе в узкостях с их малыми глубинами и обилием крутых поворотов? Всего вероятнее на то, чтобы только не выдать присутствие лодки вражеским батареям, авиации и корабельным дозорам. А последними залив к осени буквально кишел. Два миноносца противника встретили победоносный минзаг перед самым устьем залива и вынудили его прервать зарядку и уйти на глубину. На этом трудном пути лодку подстерегали и другие опасности.

6 сентября рано утром в четырех с половиною милях юго-восточнее маяка Поркаллан-Каллбода на глубине 15 метров лодка коснулась минрепа, произошел сильный взрыв, осколки мины посыпались на палубу. Были повреждены почти все плафоны электрического освещения. Через полтора часа снова два сильных взрыва вызвали легкое повреждение рубочного люка. Около 11 часов - опять оглушительный взрыв, и чуть позже - два новых удара, но глуше. Начали шалить [265] гирокомпас и эхолот. Напряжение в лодке достигло предела. Но в кают-компании продолжали даже шутить и разговаривать на посторонние темы. Только однажды после сильного взрыва антенной мины кто-то заметил, что «Л-3» стала в море «подводным тральщиком».

Экипаж подводной лодки ждали еще большие трудности. Оказалось, что не только компасы, но и указатели оборотов дают неправильные показания. Лодка очутилась на мели возле банки Каллбодагрунд. Это и в мирное время чрезвычайное происшествие, а теперь вблизи вражеского берега - почти верная гибель.

Экипаж принимал все меры, чтобы скорее ускользнуть под воду. Перегоняли балласт из носовых цистерн в кормовые. Но усилия команды долгие часы не давали результата.

Командир лодки коммунист Грищенко, как он позднее об этом сам говорил, решил в подобном катастрофическом положении использовать любой шанс, чтобы как можно больше ущерба нанести врагу. Он приказал Коновалову и Дубинскому приготовить к бою оба орудия, станковый и ручной пулеметы, вынести на мостик пистолеты и гранаты.

Вдруг уже перед самым рассветом лодка, видимо соскользнув с края мели, рывком начала погружаться. Сразу запищал включенный эхолот. Пошли на погружение. Трюмные тщательным образом осмотрели лодку - никаких повреждений, никакой течи! Спасибо советским кораблестроителям!

В сложных условиях проводил Грищенко последнюю зарядку аккумуляторов. Мглу, которая, как периной, укрыла воду, он сделал своим союзником и буквально по пятам следовал за дежурившими, но ослепшими сторожевиками противника, ориентируясь по их отличительным огням, мигавшим в тумане. Будь у сторожевиков радиолокаторы, командир за свою дерзость был бы, конечно, наказан. А здесь обошлось.

Когда лодка была еще в Балтийском море, мы предупреждали командира о новых немецких антенных и донных минах, появившихся в Финском заливе в районе Порккала-Удд, на гогландском рубеже и в Нарвском заливе. Мы рекомендовали обходить Гогланд с севера.

Но Грищенко от этого варианта отказался. Ему, конечно, было виднее, он на своем опыте узнал, что значит плавать с плохим компасом в мелководном районе, и пошел своим прежним курсом, огибая Гогланд с юга.

«Хотя здесь у врага была сильная противолодочная оборона - катера, мины, сети, но зато глубины позволяли маневрировать. Корабль любит воду, - я всегда буду помнить этот девиз», - говорил командир.

Я так подробно пишу об этом походе потому, что он весьма показателен как пример мужества и героизма людей, их возросшего боевого мастерства на втором году войны. Опасности подстерегали экипаж буквально на всем пути. Почти все время до Лавенсари лодка шла под водой. Снова пришлось прибегнуть к системе регенерации воздуха. Именно на последнем этапе «Л-3» пробыла под водой трое суток подряд. Нелегко дались экипажу эти 69 часов до прихода в точку встречи. Многие подводники спасались сном, благо в лодке теперь было мало работы. Кое-кто посасывал кислород из прибора. Но все знали: движение к востоку продолжается, 5 сентября антенные мины [266] рвались над лодкой в районе Найссаар, Каллбода, а 7 сентября они рвались уже в районе к юго-востоку от острова Гогланд. Но родная база была недалеко.

Какова же была радость, когда освободили от тросов поврежденную крышку рубочного люка и в лодку хлынул свежий воздух, а вместе с ним донеслись возгласы «ура» и шум катерных моторов.

10 сентября мы встречали лодку на Большом Кронштадтском рейде, несмотря на дождь, очень торжественно.

Должен отметить, что нас приятно поразил вид командиров и краснофлотцев «Л-3». Все были выбриты, обмундирование выглажено со щегольством. Грищенко не хотел подражать некоторым командирам из первого эшелона, которые считали шиком бороды и усы, бакенбарды и густые шевелюры.

Позже на банкете под общий смех А. И. Зонин выдал секрет этого преображения до прихода в базу. Оказалось, что между командирами был уговор, П. Д. Грищенко, В. К. Коновалов и М. А. Крастелев отказались фотографироваться в общей группе до тех пор, пока каждый из команды не приведет себя в порядок. Были бурные дискуссии, в которых особо горячились обладатели баков и просто ленивцы. Но их посрамили. Сразу после партийного собрания на многие часы в отсеках начался бытовой аврал.

Во втором эшелоне отличилась «М-96». Ее командир А. И. Маринеско, несмотря на серьезные повреждения, полученные лодкой от артиллерийского обстрела в феврале, сумел выполнить сложный ремонт и наладить отменную подготовку экипажа.

12 августа «малютка» вышла из бухты Лавенсари, погрузилась и начала самостоятельный переход в намеченный район боевых действий. При форсировании гогландской позиции северным проходом лодку обнаружили дозорные корабли.

Сразу, конечно, началось преследование. От взрывов глубинных бомб на лодке погас свет, вышли из строя гирокомпас и некоторые измерительные приборы. Моряки «малютки» под руководством инженер-капитан-лейтенанта Новакова (он, кстати, был секретарем партийной организации) исправили повреждения, и лодка скрылась от преследователей в район Палдиски.

Минуло еще четверо суток. Не обнаружив объектов для атаки, Маринеско благополучно привел лодку в маневренную базу на острове Лавенсари, а затем - в Кронштадт.

Самостоятельный боевой поход «М-96» продолжался 11 суток. Подводная лодка прошла 400 миль под дизелем и немногим менее - 380 миль - в погруженном состоянии. Она пересекла до 20 линий минных заграждений и вернулась в Кронштадт с крупным успехом. Экипаж «малютки» отличался выдержкой, мужеством, высоким пониманием воинского долга. А командир лодки Александр Иванович Маринеско был настойчив в поиске врага и искусен в торпедных атаках...

В середине августа началось общее движение подводных лодок, включенных в состав второго эшелона. 13 августа, следуя непосредственно за тралами, на Лавенсари прибыла «Щ-407», которой [267] командовал капитан 3 ранга В. К. Афанасьев. Четверо суток потребовалось на уточнение обстановки, и только поздно вечером 17 августа «Щ-407» покинула базу.

Вскоре после погружения лодку обнаружил противник. Между островами Большой Тютерс и Гогланд ее атаковали вражеские самолеты. Бомбы разорвались близко от корпуса, лодка сильно накренилась. Электрическое управление вертикальными и горизонтальными рулями были вынуждены заменить ручным. Еще серия бомб. Погасло обычное освещение, выведены из строя некоторые электроизмерительные приборы, указатели положения рулей и машинный телеграф. Испортился магнитный компас, пропала видимость в командирском и зенитном перископах. Ослабли две заклепки прочного корпуса, и появилась течь.

Такое положение не поколебало решения командира продолжать движение на запад.

«Пока перископы не действуют, буду атаковать в надводном положении», - сообщил он в донесении.

Только 21 августа «Щ-407» выбралась из стесненного Финского залива. К этому времени почти все неисправности на лодке были устранены. Но не удалось еще ввести в строй перископы, что лишало командира возможности определять местонахождение корабля по маякам и береговым знакам. Решение этой задачи облегчил дивизионный штурман М. С. Солдатов, который участвовал в походе. Вместе со штурманом лодки произвели за время боевого похода до 100 астрономических определений своего места. Командир пользовался их надежными результатами, принимая полученные данные за исходные и назначая новые курсы.

Но «Щ-407» не везло. Более 30 суток лодка находилась на боевой позиции, и ни одной атаки. Просто не было для этого ни одного случая. 24 сентября Афанасьев получил приказ возвращаться в базу. На следующий день лодка подошла на глубине 35 метров к району Маяка Поркаллан-Каллбода.

Ранее наши подводники миновали этот район без всяких происшествий. Афанасьеву и здесь не повезло. Внезапно послышалось зловещее трение минрепа о борт, и над лодкой раздался сильный взрыв, она стала погружаться. Между пятнадцатым и двадцать вторым шпангоутами обнаружили вырванные заклепки, в отсеке зашумела вода. Перестали действовать носовые горизонтальные рули, но безотказно работали электронавигационные приборы. Афанасьев приказал передать в отсеки, что ничего страшного не случилось: лодка управляется, значит, все решит быстрая и тщательная ликвидация течи.

Несколько часов экипаж усердно работал над устранением повреждений. Но затем вода начала выдавливать заплаты, и Афанасьеву пришлось уложить лодку на грунт в районе маяка Родшер.

Чтобы форсировать самый сложный участок пути - гогландскую позицию - в надводном положении, надо было рисковать. Риск диктовался непреложными требованиями сохранить живучесть корабля, жизнь экипажа и, наконец, элементарной необходимостью ориентироваться в навигационной обстановке, тем более что перископы оставались неисправными. [268]

«Щ-407» следовала в позиционном положении...

29 сентября Военный совет флота слушал доклад о тяжелом походе «Ш-407». Афанасьев с большой теплотой говорил о всех командирах лодки и в особенности о командире электромеханической боевой части инженер-капитан-лейтенанте Кудрявцеве, о тех, кто непосредственно в отсеке боролся с водой.

Большой интерес вызвали у нас, членов Военного совета, некоторые цифры, характеризующие «хождение по мукам» «Щ-407». Форсируя финский залив в обоих направлениях, подводная лодка самостоятельно прошла 375 миль, из них 170 миль под водой. Риск, о котором шла речь выше, неожиданно выдвинул Афанасьева почти на рекордное место по сокращению маршрута форсирования (в подводном положении), у большинства лодок путь в заливе равнялся 415 - 630 милям. Следует подчеркнуть еще одну важную черту перехода «Щ-407», связанную с этим риском: 150 миль она прошла без навигационных и астрономических определений! А всего в боевом походе с неисправными перископами лодка прошла 360 миль.

Только колоссальная выдержка и настойчивость экипажа в соединении с искусством кораблевождения, продемонстрированным дивизионным штурманом капитан-лейтенантом М. С. Солдатовым, обеспечили успешный исход боевого похода.

Готовность к подвигу создавала совершенно особую атмосферу на наших подводных лодках.

Без преувеличений можно сказать, что в неимоверно трудной кампании 1942 года наши замечательные люди неоднократно побеждали смерть, заставляли ее отступать, когда, казалось, она становилась хозяйкой положения.

Во втором эшелоне яркий пример такой моральной стойкости, сопротивления катастрофическим обстоятельствам показал экипаж подводной лодки «Лембит».

В первые дни Великой Отечественной войны «Лембит» выполняла боевые задания к западу от Борнхольма. На поставленных ею минах подорвались и затонули транспорт, железнодорожный паром и немецкий учебный корабль. Это были первые ратные успехи экипажа. В октябре командир лодки В. А. Полещук стал во главе дивизиона подводных минных заградителей. Командование «Лембитом» принял Алексей Михайлович Матиясевич, его помощник. Поздней осенью сорок первого года «Лембит» успешно выполнила минную постановку на коммуникациях врага.

17 августа «Лембит» получила «добро» на выход с Кронштадтского рейда.

На опыте первого эшелона нам пришлось довольно тщательно разработать меры обеспечения вывода и встреч возвращающихся подводных лодок. Это было тем более необходимо, что противник вел тщательное наблюдение как за рейдом Лавенсари, так и за выходом обеспечивающих кораблей-катеров и делал свои выводы о движении наших подводных лодок.

Командир «Лембита» А. М. Матиясевич, как и неделей раньше П. Д. Грищенко, скрыто провел свой корабль через Финский залив до назначенной ему позиции в северной части Балтики. Маневрируя в районе Богшера, Матиясевич 4 сентября открыл первую боевую страницу в книге ратных подвигов подводной лодки. Атака увенчалась успехом: ко дну пошел вражеский транспорт.

Полагая, что наши подводные лодки ориентируются по маякам, немцы выключили свет маяка Богшер. Но эта каверза не помешала действиям «Лембита». 14 сентября, когда лодка находилась в районе Утё, вахтенный офицер доложил о показавшихся на горизонте судах.

Да, действительно, двигались две колонны транспортов. В первой колонне уступом шли три транспорта. Их охраняла группа сторожевых кораблей и катеров противолодочной обороны. В другой колонне было два транспорта с таким же боевым охранением.

В отсеках все стояли на постах и прислушивались. Раздались ревуны-сигналы в торпедный отсек. Залп! Командир решил использовать замешательство на кораблях и судах конвоя и атаковать еще раз. Но фашистский сторожевик заметил перископ и помчался на «Лембит». Быстроходный конвоир проскочил над погрузившейся лодкой и выбросил по корме серию глубинных бомб.

Лодка стремительно уходила на большую глубину. Отлично выполненный маневр укрыл ее от таранного удара, но не избавил от беды. Вокруг кипели бомбовые разрывы. В их тесном кольце лодку подбрасывало вверх, она то проваливалась в пучину, то качалась, как коромысло, то кренилась на один или другой борт. Такие резкие крены не раз случалось выдерживать подводным лодкам советской постройки; возможно, они сошли бы благополучно и для «Лембита». Но от сотрясения корпуса появилась искра, которая попала в яму одной из двух групп аккумуляторных батарей. Газы воспламенились, раздался взрыв, и начался пожар.

Но сильнее взрыва и пожара, сильнее врага оказались советские люди, составлявшие экипаж «Лембита».

17 сентября в назначенной ранее точке встречи «Лембит» всплыла, но своих катеров не обнаружила, пришлось лечь на грунт. В момент всплытия ее увидел рейдовый пост наблюдения и связи острова Лавенсари. Немедленно в точку встречи вышли на морских охотниках командир дивизиона В. А. Полещук и командир истребительного отряда катеров капитан 3 ранга М. В. Капралов. Они вскоре с помощью звуковой подводной связи приказали лодке всплыть. Подходные фарватеры к Лавенсари еще накануне были проверены катерными тральщиками. После всплытия Матиясевич доложил комдиву о выполнении боевого задания.

Доклад Матиясевича Военному совету флота о разыгравшемся под водой поединке экипажа со смертью за спасение корабля произвел огромное впечатление. У меня сохранился блокнот с заметками, которые делал на этом заседании. Вот одна из записей:

«Свыше десяти часов на грунте в отравленном воздухе. Это выше человеческих возможностей. А экипаж работал, и не все имели кислородные приборы... »

Душевные слова сказал поэт Всеволод Азаров в своих стихах, посвященных Матиясевичу и мужественному [270] экипажу:

С чем сравнить людей - со сталью?
Но погнулась сталь сама,
А они над смертью встали,
Славь своих сынов, земля,
Что в бездонной тьме спасали
Жизнь родного корабля...

От имени Президиума Верховного Совета СССР я наградил весь экипаж орденами и медалями, а лодку «Лембит» наградили орденом Красного Знамени. К концу Великой Отечественной войны боевой счет этой подводной лодки под командованием А. М. Матиясевича составил восемь транспортов и кораблей противника.

Одной из первых во втором эшелоне была готова к боевому походу «Щ-309». Ею командовал капитан 3 ранга И. С. Кабо, способный, культурный командир, который немало потрудился для развития нашего подводного флота и после Великой Отечественной войны.

В ночь на 13 августа лодка вышла из Ленинграда. На переходе она трижды была обстреляна батареями врага, но принятыми контрмерами огонь врага был подавлен, и «Щ-309» благополучно пришла в Кронштадт.

Четыре дня потребовалось на приемку всех необходимых запасов, уточнения обстановки с учетом вернувшихся из боевых походов лодок, и в ночь на 18 августа, сопровождаемая базовыми тральщиками и морскими охотниками, она вышла на Лавенсари.

Несколько дней пребывания «Щ-309» на боевой позиции в Аландском море прошли спокойно. Ждали добычу, а ее все не было. Наконец около полудня 25 августа вахтенный командир старший лейтенант А. И. Беглов доложил о появлении вражеского конвоя. Кабо внимательно посмотрел в перископ и стал маневрировать для сближения. Впрочем, пусть поведает сам командир. В его рассказе свои интонации человека, пережившего азарт боя.

- В перископе у меня сначала маячил самолет, а уж потом появились последовательно тральщик, транспорт и эсминец. Строй кильватера - это ясно. Но никак не определю скорость хода основной цели - транспорта. А тут еще кто-то шепчет: «Ох, задаст нам задачку после атаки этот эсминец». Не от испуга шепчет, а будто ждет удовольствия. Думаю, значит, все спокойны и надо поддержать общее настроение, царившее в центральном посту... Ну вот, заканчиваю маневр, в лодке тихо-тихо. Изредка посматривают на меня, словно спрашивают: «Ну как, будет удача?» Командиру очень важно верить в своих людей, а людям - в своего командира. Получается взаимная зарядка. Тогда меня только один боцман беспокоил - с ним я в первый раз в атаку выходил. Удержит ли он лодку на заданной глубине? Вдруг она выскочит, обнаружит себя, да и точность хода торпед нарушится.

За несколько минут до прихода в точку залпа Кабо увидел, что эсминец ближе к лодке, чем транспорт, и даже закрывает его частично своим корпусом. Говоря об этом, командир развел руками:

- Хотя и говорят, что за двумя зайцами погонишься - ни одного не поймаешь, я решил стрелять разом и по транспорту и по эсминцу. [271]

Во-первых, уж если топить, так топить, а во-вторых, от преследователя избавимся. Дал первый залп. Как держит глубину? Хорошо! Второй залп. Наперекор всем усилиям боцмана лодка всплывает. Я видел след торпед - пошли нормально. Хотелось посмотреть, как они попадут. Но удерживать лодку на поверхности было опасно. Если эсминец не торпедирован и нас заметят на поверхности, то положение станет катастрофическим. Решил как можно быстрее идти на глубину. Погрузились, но и за шумом воды в балластных цистернах отчетливо донеслись взрывы обеих торпед.

Через несколько дней «Щ-309» вновь выпал случай для атаки. На этот раз встретили конвой из двух транспортов в охранении катеров и самолета. Штурман Антипов, склонившись над картой, вел прокладку боевого маневрирования. Рулевой Анишин не спускал глаз с картушки компаса и не позволял лодке уходить с курса. Атака прошла отлично. Одна за другой торпеды настигли цель.

Наблюдавшему в перископ Кабо приходилось время от времени закрывать глаза, чтобы давать им отдохнуть от ярких солнечных бликов. Вдруг мелькнула мысль: «А если сделать солнце союзником? Надо только идти в атаку с такого направления, чтобы вражеских наблюдателей слепили лучи».

И командир начал маневрировать на крайне близкой дистанции от очень крупной цели. Потом скомандовал и прислушался - лодка содрогнулась, торпеды вышли из аппаратов. В следующую минуту они ударили в борт транспорта. Напрасно вражеские катера теперь бросали бомбы. «Щ-309» легко оторвалась от преследователей. Этот тактический прием был, по существу, хрестоматийным. Кабо успешно применил его, обратив неблагоприятные обстоятельства в свою пользу, сочетая искусство и творческую мысль с дерзостью.

Подходило время возвращения. И снова экипажу «Щ-309» повезло: лодка встретила крупный конвой. Командир решительно пошел на сближение и после быстрого расчета выпустил торпеду. К сожалению, противник заметил ее след и отвернул в сторону. В ту же минуту по следу торпеды бросились катера. Началась жестокая, упорная охота врага за нашей лодкой.

Командир приказал срочно погружаться и опустил перископ. Но вдруг заклинились горизонтальные рули, к счастью в положении «на погружение». Это помогло лодке в начальный момент быстро уйти на глубину. Но лодка с дифферентом на нос проскочила предельную черту погружения, что, однако, не вызвало повреждений в корпусе и механизмах. Но от бомб она все же пострадала. Корабль бросало из стороны в сторону, вверх и вниз. Сыпалась и крошилась изоляционная пробка корпуса, один за другим вылетали предохранители.

28 сентября командир «Щ-309» получил приказание возвращаться в базу. По нашему предположению, противник поставил антенные мины юго-восточнее Гогланда. Поэтому мы рекомендовали командиру оставить остров к югу. 1 октября в девяти милях юго-западнее маяка Поркаллан-Каллбода лодку обнаружили катера противника. Она немедленно погрузилась, но подверглась преследованию. [272]

2 октября, находясь в 10 милях юго-восточнее банки Каллбодагрунд, в районе, где производилась зарядка аккумуляторов, Кабо получил сообщение, что лодка «Д-2», следуя из Кронштадта на позицию, обнаружила к северу от Гогланда противолодочные сети. Командир решил возвращаться через Нарвский залив. Зарядив вечером с возможной плотностью аккумуляторы, Кабо приказал погружаться. С этого момента «Щ-309» затратила 27, 5 часа на то, чтобы совершить переход до назначенной ей точки встречи с нашими катерами.

Несколько раз выходили катера для встречи ее в назначенной точке, но «Щ-309» не появлялась. Катерам пришлось находиться в бухте в полной готовности к выходу по первому сигналу.

Лодка, задержавшаяся в море из-за длительного преследования, пришла с небольшим опозданием. Ранним утром 5 октября она всплыла в позиционное положение на видимости сигнального поста Лавенсари. Тотчас ей навстречу от пирса устремился морской охотник ? 121 - вестник родной земли. В этот же день Кабо рапортовал о благополучном прибытии в базу.

Вечером 9 октября вместе с канонерской лодкой «Волга» под эскортом базовых тральщиков и сторожевых катеров «Щ-309» взяла курс на Кронштадт, куда и прибыла на другой день.

При форсировании залива лодка прошла около 240 миль в надводном и 290 миль в подводном положении, при этом 37 раз пересекала линии минных заграждений противника. И этот путь при активном противодействии со стороны вражеских противолодочных сил она проделала за девять суток.

14 октября Военный совет флота проводил торжественное заседание в зале Революции Высшего военно-морского училища. Собрались прославленные подводники, летчики, экипажи торпедных катеров, тральщиков. От имени Президиума Верховного Совета СССР мы награждали орденами и медалями экипажи подводных лодок «Л-3», «Щ-309» и «Лембит».

За доблесть и мужество, умножившие славу советского боевого оружия и славу родного флота, был награжден и экипаж «Щ-309». Орден Ленина вручен И. С. Кабо, а весь личный состав награжден орденами Советского Союза. Высоких правительственных наград удостоен весь экипаж «Лембита». Орденами Ленина были награждены командир корабля А. М. Матиясевич и военком П. П. Иванов.

Через несколько месяцев подводной лодке «Щ-309» приказом народного комиссара Военно-Морского Флота было присвоено гвардейское звание.

Завершающей во втором эшелоне выходила в море подводная лодка «Щ-310» под командованием капитана 3 ранга Д. К. Ярошевича. В ночь на 20 сентября, следуя за базовыми тральщиками, она оставила Кронштадт, благополучно дошла до Лавенсари, выведена в точку погружения, откуда направилась на позицию, самостоятельно форсируя Финский залив.

К утру 21 сентября лодка форсировала восточный Гогландский плес, пройдя при этом девять линий вражеских минных заграждений. В течение трех дней она успешно миновала все препятствия в Финском [273] заливе. После полуночи 25 сентября Ярошевич вывел лодку в Балтийское море.

В ту же ночь в 20 милях юго-западнее банки Штольпе «Щ-310», следуя в надводном положении, с дистанции двух кабельтовых потопила фашистский сухогрузный транспорт «Франц Рудольф».

Однако из-за неисправности вертикального руля и неблагоприятной погоды (резкое похолодание) командование флота отдало Ярошевичу приказ о возвращении в базу.

Весь ее переход от Гогланда совершался в условиях свежей погоды. На траверзе северной оконечности острова над носовой частью «Щ-310», находившейся в подводном положении, взорвалась мина, и лодка стремительно провалилась; при ударе о грунт ее легкий корпус деформировался. В первых четырех отсеках появились повреждения. Начала поступать вода. Перископы, эхолот, акустические приборы вышли из строя, но гирокомпас уцелел. На глубине 39 метров лодка уперлась в подводное препятствие. Повсюду погас свет.

Благодаря правильным и энергичным действиям капитана 3 ранга Ярошевича и отличной подготовке личного состава через короткий промежуток времени удалось значительно уменьшить поступление воды. Течь образовалась в трех местах, где разошлись швы прочного корпуса. Исправили и пустили в ход поврежденную взрывом носовую помпу. Наконец к ночи, не считаясь с большим креном на левый борт и с дифферентом на нос из-за повреждения носовой балластной цистерны, Ярошевич решил всплыть и продолжать путь под дизелями. Это сократило время, затраченное на достижение точки встречи с нашими охотниками. Уже через три часа дозор, которому было назначено эскортировать «Щ-310», увидел опознавательный знак над ее боевой рубкой.

Таким образом, лодка форсировала Финский залив, пройдя 270 миль в надводном и 250 миль в подводном положении, 54 раза пересекала линии минных заграждений. Общая продолжительность самостоятельного боевого похода составила 20 суток, из них семь - затрачено на форсирование Финского залива.

Второй эшелон заканчивал свою боевую работу, в Ботническом заливе оставались еще «С-13» и «С-9». Я писал, что уже поход «Л-3» оказал ошеломляющее впечатление на фашистскую клику. Но еще большим было воздействие факта появления советских подводников на севере Балтики. Большим потому, что и в Финляндии, и в нейтральной Швеции настроения все более складывались не в пользу гитлеровских «стратегов».

Какие же это были «владыки» Балтийского моря, если советские подводники смело и результативно действовали на огромном пространстве от самого дальнего юго-западного района в Померанской бухте до крайнего севера в Ботническом заливе! К тому же балтийская морская коммуникация из ботнических портов для военной экономики Финляндии имела большее значение, чем железнодорожная связь со Швецией и портом Петсамо на севере.

Сам собой напрашивался вывод: гитлеровцы - не хозяева в Балтийском море! [274]

В водах Ботники

Авантюризм и хвастовство гитлеровских стратегов хорошо известны. Они много кричали, например, о несуществовавшем «атлантическом вале» на Западе, о «неприступных линиях» на Днепре и Немане. Говоря о Балтике, нацисты громогласно заявляли, что гарантируют мирную жизнь в районе Померанской бухты. Наконец, шведов, датчан, норвежцев и финнов фашистское командование заверяло, что движение к портам Финляндии в Ботнике безопасно. И это тоже было блефом.

Гитлеровцы не принимали во внимание, что советские подводные лодки действовали в Ботнике еще в 1939 году. А тогдашний опыт нам очень пригодился.

В декабре 1939 года подводные лодки Краснознаменного Балтийского флота - «Щ-311» капитан-лейтенанта Ф. Г. Вершинина, «Щ-324» капитана 3 ранга А. М. Коняева и «С-1» капитана 3 ранга А. В. Трипольского вошли в Ботнический залив через пролив Южный Кваркен.

Эти командиры успешно выполнили поставленные перед ними задачи.

Скептики, сомневавшиеся в успешном форсировании проливов Аландского архипелага, были посрамлены. Наши моряки доказали, что нет преград, которые они не смогли бы преодолеть.

Советское правительство наградило подводные лодки «Щ-311», «Щ-324» и «С-1» орденом Красного Знамени, а их командирам присвоило высокое звание Героя Советского Союза. 219 офицеров и матросов-подводников, действовавших на морских сообщениях в Ботническом заливе, были награждены орденами и медалями,

Для первого боевого похода через Южный Кваркен в Ботнику в 1942 году мы избрали новую подводную лодку «С-13» под командованием капитан-лейтенанта П. П. Маланченко. И корабль и командир были одинаково молоды. Потребовалась энергичная работа, чтобы подготовить лодку, не прошедшую даже государственных испытаний, к сложному боевому походу. Не менее важно было обучить людей действовать в жестких, стесненных условиях, и, наконец, молодому командиру надо было самому овладеть искусством управления кораблем и тактическим мастерством.

5 сентября «С-13» вышла на западный Гогландский плес, а днем позже к югу от плавучего маяка Хельсинки ее обнаружил вражеский дозорный корабль, который тотчас сбросил серию глубинных бомб.

В полночь лодка всплыла. Близко оказались катера противника, пришлось немедленно погрузиться и на максимальной глубине идти на запад. А еще через два дня под вечер справа по носу командир увидел в строю уступа группу тральщиков и два транспорта, шедшие за ними. Маланченко уже готов был отдать команду атаковать, но командир дивизиона капитан 3 ранга Е. Г. Юнаков его охладил.

«Далековато, - заметил он. - Да и запрещены атаки в этом районе. Противник не должен узнать, где мы прорываемся в море».

Комдив [275] посоветовал вместо атаки командиру и военкому поговорить с людьми, поздравить их с выходом в Балтику, с боевым крещением.

«Особенно подчеркните, - напутствовал он, - что экзамен наша техника выдержала. А сегодня еще раз проведем испытание... »

Юнаков имел в виду отработку срочного погружения и определение ходовых качеств лодки. На это ушли сутки. Затем провели разведку фарватеров в проливах Аландского архипелага. Несколько раз, меняя курсы, лодка пересекала устье пролива, прошла вблизи западной группы островов, но ничего не было обнаружено.

Е. Г. Юнаков терпеливо обучал молодого командира разведке. Говорил, как надо учитывать навигационные и гидрографические факторы и, конечно, препятствия, созданные противником, а также его возможности наблюдать за нами.

Пройдя под водой Южный Кваркен, «С-13» ночью 11 сентября всплыла. Так был завершен второй этап сложного перехода на боевую позицию. А через час после всплытия произошла первая встреча с вражеским транспортом.

Но, увы, командир поспешил дать залп - торпеда не попала в цель. Противник заметил ее след и, видимо, обнаружил нашу лодку. Резко изменив курс, транспорт стал полным ходом уходить к берегу. В этот момент Юнаков помог командиру принять наиболее правильное решение, благо лодка находилась в надводном положении и артиллеристы стояли в готовности.

- Бейте снарядами. Не уйдет, - посоветовал Евгений Гаврилович.

Выстрел... второй... третий. После пятого выстрела транспорт потерял ход. По цели выпустили вторую торпеду. Она попала в середину судна, над которым поднялся высокий столб воды, дыма и огня. Транспорт переломился на две части и через считанные секунды скрылся под водой.

Ко дну пошел большой теплоход, нагруженный до отказа. Видимо, он перевозил боеприпасы: из воды вылетали языки пламени.

Еще не улеглась радость первой удачи, когда с лодки обнаружили новую цель. Это снова был одиночный, еще более крупный транспорт. Боевая тревога! «С-13» стала сближаться с судном на дистанцию торпедного залпа.

Выпущенная торпеда угодила в корму, транспорт вздрогнул и остановился. Дело довершила вторая торпеда. Как и в первом случае, судно переломилось пополам. Корма затонула быстро, а носовая часть встала вертикально и медленно уходила под воду.

Перед наступлением темноты 18 сентября обнаружили в перископ третий транспорт. В такое время атаковать его нельзя было. Решили преследовать в подводном положении. На лодке с нетерпением ждали, когда наступит ночь. Наконец всплыли, догнали транспорт и выпустили по нему торпеду, но сильной волной ее сбило с курса. То же случилось и со второй торпедой. Тогда вызвали наверх артиллеристов и огнем носовой пушки вывели на транспорте из строя рулевое управление. Судно загорелось. Еще несколько выстрелов ниже ватерлинии - и наступил конец: фашистский транспорт пошел ко дну. [276]

Почуяв серьезную опасность, противник начал спешно усиливать в Ботнике противолодочную оборону, налаживать движение транспортов в конвоях. Приходилось не только оттягивать часть сил из Финского залива, но и просить свое командование о переводе кораблей из Северного моря. Пролив Южный Кваркен вскоре постарались запереть пятью линиями минных заграждений.

Тревогу, граничившую с паникой, которая охватила противника из-за появления в этом районе советской подводной лодки, мы могли считать хотя бы частичной победой. Но враг еще не знал, что с 22 сентября в Ботнике действовала отнюдь не одна «С-13». По соседству с ней появилась подводная лодка «С-9», входившая в состав того же дивизиона.

Из 43 суток пребывания в боевом походе восемь суток «С-13» затратила на форсирование Финского залива в условиях активного противодействия противника. 46 раз пересекала линии минных заграждений и на обратном пути, форсируя пролив Южный Кваркен, - три линии мин.

Экипаж подводной лодки «С-13» был награжден орденами и медалями Советского Союза.

Появились ли еще какие-нибудь изменения в условиях боевых походов? Да, безусловно. Намного расширился на юг и на север район нашего воздействия на врага, увеличилось темное время суток, что было немаловажным фактором, особенно для зарядки аккумуляторов, и, в-третьих, враг вводил в строй все новые - и активные, и пассивные - препятствия движению и боевым действиям наших подводников.

Но вернемся к Ботнике. Между боевым походом «С-13» и «С-9» не было никакого интервала. Ботнику мы не оставляли теперь в покое. Маланченко еще не форсировал в обратном направлении пролив Южный Кваркен, а на позицию уже пришел Мыльников. «С-9», тоже из дивизиона Юнакова ушла туда первой из кораблей уже третьего эшелона.

Прошли сутки. В отсеках вновь раздались сигналы боевой тревоги. «С-9» сближалась с танкером, следовавшим без охранения 16-узловым ходом. Преследовать его и атаковать нельзя было, пока находились в подводном положении. Под покровом ночи всплыли и пустились в. погоню. Пятьдесят минут длилось состязание в скорости. С дистанции не более двух кабельтовых артиллеристы «С-9» А. И. Сибирцев, К. Т. Дикий, С. И. Полукеев, Г. И. Михайлов и К. И. Батов открыли огонь по противнику. Вскоре танкер запылал.

Мыльников погрузился на перископную глубину, дождался, пока горевший танкер исчез в морской пучине. И вот тут-то напомнили о себе последствия таранного удара, полученного во время первой атаки.

В центральном посту заметили, что лодка погружается с дифферентом на корму и идет быстрее, чем нужно. Продувание в аварийном порядке средней цистерны не помогло. Корабль ударился кормой о грунт, к счастью не повредив винтов, [277] 20 октября лодка форсировала пролив Южный Кваркен. 22 октября она достигла середины обратного пути, а еще через три дня утром ее встретили наши чуткие дозоры катерников.

Поход «С-9», таким образом, продолжался 40 суток, из которых на форсирование Финского залива - 350 миль под водой - было потрачено около шести суток. Средняя ее скорость - 97 миль в сутки. Это был рекорд по темпам прохождения залива. Отметим еще одну весьма показательную цифру - лодка пересекла 74 линии вражеских минных заграждений. Одним словом, ее экипаж во главе с Мыльниковым имел прекрасные результаты. Они были бы еще лучшими, если бы не случившаяся авария.

«С-9» прибыла в базу, когда третий эшелон еще оставался в водах Балтики. Мы уже догадывались о наших неожиданных потерях и потому сдержанно радовались успешности действий первого и второго эшелонов.

Длительность автономных походов все время была довольно значительной. Постигая опыт тех, что шли первыми, корабли второго эшелона уже быстрее форсировали Финский залив.

Пребывание лодок на грунте сократилось, кроме «Щ-309» и «Щ-407», где оно равнялось 10 - 12 суткам.

Говоря о более сложных условиях, в которых приходилось действовать второму эшелону, надо учитывать, что противник поставил дополнительно значительное количество различных мин.

Развернутая система наблюдательных постов позволяла противнику осуществлять почти непрерывное наблюдение переходов наших лодок, особенно к западу от острова Гогланд.

Из Кронштадта мы выводили подводные лодки второго эшелона в сопровождении быстроходных тральщиков, сторожевых катеров, катеров-дымзавесчиков, как правило, за тралом, чтобы избежать потерь на якорных минах. Скорость движения такого эскорта была незначительной, зато гарантировалась безопасность перехода в намеченные точки погружения. С увеличением темного времени суток стало возможным миновать остров Лавенсари и выводить корабли непосредственно в район начала форсирования залива.

Для второго эшелона штаб разработал несколько вариантов перехода через Финский залив и обратного возвращения в базу. А уже каким путем двигаться, решал командир лодки. Мы изменили и порядок встречи возвращавшихся кораблей.

Активные боевые действия на морских коммуникациях в их глубоком тылу окончательно лишили противника уверенности в том, что он является хозяином и в Ботнике. Гитлеровцам пришлось признать, что им не избежать дорогостоящей и капитальной реконструкции всей системы морской обороны. Минные поля врагу, безусловно, необходимо было соединить с большими сетевыми заграждениями. Но плоды этой реакции на наши успехи, конечно, мог дать только сорок третий год, когда могли быть завершены такие планы. Но и осенью сорок второго года враг кое в чем успел...

«К этому времени (сентябрь. - В. Т. ), - пишет известный немецкий историк Ю. Майстер, - германские соединения противолодочных [278] кораблей получили усиление. К западу и югу от минного заграждения «Зееигель» (к югу от острова Гогланд. - В. Т. ) постоянный противолодочный дозор в дневное время несли восемь тральщиков и противолодочные корабли в составе трех групп, что позволяло более успешно обороняться от атак советских самолетов. Ночью развертывались попарно. При этом они имели при себе плавучую батарею, которая при необходимости должна была стрелять осветительными снарядами.

К западу от минного заграждения «Насхорн» (Нарген - Порккала. - В. Т. ) было развернуто четыре противолодочных корабля, четыре быстроходных катера с торпедным вооружением и один финский минный заградитель. Финские сторожевые суда несли дозор в районе минного заграждения «Рюкьярви» (к северо-востоку от острова Гогланд. - В. Т. ). В сентябре из-за недостаточного количества конвойных кораблей германские перевозки в Балтийском море стали осуществляться с перерывами, во многих портах наблюдалось скопление, и только в начале октября положение стало улучшаться в связи с вводом в строй войсковых транспортов типа «Эрна» и «Ирун»...

Трудно было преодолевать энергичное давление русских на коммуникации союзников в районе Аландского моря и Ботническом заливе при существовавшем недостатке конвойных кораблей. Это заставило финнов передислоцировать в Мариенхамн свои подводные лодки. Еще с 9 августа они должны были, пользуясь шумопеленгаторами, выслушивать советские подводные лодки. В случае обнаружения инструкция предписывала преследовать их с целью уничтожения. Рекомендовалось добиваться, чтобы русские подлодки всплывали, и тогда неожиданно торпедировать их»{23}.

Я привожу эту весьма пространную выписку из работы Ю. Майстера не потому, что считаю его способным делать объективные исторические заключения.

В данном случае он вынужден оперировать неопровержимыми фактами. Слишком широко известен ущерб, нанесенный гитлеровцам нашими подводниками, которые пустили ко дну немало судов с боеприпасами, оружием, топливом и снаряжением. Нельзя было также скрыть людские потери, ведь наши лодки топили и войсковые транспорты противника.

Правда, третьему эшелону пришлось туго, но и он свою задачу выполнил с честью и отвагой.

К середине сентября собрался Военный совет флота. Пригласили командиров военно-морских баз контр-адмиралов Г. И. Левченко и И. Д. Кулешова, командиров и начальников политотделов соединений. Здесь присутствовали также руководящие командиры отделов штаба и группа политработников. Мы обрисовали положение войск на фронте, сообщили также последние данные об обстановке на морском театре, отметили, в частности, что если ко времени выхода подводных лодок первого эшелона было поставлено 3859 мин и минных защитников, то уже к началу боевых действий подводных лодок третьего эшелона в море нас поджидало 11 417 мин и защитников, [279] в том числе 284 донные неконтактные мины на гогландском оборонительном рубеже.

Еще один немаловажный факт, сильно осложнивший нашу боевую деятельность в южной части Балтийского моря, - это неконтактные мины, поставленные английской авиацией. Без всякого согласования с высшим военным командованием Советских Вооруженных Сил с мая по ноябрь 1942 года англичане поставили 147 мин в Данцигской и Померанской бухтах. Объявив эти районы опасными для плавания, английское адмиралтейство так до конца войны и не дало точных координат минных постановок в Балтике, несмотря на запросы Главного штаба ВМФ.

Кроме того, в состав вражеской противолодочной обороны было включено несколько подводных лодок, находившихся в Финском заливе и в северной части моря.

В ответ на активизацию врага мы предприняли соответствующие контрмеры. На Военном совете получили одобрение ранее подготовленные предложения и некоторые мысли, возникшие в процессе деловой дискуссии. Было решено немедленно начать развертывание третьего эшелона, не ожидая возвращения лодок второго эшелона. Нужно было изменить организацию встреч подводных лодок, приходивших с боевых позиций. Категорически запрещалось использование прежних мест рандеву - враг, вероятно, их уже давно засек. Новые места встреч назначались в непосредственной близости от Лавенсари.

Чтобы дезориентировать противника, тральщики должны были в светлое время суток работать на фарватерах, не имевших оперативного значения. А действительное контрольное траление фарватеров интенсивно и скрытно велось только ночью. Торпедным и дозорным катерам, а особенно штурмовой и истребительной авиации были поставлены задачи добиться большей эффективности в борьбе со сторожевыми кораблями и катерами противника, действовавшими между островами Гогланд и Большой Тютерс. Дозоры врага надо было решительно уничтожать.

Военный совет предложил командирам подводных лодок лучше использовать плохую погоду: всплывать при свежем ветре и крупной волне, когда противник возвращает свои корабли в гавани, и в то же время не появляться на поверхности в светлое время и ночью в полосе лунного освещения. И наконец, мы потребовали, чтобы штабы заново определили лодкам районы зарядки аккумуляторов при форсировании Финского залива.

Как показал дальнейший ход событий, выполнением всех этих мероприятий, безусловно, удалось ослабить удары противника. Однако, к великой нашей печали, на базу возвращались не все корабли.

Вслед за «С-12» из Кронштадта, минуя Лавенсари, мы провожали на боевую позицию к западу от острова Борнхольм подводную лодку «Народоволец» («Д-2»). Ею командовал капитан 2 ранга Р. В. Линденберг, хорошо подготовленный командир, умевший сочетать смелость и решительность с обоснованным расчетом.

В день подхода «Д-2» к острову Лавенсари погода резко ухудшилась. Небо обложили низкие серые облака. Северный ветер вызвал [280] крутую волну. К сожалению, в самом начале похода лодку постигла неудача. Форсируя первую противолодочную позицию к северу от острова Гогланд, она неоднократно касалась минрепов, поставленных вражеских мин, а чуть позже попала в противолодочные сети. Экипаж пережил немало тяжелых часов, пока не выпутался из этой неприятной ловушки.

Лодка огибала Гогланд, оставляя его южнее. Линденберг знал, что здесь много мин: из показанных ему в штабе Карт и схем он получил представление и о характере заграждений. Поэтому еще в Кронштадте командир принял решение идти на запад на максимальной глубине и не поднимать перископа.

Но вот корабль вздрогнул и с дифферентом на нос стремительно стал проваливаться вниз. Он уже не слушался рулей. Дифферент становился угрожающим - 15 градусов. Минута-другая - и лодка ударилась носом о грунт, послышался пронзительный, как при трении о металл с острыми краями, скрежет во всем корпусе. Появилась отрицательная плавучесть, заклинило рули. Командир быстро догадался: лодка оказалась в ловушке из проволоки. Попробовали вырваться из капкана путем изменения хода и продуванием балласта. Ничего не получилось: сеть трещала, грохотала, но не отпускала лодку из своих объятий. Минуло уже несколько часов. Иссякала электроэнергия аккумуляторной батареи. Из-за скопления углекислоты стало трудно дышать. Но доклады из отсеков не внушали опасений: механизмы и оборудование, приводы рулей действовали нормально. Линденберг приказал всплывать. И вот тогда-то выяснилось, что подводный корабль, видимо, нес на себе тяжелый обрывок этой сети, явно мешавший его эволюциям и затруднявший ликвидацию дифферента. А это в свою очередь способствовало заклинению рулей, из-за чего «Д-2» падала на грунт.

Конечно, в надводном положении лодка могла двигаться, но на это командир пойти не мог. Он резонно решил: боевой поход лишь начался, предстоит форсировать залив, надо готовиться к атакам, а добиться этого с «чертовским балластом» невозможно. Придется снова ложиться на грунт!

Маневрируя ходами, всплытиями и погружениями, еще через некоторое время лодка окончательно выбралась из сетей. 29 сентября «Д-2» имела первую встречу с подводной лодкой противника неловко от нее уклонилась, а уже 3 октября в районе острова Эланд обнаружили два вражеских транспорта, охраняемых двумя эскадренными миноносцами, и атаковали концевой транспорт. Транспорт затонул. Попытке торпедировать вторую цель помешал миноносец, но судно осталось на месте атаки без хода.

14 октября командир обнаружил шедший в одиночку транспорт «Якобус Фрицен» водоизмещением около 5000 тонн. С дистанции четырех кабельтовых Линденберг выпустил торпеду и потопил его.

Прорвав боевое охранение, при состоянии моря шесть-семь баллов «Д-2» атаковала головной паром. Раздался сильный взрыв. Высоко в воздух взметнулся столб дыма, огня и воды, далеко разлетелись обломки. [281]

Торпедирование парома и гибель транспортов вызвали большой шум в шведской и германской печати. Что касается немецко-фашистского морского командования, то оно под впечатлением смелой атаки советской подводной лодки было вынуждено немедленно и даже открытым текстом передать распоряжение всем транспортам, находившимся в этом районе, укрыться в ближайших портах и без особого разрешения в море не выходить. Движение транспортов к западу от острова Борнхольм прекратилось на несколько суток.

Со дня выхода «Д-2» в море прошло уже 45 суток.

Пришло время возвращаться в базу. На обратном пути лодку подстерегало еще немало «сюрпризов». К исходу 29 октября был проложен - курс для форсирования Финского залива. Но вскоре лодку обнаружили корабли противника, загнали ее под воду и подвергли ожесточенному бомбометанию. Трое суток она прорывалась к родной базе и на рассвете 4 ноября подошла к острову Лавенсари.

В дни празднования 25-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции экипаж «Д-2» отдыхал в Кронштадте, а 10 ноября лодка пошла в Ленинград. На этом небольшом переходе было не менее беспокойно, чем вдали от родных берегов. Лодка стала объектом невиданного доселе по ожесточенности артиллерийского обстрела - противник выпустил по «Д-2» около 600 снарядов! Полторы сотни осветительных ракет помогали наводчикам 150-миллиметровых орудий поразить цель, но безуспешно.

Итоги боевого похода «Д-2» весьма показательны. На форсирование Финского залива ей пришлось затратить почти девять суток. За это время лодка 54 раза пересекала линии мин заграждения врага. 337 миль лодка шла с серьезным повреждением вертикального руля. В этих условиях боевой поход «Д-2» был блестящим. Его значение заключалось в том, что врага вынудили признать: поход советской подводной лодки не исключение. Еще не раз потом наши подводные лодки войдут в Померанскую бухту.

Несмотря на осеннюю непогоду, штормы, плохую видимость, подводники Краснознаменного Балтийского флота продолжали бороздить просторы Балтики, наносить урон противнику. Вслед за И. В. Травкиным в море вышли корабли, ведомые В. Д. Нечкиным, А. С. Пудяковым, С. П. Лисиным, Н. И. Смоляром, Д. М. Сазоновым, Е. Я. Осиновым, Я. П. Афанасьевым, П. Д. Грищенко. И последней, уже в ноябре, отправилась «М-96» под командованием капитана 3 ранга А. И. Маринеско.

Почти половина подводных лодок третьего эшелона отправлялась на позиции по второму разу. Кстати, с увеличением темного времени суток они шли из Кронштадта, минуя Лавенсари, прямо в район погружения для самостоятельного форсирования залива. Здесь мы не понесли никаких потерь. В этом большую помощь морякам оказывала балтийская авиация. Наши летчики - истребители и штурмовики - вели напряженные бои на Гогландском плесе, облегчая подводникам форсирование противолодочной позиции с многочисленными минными заграждениями. [282]

Походы третьего эшелона продолжались. В ночь на 21 октября подводная лодка «Щ-406» под командованием капитана 3 ранга Е. Я. Осипова снова ушла от родных берегов. А три дня спустя, когда она находилась уже в Балтике, военком В. С. Антипин, записывая «Последние известия» по радио, принял Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении «Щ-406» орденом Красного Знамени и присвоении ее командиру Е. Я. Осипову звания Героя Советского Союза.

В этот день «Правда» писала:

«Родина с любовью и гордостью смотрит на вас, сыны Военно-Морского Флота. Новыми подвигами, новыми ударами по врагу ответьте на эту любовь».

По отсекам состоялись краткие митинги. «Теперь мы, краснознаменцы, воевать должны еще лучше» - таково было единодушное слово экипажа. Нелегким оказался этот поход. Много испытали люди. Однажды больше суток немцы преследовали «Щ-406», забрасывая ее глубинными бомбами. Пришлось то и дело менять место, а враг шел по пятам. 147 раз акустик Кучеренко обнаруживал вражеские корабли! Не отходя от своих приборов, он помогал командиру уводить лодку от смертельной опасности.

Наконец выдался удачный момент. Это было 26 октября в 28 милях западнее Брюстерорта. Ночью «Щ-406» «нащупала» и потопила вражеский транспорт «Меркатор». Через три дня немного северо-западнее маяка Стило торпедировала еще один крупный транспорт. А вечером 1 ноября вблизи маяка Риксгефт отправила на дно транспорт «Агнес».

Этот поход Е. Я. Осипова по времени был значительно короче первого, а результат достоин звания Краснознаменного корабля - его боевой счет увеличился на три транспорта. Забегу немного вперед. Весной 1943 года Краснознаменная «Щ-406» под командованием Героя Советского Союза капитана 3 ранга Е. Я. Осипова снова вышла в море для выполнения боевых заданий. К нашему великому сожалению, это, был ее последний боевой поход. Никто не знает места, причин ее гибели. Евгений Осипов навечно зачислен в списки подводников.

Кампания 1942 года подходила к концу, обстановка в Финском заливе и на море по-прежнему была очень сложной. Нацисты усиливали противолодочные позиции все новыми и новыми минными заграждениями, намереваясь лишить нас возможности выходить в море. Подводники продолжали наращивать удары по врагу, но, конечно, и сами несли потери.

Продолжительность боевых походов лодок третьего эшелона колебалась в пределах 21 - 60 суток. Но теперь резко увеличилось время пребывания под водой и на грунте. С одной стороны, это было признаком усиления активности противолодочных сил противника, а с другой, - свидетельствовало о росте тактической грамотности наших командиров.

Увеличение продолжительности темного времени суток создавало возможность резко сократить (против средних показателей лодок второго эшелона) время движения под водой. И все же в целом оно [283] еще оставалось достаточно большим, вызывало тяжелую нагрузку для экипажей.

Только резкое похолодание и надвигавшийся ледостав в Финском заливе, а также невозможность проводки кораблей за ледоколами заставили командование флота в начале декабря вернуть подводные лодки в базу.

Боевые действия третьего эшелона нанесли серьезный урон транспортному флоту противника: потоплено и повреждено 15 транспортов и один сторожевой корабль. На минах, поставленных «Л-3», подорвались и затонули еще два транспорта, а четыре транспорта и паром «Дойчланд» получили повреждения. Часть потопленных и поврежденных судов перевозила вооружение и войска.

Переходы наших кораблей в Финском заливе происходили в период наибольшей активности вражеской противолодочной обороны, вновь было поставлено большое количество мин в различных комбинациях (якорные, магнитные, донные, антенные мины-ловушки и др. ), особенно на гогландской и нарген-поркалауддской позициях. Из-за отсутствия навигационного ограждения для наших подводных лодок возросли трудности в определении своего места в море. Увеличилось и число плавающих мин, сорванных штормами. Короче говоря, гитлеровское командование имело все основания считать, что прорыв советских подводных лодок в Балтику невозможен. Но нацисты просчитались! В тяжелые осенние месяцы балтийцы выходили в открытое море от его южных границ до берегов Ботнического залива и приносили врагу ощутимые потери.

Боевые успехи третьего эшелона в южной части Балтийского моря создали сильное напряжение для противника. Временно он даже прекратил плавание своих транспортных судов в этих районах. И не только! Достоверно известно, что с выходом балтийцев в открытое море фашистское морское командование вынуждено было на длительный срок прекратить там обучение своих подводников, бросив все корабли (в том числе и учебные) на поиск и уничтожение советских лодок.

Действия наших подводников в районах боевой подготовки противника приводили к тому, что его силы ПЛО наносили удары по своим же лодкам (за годы войны на Балтике из 65 потерянных фашистским флотом подводных лодок свыше 20 потоплены в результате атак своими силами ПЛО и столкновений со своими же кораблями).

Хочу сказать и об отличном управлении подводными лодками, которое осуществляли командир соединения капитан 1 ранга А. М. Стеценко и начальник штаба капитан 1 ранга Л. А. Курников, и помощи, оказываемой им штабом флота.

В действиях третьего эшелона были, конечно, не только удачи. На качестве торпедных стрельб сказывалось отсутствие учебных полигонов в районах базирования. Таким единственным «полигоном» осталась теперь лишь Нева, и то в черте города. Успехи лодок первого и второго эшелона породили у некоторых командиров пренебрежение к действиям противолодочных сил и средств врага, а также к его минным заграждениям. Были у нас и случаи явного нарушения [284] правил переходов из Кронштадта до острова Лавенсари. За все это мы расплачивались, увы, потерями людей. Тяжело рассказывать об, утратах. Мы лишились таких замечательных командиров, как И. Вишневский, Я. Афанасьев, Д. Сазонов, Н. Смоляр, А. Пудяков, В. Нечкин. Их подводные лодки вместе с экипажами не вернулись на базу.

Вспоминая о беспримерном мужестве балтийских подводников, хочется сказать о начальнике медицинской службы Тихоне Алексеевиче Кузьмине. К началу Великой Отечественной войны он уже 5 лет служил на этом соединении. Замечательный человек, воин, врач, он всегда был полон забот о подводниках, пользовался их большим уважением и любовью. Кузьмин провел огромную работу по медицинскому обеспечению экипажей во время длительных походов, особое внимание он уделил хирургической подготовке фельдшеров на лодках.

Врачи соединения под руководством Кузьмина старались всемерно укреплять здоровье моряков, особенно перед походами. Они очень заботились о питании экипажей в море, и все, что было возможно достать в условиях блокадного Ленинграда, входило в продовольственный паек экипажа.

В Ленинграде на островах был открыт дом отдыха для подводников, возвращавшихся из боевых походов. Командиры, нуждавшиеся в более длительном отдыхе, направлялись в. военно-морской госпиталь санаторного типа.

Т. А. Кузьмин очень вдумчиво занимался санитарно-гигиенической, профилактикой на подводных лодках, изучал физиологию подводного плавания. К решению этих проблем были привлечены видные советские физиологи К. М. Быков, В. Н. Черниговский, возглавлявшие исследовательскую работу.

Балтийские подводники вписали золотую страницу в героическую эпопею советского народа. И пусть в благодарной памяти поколений останутся примеры мужества, доблести, высокого мастерства и верности воинскому долгу достойных сынов нашего Отечества!

На морских фарватерах

1942-й подходил к концу. Мы решили осмотреться, проанализировать пройденный путь, взвесить, как нам удалось удержать за собой превосходство в Финском заливе, организовать вывод подводных лодок для боевых действий на коммуникациях врага, надежно защитить город Ленина с моря.

Как тут не вспомнить о наших передовых форпостах - гарнизонах на островах Лавенсари и Сескар! Эти два сравнительно больших острова составляли основу обороны всего района в средней части залива, а в 1942 году они оставались самой западной территорией Советского Союза на Балтике, не захваченной противником.

Кто из нас перед войной мог предполагать, что в ходе войны два этих острова будут играть такую большую роль в обороне морских подступов к Ленинграду! Ни в Военном совете, ни в штабе флота никто и не думал об их вооружении. В ходе подготовки к кампании [285] 1942 года стало ясно, что эти небольшие изолированные участки земли на западном рубеже обороны могут стать хорошим трамплином для нападения на морские коммуникации врага.

Поэтому, несмотря на неимоверные трудности, мы все делали, чтобы превратить Островной район в неприступную крепость. Еще в 1941 году создали здесь прочную противодесантную оборону с десятками дотов, дзотов, траншей и огневых точек, оборудовали причалы с пирсами в бухте, которая по всем правилам закрывалась бонами. Нужны были также и дороги, ведущие в глубь острова, и здания для различных служб и складов.

Командиром Островного сектора, на которого возлагались сложные и разнообразные задачи, следовало подобрать офицера - военного моряка с широкой тактической и оперативной подготовкой, организаторскими способностями, хорошо знающего надводные и подводные корабли, возможности их взаимодействия с авиацией и особенности противодесантной обороны.

Наш выбор пал на энергичного хладнокровного Сергея Дмитриевича Солоухина, начинавшего войну в должности командира дивизиона новых эскадренных миноносцев. Он отлично показал себя в боях летом 1941 года в Рижском заливе. В течение двух лет пребывания на Лавенсари Солоухин был верным другом летчиков, напутствовал и провожал в далекие походы подводников. Он первый радовался встречам с победителями, и он же первый разделял с нами горестные вести об утратах. С. Д. Солоухину приходилось думать не только о боевых делах, но и о быте на островах, о духовном мире воинов, об их отдыхе, обо всем, что способствовало укреплению дружбы и боевой сплоченности воинов. На такого коменданта островов можно было вполне положиться.

Наши общие усилия не пропали даром. Отсюда, с островов, на долгие недели уходили балтийские подводные лодки, торпедные катера отправлялись на минные постановки, улетали и самолеты-миноносцы, а также и истребители, прикрывавшие все наши силы в этом районе. Эти острова мы называли маневренной базой охотников, катерных тральщиков и гвардейских авиаэскадрилий. Отсюда уходили корабли и на боевое траление. При яростном сопротивлении врага они очищали морские фарватеры от мин.

Созданные противником в Финском заливе противолодочные позиции, охрана их кораблями и катерами во взаимодействии с авиацией весьма серьезно затрудняли нашим подводным лодкам форсирование залива, но эта задача была успешно решена. Никакой блокады с моря в тот год враг так и не смог создать, наши подводные лодки, самолеты-разведчики, торпедоносцы, штурмовики и истребители смело действовали в пределах своего тактического радиуса. Морское направление в обороне города Ленина прочно оставалось закрытым для кораблей противника.

Основное соединение флота, действовавшее в этом направлении, - ОВР (охрана водного района) Главной базы флота - под командованием капитана 1 ранга Ю. В. Ладинского, военкома бригадного комиссара Р. В. Радуна и начальника политотдела полкового комиссара [286]

П. И. Ильина во взаимодействии с авиацией, торпедными катерами, кораблями шхерного отряда и при поддержке береговой артиллерии успешно выполнило свою задачу. У нас были самые минимальные потери по конвоированию вспомогательных судов, и мы совершенно не имели потерь по эскортированию подводных лодок. Наша система дозоров, охранявших протраленные фарватеры, оказалась вполне эффективной, хотя условия противодействия у противника были очень благоприятными. Он имел возможность наносить фланговые удары сразу после выхода наших кораблей из огражденной части Морского канала и до Лавенсари. У врага были отличные условия визуальных наблюдений за движением и нахождением советских кораблей, точного определения курсов и путей движения конвоев и эскортов, облегчавших ему постановку мин на наших фарватерах. Светлые ночи (май, июнь, июль) и близость вражеских аэродромов также ставили немцев в более выгодное положение.

Таким образом, защита наших морских сообщений, даже незначительных по протяженности, потребовала участия огромного количества кораблей и катеров различных классов, авиации, береговой артиллерии, большого оперативного напряжения, моральной и физической стойкости экипажей и боевых расчетов, их высокой тактической подготовки.

В 1942 году командиры дивизионов, звеньев и отдельных катеров уже имели боевой опыт, лучше знали тактику врага. Активные действия этих боевых единиц способствовали тому, что противнику так и не удалось создать на нашей основной коммуникации с островами мощного минного массива, подобного юминдскому минному полю. Их попытка нарушить связи с островами свелась лишь к постановке на наших фарватерах небольших минных банок, которые довольно быстро, обнаруживались и уничтожались нашими тральщиками.

А нам было очень важно сохранить коммуникации, обеспечить интенсивность движения по ним кораблей и транспортов. В течение 1942 года на участке Кронштадт - Лавенсари в обоих направлениях были проведены 50 конвоев общим составом 259 кораблей и судов, потребовавших 78 выходов катеров МО и 197 - катеров-тральщиков и дымзавесчиков.

В тяжелую летне-осеннюю кампанию чаще командовали конвоями, доставлявшими людей и необходимые грузы на острова и ораниенбаумский плацдарм, Н. П. Визиров, Г. С. Дусь, П. Е. Никитченко, А. В. Цыбин, А. М. Савлевич, М. А. Опарин, И. А. Бочанов, Н. Н. Амелько.

Несмотря на все попытки нарушить наши коммуникации с островами, они действовали бесперебойно. При этом мы потеряли только два тральщика и вспомогательный сторожевик «ЛК-2». Всего же на направлениях Ленинград - Кронштадт - Ораниенбаум - острова и Лисий Нос - Кронштадт - Ораниенбаум было перевезено 112 142 тонны различных грузов и 94 926 человек (включая незначительный объем грузов и до 8500 человек раненых, больных и эвакуированного населения в обратном направлении). [287]

Успех проводки конвоев, учитывая их тихоходность, малую маневренность, разнотипность судового состава и оружия, зависел прежде всего от воинского мастерства экипажей кораблей и катеров охранения, искусства командиров конвоев в управлении силами, мужества, стойкости краснофлотцев, старшин конвоируемых кораблей и судов.

Сильно осложнилась проводка конвоев и эскортов подводных лодок в период белых ночей. Каждый раз приходилось организовывать их по-новому. Противник также использовал против наших кораблей и авиацию и артиллерию.

Переходы подводных лодок из Кронштадта на Лавенсари, вывод в точку погружения, встреча и сопровождение с моря осуществлялись кораблями и катерами ОВРа КБФ. Формирование и отправление эскортов с Лавенсари в Кронштадт возлагалось на штаб Островного укрепленного сектора (ОУС КБФ).

Для обеспечения переходов 41 эскорта подводных лодок в 1942 году потребовались 137 выходов БТЩ и 101 выход морских охотников. Противник совершил 36 воздушных налетов на наши конвои и эскорты, из них - 22 на корабли в бухте Лавенсари. Но ни эти, налеты, ни постановки мин заграждения (при проводке конвоев было затралено и уничтожено 12 мин), ни обстрелы артиллерией с северного берега не принесли гитлеровцам ожидаемого успеха.

Эскортирование подводных лодок выполнялось в условиях тяжелой минной обстановки. Тралы часто подсекали вражеские мины, приходилось уклоняться от атак торпедных катеров, отражать налеты авиации, прикрываться дымовыми завесами. Ночью же использовали буксируемый трал, который снижал скорость движения эскорта.

Гитлеровцы, конечно, знали, что мы систематически в ночное время проводим подводные лодки. С увеличением темного времени суток, со второй половины сентября, противник начал нападать на наши конвои и эскорты торпедными катерами из засад. Районом таких атак главным образом был Сескарский плес. Помнится, как 20 сентября, когда наш эскорт проходил Деманстейнскую банку, сигнальщики обнаружили следы четырех торпед. Две из них прошли под килем «БТЩ-215». После этого, разумеется, мы проложили для подводных лодок новые фарватеры к югу от Деманстейна. Следующей ночью вражеские торпедные катера вновь пытались атаковать наш эскорт подводных лодок, но были отражены огнем кораблей и катеров охранения.

Командирами эскортов обычно назначались командиры дивизионов тральщиков.

Немного позднее в непосредственной близости от одного из этих фарватеров вражеские самолеты сбросили несколько мин, но наши корабли, шедшие за тралами, опять не пострадали.

Жизнь показала, что никакое траление не гарантировало (учитывая близость расположения баз противника) абсолютной уверенности в чистоте фарватера. Целиком оправдал себя метод [288] проводки подводных лодок за тралами. Правильной оказалась и наша система дозоров на фарватерах.

Командованием и штабом истребительного отряда еще зимой была разработана вся документация и инструкции по несению дозора, вместе с гидрографической службой создали специальные навигационные карты. Ранней весной, когда еще не совсем исчез лед, дозорные катера вышли в море. Несмотря на жесткий лимит горючего, действовало 12 дозорных линий. Позже (с середины июня), когда противник активизировал свои боевые действия на море и особенно в воздухе, для большей устойчивости мы начали выставлять некоторые дозоры попарно, а в бухте Батарейная имели сильную поддержку.

Экипажи катеров проявляли стойкость и мужество при отражении вражеских атак. Каждый день был испытанием силы воли и мастерства военных моряков.

Со второй половины июня значительно возросла активность вражеской авиации. 24 июня четыре наши дозорные линии подверглись интенсивным атакам. Фашистские самолеты неоднократно пикировали на катера.

В течение мая и июня вражеская авиация почти непрерывно атаковала наши дозорные линии. Обстановка требовала постоянного пребывания катеров на ходу в дозорах. Это было, конечно, очень тяжело, но зато создавало в восточной части Финского залива устойчивый режим и в какой-то степени обеспечивало траление. Мы все время поддерживали охранение нашей коммуникации Кронштадт - Лавенсари. Лишь иногда в ясную погоду можно было уводить катера в бухты и гавани, ограничиваясь визуальным наблюдением с островов и берега за фарватерами и воздушным пространством.

Да, эта «малая» война велась с большим напряжением, и мы были обязаны сделать все возможное для сокращения наших потерь. Прежде всего была усилена защита катеров - на мостиках охотников и у их универсальных пушек стояли броневые щитки, а люди надели металлические каски. В комплект боевого обмундирования включили и капковые бушлаты. Наконец, улучшали и увеличивали артиллерийское вооружение. Одновременно стали более осмотрительно располагать малые корабли в заливе, чтобы не подвергать их непредвиденным атакам.

О напряжении, которое испытывали морские охотники в дозорах и конвоях, дают наглядное представление также данные хотя бы за два месяца. Одновременно в дозорах и поддержке находилось 25 катеров плюс к этому обеспечение переходов подводных лодок и конвоев. Катерники за два месяца отбили 36 атак 504 самолетов, сбив одиннадцать и выведя из строя четыре машины.

В июле начались еще более интенсивные налеты гитлеровской авиации. Пожалуй, редкие дни и ночи проходили без жестоких схваток с врагом. Вот далеко не полная хроника тех дней. Со 2 по 5 июля катера «МО-210» и «МО-211» (командиры В. Панцирный и М. Анпилов) по три раза отбивали ночные атаки самолетов [289] Ю-88. 6 июля эти экипажи вновь подверглись тяжелым испытаниям. На катер «двести десятый» были сброшены десятки бомб. Четыре человека были убиты, четырнадцать, в том числе командир, ранены. Лейтенант Колесниченко заменил командира. Секретарь парторганизации Уланов и комсомолец Бондаренко, в тяжелом состоянии, истекающие кровью, подползли к горящим кранцам со снарядами и сбросили их за борт. На катер Анпилова было сброшено около 100 бомб! Через пять дней весь героический экипаж катера с его храбрым командиром погиб, подорвавшись на мине.

8 июля. Катера старших лейтенантов Г. Черевиченко, А. Туморина и А. Киселева («МО-203», «МО-209» и «МО-212») загнали вражескую подводную лодку на минное поле, где она и закончила свой бесславный поход. Морской охотник старшего лейтенанта Лукашева сбил Ю-88. Орудийным расчетом командовал старшина 2-й статьи Фокин.

11 августа. «МО-107» старшего лейтенанта Н. Д. Докукина (на борту командир звена К. И. Бондарь), встречая возвращающуюся из похода «С-7», обнаружил перископ вражеской подводной лодки. Подводного пирата загнали на большую глубину. Через несколько минут катерники обнаружили перископ еще одной вражеской лодки. Вновь последовала атака глубинными бомбами. Раздался взрыв большой силы.

С 12 по 16 августа в ночное время группа морских охотников во взаимодействии с торпедными катерами под командованием С. И. Кведло производила поиск противника на Сескарском плесе в непосредственной близости от финского побережья. Одновременно и катера-охотники, и торпедные катера, оборудованные для постановки мин, ставили на узлах шхерных фарватеров и подходах к проливу Бьёркезунд мины. Минными постановками руководил старший лейтенант Н. Д. Ливый.

Вспоминая крайне напряженную для наших легких сил кампанию сорок второго года, нельзя не сказать доброго слова об экипажах катеров-дымзавесчиков. Ни один эскорт и конвой, ни один выход на траление из Кронштадта, а также и возвращение в базу не обходились без прикрытия наших кораблей и судов дымовыми завесами от артиллерийских обстрелов с северного и южного берегов, занятых врагом. Эти завесы ставились храбрыми экипажами катеров-дымзавесчиков.

Ни разу противник не мог добиться победы в боях, где он встречался с балтийцами, хотя, как правило, имел многократный численный перевес. Экипажи морских охотников применяли смелую наступательную тактику, идя в решительную атаку, не считаясь ни с каким численным превосходством, и всегда добивались эффективных результатов. Правда, гитлеровцам иногда удавалось достигать известного тактического успеха, особенно с увеличением темного времени суток, когда против наших легких сил были пущены в ход минные ловушки, выставляемые с углублением чуть больше метра.

Досаждала также и авиация противника. 793 раза в течение июля - сентября охотники открывали огонь по вражеским самолетам, [290] число вылетов которых достигло тысячи шестисот пятидесяти двух.

Задачи истребительного отряда особенно усложнились во второй половине года во время активных боевых действий подводных лодок второго эшелона. Кроме одновременного несения дозора на 15 линиях, выделения катеров для поддержки сил в Батарейной бухте они сопровождали конвои. Только в июле было проведено семь конвоев с ценными грузами для островных гарнизонов, а всего для выполнения задач во втором квартале катера 235 раз выходили в море.

Неослабно наблюдая за водной поверхностью и изучая минную обстановку, отряд стал избегать потерь кораблей на минных ловушках. Заметно выросла тактическая грамотность командиров, они научились виртуозно уклоняться от атак фашистских самолетов. Безотказно работала материальная часть.

Наши сторожевые катера совместно с торпедными проводили и активные поиски врага в море. 12 октября произошло, мне кажется, одно из примечательных событий в этой «малой» войне на море. Была темная и сырая ночь. В боевом дозоре между Шепелевским маяком и островом Сескар находились катера М. Тупицына и Н. Докукина. В полночь командиру звена К. Бондарю доложили об обнаруженных в море шумах, а вскоре вдали показались шесть торпедных катеров с лидирующим сторожевиком. За ними следовала вторая группа - еще четыре немецких вымпела.

Командир звена приказал немедленно открыть огонь. Враг ответил тем же. Первая группа неприятельских катеров не выдержала нашего огня, отвернула и попала под огонь... своих же катеров. Заметив перестрелку, в море, на помощь Бондарю, поспешили два наших МО - 103-й и 125-й, которые тоже открыли огонь. Фашисты отошли в шхеры, так и не выполнив своей задачи, по всей вероятности, потеряв два катера.

А в эту ночь как раз с Лавенсари в Кронштадт шли две подводные лодки в сопровождении пяти базовых тральщиков и охотников. Бдительность и отвага экипажей Докукина и Тупицына, правильное решение командира звена Бондаря позволили своевременно обнаружить, атаковать катера противника и заставить их отступать в шхеры.

В те же примерно часы для встречи возвращающейся с моря подводной лодки «С-13» вышли тральщики в сопровождении катеров МО под командованием капитана 3 ранга Н. Г. Моргацкого. Придя в район встречи, катера обнаружили надводные корабли противника, которые тотчас открыли огонь. Прикрываясь дымовой завесой, наши корабли отошли на Лавенсари. Встреча состоялась лишь на следующую ночь.

В последнем квартале 1942 года противник заметно ослабил свою активность, реже нападал на дозоры, но зато более ожесточенно действовала его артиллерия. Почти все катера, проходившие по основному фарватеру из Кронштадта и обратно, обстреливались вражеской артиллерией с северного берега залива. [291]

На Лавенсари базировались и корабли шхерного отряда под командованием капитана 1 ранга П. Г. Максимова, военкома полкового комиссара И. Ф. Шевченко. Отряд поддерживал корабли, проводившие траление и дозор в средней части залива.

Самоотверженные боевые действия экипажей различных кораблей и катеров во взаимодействии с летчиками и артиллеристами позволили нам надежно удерживать свои рубежи, не уступая ни одного метра обороняемой акватории, и наносить врагу ощутимые потери. Тем самым создавались необходимые условия для окончательного захвата стратегической инициативы в последующей кампании.

Осенние бои на Ладоге

Боевая деятельность Ладожской военной флотилии в 1942 году направлялась на обеспечение бесперебойной работы озерных коммуникаций, по которым перевозились грузы для Ленинграда. В результате напряженной работы моряков флотилии, Северо-Западного пароходства и воинов фронта в Ленинграде были созданы запасы, которые окончательно устранили возможность повторения голодной зимы 1941/42 года.

Конечно, осуществление переходов конвоев по «большой» и движение катеров, буксиров и тендеров по «малой» трассам было возможно при том условии, если противник внезапно не появится в этих районах. То есть мы должны были надежно охранять коммуникацию, от непрерывной работы которой зависела судьба города, фронта и флота. Поэтому флотилия усиливала разведывательные действия авиации и катеров на коммуникациях противника.

В августе наши катерники высадили десантную группу на один из островов в северной части озера. Там были уничтожены все военные постройки и захвачены ценные документы, раскрывающие боевой состав, организацию руководства и некоторые технические данные перебазированных катеров. Не раз в течение августа морские охотники в ночное время проводили разведывательные поиски, некоторые из них перерастали в ожесточенные, неравные бои. Вспоминаю одну такую тяжелую схватку, в которой блестяще проявились отвага и возросшее мастерство ладожцев.

В конце месяца командующий флотилией контр-адмирал В. С. Чероков приказал командиру дивизиона морских охотников капитан-лейтенанту П. А. Куриату разведать обстановку в районе острова Веркоссаре.

Утром 1 сентября отряд МО - морских охотников - (201, 213 и 215) вышел из бухты Морье и, скрытно осуществив переход, перед рассветом 2 сентября подошел к этому острову. Командир дивизиона решил действовать методом «засады». Катера заглушили моторы и замаскировались под фон берега. Для наблюдения за обстановкой на финскую вышку, находящуюся на острове, взобрался наш краснофлотец. [292]

На следующий день он доложил: под прикрытием истребителя к острову приближается быстроходный катер противника (как было установлено позже, это был итальянский торпедный катер типа МАС). Объявлена боевая тревога. Подпустив вражеский катер на 15 кабельтовых, катера «МО-215» лейтенанта Н. П. Епихина и «МО-201» лейтенанта П. С. Колесника на максимальном ходу пошли в атаку.

Противник резко изменил курс, пытаясь скрыться в прибрежных шхерах. Однако искусным маневром «двести первый» отрезал путь его отхода, и неприятельский катер был вынужден принять бой. С дистанции примерно пять кабельтовых наши катера открыли огонь из 45-миллиметровых носовых орудий и всех пулеметов. Враг сопротивлялся. В это время заработала гитлеровская 120-миллиметровая береговая батарея, расположенная в районе Кексгольма (ныне Приозерск). Она открыла по нашим катерам беглый огонь шрапнелью. А через несколько минут над районом боя появилось девять немецких и финских истребителей.

Пулеметная очередь фашистского истребителя Ме-109 вывела из строя почти половину орудийного расчета старшины Н. А. Антонова. Не оставив боевого поста, Антонов с краснофлотцем В. А. Азарьевым продолжали стрелять из орудия по врагу. Раненный в обе ноги краснофлотец Г. А. Степанов, передвигаясь ползком, подавал снаряды. Наконец вражеский торпедный катер получил прямое попадание. Возник пожар, а через несколько минут раздался сильный взрыв. Катер пошел ко дну.

Разъяренный потоплением торпедного катера, противник стремился взять реванш. Он увеличил число атакующих самолетов до двенадцати. Но, умело маневрируя и прикрываясь дымовыми завесами, наши катера вышли из-под атаки неприятеля и благополучно возвратились в свою базу.

В другой раз дозорный катер вместе с кораблями конвоя вступили в бой с противником и отогнали его в северную часть озера. Тогда исключительно активно и грамотно действовал командир канонерской лодки «Нора», охранявшей ценный груз, капитан 3 ранга П. И. Турыгин. Он объединил усилия дозорного катера и посыльного судна и, несмотря на численно превосходившего противника, заставил его отступить.

В ночь на 9 октября в районе острова Коневец звено МО старшего лейтенанта А. С. Маклышевского (командиры катеров лейтенанты В. Ю. Пустынников и И. Т. Богданов) встретило 24 единицы: большие и малые десантные баржи, корабли и катера противника. Многократное превосходство врага не поколебало решимости балтийцев. Они вступили в бой. Противнику удалось окружить наше звено. Погиб катер Пустынникова. Катер лейтенанта Богданова вел неравный бой, пока не израсходовал боезапас, а затем прорвал кольцо и вернулся в базу. В этом бою враг потерял баржу, несколько катеров получили повреждения.

Весь октябрь был насыщен боями и походами. В ночь на тринадцатое бронекатера флотилии вышли в район Сауна-Ниеми и огнем орудий разрушили часть причального фронта и береговые сооружения врага. [293]

Наши активные действия на озере в какой-то степени срывали планы противника, заставляя его держаться своих мест базирования и укреплять их повсеместно.

Это, разумеется, нужно было учитывать. Участившееся появление вражеских катеров в районе маяка Сухо заставило командование флотилии проверить еще и еще раз все слабые места в организации наблюдения и взаимодействия своих сил и, главное, выявить, насколько крепка оборона на острове Сухо. В то же время появление немалочисленной группы вражеских катеров на нашей «большой» трассе давало повод предположить, что они намерены использовать мины на наших коммуникациях. Пришлось какое-то время использовать тральщики по прямому назначению.

Так наступила осень тяжелого сорок второго. Ночи стали темными, длинными, испортилась погода, часто штормило. Но корабли, транспорты, буксиры с озерными баржами продолжали выполнять свою нелегкую задачу. Несмотря на непогоду, враг активизировал боевые действия своей авиации.

Хочу хоти бы кратко вспомнить о бое за остров Сухо. Этот небольшой каменистый остров, расположенный в южной части Ладоги, занимал очень важное положение на пути следования наших кораблей с грузами по «большой» трассе, связывавшей блокированный Ленинград с Большой землей. Еще в далекую старину, в 1891 году, на острове был построен маяк, который служил хорошим ориентиром для командиров и штурманов и сейчас работал лишь в часы движения кораблей и судов флотилии. Были еще несколько небольших строений, орудийные дворики, землянки для боевого расчета. Вот, пожалуй, и все, что было в гарнизоне под командой старшего лейтенанта И. К. Гусева. Остров прикрывал вход в реку Волхов. На нем своевременно была установлена трехорудийная 100-миллиметровая батарея. К сожалению, штаб флотилии и его инженерная служба не провели на Сухо тщательной рекогносцировки на предмет создания по его периметру противодесантных укреплений, бетонных или деревоземляных огневых точек. Численность гарнизона, несколько десятков человек, тоже была недостаточной.

У врага были свои расчеты. Его замысел заключался в том, чтобы внезапно высадить на остров десант, уничтожить батарею, ее гарнизон и маяк. Это, конечно, позволило бы ему получить возможность на некоторое время закрепиться на острове и контролировать этот важный район, а впоследствии угрожать и нашему тылу. В случае успеха гитлеровцев каждый наш корабль, шедший в Новую Ладогу или в Осиновец, подвергался бы воздействию противника. Фашисты перебросили на Ладогу по железной дороге в разобранном виде десантные баржи с мощным артиллерийским вооружением, предназначавшиеся для вторжения в Англию. Итальянцы предоставили свои торпедные катера, укомплектованные личным составом; действовали и финские катера. Операция под названием «Бразиль» тщательно готовилась при участии немецких и итальянских офицеров. Для высадки десанта на Сухо был выделен почти весь боевой состав катеров и десантных барж, а для захвата острова и уничтожения [294] батареи предназначался специально подготовленный и хорошо оснащенный оружием ударный отряд численностью более 100 человек.

Мы с командующим флотилией В. С. Чероковым и командующим ВВС флота М. И. Самохиным находились в Морье, по дороге в Новую Ладогу, когда нам доложили, что противник со своих быстроходных катеров и десантных барж обстреливает батарею острова Сухо. Отдав приказание начальнику штаба авиации флота о подъеме штурмовиков в воздух, мы поспешили в Новую Ладогу. Командир военно-морской базы Осиновец капитан 1 ранга А. Г. Ванифатьев получил приказ выслать корабли навстречу отряду противника.

На рассвете 22 октября, когда ночную мглу усиливали снежные заряды, сигнальщик с маяка Сухо обнаружил силуэты кораблей, приняв их вначале за корабли одного из наших конвоев. Одновременно вражеский отряд был обнаружен несущими дозорную службу в районе острова Сухо тральщиком старшего лейтенанта П. К. Каргина и морским охотником старшего лейтенанта В. И. Ковалевского. Не успел сигнальщик сделать необходимые записи, как на остров обрушился град артиллерийских снарядов. Фугасные снаряды рвались на гранитном подножии маяка. Осколки и пули носились в воздухе. Огонь вели фашистские десантные катера и артиллерийские десантные баржи, имевшие на своих бортах до двадцати 80-миллиметровых орудий и много автоматов, при поддержке группы самолетов. Вражеским огнем была сбита антенна радиостанции, и наши комендоры с островной батареи лишились возможности оповестить командование о нападении врага.

Но батарея Гусева немедленно открыла огонь по катерам противника. Орудия, заранее подготовленные к самостоятельному ведению огня, прямой наводкой поражали цели противника. Меткими залпами командиров орудий Баскакова, Пугачева, Мишукова уже потоплены и зажжены три вражеские десантные баржи и один катер. Такого сопротивления враг, видимо, не ожидал.

Под прикрытием сильного артиллерийского огня вражеские десантные катера и баржи развернутым строем уже подходили к острову. Комендоры по приказу командира батареи заняли места для круговой обороны. Завязался жестокий бой. Наши моряки хорошо представляли важность этого островка, бились до последнего патрона, до последней капли крови. Огнем орудий, пулеметов в рукопашном бою небольшой гарнизон сдерживал натиск многократно превосходящих сил противника, стремясь нанести ему наибольший урон и выиграть время в надежде, что помощь вот-вот придет.

С первым залпом противника по острову находившиеся в дозоре тральщик Каргина и морской охотник Ковалевского открытым текстом донесли командующему флотилией о десанте, а сами смело вступили в бой с противником.

Отвлекая на себя огонь десантных барж, тральщик и морской охотник, взаимодействуя друг с другом, сдерживали натиск на гарнизон острова. Вокруг тральщика вода буквально кипела от пуль и снарядов, а в это время на помощь героическому гарнизону Сухо и дозорным кораблям, ведущим непрерывный бой, спешили корабли флотилии, поднялась авиация флота. [295]

Положение на острове, величина которого равна 60 на 90 метров, было крайне тяжелым. Имея превосходство в артиллерии своих катеров и десантных барж, гитлеровцы продвигались в глубь острова. Перед небольшой горсткой смельчаков, насчитывающих всего 98 человек, противник имел явное преимущество. Через час кровопролитного боя врагу удалось захватить на острове два орудия. Решительной контратакой старшины коммуниста Мартынова и сержанта Баскакова противник был выбит с огневых позиций в западную часть острова. Старший лейтенант Гусев несколько раз был ранен, но продолжал руководить боем из землянки, куда его доставили. На своем участке продолжал руководить старшина Мартынов. Немногим более чем через час над островом появились первые группы штурмовой авиации флота, которая тут же нанесла сильный удар по катерам и баржам врага. Противник вряд ли рассчитывал на воздействие авиации при очень низкой облачности. Появление авиации и непреклонное сопротивление гарнизона заставили врага начать отход с острова. А еще через час он полностью был сброшен в озеро, батарея Гусева начала громить отходящего противника.

На другой день Советское информбюро сообщило:

«22 октября до 30 десантных судов и катеров противника под прикрытием авиации пытались высадить десант на один из наших островов на Ладожском озере. Силами гарнизона острова, наших кораблей и авиации Краснознаменного Балтийского флота десант противника был разгромлен. В результате боя уничтожено 16 десантных судов противника и одно судно захвачено в плен. В воздушных боях в районе высадки сбито 15 самолетов противника. Наши корабли потерь не имеют».

Стойкость и героизм военных моряков, быстро оказанная помощь гарнизону, совместные удары авиации и кораблей сорвали оперативные планы фашистов. Дорога жизни в Ленинград продолжала действовать.

Вторую половину дня 22 октября мне пришлось находиться на командном пункте флотилии в Новой Ладоге. Тревога за нашу «большую» трассу, за благополучный исход отражения высадки была и в Генеральном штабе А. М. Василевский несколько раз по телефону уточнял обстановку, спрашивал, не нужна ли нам какая-либо помощь. Тогда мы с командующим флотилией В. С. Чероковым докладывали, что балтийские военные моряки, особенно малочисленный гарнизон острова, дали достойный ответ противнику. Авантюра была ликвидирована. А после боя у Сухо флотилия успешно выполняла свои задачи, поток грузов продолжал поступать в город Ленина.

До конца войны противник так и не смог организовать ни одного десанта на наш берег. В то же время появление врага и высадка на Сухо потребовали от командования флотилии усиления бдительности, ибо угроза единственной коммуникации, питавшей город и фронт, оставалась. Выполнение флотилией своей основной задачи проходило до конца кампании в условиях не меньшей напряженности. [296]

Высокую оценку действиям Ладожской военной флотилии вынуждена была дать и буржуазная печать. Так, на страницах английского журнала «Нейви» читаем:

«Летом (1942 г. ) страны оси решили парализовать путь через Ладожское озеро, по которому Ленинград получал снабжение, и сделать блокаду полной. Но в то время как вооруженные силы государств оси не могли выполнить эту задачу и действовали безрезультатно, русский флот неожиданно проявил большую инициативу и тактическое мастерство и отразил несколько атак со стороны немцев и итальянцев, охраняя доступ к Ленинграду по Дороге жизни. На Ладожском озере советский флот продемонстрировал полное превосходство над флотом противника, остался хозяином этого важного пути».

Кампания завершалась, оставались считанные дни, наступали холода. Мы чувствовали, что наши войска готовят мощный удар по кольцу блокады...

После штормовой осени наступила ранняя зима. Лед начал сковывать Ладогу, но корабли продолжали пробиваться через ледовую преграду. Особенно отличались в этих условиях канонерские лодки, или, как их называли, «линкоры Ладоги», которыми командовал Н. Ю. Озаровский.

Шлиссельбургская губа все больше забивалась льдом. К середине декабря плавание стало почти невозможным, командующий флотилией отдал приказ на зимнюю расстановку всех кораблей и транспортных средств.

Но через несколько дней обстановка заставила несколько изменить это безусловно правильное решение. Военный совет фронта потребовал в срочном порядке во что бы то ни стало перевезти несколько тысяч человек и немалое количество техники на ленинградский берег. Это было крайне необходимое пополнение для фронта. Военный совет флота знал, что буквально через пару недель начнется операция совместно с войсками Волховского фронта по прорыву блокады. Специально сформированный отряд кораблей из пяти канонерских лодок, двух транспортов, двух буксиров и барж, возглавляемый капитаном 1 ранга Озаровским, приступил к выполнению этой сложной и важной задачи.

В ночь на 13 декабря, форсируя лед, корабли направились в Кобону. Почти сутки продолжался этот небольшой по расстоянию переход, на который в нормальных условиях нужно было несколько часов. На причалах ждали бойцы, офицеры с боевой техникой. Началась погрузка, и по готовности корабли уходили в нелегкий путь. Временами приходилось пробивать фарватер, подрывая лед, для чего выделялись специальные команды. Сложной была и погода, держались туманы.

... Уходил 1942 год - год очень тяжелый, но оставалось твердое чувство уверенности в том, что блокада будет прорвана. Личный состав флотилии и Северо-Западного речного пароходства, специальные батальоны воинов фронта, созданные для погрузки и выгрузки, успешно справились с задачами, поставленными [297] Государственным Комитетом Обороны. План оперативных и народнохозяйственных перевозок для нужд города, фронта и флота был выполнен.

За месяцы блокады по Дороге жизни корабли флотилии доставили в Ленинград 3118 тысяч человек (главным образом войска) и 1 105, 6 тысячи тонн грузов, а из города на Большую землю вывезли 1071 тысячу человек (в основном населения), в том числе раненых, больных и детей, и 308, 7 тысячи тонн грузов.

Зимой и весной 1942 года особенно тяжело было с продовольствием. Все неприкосновенные фонды в 1941 году мы передали тылу фронта. Сохранялись только запасы продуктов для автономного пайка подводных лодок и торпедных катеров. Все продовольствие, поступившее с Большой земли, теперь распределялось Военным советом фронта по декадным заявкам с расчетом запаса для Кронштадта на 17 и для Ленинградской военно-морской базы на 10 суток. Нас очень беспокоил вопрос со снабжением островов, особенно в зиму сорок второго года.

С началом летней навигации на Ладоге положение с подвозом продовольствия значительно улучшилось.

Огромное внимание и помощь флотилии оказывали Ленинградский областной и городской комитеты партии, военные советы Ленинградского фронта и Краснознаменного Балтийского флота. Конечно, учитывалось, что эта Дорога жизни - единственная военно-стратегическая транспортная магистраль, проходившая через Ладожское озеро и связывавшая с сентября 1941 по март 1943 года Ленинград со страной.

8 января 1943 года завершилась героическая кампания на Ладожском озере, которой суждено было войти в легендарную историю Ленинграда в качестве одной из самых светлых страниц боевых и трудовых подвигов, подготовивших и обеспечивших успешный прорыв блокады города -героя.

На стене деревянного здания школы вблизи Осиновецкого маяка установлена мемориальная доска с надписью: «Отсюда в 1941 - 1943 годах по легендарной Дороге жизни под непрерывными бомбежками, обстрелами врага переправляли на Большую землю женщин, детей, раненых защитников Ленинграда. Подвиг героев Ладожской трассы будет жить вечно!»

Балтийские летчики

В общей борьбе Советских Вооруженных Сил в течение 1942 года битва за город Ленина занимала важное место. Наступательные операции под Ленинградом лишили противника возможности маневрировать своими силами, в которых он особенно нуждался в период наступления на Сталинград и на Кавказ. Таким образом, действия войск под Ленинградом способствовали выполнению стратегических; замыслов Ставки Верховного Главнокомандования. [298]

Какова же была роль флота во всех этих операциях? Морское направление обороны города, за которое нес ответственность флот, было надежно прикрыто. Такими же неприступными оказались фланги наших войск, упиравшихся в Финский залив и Ладожское озеро.

Выполнение поставленных перед флотом задач осуществлялось на основе тесного взаимодействия подводных лодок, надводных кораблей, авиации и береговой обороны, причем главная и решающая роль принадлежала подводным силам и нашей авиации. Несмотря на систематическое использование флотской авиации на сухопутном направлении вследствие сложной обстановки на фронте, авиация заняла первое место по нанесению противнику потерь на море, особенно во втором и последнем периодах войны. Без наличия своей авиации вряд ли мы могли бы в условиях блокады обеспечить даже переходы кораблей и судов из Ленинграда в Кронштадт и обратно. Совершенно невозможно было бы совершать переходы кораблей на участке Кронштадт - Лавенсари и оказать помощь нашим подводным лодкам на рубеже Гогланд, Большой Тютерс, Курголово.

Вероятно, пожалуй, только командиры и штурманы подводных лодок в полной мере знали о роли авиации в обеспечении их боевых походов. Перед тем как отправиться в море, они получали карты, подготовленные штабом. А в штабе, тщательно изучив сообщения летчиков-разведчиков, отмечали на них опасности, ожидавшие корабли, фарватеры, по которым ходил враг, квадраты, где они часто и многими линиями ставили мины. Летчики неожиданно появлялись над кораблями, дрались в воздухе, нападали на дозоры врага в море и в базах. Флотская авиация напряженно работала над Финским заливом, ее боевые действия отвечали насущным требованиям обстановки: «Надо отвлечь вражескую авиацию от северного Гогландского плеса... », «Надо ударить в районе островов Большой Тютерс, Гогланд по дозорам противника... », «Придется напрячь все силы, пока из открытой Балтики не поступит радиограмма с подводной лодки о том, что она прорвала вражескую оборону в заливе... ».

Кроме разведчиков и истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков у нас были еще и тяжелые торпедоносцы. И все они над морем создавали наиболее благоприятную обстановку для подводников, катеров-охотников и тральщиков. Всем им нужны были самолеты. Не менее важную задачу они выполняли, прикрывая небо над Лавенсари и основной нашей базой - Кронштадтом. Задач и объектов, было много, а сил не хватало.

В 1942 году авиация флота, несмотря на резкое усиление нашей активности на море, все же проводила большую часть своих боевых действий на суше по заданиям ВВС фронта и даже командующих армиями. А все это практически означало, что задачи, поставленные перед ВВС флота в Финском заливе, одному летчику надо было решать за двоих или троих. [299]

При работе над докладом в Ставку по вопросу использования подводных лодок, нам, конечно, было ясно, что фронт не может уменьшить напряжение в боевой деятельности нашей авиации на сухопутном направлении. С этим приходилось считаться. Но, с другой стороны, нужно было доказать и убедить командование фронта, что без авиации, особенно истребительной и штурмовой, подводным лодкам не только нельзя проходить участок Ленинград - Кронштадт и дальше на запад до Лавенсари, но и невозможно обеспечить стоянку как в Кронштадте, так и на Лавенсари. Нам нужно было заручиться таким согласием, и, несмотря на сложную обстановку под Ленинградом, оставшуюся до конца сорок второго года, мы такое согласие получили.

В своем зимнем докладе наркому Военно-Морского Флота я откровенно писал, что если флот получил оперативную паузу, удачно использовав ее для ремонта кораблей, учебы и восстановления сил личного состава, то наша авиация совсем такой возможности не имела. Впрочем, происходившее доукомплектование людьми, новой, более совершенной техникой и разным снаряжением поднимало настроение летчиков.

К весне авиация флота имела два крупных авиасоединения. Одним командовал полковник Н. К. Логинов. В его состав входили полки бомбардировщиков ДБ-3, штурмовиков Ил-2, пикировщиков Пе-2, истребители сопровождения Як-1, Як-7. В соединение истребителей полковника И. Г. Романенко (вскоре его сменил полковник И. Т. Петрухин, а большую часть кампании соединением командовал Герой Советского Союза П. В. Кондратьев, военком И. И. Сербин) входили четыре полка, вооруженных самолетами И-15 бис, И-16 и «Харрикейн».

Была и отдельная разведывательная авиационная эскадрилья майора М. И. Горбача. К концу года наша авиация уже насчитывала 258 самолетов. Поскольку заводы страны выпускали все больше и больше новых самолетов Пе-2, истребителей МиГ-3 и Як, летчиков нужно было спешно переучивать.

Когда Военный совет флота слушал доклад командующего авиацией флота генерала М. И. Самохина, мы отметили, как важно не допустить диспропорции между количеством техники и числом обученных специалистов, призванных применить ее в бою. Новое пополнение знало очень мало о войне на море, о способах взаимодействия авиации с кораблями. Мы потребовали организовать обучение летно-штурманского состава минно-торпедной и бомбардировочной авиации для ведения боевых действий на море. Мы также напомнили, что воздушные разведчики в наших условиях вообще были единственными разведчиками тылов и оборонительных мероприятий противника на море. Это требовало особого обучения морских летчиков скоростному дешифрованию, фотографированию, свободной ориентировке по морским картам и калькам, отличному знанию силуэтов своих и вражеских кораблей.

Морские разведчики одновременно с выполнением своего задания на море использовались для усиления воздушной разведки. [300]

Условия же ведения разведки на море были самыми неблагоприятными. Оба берега Финского залива с расположенными на них приморскими аэродромами находились в руках врага. В тактике разведывательных полетов прежде всего надо было овладеть энергичным прорывом к целям способом «проталкивания». Противник создавал специальные заслоны. Вражеские истребители, получив информацию о полете наших разведчиков, поднимались им навстречу почти на рубеже острова Котлин. (Юго-восточную оконечность этого острова занимает Кронштадт. По площади Котлин немного меньше острова Гогланд. ) Но мы, как правило, посылали наряду с разведчиками еще и истребители. Они смело шли в атаку, и, когда противник ввязывался в бой с нашими самолетами, разведчики должны были оторваться и скрыться из виду. Вот для такого «проталкивания» разведчики посылали иногда до 15 истребителей.

Очень скоро кроме фотоснимков, докладов и визуальных наблюдений наши разведывательные карты обогатились сведениями о повседневной дислокации противолодочных дозорных и поисковых сил противника, о его минных заградителях и тральных соединениях. Мы могли уверенно рекомендовать командирам наших подводных лодок более безопасные фарватеры и районы для зарядки аккумуляторов. Среди воздушных разведчиков выделились и свои мастера: экипажи старших лейтенантов Грачева, Савченко, капитана Сергеева, сержанта Курзенкова. Их девизом было - видеть все, а самим оставаться незамеченными. Последний пункт не всегда удавалось выполнить. Тогда приходилось с боем пробиваться на свою территорию. Разведчики, имея дело, как правило, с намного превосходящими силами противника, сражались дерзко, отчаянно, стараясь во что бы то ни стало доставить в штаб добытые сведения.

Замечу, кстати, что воздушные разведчики флота в ходе войны сделали 25 000 самолето-вылетов, из них по базам, портам и объектам в море 18 500 боевых вылетов.

Хватало дел и истребителям: они несли повседневную службу противовоздушной обороны, участвовали совместно с войсками ПВО в отражении массированных налетов фашистской авиации, проявляли отвагу и мастерство, препятствуя постановке мин на рейдах и фарватерах Кронштадта. Они были подготовлены и к ночным полетам, умело взаимодействуя с зенитной артиллерией.

Ответственность за прикрытие Ленинграда с воздуха несло крупное соединение ПВО фронта. Флотские истребители - а их было до 150, в том числе половина новых конструкций, - стали надежной подмогой для ПВО. Наши летчики имели автономную зону: западный (морской) сектор воздушных подходов к Ленинграду и район Приморской группы войск. В морском секторе находился и Кронштадт. Организация авиационного прикрытия здесь состояла из повседневного патрулирования в воздухе одной - двух машин и дежурства на аэродромах подразделений истребителей, находящихся в состоянии немедленной готовности к вылету. [301]

Этот воздушный патруль был весьма важен. Он отбивал у врага охоту беспокоить Кронштадт и Ленинград. Многие разведчики и бомбардировщики противника перехватывались нашим патрулем, сбивались или отгонялись восвояси. Мы помогали фронту отражать наиболее массированные налеты авиации врага. В таких случаях в небо поднимались все наши истребители. Мы хорошо понимали, что, помогая отражать удары вражеской авиации, тем самым прикрываем и свои корабли, стоявшие на Неве. В один из мартовских дней Герои Советского Союза М. Васильев, В. Голубев, Г. Цоколаев с ведущим капитаном М. Васильевым вели воздушный бой с «мессершмиттами». Наша четверка разделилась на пары. Одна из них набрала высоту, а другая навязала бой противнику. «Мессершмитты», устремляясь ввысь, попадали под огонь верхней пары И-16. В последующем тактика боевых действий истребителей из четырех самолетов (звено) с каждым днем совершенствовалась и окончательно утвердилась.

Нагрузка была немалая. Немецкие летчики делали один-два вылета в сутки, а нашим истребителям невозможно было обойтись даже тремя-четырьмя. Нередко пятерке или десятке наших истребителей приходилось отбивать атаки 40 - 80 самолетов противника, нанося им чувствительные удары. Впрочем, гитлеровские асы только при таком соотношении и хотели драться. Если их перевес становился не больше трех против нашего одного, они, как правило, выходили из боя или вовсе уклонялись от него. Отважные балтийцы дрались с врагом с беззаветной храбростью и самоотверженностью. Когда в бою у них кончался боезапас, они, если этого требовала обстановка, шли на таран.

Хочу сказать и о 71-м истребительном авиаполке. Эта часть успешно отражала ночные налеты вражеской авиации, ставившей в мае - июне мины на фарватерах Кронштадта. До 28 марта полк возглавлял подполковник А. В. Коронец, а после его гибели под Гогландом командование принял подполковник В. С. Корешков. Военкомом здесь был летчик И. И. Сербин. Командир лично сбил один самолет и четыре - в паре с другими летчиками, а военком в ночных боях сбил три самолета. А ведь командиров и военкомов авиационных полков никто не обязывал нести нагрузку рядового летчика и возглавлять звено в воздушных барражах, но они добровольно брали на себя эту миссию.

Моральное превосходство наших летчиков, конечно, играло решающую роль в победах. Они и учились в боях. Помню, как член Военного совета А. Д. Вербицкий увлеченно рассказывал об одном тактическом разборе, на котором он присутствовал. Летчики очень толково оценивали каждую эволюцию, каждый новый курс, набор высоты, переход в штопор, в петлю.

Все это было крайне необходимо, но я усиленно рекомендовал генералу Самохину с такой же скрупулезностью анализировать в частях и действия противника. Мы советовали также разбирать маневры и тактику не только отдельных летчиков, но и звена, и даже целой операции, например минной постановки. [302]

Одна авиаэскадрилья этого полка находилась в отрыве от основных сил, на острове Лавенсари. Она отражала налеты противника на его гавани и пирсы. Летчики вылетали на перехват вражеских бомбардировщиков, часто упреждали их удар на наши дозорные корабли. Между тем машины, на которых летали балтийцы, были недостаточно маневренны. Тем больше мастерства и смелости требовалось от летчиков в воздухе. Лишь к концу 1942 года И-15 бис были заменены новыми самолетами.

Не могу снова не вернуться к Ладоге. Недаром дорога через Ладожское озеро получила название Дороги жизни. Еще в декабре 1941 года решением Военного совета фронта ответственность за прикрытие Ладожской ледовой трассы с воздуха была возложена на Ладожский район ПВО, куда входили ВВС флота. Для этого была образована специальная группа морской истребительной авиации. Для нее мы выделили из 90 истребителей - 53. В боевом составе авиагруппы в течение всего 1942 года находилось до 50 процентов истребителей ВВС флота. Этого количества явно не хватало, и решением Военного совета фронта сюда же была привлечена часть истребителей 13-й воздушной армии и 7-го истребительного авиакорпуса, которые образовали вторую группу прикрытия.

С ранней весны немецко-фашистское командование предприняло мощное наступление своей авиации на конвои и объекты погрузки-выгрузки грузов на Ладоге.

Штабами авиации флота и Ладожской военной флотилии водный участок озерной трассы, где проходили конвои кораблей, был разбит на зоны с присвоением каждой зоне своего номера; летчики хорошо об этом знали. Командование истребительной авиационной группы через своего офицера связи, находившегося в штабе флотилии, за 4 - 6 часов до окончания формирования конвоя знало о его составе, времени выхода из порта Новая Ладога и скорости на переходе. Все это давало возможность лучше подготовить силы истребительного прикрытия. Если конвой совершал переход в светлое время, то прикрытие его начиналось с выходом из порта и продолжалось до темноты. Ночью конвой следовал с обеспечением дежурных средств, находящихся на аэродроме в готовности к вылету. С рассветом истребители вылетали в зону движения кораблей и осуществляли его прикрытие до порта выгрузки.

Активное участие в защите коммуникаций на Ладоге принимал 5-й истребительный авиационный полк под командованием Героя Советского Союза П. В. Кондратьева.

Под стать ему был военком М. Ефимов. Замечательный летчик, комиссар сам много летал, показывая пример другим, и это помогало в воспитательной работе с личным составом. Часто после напряженного летного дня он появлялся в землянках, вел с людьми непринужденные беседы. По характеру спокойный, добрый, отзывчивый человек, военком совершенно не терпел малейшую недисциплинированность. Он был поистине душой полка, мечтал и был уверен, что скоро и у нас появятся новые машины, которые по своим тактико-техническим данным превзойдут технику противника. [303] Но ему не суждено было дождаться этих дней. В январе 1943 года он погиб в авиационной катастрофе, когда летел на завод получать боевые машины. В Ленинграде есть улица летчика Героя Советского Союза Матвея Ефимова.

В 1942 году авиаполк был преобразован в 3-й гвардейский истребительный авиационный полк. Десяти летчикам этой части было присвоено звание Героя Советского Союза.

Искусными воздушными бойцами над Ладогой проявили себя гвардии полковник В. Ф. Голубев, старшие лейтенанты Н. П. Цыганков и Д. М. Татаренко - все трое после войны стали генералами авиации.

Успешно дрались в небе над Ладожским озером летчики 13-го истребительного авиаполка. Не забыть зимний день 21 февраля. На границе фронтового аэродрома выстроен весь личный состав полка. Я с чувством большого удовлетворения вручил доблестным защитникам Ханко, Таллина и Ленинграда гвардейское Знамя.

В приподнято-торжественной обстановке, опустившись на колено, летчики, техники, мотористы, командиры и политработники вслед за командиром полка подполковником Б. И. Михайловым повторяли священную клятву: «Родина, пока наши руки держат штурвал самолета, пока глаза видят землю, стонущую под фашистским сапогом, пока в груди бьется сердце и в жилах течет кровь, будем драться, громить, истреблять нацистских зверей, не зная страха, не ведая жалости, презирая смерть, во имя полной и окончательной победы над фашизмом».

Все лето 1942 года над Ладогой, как и в небе Ленинграда, продолжались напряженные для наших летчиков бои. С 22 июня до 1 октября 1942 года истребительная авиация флота, прикрывая свои базы и переходы кораблей и судов на Финском заливе и Ладожском озере, участвовала в 138 воздушных боях. На счету истребителей - 8783 самолето-вылета, 204 сбитых фашистских самолета. Приведу еще две цифры: всего за войну наши флотские истребители сделали 34 254 самолето-вылета, из них в 1941 - 1942 годах - 23 968 самолето-вылетов, или 77 процентов, это в три раза больше, чем в период наступления.

Интересно отметить, что балтийская авиация за годы войны произвела 158 050 вылетов, из них для поддержки сухопутных войск - 46 372. Почти 50 процентов этого числа приходится на первые полтора года войны. Больше половины всей нагрузки вынесла истребительная авиация. 29 процентов всех самолетовылетов флотской авиации за годы войны было сделано для оказания помощи сухопутным войскам.

Взаимодействуя с фронтовой авиацией и наземными войсками, балтийские летчики помогали им на самых трудных участках.

Со штурмовиками в двух кампаниях надежно взаимодействовали 21-й истребительный авиаполк, возглавляемый Я. З. Слепенковым, и 73-й бомбардировочный, которым командовали сначала полковник А. И. Крохалев, потом полковник М. А. Курочкин, а впоследствии дважды Герой Советского Союза В. И. Раков. [304]

Войска Ленинградского и Волховского фронтов при активном участии флота в течение 1942 года, держа оборону, втянули в непрерывные бои и перемололи до шести-семи пехотных дивизий врага и тем самым исключили возможность штурма города. Однако опасность его разрушения, гибели населения, исторических ценностей продолжала оставаться. И тогда Военный совет Ленинградского фронта принял решение отказаться от нейтрализации действий батарей противника и перейти к их уничтожению.

С конца февраля участились самостоятельные удары артиллерии фронта и флота, а затем в эту борьбу вовлекли 13-ю воздушную армию и авиасоединения флота. Очень часто по вызову с командного пункта командующего артиллерией фронта поднимались дежурные пикировщики и штурмовики в сопровождении истребителей на поиск и подавление батарей, обстреливавших город.

Иногда удары требовались даже для того, чтобы подводная лодка, эсминец или транспорт с грузом спокойно прошли по Неве в Кронштадт. Бывала также необходимость перевести корабли обратно в Неву, поставить в док или у стенки завода. Тут-то и была кстати помощь флотских бомбардировщиков и штурмовиков.

Подавление вражеских артиллерийских батарей пушечно-пулеметным огнем требовало исключительной точности наведения. Летчикам надо было преодолевать завесу плотного зенитного огня, пикировать возможно точнее. Можно себе представить, сколько при этом мужества и выдержки проявляли наши люди.

Авиация флота вместе с авиацией фронта бомбила и вражеские аэродромы. Наши ночные бомбардировщики МБР-2 систематически, а порой из ночи в ночь бомбили стоянки самолетов, летные поля и аэродромные, сооружения противника. Во взаимодействии с летчиками 13-й воздушной армии они днем 30 августа 1942 года нанесли удар по аэродрому Городец, где было уничтожено 19 фашистских самолетов.

5 сентября 1942 года полку штурмовиков под прикрытием истребителей было приказано уничтожить самолеты противника на аэродроме в Гатчине.

«Полк вел командир Герой Советского Союза А. А. Карасев, - вспоминает летчик-истребитель Герой Советского Союза П. И. Павлов. - Моя эскадрилья прикрывала его левый фланг и имела задачу частью сил подавить зенитные точки и уничтожить вражеские самолеты на южной части аэродрома.

Западнее Ленинграда в районе Лисьего Носа пересекли береговую черту и, обойдя Кронштадт с севера, свернули на юго-восток, через ораниенбаумский пятачок по направлению к станции Волосово. Такой маневр обеспечивал нам скрытое и неожиданное появление с тыла над аэродромом в Гатчине.

Впереди аэродром. На рулежной дорожке фашистские бомбардировщики и истребители заправлялись бензином и боеприпасами. Около самолетов находились летчики, техники, готовясь к очередному вылету. С нашим появлением батареи открыли ураганный огонь, но истребители смело ринулись в атаку на зенитные точки, [305] поливая их пулеметно-пушечными очередями. Удар был ошеломляющим. Разрывы реактивных снарядов накрыли стоящие самолеты, сброшенные бомбы поднимали фонтаны земли. Вверх потянулись черные столбы дыма. Горел растекающийся бензин из подорванных бензозаправщиков.

Сделав заход, штурмовики прямым курсом пошли к линии фронта между Павловском и Красным Селом. Сзади на стоянках пылали подожженные самолеты. Весь аэродром окутался дымом. Налет был успешным».

Несколько позже внушительный удар наши штурмовики нанесли по аэродрому Котлы, в результате которого уничтожили и повредили 19 самолетов. Били и по таким объектам, как железнодорожные мосты под Нарвой. Один из них был небольшим, поэтому для точного удара по нему пришлось много потренироваться.

Наши бомбардировщики и штурмовики мастерски поражали противника и на море. Ветераны боевых действий в воздушном пространстве над Финским заливом сохранили в памяти Гогланд. К началу кампании 1942 года фашисты сильно укрепили остров, в трех его бухтах были стоянки для катеров и сторожевиков. А на всех плесах вокруг острова поставлены минные заграждения со скрытыми проходами. Это был первый и очень трудный рубеж для наших подводных лодок, отправляющихся в Балтийское море. И основная задача 57-го штурмового авиационного полка заключалась в том, чтобы вместе с истребителями помогать подводникам, гнать противника в воздухе, подавлять огонь его батарей, уничтожать дозорные и противолодочные корабли и катера. В ту пору авиаполком командовал полковник Ф. А. Морозов.

Большие потери насторожили гитлеровское командование. Оно усилило свои корабли и суда истребительным прикрытием, зенитной артиллерией. Меняла свою тактику и наша штурмовая авиация: ударные группы шли на цель под прикрытием истребителей, воздушным ударам предшествовала тщательная разведка, подавление зенитных средств проводилось специально выделенными группами. Корабли противника в хорошую погоду стали редко появляться в пределах дальности полета наших самолетов. Штурмовики атаковали гитлеровские дозорные катера уже вблизи Большого Тютерса.

Поучителен бой, происшедший в первых числах августа 1942 года. С моря возвращались подводные лодки «Щ-406» и «Щ-303». Они подошли уже к последнему рубежу - острову Большой Тютерс. В это время наши воздушные разведчики увидели, что одну из лодок преследует группа дозорных кораблей противника. По сигналу разведчиков на штурмовку вражеских катеров сразу же отправились самолеты из подразделения Карасева: ведущий Герасимов, а за ним вся пятерка самолетов - Ненашев, Поцелуев, Обницкий, Криц и Яковлев. Трассы зенитных снарядов и пуль потянулись к нашим «илам» и с острова и с катеров. В один катер метко ударили балтийцы, и он пошел ко дну; два других, 306 сильно поврежденных, почти перестали отвечать на огонь самолетов. Разумеется, после такого налета поисковому отряду противолодочной обороны было не до наших подводных лодок.

Десятки вражеских катеров, барж и буксиров уничтожили своим огнем балтийские штурмовики в 1942 году. Это была действенная помощь нашим подводным силам, тральщикам и дозорам. Хотя и медленно, но все более уверенно мы начинали чувствовать себя хозяевами в Финском заливе.

В наших планах было определено место и 1-го минно-торпедного авиаполка. Балтийские торпедоносцы прославили свою часть успешными налетами на Мемель, Штеттин, Хельсинки, Турку, Котку. И наконец, это они в тяжелую пору войны совершали налеты на Берлин с острова Сарема.

К началу 1942 года этот авиаполк пришел, однако, сильно ослабленным. Но наша промышленность уже наращивала темпы создания новой боевой техники, и вскоре мы начали получать самолеты ДБ-3 и Ил-4, позволявшие вести крейсерские полеты далеко над Балтийским морем, Ботническим и Рижским заливами.

По приказу народного комиссара Военно-Морского Флота полк был преобразован в 1 -и гвардейский минно-торпедный авиационный полк. Из-за тяжелой обстановки в пределах Ленинграда мы были вынуждены вынести его базирование за пределы области. В дни, когда надо было вручить боевым полкам авиации флота гвардейские Знамена, а ряду выдающихся летчиков - Золотую Звезду Героя Советского Союза, мне пришлось вылететь в обжитую флотской авиацией северную глушь.

Здесь было меньше селений, чем озер и речек, прорезавших черные и синие массивы лесов. Белые глыбы снега лежали на кронах сосен и могучих лапах остроглавых елей. Отвоеванные у лесов поляны для посевов и луга были укрыты толстым сине-белым снежным покровом, походившим с высоты на гигантские плиты рафинада. Летать тут надо было умеючи, того и гляди угодишь на болото; сколько-нибудь приметных ориентиров не было и в помине.

Мы осматривали дома, в которых северяне, крупные, статные люди с твердыми и добрыми чертами лица, тепло приняли наших летчиков. Все здесь было прочно, надежно, с любовью создано руками тружеников сурового края на века. Я вслушивался в их песни, от которых теплело на сердце. Думалось, здесь наши летчики быстро восстановят свои силы, подорванные в условиях голодной блокады.

Часто мне приходилось беседовать с командиром авиационной бригады полковником Николаем Константиновичем Логиновым, командиром полка, входившего в ее состав, Е. Н: Преображенским и военкомом Г. З. Оганезовым. Минно-торпедная авиация в этом соединении составляла главную ударную силу для активных боевых действий в открытом море и для постановок мин на выходах из финских шхер. И разумеется, командир бригады особенно много внимания уделял подготовке летчиков. [307]

Конкретные задания боевого использования полка давали лично начальник штаба флота вице-адмирал Ю. Ф. Ралль и начальник оперативного отдела капитан 1 ранга А. Н. Петров.

Нам важно было заградить фарватеры через Бьёркезунд, по которым противник часто использовал свои легкие силы для действий на фарватере Кронштадт - Лавенсари.

Когда ночи стали короче и светлее, гвардейцы Преображенского блестяще выполнили задачу минирования Котки, а затем пролива Бьёркезунд. В конце июня группа самолетов 1-го гвардейского авиаполка под командованием майора Ивана Ивановича Борзова в сопровождении истребителей 21-го истребительного полка майора Я. З. Слепенкова вылетела на минную постановку с аэродромов, расположенных в зоне Ленинграда. Была пора белых ночей, но на этот раз над морем стояла густая облачность, дымка, видимость средняя. До островов Бьёркского архипелага летели спокойно. При подходе к проливу наши самолеты с берега и с острова встретили сильный зенитный огонь. Но Борзов точно вел свою группу, и вся она сбросила мины в цель. Майор Слепенков пикировал на батареи, стрелявшие по самолетам, его примеру последовали и остальные летчики - Павлов, Сушкин, Горбачев, Меркулов, Зосимов и Романов.

Всего самолеты 1-го гвардейского минно-торпедного авиационного полка выставили в водах противника, на его фарватерах 92 мины, из них 48 контактных. Нам стало известно, что на какое-то время враг был вынужден ограничить этот фарватер для выхода своих сил на нашу коммуникацию Кронштадт - Лавенсари. Еще одну очень трудную задачу выполняли гвардейцы. Они наносили удары по транспортам врага в море, на его ближних и дальних коммуникациях, по вражеским военно-морским базам. Сменивший Е. Н. Преображенского в августе 1942 года на посту командира полка Н. В. Челноков, дважды Герой Советского Союза, лично водил своих летчиков топить вражеские корабли и транспорты, уничтожать живую силу и технику фашистов. Минно-торпедная авиация не только облегчала в тот год боевые походы подводников, но и успешно соревновалась с ними, нападая в Балтике на вражеские конвои. Были случаи, когда гитлеровское морское командование гадало, кто потопил суда: подводные лодки или самолеты? Может быть, транспорт или корабль наткнулся на мину? Тогда снова вопрос: кто ее поставил - подводники или летчики? О если бы наши авиационные полки могли действовать с ближних и оборудованных аэродромов! Но это оказалось возможным лишь после капитуляции Финляндии и разгрома группы армий «Север» под Ленинградом и в Прибалтике. С тех пор удары летчиков стали намного эффективнее, несмотря на уменьшение количества вылетов.

Кроме воздействия на морские сообщения, постановки мин на фарватерах наша тяжелая минно-торпедная авиация наносила систематические удары и по портам и военно-морским базам Хельсинки, Таллин, Котка, Нарва. [308]

Многими ратными подвигами прославила себя авиация Краснознаменного Балтийского флота в Великой Отечественной войне. В борьбе на море авиация являлась основной ударной силой. Этот вывод подтверждает и 1942 год. Без наличия своей авиации вряд ли мы могли бы в условиях блокады обеспечить успешные действия подводных лодок, воздушное прикрытие надводных кораблей, бесперебойную работу Дороги жизни на Ладоге. Я уже не говорю о самостоятельных боевых действиях наших самолетов на морских коммуникациях, их ударах по военно-морским базам, постановках мин на фарватерах противника. Все это требовало от летчиков специальной подготовки. Одновременно они должны были хорошо разбираться в обстановке на суше, ибо иногда добрая половина боевых вылетов проводилась на сухопутных фронтах.

Летчики Балтики с честью выполняли свой долг перед Родиной.

Боевой вклад

Лето и осень 1942 года для гитлеровской Германии и ее союзников были последней наступательной кампанией. С операциями этого года немецко-фашистское командование связывало все свои надежды на осуществление коренных целей в войне: нанести решительное поражение нашим Вооруженным Силам, подорвать экономический потенциал Советского Союза и поставить его в такое положение, при котором он не смог бы продолжать борьбу. В частности, командование вермахта летом 1942 года наряду с решением других задач намеревалось предпринять новый штурм Ленинграда и овладеть им.

В результате героической борьбы советских войск летом и осенью 1942 года все планы врага были сорваны.

14 октября 1942 года Гитлер издал приказ о переходе к стратегической обороне.

Однако, несмотря на сложность обстановки под Ленинградом, Военный совет Ленинградского фронта осенью сорок второго года начал практическую подготовку к наступательной операции по прорыву блокады города. Военный совет считал, что имеется возможность изменить общее оперативное положение войск и провести наступательную операцию совместно с Волховским фронтом и флотом с целью прорыва блокады города и восстановления нормального сообщения со страной.

Эти планы были представлены в Ставку, которая утвердила предложения фронтов, наметила сроки проведения операции и ударные группировки войск. Для обеспечения успешного наступления Ставка усилила оба фронта новыми соединениями и частями войск, боевой техникой и боеприпасами. Это пополнение было успешно доставлено на кораблях и судах Ладожской военной флотилии перед началом операции. И мы знаем, что 19 ноября 1942 года эта задача начала выполняться советскими войсками [309] под Сталинградом, а в январе 1943 года войска Ленинградского и Волховского фронтов при поддержке сил Краснознаменного Балтийского флота прорвали блокаду Ленинграда.

Боевые действия Краснознаменного Балтийского флота в 1942 году имели большое значение для успешного решения задач оперативно-стратегического характера на северо-западном направлении советско-германского фронта. Они были пронизаны наступательным духом, стремлением перенести основную тяжесть борьбы в районы территории, занимаемой врагом. Совместно с войсками Ленинградского и Волховского фронтов авиация, корабельная, береговая и железнодорожная артиллерия постоянно наносили удары по противнику, уничтожали его вооружение и боевую технику. И чем сложнее обстояло дело на суше, тем решительнее и активнее действовали силы флота, выполняя ставшую для нас главной стратегическую задачу - прикрытие и поддержку приморских флангов сухопутных войск.

Частные наступательные бои и операции войск Ленинградского фронта и сил Балтийского флота закрепляли успехи зимней кампании, улучшали оперативное положение наших частей, удерживали за ними инициативу и срывали планы по новому штурму города;

Дерзкие походы наших подводных лодок в Финском заливе и Балтийском море, в водах, где господствовали силы противника, вблизи его берегов, были весьма симптоматичны. Они развеяли ложный миф о небоеспособности Балтийского флота, о том, что его основные силы уничтожены авиацией, артиллерией и минами врага. Наши боевые действия имели к тому же и символический смысл, будучи ярким доказательством уязвимости противника. Надежно защищенные морские и озерные коммуникации позволяли нам эффективнее использовать их для снабжения боевой техникой и боеприпасами группы войск на ораниенбаумском плацдарме и гарнизона в Островном районе. Оперативные перевозки войск и техники для Ленинградского фронта были выполнены без потерь, в установленные сроки.

Братское содружество всех советских воинов - армии и флота, речников-ленинградцев обеспечило выполнение огромной важности политической и стратегической задачи по снабжению блокированного города, фронта и флота всем необходимым для продолжения борьбы и перехода от обороны к наступлению.

Хочу отметить еще одну существенную особенность боевых действий в 1942 году. Подготовка к ним велась в ограниченном районе блокированного города под постоянным воздействием авиации и артиллерии противника (за 1942 год 62 случая повреждений от воздействия сил врага). В военной истории трудно найти аналогичный пример применения крупных сил флота, базировавшегося в осажденном городе, в совместных и самостоятельных наступательных и оборонительных боях и операциях.

Будем с уважением помнить, что личный состав флотской авиации, надводных кораблей - охотников, быстроходных и катерных [310] тральщиков, канонерских лодок и торпедных катеров - обеспечивал боевую деятельность подводников. Всегда будем гордиться неистовой борьбой, которую вел флот на минированных морских дорогах Балтики от Копенгагена до Торнео.

«Краснознаменный Балтийский флот, - писал А. А. Жданов в газете «Красный Балтийский флот» от 26 июля 1942 года, - с честью выполняет боевую задачу на ответственном участке Великой Отечественной войны с немецко-фашистскими захватчиками, зорко охраняет морские подступы к Ленинграду и оказывает мощную поддержку войскам Ленинградского фронта с моря, суши и воздуха. Балтийцы мужественно отстаивают свободу и честь нашей Родины, наш любимый Ленинград. Моряки гвардейцы-балтийцы - Герои Советского Союза - покрыли славой свои корабли и части, стали грозой для гитлеровцев».

Каков же общий итог усилий наших подводников, летчиков, экипажей сторожевых катеров и тральщиков в борьбе с врагом на Балтике в. 1942 году?

В течение лета и осени наши подводные лодки совершили более 30 боевых походов. Торпедами и артиллерией они уничтожили и серьезно повредили 68 неприятельских транспортов и несколько боевых кораблей.

1942 год на Балтике показал, что наши методы преодоления неприятельских противолодочных позиций оправдали себя. Находясь в самых невыгодных условиях, мы захватили инициативу у дозоров и поисковых групп противника и часто сводили их усилия к нулю. Только поздней осенью враг в союзе с непогодой, сорвавшей с якорей многочисленные мины, смог потопить несколько подводных лодок третьего эшелона.

Наши командиры отличались высоким боевым мастерством, храбростью и настойчивостью. В зависимости от условий они умело определяли, каким оружием лучше действовать: для светлого времени они выработали соответствующую тактику - торпедные атаки, для темного - аналогичные атаки с короткой дистанции либо внезапные артиллерийские обстрелы, вызывавшие на судах противника пожары, взрывы котлов и другие повреждения.

О выдержке и хладнокровии советских подводников свидетельствовало и то, что, находясь в удаленных районах моря, где доминировали силы противника, они методически продолжали совершенствовать свою выучку, проводили условные торпедные и артиллерийские стрельбы, тренировочные погружения и всплытия.

Старшины и краснофлотцы имели хорошую теоретическую и практическую подготовку. В боевых походах особенно ценными оказались их навыки в борьбе за живучесть лодок и исправление полученных повреждений. Особенно теплого слова заслужили наши акустики - «слухачи». Они не раз спасали корабли, предупреждая о грозящей опасности.

Самые жестокие испытания выдержала и материальная часть лодок отечественной постройки, в частности корпуса, главные и вспомогательные механизмы. [311]

Мы заставили гитлеровцев привлечь крупные силы для охраны своих транспортов и организовать конвойную службу во всех районах Балтики. Тем самым фашисты как бы расписались в своей слабости, несмотря на хвастливые утверждения, будто они чувствуют себя хозяевами положения. Кроме усиления конвойной эскортной службы противник вынужден был заново ставить минные заграждения, изменить характер всей работы средств навигационного ограждения - маяков и пеленгаторных станций, а некоторые вообще закрыть.

Что значила, например, для гитлеровцев необходимость отказаться от самостоятельного движения транспортов в море? Прежде всего - увеличение времени их оборота в рейсах на 30 - 40 процентов, что еще более затрудняло доставку военных грузов, переброску боевой техники и т. д. Еще важнее было падение престижа фашистского государства и его военно-морского командования как в самой Германии, так и в глазах сателлитов.

Наконец, наши подводники не только вызвали у противника все возраставшее напряжение в использовании сил, боевых и технических средств флота, но и вынудили его значительно увеличивать материальные затраты, особенно расход дефицитного жидкого топлива, а также отвлекать с фронта соединения авиации и сухопутные части для охраны побережья.

Вопреки лживым измышлениям буржуазных фальсификаторов истории наш подводный флот обогатил советское военно-морское искусство примерами выдающегося тактического мастерства. Его важнейшие элементы, например прорыв мощного и глубоко эшелонированного противолодочного рубежа противника, были, несомненно, новаторскими. Заслуживают похвалы самостоятельные и продолжительные действия лодок в отдаленных районах Балтийского моря как против одиночных транспортов, так и против целых конвоев, сопровождавшиеся смелыми атаками, а в ряде случаев и уничтожением кораблей охранения - эсминцев и сторожевиков.

Именно в 1942 году блистательно проявилось искусство кораблевождения, которым владели наши командиры и штурманы. Дело было не только в быстром исправлении гирокомпасов с репитерами или же магнитных компасов, выходивших из строя после бомбежек и смещений металла внутри лодки. В Финском заливе почти всюду с корабля виден берег, а лоции разъясняют, где и какие знаки. Дело заключалось в другом: подводные лодки должны были ходить совершенно точно. Просчет даже на полмили после 100 миль пути мог прямехонько привести на минное заграждение или на отмель, риф и другое естественное препятствие.

Ввиду столь высоких требований к точности кораблевождения штурманы не довольствовались определением своего места по одним лишь береговым ориентирам. Они контролировали свои определения по возможности и астрономическими наблюдениями. И те и другие данные постоянно дополнялись показаниями эхолотов, лагов и тахометров. Каково же было штурманам, если все приборы выходили из строя, если на поверхности подстерегал [312] враг с бомбами, и даже в перископ поглядеть - значило подвергаться смертельной опасности! Сегодня, когда мы изучаем карты боевых походов подводных лодок и оцениваем средства, какими были вооружены тогда наши навигаторы, нельзя не поражаться исключительной точности и высокому уровню кораблевождения.

Огромная заслуга в этом гидрографической службы флота, большого коллектива военных специалистов под руководством капитана 1 ранга Г. И. Зимы. Штурманское отделение и мастерские службы проводили важную работу по подготовке электронавигационных приборов на лодках, уходящих в боевые походы. Эти работы выполнялись с особой срочностью и пониманием большой ответственности. И потому не раз, возвращаясь с моря в базу, командиры подводных лодок с чувством благодарности вспоминали работу штурманских специалистов гидрографической службы. Нельзя не вспомнить и о том, что гидрографическая служба снабжала и обеспечивала в первую очередь подводные лодки навигационными картами, лоциями и пособиями, предусмотренными требованиями военного времени. Отлично, с пониманием запросов подводников выполняли эти задания гидрографы.

Непомерно тяжелые условия в тот год были для наших кораблей в районе Кронштадта и особенно в Невской губе. Эти районы полностью просматривались и обстреливались противником. Движение кораблей и вспомогательных судов обеспечивалось действиями, в совокупности представляющими целый комплекс мероприятий. Во-первых, для мелкосидящих судов проложили фарватер в северной части Невской губы. С этим заданием отлично справились командиры-гидрографы Г. С. Жвания, Ф. Воднев и В. И. Герасименко. В последующем гидрографической службе было приказано проложить фарватер от закрытой части Морского канала на север специально для переходов подводных лодок. Выполнение этого задания проходило в исключительно сложной обстановке. Для полной надежности требовалось произвести на нем гидрографическое траление. Гидрографическое судно «Буссоль» под командованием А. И. Серогодского, производя работы с тралом, лишенное возможности маневрировать и уклоняться от снарядов противника, но прикрытое катерами-дымзавесчиками, успешно выполнило поставленную задачу.

Хорошо работала в этом районе манипулярная служба, нужная для возвращающихся с моря подводных лодок.

А с какой изобретательностью и быстротой механики и другие специалисты из старшин и краснофлотцев в невероятно трудных условиях устраняли тяжкие последствия бомбардировок, ударов о грунт или случайных таранов, исправляли поломки механизмов и приборов! Не раз их бесстрашие, самоотверженность, находчивость и дерзкая смекалка спасали подводный корабль и его экипаж от гибели. Здесь сказывалось не только унаследованное от русских умельцев искусство «подковать блоху», но и результаты технической революции, происшедшей в стране за годы Советской власти, воспитательной работы партии, в корне изменившей сознание молодого поколения. [313]

Нам остается еще раз подтвердить положение, что балтийские подводные лодки в 1942 году в значительной мере помешали немцам выполнить планы перевозок стратегического сырья, заставили втянуть гитлеровские военно-морские силы за счет других театров в охрану коммуникаций на Балтийском море»

Нехотя, сквозь зубы, стараясь всячески завуалировать суть дела, и сами заправилы гитлеровской военной машины признавали серьезность проблем, которые выдвигались перед немецким военно-морским командованием действиями советских подводных лодок на Балтике. На совещании в гитлеровской ставке 22 декабря 1942 года отмечалось, что «даже если Ленинград будет полностью уничтожен огнем артиллерии, то все же будет существовать подводная опасность, поскольку Кронштадт остается базой. Каждая подводная лодка, которая прорывается через блокаду, является угрозой судоходству на всем Балтийском море и подвергает опасности немецкий транспортный флот, которого и так едва хватает».

Балтийские подводные лодки в 1942-м действовали в исключительно тяжелых условиях. Каждая подводная лодка, возвратившаяся в базу, в течение боевого похода имела в среднем до четырех боевых столкновений с кораблями и самолетами противолодочной обороны противника. Подводные лодки второго и третьего эшелона имели соприкосновение с минрепами, и многие из них получили повреждения от мин. Из-за большой плотности мин, выставленных в различной комбинации, вероятность подрыва на них была очень велика. Почти 14 тысяч различных мин противник выставил в 1942 году. Даже одно перечисление основных этапов прорыва подводных лодок из Ленинграда и Кронштадта в центральную часть Балтики, через мощные минные поля противника в Финском заливе, вызывает чувство гордости за мужество и беспримерный героизм их экипажей. Наши подводники, а вместе с ними летчики, моряки надводных кораблей внесли свой достойный вклад в победу над врагом.

22 декабря Президиум Верховного Совета СССР учредил специальную медаль «За оборону Ленинграда». Для всех нас в ту пору это было событием огромной важности, как признание великой роли защитников невской крепости, как акт, который останется на века. Медалью награждались воины Ленинградского фронта, Краснознаменного Балтийского флота, все трудящиеся, которые являлись непосредственными участниками героической обороны города. Все, кто с оружием в руках отстаивал подступы к Ленинграду, все, кто самоотверженно трудился на заводах и фабриках, на строительстве оборонительных рубежей, кто был в отрядах местной противовоздушной обороны, в группах самозащиты, в восстановительных и пожарных командах, все они - рабочие, работницы и интеллигенты - получили высокое и почетное право украсить свою грудь медалью «За оборону Ленинграда».

Но каждый защитник города тогда понимал, что отныне возрастает и его личная ответственность в священной борьбе с врагом. [314]

Дальше