Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Часть первая.

На пороге жизни

1. Я вхожу в мир

В поселке Гуково, где мы жили и где мои родители работали на шахте, часто звучали похоронные марши - хоронили погибших шахтеров. Эти тревожные и печальные мелодии сжимали мое детское сердце. Одна из них мне особенно запомнилась. Однажды она прозвучали из черной тарелки репродуктора. Я съежился от страха, а мама, заметив мой испуг, объяснила вне:

- Сыночек, это в Москве хоронят бабушку Крупскую, хорошую бабушку, жену самого хорошего в мире человека - дедушки Ленина.

Я задал маме вопрос: - Даже лучше нашего дедушки Тихона? Мама ответила: - Да, лучше: - Лучше всех дедушек в мире!

Так я впервые услышал имя - Ленин.

А потом я уже знал стишок про Ленина и читал его в день первых выборов в Верховный Совет СССР в зале для голосования, куда мы ходили вместе с мамой и папой.

Ленин, Ленин, дорогой!
Ты лежишь в земле сырой.
Я немного подрасту,
В твою партию вступлю!

Так с раннего детства нас, ребятишек 30-х годов, приобщали к величайшим понятиям: Красная звезда, Серп и Молот, Ленин и Партия. И это впитывалось нами так же естественно, как дуновение свежего ветра, вида цветов или листьев на деревьях. Теперь, к великому сожалению, мало кто из детей начальных классов знает, что такое «Синяя блуза», что означает гордое приветствие «Рот-Фронт», которым обменивались при встречах наши молодые папы и мамы. Носить на своих детских вихрах сшитую мамой незатейливую синюю кепочку, называемую гордо «тельмановкой», было в ту пору пределом мечтаний юного гражданина страны Сонетов.

Пишу эти строки с горечью, ибо предвижу скептические улыбки некоторых моих современников конца 80-х годов, для которых все эти святые для нас понятия так и остались пустым, ничего не значащим звуком нашей далеко не простой истории.

Мы шли под грохот канонады,
Мы смерти глядели в лицо.
Вперед пробивались отряды
Спартаковцев, верных бойцов.

Эту песенку про немецкого мальчика-барабанщика мы тоже распевали на наших прогулках и знали, кто такой Тельман, кто такие спартаковцы. Идеи пролетарской солидарности, интернационализма и большевизма входили в наши души и воспринимались нами так же просто и по-детски искренне, как хлеб, вода, как воздух.

Многие годы спустя, в середине 60-х годов, я оказался случайным свидетелем необычайной для моего восприятия картины. В одном молитвенном доме юная мама, распевая священные псалмы, складывала ладошки своей дочке. И маленькая, полутора-двухгодовалая кроха, молитвенно сложив на груди ручонки, славно что-то гудела. Ее голосок вплетался в общее песнопение взрослых верующих.

И я подумал тогда: «Кем вырастет эта девочка? Хорошим человеком, добродетельной матерью? Скорее всего да. Но будет ли она Лизой Чайкиной, Любашей Шевцовой, Зоей Космодемьянской в тяжкую для Родины годину? Я не уверен в этом!»

Я уважаю религию предков. Сам крещен в святой купели и осенен крестом во младенчестве русским попом в православной церкви. Дважды прочитал библию и уразумел, что это величайшая книга всех времен и народов. Но ни умом, ни сердцем не приемлю их веру в то, чего никто никогда из них не видел, а если и видел, то уже никогда не расскажет об этом другим.

И пусть не осудят меня верующие и неверующие за мои убеждения и идеалы, за светлую мечту о лучшей жизни на этой Земле в пусть еще и в далеком, коммунистическом будущем.

...Моя мама была очень доброй, сердобольной женщиной. В нашем поселке появился как-то пастушок-цыганенок лет 10 - 12-ти. Однажды мама обнаружила его спящим в нашем незапертом на ночь сарае, сжалилась над ним и привела в нашу маленькую квартиру. Она отмыла его в большом цинковом тазу, одела в какую-то одежонку, даже подстригла его кудрявую голову. Отмытый, с большими черными глазами, цыганенок оказался красивым мальчиком, и я даже приревновал его к маме, смотрел на него исподлобья. Он прожил у нас недолго, днем пас поселковых коз, а к вечеру [6] приходил к нам на ночевку. Мама дала ему тетрадку, карандаш, найденный где-то потрепанный букварь. Малограмотная, она заставляла цыганенка писать палочки, крючочки, буквы, слова, вместе с ним читала по слогам букварь. Однажды поздним вечером я заглянул в нашу кухоньку, где горел свет. Мама с цыганчуком сидели за столом и, низко склонившись над букварем, старательно читали по слогам: «М-ы не р-а-б-ы- Ра-б-ы не м-ы!»

Добру и бескорыстию моей мамы, Марии Тихоновны, удивлялись и родственники, и знакомые, часто поругивали ее за это. А она только посмеивалась в ответ, досадливо отмахиваясь. Она подняла на ноги своих младших братьев и сестер, помогла получить образование. Помогала близким и дальним родичам, а то и просто знакомым, как могла и чем могла. А от людей ничего не имела. Бывало, ее, безграмотную, обманывали, за что мой батя, Иван Дмитриевич, часто на нее сердился. Иван Дмитриевич был малограмотным, но отличным работником. Он был самостоятелен и очень дотошен, знал много ремесел, страстно любил технику, особенно радио. Так научился разбираться в радиосхемах, что даже грамотные радиолюбители поражались его умению. Самостоятельно пытался разобраться в высшей математике, был вечно чем-то занят, очень любил литературу и в редкую свободную минуту вслух читал своей Мусе - нашей маме - какую-нибудь книжку. Мама была большой охотницей послушать Пушкина или Некрасова и часто вечерами просила отца почитать что-нибудь.

2. Покушение на мою жизнь

Началась война, о которой не могу вспомнить без содрогания. До марта 1943 года - вой снарядов, визг падающих бомб, свист пуль над самым ухом. Отец был на фронте, а мать таскалась со мною, спасая меня и себя от пуль, бомб и голода. Ведь мы находились в самом центре битвы за Крым, Сталинград, Кавказ. Мне кажется, я был маленьким участником того потока беженцев, который показан в фильме «Молодая гвардия». Тот же летний зной, черный дым в полнеба, крики очумевших от зноя и страха людей, рвущиеся снаряды, трупы, кровь, идущие прямо на нас немецкие танки и смеющиеся рожи немецких солдат.

Так мы с мамой попали в окружение и почти год были в оккупации. Это было страшное время. Видел, как немцы [7] вешали нашего танкиста, попавшего в плен, как резали ножами живого человека в лагере для военнопленных в нескольких сотнях метров от нашего жилища. Кидал нашим пленным за колючую проволоку свеклу, картошку. Немцы несколько раз в нас стреляли и одного моего товарища убили ударом приклада винтовки по голове. А когда Красная Армия вела бои за освобождение нашего городка (Гуково), этих пленных загнали в яр и всех расстреляли. Я видел этот яр, доверху наполненный их телами.

Единственной радостью тех страшных месяцев была злосчастная Раиса, наша рогатая кормилица и поилица, за которую я не раз был дран еще до войны за потраву на чужих огородах. Не знаю, каким чудом наша козочка уцелела в то страшное время, как ее, милую не слопали немцы, итальянцы или румыны? Мы с мамой носили ей листья из дальних балок, пожухлую траву, солому из растасканных в поле скирд. В благодарность она давала около литра молока и свой прекрасный серый пух. Мама вязала из него платки, варежки или носки и продавала или меняла их на продукты. Этим и поддерживала наше голодное существование.

... Чтобы не забыть один маленький, любопытный фактик из моего довоенного детства, вернусь к тем годам и снова .... к «Молодой Гвардии». Мне кажется, что я знал живого Олега Кошевого!

До войны мне посчастливилось встретиться с Олегом Кошевым. Летом 1940 года нас, шахтерских ребятишек, детсадовцев вывезли на дачу на реке Донец, выше города Каменска. Здесь работала одна тетенька, у которой был сын, паренек лет 14 - 15-ти. Мы очень любили его за то, что он относился к нам очень хорошо, играл с нами, находил время покатать на лодке по Донцу, читал нам книжки. Меня хотели выгнать с дачи за проказы, а он узнал об этом и как-то повлиял на администрацию - меня помиловали. Как звали паренька, не помню, но обличьем он уж больно был похож на Олега. Позже, будучи взрослым и интересуясь историей «Молодой Гвардии», я прочитал воспоминания матери Олега Кошевого, где она упоминает о работе в то время в детском саду на берегу Донца в двух-трех километрах от Краснодона и о том, что Олег часто навещал ее и даже он нескольку дней жил в этом детском саду. Так что я вполне уверен, что в детстве встречался с Олегом Кошевым, с которым разговаривал, кувыркался на траве, купался в Донце... [8]

3. Мои друзья - боевые мальчишки

Летом 1943 года мой дядюшка Семен Дмитриевич, генерал авиации, находясь в командировке в Ростове-на-Дону, каким-то чудом вырвался в город Каменск, куда мы эвакуировались с мамой, нашел нас и, зная, что в стране создаются Суворовские военные училища, решил устроить меня в одно из них. Наступала пора самого светлого периода моей жизни. Все, что есть хорошего во мне - отличное образование, хорошее воспитание, нравственная и физическая закалка - все зарождалось и мужало там, в родном Новочеркасском суворовском военном училище! Всю жизнь буду благодарить свой народ, Коммунистическую партию за те прекрасные десять лет, что провел в НчСВУ. Всю жизнь буду считать себя их великим должником. Смогу ли я расплатиться за свое прекрасное детство, юность в те трудные для Отечества военные и послевоенные годы?

И вот Николка, сорванец и задира, в ноябре 1943 года впервые увидел живого суворовца. Приехав в Новочеркасск и найдя училище, мы оказались у забора, около которого стояла большая толпа народа. Вытянув шеи, люди что-то разглядывали по ту сторону забора, на лицах любопытствующих были удивление и восхищение. Молча и зачарованно глядели они на то, что происходило за забором на училищном дворе. Я, воспользовавшись локтями и малым ростом, пробрался в первые ряды зевак и заглянул тоже во двор. Я увидел там сказочное чудо. Несколько групп мальчиков в черного цвета шинелях с игравшими на солнце пуговицами, в черных брюках с красными лампасами маршировали под команду офицеров. На плечах мальчишек были алые погоны ...

Притихший и подавленный увиденным, я выбрался из толпы и побрел за своим провожатым. Впервые в жизни я засомневался, достоин ли я, отпетый проказник, надеяться носить эту красивую черную форму с алыми погонами? Да и бабушка моя Оля всегда говорила, что из меня, уркагана, ничего не выйдет. Не знаю чем, но мой «уркаганский» вид понравился суровым дядям из приемной комиссии, и я был принят, к неописуемой моей радости, в Суворовское училище.

Вступительных экзаменов не было, так как большинство поступающих были из только что освобожденных из-под фашистского ига мест, а в оккупации - какая школа? Да и те, кто не был под оккупацией, мало чем отличались по [9] своим знаниям от нас. Полуголодное существование, почти полное отсутствие внимания к детям со стороны родителей, занятых только одним делом - все для фронта, все для победы! - в такой обстановке учились почти все дети военного времени.

Трудно себе представить, какими были школы той поры: 40 - 50 учеников в классе в наспех приспособленных под школу помещениях, занятия в 2 - 3 смены, почти полное отсутствие учебников, тетрадей. Чернила делали из черных ягод. Ученик, обладавший в школе перышком «рондо», считался богачом.

Командование поступило мудро, принимая нас в училище без экзаменов. Конкурса по знаниям не было, был конкурс судеб.

С легким сердцем отправился я в пятидневный карантин, где более сотни таких же, как я, сорванцов с нетерпением ждали той же участи. Мы быстро перезнакомились и подружились. Первыми моими товарищами по суворовскому братству были Витя Федотов, Боря Кандыба, Юра Бирюков, Витя Стацюра. Там же, в карантине, который располагался в большом училищном спортзале, обращал на себя внимание паренек лет тринадцати, одетый в настоящую солдатскую форму с ефрейторскими погонами. На груди его красовалась, редкая в ту пору даже для взрослых, медаль «За отвагу». Это был Ваня Глухов, сын одного из боевых полков действующей армии. Ваня рассказывал нам, как под свист пуль и под обстрелом на боевых позициях он обезвреживал не один десяток мин. Он знал, почем фунт лиха, ибо не один раз глядел смерти в глаза.

Глухов держался несколько обособленно, чуть свысока смотря на нас, плохо управляемых пацанов. Был самостоятельным, независимым, но и простым парнем.

Таким он был в карантине, таким же оставался и все годы учебы в училище.

Там, же в карантине мы узнали о трагедии одного паренька, отца которого фашисты сожгли в его присутствии. Отец его был партизаном. Это был Семен Герман, также принятый в суворовцы.

Ходили легенды о мальчике, который сбил из станкового пулемета целую свору фашистских самолетов. Несколько позже легенда обрела реальные очертания в лице лопоухого, ростом с меня суворовца Левы Лялько, десятилетнего гвардии ефрейтора. Историю Левы Лялько поведал писатель [10] Иван Дмитриевич Василенко в своей книжке «Суворовцы», вышедший в начале 1945 года. ... «В училище о Леве Лялько узнали из объемистой тетради, которая однажды пришла с фронта. На тетради надпись: «Наш воспитанник». А ниже приписка: «Одобрено всем личным составом бронепоезда». На бронепоезд к своему отцу, орудийному мастеру, маленький Лева прибыл с далекого Урала. Как он проехал эти тысячи километров до фронта, никто не знал. Мальчик был смышленный и жизнерадостный. Он интересовался всем. У орудия говорил: «Дяденька, научи меня палить из пушки!» На паровозе упрашивал: «Дяденька, научи меня править паровозом!»

Но больше всего полюбился Леве пулемет. В один из дней случилось страшное в жизни Левы: его отца убила вражеская бомба. Широко открытыми глазами мальчик проводил носилки с телом отца, потом выпрямился и глянул на улетающих фашистских стервятников. Командир бронепоезда подошел к нему и сказал: «Ты сам отомстишь им, Лева! Зачисляю тебя нашим воспитанником. С сегодняшнего дня тебя начнут обучать пулеметной стрельбе.»

Прошло несколько месяцев. За образцовую службу маленькому пулеметчику было присвоено звание ефрейтора. А потом началась расплата за отца.

Опять налетели вражеские самолеты. С бронепоезда открыли стрельбу. Припав к своему пулемету, Лева строчил по воющим «Юнкерсам». И вдруг из хвоста одного из них завихрилась черная струя дыма

Описывая в своей книжке «Суворовцы» наших героических мальчишек, принимавших непосредственное участие в Великой Отечественной войне, Василенко назвал одну из глав «Один из немногих». Она посвящена Ване Глухову, награжденному медалями «За отвагу», «За оборону Сталинграда» и «За боевые заслуги». Не могу согласиться с уважаемым мною автором потому, что таких, как Ваня Глухов, было много.

Сыновьями полков, сражавшихся на фронте, кроме Глухова Вани, были и другие: Лялько Лева, награжденный медалью «За боевые заслуги», Герман Семен, Пуховский Дима, Буслович Жора, Бондарь Вася, Кохан Володя, Кузнецов Женя, Лотошников Савва - связной партизанского отряда Югова (Трифонова), действовавшего в Ростове-на-Дону. Савва награжден медалью «Партизану Великой Отечественной войны» 2-й степени; Киселев Боря - партизан, награжденный [11] медалью «Партизану Великой Отечественной войны» 2-й степени.

Десять юных воинов от десяти до тринадцати лет, осознанно участвовавших в боях за Родину! Это очень много для коллектива из 500 мальчишек от семи до четырнадцати лет.

Вот с такими героическими ребятами нам предстояло жить, учиться, набираться знаний и силенок для того, чтобы стать такими же смелыми и бесстрашными, как они ....

Для нашего училища было предоставлено помещение по ул. Подтелкова, ? 53/56.

1-го сентября 1943 года Новочеркасский горком партии и горисполком приняли постановление о немедленном ремонте помещения под Суворовское училище по ул. Подтелкова, предоставив во временное пользование здание Мелиоративного института по ул. Пушкинской, ? 101 ...

В конце сентября на должность начальника НчСВУ прибыл гвардии генерал-майор Климентьев Василий Григорьевич, недавний командир дивизии.

14 ноября в училище прибыли первые шесть воспитанников:

Федоренко Н., Скрипников А., Глушко Георгий, Шамшура Иван, Шестаков Г. и Шестаков В. (однофамильцы).

С 14-го по 29 ноября в училище прибыло 626 мальчиков, из которых было зачислено в училище 507 человек. Время сказало им: «Ребята, отныне вы не просто мальчишки, а суворовцы- будущие офицеры!»

Попробуй в наше время проделать эту работу за 80 дней и ночей! Уверен, ничего не получилось бы. В условиях нашей нынешней действительности, НЕОБЯЗАТЕЛЬНОСТИ выполнения не только данного слова или обязательства, но даже игнорирования республиканских постановлений правительства найдутся тысячи причин, из-за которых подобная работа была бы обречена на полный провал.

Вспоминая этот факт из исторического прошлого нашего Отечества, я всегда мысленно снимаю шляпу и низко, поясно кланяюсь тем безызвестным людям - строителям и швеям, учителям и военным, советским и партийным работникам тыла, проделавшим за 80 дней поистине фантастическую по нынешним временам работу, чтобы какая-то малая часть обездоленных детей страны Советов сумела спокойно жить и учиться в нормальных условиях тогдашнего сурового и трагического военного времени. [12]

4. Наши отцы и командиры

А прием в суворовцы произошел уж больно буднично и прозаично.

Часть нас, мальчиков, прошедших карантин, одетых кто во что, с трудом построили в колонну трое офицеров и повели в городскую баню, где остригли «под Котовского» и отмыли с мылом. Многие из нас, малышей, чего греха таить, забыли, что такое мыло. Там же, в бане, нас переодели в новенькую суворовскую форму. Для многих те минуты переодевания были настоящим счастьем: ну-ка, после наших штопанных-перештопанных лохмотьев да надеть новенькое нижнее белье, а поверх него свежо пахнующую черную суконную гимнастерку и такие же брюки навыпуск с красными лампасами, шинель, черную шапку-ушанку с настоящей красной звездочкой, подпоясаться солдатским ремнем с красивой, блестящей бляхой!

Для большинства же ребят это переодевание было настоящей бедой. Как было не огорчаться, не отчаиваться Боре Кандыбе, коли брючки самого малого размера были длиннее его самого! Как не заливаться горькими слезами Саше Дудникову, когда, надев гимнастерку, он обнаружил, что она чуть ли не до самого пола! И таких «недомерков» было много. Рев, отчаянные слезы, обращенные к нашим командирам. «Товарищ командир! Мне форма велика-а-а!» - слышалось со всех сторон. Мальчишки боялись, что их заставят вновь надеть их старенькую одежонку, а этого так не хотелось! Уж больно хороша была суворовская форма!

С горем пополам экипировав своих будущих питомцев, офицеры-воспитатели вновь выстроили нас перед баней в колонну по четыре. Это был уже, хоть и с большой натяжкой, но настоящий воинский строй.

В баню привели маленьких оборванцев, а через пару часов, как по мановению волшебной палочки, на улице уже стояла колонна маленьких воинов.

Раздалась команда старшего командира: «Колонна, шагом марш!» И мы двинулись в долгий, далекий путь - длиною в целую жизнь.

Ничего, что шла эта колонна еще не в ногу, не беда, что твой маленький братишка, идя в общем суворовском строю, отдавал воинскую честь каждому проходящему военному левой рукой. Колонну замыкали трое старших, несших на своих крепких руках самых маленьких - Бориску Кандыбу, Сашуню Дудникова и Жору Пелиха (двух будущих полковников [13] и кандидата технических наук), запеленатых в черную суворовскую форму с алыми погонами, ибо на улице была осенняя слякоть, а ребята были вдвое меньше своей суворовской формы.

Нас привели в огромную спальню на четвертом этаже училищного корпуса, где стояли в несколько рядов кровати, аккуратно заправленные шерстяными одеялами. Окна нашей спальни во многих местах были забиты фанерой, зато в ней было чисто и уютно. На многие месяцы это помещение стало основным местом жизни, досуга и отдыха нашей младшей роты, так называемого младшего подготовительного класса - пятидесяти пяти мальчишек семи-десяти лет.

Необычность обстановки и нашего положения в этой, совсем новой для всех нас жизни конечно же в первые месяцы угнетала нас. Были и уныние, и слезы, и тоска по маме и оставшимся дома младшим сестренкам и братишкам.

Вот как вспоминает первые месяцы нашего суворовского бытия «молодой, коренастый офицер» (!?) - наш любимый ротный Иван Иванович Чичигин в книге Ивана Дмитриевича Василенко «Суворовцы»:

«В сущности, они в училище, так сказать, сверх плана. Приемный возраст - 10 лет. Но война. Многие дети погибших (222 из 507 мальчишек были круглыми сиротами) оказались в тяжелом положении. Пришлось открыть два подготовительных отделения. Среди принятых были даже семилетки (как впоследствии оказалось, среди нас были даже шестилетки). Потребовалось 3 - 4 месяца прежде, чем малыши научились заправлять гимнастерки, зашнуровывать ботинки, затягивать ремни. Добудиться их было действительно невозможно. Только немногие поднимались сразу, остальные, услышав трубу, еще крепче закутывались в одеяло и их трудно было развернуть...»

Все верно в воспоминаниях Ивана Ивановича. Могу от семи-десятилетних его питомцев добавить лишь свое изумление: сколько мы, малыши младших классов, доставили хлопот нашим первым офицерам-воспитателям!

Люди собрали сюда из порушенного войною громадного края нас, познавших и муки голода, и холод. Что мы, дети военного времени, ели в ту пору?

В страшную зиму январско-мартовских боев 1943 года, когда Красная Армия освобождала наш маленький городишко Каменск, стоящий на берегу реки Донец, я лежал в бреду и беспамятстве от крупозного воспаления легких. Лишь горькие слезы мамы, холодные компрессы на моем горевшем огнем лбу, да отчаянные молитвы, с которыми она в голос [14] обращалась к Господу Богу, очевидно спасли угасающий во мне огонек жизни. А когда кризис миновал и я очнулся, пришло чувство голода. Мне очень хотелось есть. Чтобы чем-то накормить меня, мама оставляла меня одного, а сама исчезала. Она возвращалась ко мне, слабому, голодному, сжавшемуся под ворохом тряпья от страха за нее и себя, возвращалась из грохочущей взрывами снарядов и воем бомб жизни и приносила еду. Однажды она принесла большой, мерзлый, дурно пахнущий кусок конины, из которого сварила суп.

Весь 1943 год, вплоть до поступления в Новочеркасское Суворовское военное училище, мне постоянно хотелось есть. Из того голодного, страшного периода моего детства, помнится, самым большим для меня лакомством, как и для всей детворы нашего края, был кусок макухи - подсолнечного жмыха, который изредка где-нибудь добывала моя мама.

Неудивительно, что в первые дни и даже месяцы нашей суворовской жизни мы никак не могли наесться, хотя нас и отменно кормили. Как голодные галчата, набрасывались мы на еду, доотвала набивали свои желудки, припрятывая оставшийся от еды хлеб в свои карманы, чтобы съесть его в часы занятий или на досуге.

Детский организм, привыкший в течение долгого времени к голодному рациону, очевидно, не справлялся с таким обилием пищи, и многие из нас заболевали, поносили. Не хватало терпежа добежать до общей уборной во дворе. Особенно туго приходилось таким несчастным в слякотные и холодные ночи конца 1943-го и начала 1944 года, когда нужно было сонному надеть ботинки на босу ногу, свою шинелишку и галопом, под бурчание в животе бежать во двор, Куда проще было забежать в теплую шинельную рядом с нашей спальней и «поставить там мину». И смех, и грех!

Очень многие из нас - будущие генералы и полковники, моряки и доктора наук - по ночам «удили рыбу». В особенно холодные ночи в помещении спальни была бодрящая температура, и нас укладывали спать по нескольку человек на сдвинутые койки, укрывая поверх одеял нашими шинелями, а то и матрасами. Встать ночью по малой нужде и сбегать в умывальную комнату, где стояла поставленная на ночь параша, было для нас, хилых и сонных, намаявшихся за весь долгий день, великим мучением! И поэтому дежурный офицер-воспитатель всю ночь должен был будить нас и неумолимо заставлять сбегать в умывальную комнату, многих брал на руки и сам туда относил. [15]

В нашей огромной спальне, благодаря заботам офицеров-воспитателей, старшин и нашим, пока еще неумелым, стараниям были порядок и чистота.

Через 2 - 3 месяца ни уныния, ни рева не было. К тому же с первых минут нашей новой жизни мы попали в молодые, сильные руки наших пяти воспитателей - трех офицеров и двух старшин. Эти парни, фронтовики, прошедшие огонь и шквал боев, знавшие почем фунт лиха, теперь денно и нощно не спускали глаз своих с нас, малышей. Убежден, что никто так не любит детишек, кроме, разумеется, женщины-матери, как люди, пришедшие с фронта.

Первыми нашими воспитателями были офицеры-фронтовики, имевшие довоенный педагогический опыт. Это были в большинстве своем люди, искалеченные войной, контуженные или тяжелораненые, здоровье которых не позволяло отправить их снова на фронт. Два офицера-воспитателя, старший лейтенант Гаврилов и старший лейтенант Маняк, и командир роты капитан Чичигин были и нашими наставниками, и нашими папами-мамами, и няньками одновременно. О них я всегда вспоминаю с огромной любовью и восхищением.

Старший лейтенант Гаврилов, награжденный медалью «За отвагу», очень любил нас, мальчишек. У этого человека всегда находилось время поговорить с нами, почитать сказку, а чаще всего рассказать нам о героизме наших бойцов на фронте. Ведь мы были детьми войны и чутко прислушивались к сводкам Совинформбюро, к каждой весточке с фронта. Гаврилов учил нас всему: пришивать подворотнички, стирать носовые платки и пользоваться ими. Многие из нас не умели пользоваться даже туалетной бумагой, и наши строгие воспитатели и их помощники старшины внушительно, но не жестоко, отчитывали каждого, у кого на кальсонах появлялись «лисички». Гаврилов ненавязчиво, спокойно объяснял, показывал, терпение и такт этого замечательного человека были неиссякаемы. Пробыл он у нас три самых трудных месяца и все рвался на фронт, чтобы отомстить за погибшую жену и двоих маленьких сыновей. Все эти месяцы Гаврилов бомбардировал начальство рапортами, добился своего и ушел на фронт, где пал смертью героя, оставив в наших душах память о нем да детскую любовь.

Точно таким же был мой командир взвода старший лейтенант Маняк. Смуглый лицом, стройный и красивый, как кубанский казак, строгий и в то же время нежный. Как мы [16] любили этого человека, как льнули к нему! Сколько фотографий в старых альбомах хранятся у детей и внуков бывших суворовцев нашего младшего подготовительного класса, где в суворовской форме сидят, прильнув к молодому офицеру, мои друзья и товарищи! В конце зимы 1944 года Маняк подошел ко мне и сказал: «Коля, одевайся и пойдем со мной в город. Твоя мама просила, чтобы ты сфотографировался и выслал ей фотографию». Так появился в моей семье и у моих многочисленных родственников мой первый суворовский снимок, где я, пухлый, щекастый суворовец, прижался к плечу нашего Маняка.

Многие из нас подходили к нему и стеснительно обращались строго по уставу: «Товарищ старший лейтенант, разрешите мне называть Вас папой!» Леонид Абрамович (так звали нашего Маняка), хлопая длиннющими ресницами, прикрывавшими красные от недосыпания глаза, совсем не по уставному отвечал очередному мальцу: «Ну что ж, сынок, разрешаю!».

Однажды очередной «сынок», Витя Федотов, спросил нашего взводного: «Папа, старший лейтенант Маняк, а почему у Вас всегда красные глаза?» Маняк рассмеялся и ответил: «Та цэ ж я вас, сынков, по ночам караулю!».

И это было правдой, в чем я самолично убедился.

Мы знали, что наши офицеры и старшины сутками проводят время вместе с нами и возятся весь день, обучая и приводя нас в божеский вид. Как же должны были уставать наши молодые воспитатели за целые сутки напряженного труда, полного огромной ответственности и забот за жизнь ребятишек!

Однажды Витя Федотов, мой закадычный дружок, с которым сидел я за одной партой и спал рядом, предложил мне дневалить всю ночь вместо нашего Маняка. Я без колебаний согласился. После отбоя, когда все улеглись на покой, мы сказали Леониду Абрамовичу, ходившему вдоль кроватей и ворчливо увещевавшему неугомонных утихомириться и спать: «Товарищ старший лейтенант, спите эту ночь спокойно, мы за Вас подневалим. Даем Вам честное суворовское слово, не уснем до утра». Он шикнул на нас и приказал спать. Мы, смежив веки, сделали вид что спим, а сами следили за ним. Наконец, все утихли, а Маняк все ходил по рядам, заботливо укрывая уснувших. Но вот он шумно вздохнул, с хрустом потянулся и нырнул в маленькую каптерку за тонкой фанерной перегородкой. Скрипнула сетка солдатской кровати, потом [17] раздался здоровый храп.

Мы честно бодрствовали с Витей, рассказывали друг другу страшные истории, безбожно фантазировали, как бы мы геройски сражались с фашистами, если бы попали на фронт. А зимняя ночь давила на веки, раздирала в зевоте рот. Мы начали щипать друг друга, упрекать друг друга в слабости, в нечестности желания уснуть и прочих мальчишеских грехах. А ночь тянулась так медленно! И тогда мы вскакивали с наших постелей и начинали бегать по проходу между кроватей, делать различные упражнения, чтобы разогнать сон.

Не знаю, сколько времени продолжалось наше дневальство, но вот за тонкой перегородкой каптерки храп внезапно прекратился, скрипнула дверь и на пороге появился наш офицер-воспитатель. А утром, на общем построении, Маняк распекал перед всей ротой двух сонь, позволивших себе роскошь - спать, как «слоны в тропическом лесу» и проспать все на свете - и подъем, и физзарядку. Перед строем роты, низко опустив повинные стриженые головы, стояли двое злостных нарушителей воинской дисциплины. Нам было стыдно, что мы оказались такими слабыми и не смогли подняться после дежурства.

Будущему моряку дальнего плавания Коле Теренченко было в ту пору чуть больше десяти лет, а будущему полковнику Витюшке Федотову только что исполнилось восемь.

...Сколько ты ночей вот так вскакивал по многу раз за ночь, дорогой наш командир и отец, чтобы пройтись по рядам безмятежно спавших многочисленных твоих сынков, заботливо укрыть распроставшихся во сне, осторожно разбудить тех, кого нужно было сонного отнести к ночной параше, а таких было немало! Уже тогда, в зимние дни и ночи конца 1943-го и начала 1944 года в твоей буйной шевелюре появилась заметная седина. Какими золотыми звездами измерить твой повседневный подвиг на протяжении многих лет, в которые ты пестовал и лелеял своих питомцев?

И когда ты уходил от нас по приказу сверху, летом 44-го, чтобы заменить в одной из старших рот ушедшего на фронт офицера, горю нашему не было предела. Мы всем взводом втолкнули тебя в наш класс, забаррикадировали дверь и на приказ извне открыть ее отвечали дружным ревом. И на твоих глазах были скупые мужские слезы. Только твоим обещаниям не забывать нас мы вняли, подчинились и отпустили [18] тебя, навсегда оставив в своих мальчишеских душах.

.. .Спустя 45 лет, в декабре 1988 года, на встрече суворовцев-новочеркасцев, я видел группу полковников, одного генерала, почтительно беседовавших с крепким еще пожилым мужчиной с совершенно седой шевелюрой. Это был наш Маняк, наш Отец и Командир. Земной поклон Вам, дорогой Леонид Абрамович, и многие лета жизни! Живите еще долго, долго!

5. Строжайший и милейший Иван Иванович

Другим нашим кумиром был милейший Иван Иванович Чичигин, командир нашей младшей роты, капитан, талантливый педагог и воспитатель по призванию. Был он маленького росточка, но на голову выше самых высоких наших ребят - Валентина Баканова и Виталия Чучукина. Поначалу для нас, мелюзги, Чичигин казался высоким. Это потом, когда мы выросли и превратились в здоровенных парней, за нашими спинами Иван Иванович был совершенно не виден. Его маленькие глазки серого цвета, казалось, все замечали и всегда были доброжелательными. Великолепный сократовский лоб с мелкими морщинами украшал невзрачное личико нашего ротного. Его знаменитые круглые очки в целлофановой оправе с одной дужкой (вместо второй была веревочная петля) стали притчей во языцех. И мы, часто озоруя, ротой скандировали: «На стене висят Чичигина очки, рота, ап-чхи!» Это вызывало недовольство наших командиров, которые, чтобы утихомирить нас, зычно кричали: «Прекратить безобразие! Р-ро-тта, смир-но! Строевым мар-р-ш!».

Но иногда, доведенный до белого каления нашими дерзкими шалостями, Иван Иванович был страшен. Его маленькие глазки, пылавшие гневом и возмущением, казалось, вот-вот выскочат из орбит, его наклоненный вперед корпус зловеще нависал над проказником, трясущиеся руки он прятал за спину и зловеще, по-гусачиному, шипел сквозь зубы: «Что ж это ты говоришь, сосунок?»

«Сосунок» - любимое ругательное слово Ивана Ивановича. Иногда оно буквально испепеляло, но гораздо чаще ласкало наши уши. Тогда его маленькие глазки добродушно щурились, из них на нас, несмышленышей, лились ласка и любовь. «Эх вы-и, сосунrи-и!» - почти пел он своим тенорком. И нам было приятно слышать самое ругательное слово нашего ротного. [19]

Высокообразованный офицер, отличный педагог, он, помимо того, что был командиром нашей младшей роты, преподавал в старших классах историю СССР, географию, часто читал лекции не только в нашем училище, но и в городе, выступая перед рабочими и студентами. И в первой книжке о суворовцах, написанной Иваном Дмитриевичем Василенко, вкратце рассказывающей о нашем НчСВУ, о моих товарищах, наших офицерах и педагогах, часто упоминается наш ротный Иван Иванович.

Кстати, эта книжка «Суворовцы» была одной из первых публикаций в нашей стране о жизни суворовцев. Чичигин был описан и в известной повести Бориса Васильевича Изюмского «Алые погоны» в начале 50-х годов (об Изюмском рассказ впереди) под фамилией майора Тутукина.

Иван Иванович, помимо всего прочего, был хорошим баянистом, обладал приятным тенорком. И очень часто по вечерам, когда во всем громадном здании училища гасло электричество и зажигались керосиновые лампы, а чаще стеариновые свечи, темнота собирала в одном углу спальни нас, малышей, и мы пели под аккомпанемент баяна Ивана Ивановича наши любимые песни «Прощай, любимый город», «Три танкиста». Особенно нам полюбилась песня, которую мы пели чаще других вместе с офицерами и старшинами:

Когда мы покидали свой любимый край
И молча уходили на Восток,
Над синим Доном, под старым кленом,
Маячил долго твой платок...

Благодаря умению Ивана Ивановича Чичигина сплотить вокруг себя нас, его питомцев, его баяну и любви к музыке, зародилась в нашем училище художественная самодеятельность, ядром которой была рота «писклят» во главе с нашим капитаном.

По прошествии восьми лет Иван Иванович был переведен в Тамбовское суворовское училище. Последний год командуя нашей ротой, подполковник Чичигин очень любил на вечерних проверках прохаживаться, заложив руки за спину, вдоль нашего строя. Задумчивыми глазами, не замечая наших переглядов, смотрел сквозь свои знаменитые очки на своих «сосунков» постаревший наш командир и педагог. Он, казалось, весь уходил в себя, не слыша ни голоса дежурного офицера, ни голосов своих питомцев. Чтобы посмотреть некоторым [20] в лицо, Иван Иванович задирал голову вверх, ведь вся рота была выше его ростом. Вот стоит на правом фланге Саша Кулешов, Дима Стролькин, Витя Судья, Миша Сычев. И все как на подбор, богатыри-гимнасты, борцы, штангисты, боксеры. А вот Валя Свечинский, Боря Штанько, два Жоры рядом - Пелих и Корень. Боже мой! Ведь совсем недавно они были такими маленькими, болезненными, подолгу лежали в санчасти со своими ангинами и свинками! Казалось, еще вчера они занимали отвоеванное для него место в кинозале и наперебой звали к себе. Ссорились, ругались за право сидеть рядом с ним, а при демонстрации фильма, во тьме прижимались к нему, гладили по рукаву, а то и по лысой его голове...

Вытянувшись по струнке, стоит стройный юноша, Виктор Стацюра, общий любимец роты, способный художник и ротный запевала. А ведь, кажется, немного лет назад он, ротный, чуть с ума не сошел, услышав летним днем 1944 года душераздирающий крик щупленького, смуглого, похожего на цыганенка Витюши Стацюры. Его ненароком ужалила пчела, когда он в одних трусиках играл в общей куче детворы. Да ведь куда ужалила! Не в лоб или нос, а в самое больное, интимное место мужчины - в яичко, отчего оно распухло и почернело. И пришлось ему, Чичигину, бегом, на руках нести своего семилетнего питомца, зашедшегося в крике от невыносимой боли, в училищную санчасть. А это было расстояние немалое. Иван Иванович даже ходил позади строя, как бы удостоверяясь, тот ли это шкет, белобрысый Гузеев, принесший и ему, ротному, и всем офицерам столько беспокойства и хлопот. А сейчас ишь вымахал, настоящий гренадер!

Не знаю, так ли думал наш ротный или как-то иначе в эти минуты своего неслышного, задумчивого хождения перед замершим строем. Но рота стояла не шелохнувшись, строй еще более подтягивался, становился строже по мере приближения к нам этого человека. И вовсе не потому, что мы боялись укоризненного взгляда своего командира, упрека в нарушении заведенного порядка и дисциплины. Нет! Мы прекрасно понимали его состояние, боясь нарушить ход его мыслей, в которых, очевидно, было и торжество деяний рук его и гордость за нас, его питомцев.

6. Старшины - наши няни

...Не могу не вспомнить добрым словом двух старшин [21] нашей роты - Евгения Петровича Жирнова и совсем еще молодого, тощего и длиннющего Владимира Занина. Они были незаменимыми помощниками наших офицеров-воспитателей. Именно на плечи этих парней легли нелегкие заботы о нашем быте. Это их стараниями наше спальное помещение, шинельная и туалетная комнаты выглядели чисто, вполне уютно, а в спальне сохранялась в большинстве своем сносная комнатная температура. Ну-ка, потаскай на четвертый этаж дрова, чтобы натопить огромную спальню, где вместо половины стекол была фанера! А сколько воды перетаскали они, чтобы наполнить умывальник в две дюжины сосков! Они занимались подгонкой нашего обмундирования, учили нас пришивать вечно отрывающиеся пуговицы, чистить их мелом, чтобы они блестели. Занимались и нашими носовыми платками, и нашими сопливыми носами.

Особенно за сопли доставалось нашему Левушке Козину от старшины Занина, который не выговаривал букву «к». «Суворовец Хозин», - обращался гнусавым голосом Занин к Козину, - «Зайдите хо мне в хаптерку». И наш Левушка понуро плелся в каптерку, чтобы выйти вскоре оттуда с зашитыми за какую-то провинность «харманами». «Суворовец Хозин, носовой платок служит не для того, чтобы чистить им ботинки, а для вашего сопливого носа!».

Старшины следили за нашим одеванием по утрам и вели на физзарядку или утреннюю прогулку. Постоянно рвущиеся шнурки, сами собою развязывающиеся тесемки от кальсон - тоже забота наших старшин. Они были и нашими истопниками, и кастеляншами, и няньками.

Мы любили нашего старшину Евгения Петровича Жирнова, несмотря на свою молодость, уже опытного, отважного разведчика, воевавшего с фашистами в горах Кавказа. Он был веселого, общительного нрава, если кто-либо из ребят захнычет, Жирнов сделает все, чтобы его успокоить и развеселить. Устраивал с нами шумные игры или рассказывал про войну. Запомнились рассказы Евгения Петровича с яркими, живыми подробностями о том, как он ходил в ночную разведку, как перебарывал свой страх перед горной темнотой, когда любой камень на горном тропе казался фрицем. О том, как он со своим товарищем спасли от неминуемой смерти молодую женщину, когда четверо фашистов, привязав ее к дереву, хотели над ней надругаться. Это от старшины Жирнова мы впервые узнали, как трудно заколоть человека [22] кинжалом, даже если этот человек твой злейший враг...

7. Под Красным Знаменем

С трудом верится даже спустя 50 лет в то, что за один месяц стало возможным так организовать процесс обучения и воспитания ребят, что в день вручения Новочеркасскому суворовскому военному училищу Красного Знамени, все шесть рот, как один человек (разумеется, кроме больных), встали под Красное Знамя. Поистине титаническими стараниями и терпением двух офицеров и двух старшин удалось капитану Чичигину вывести в относительно армейском порядке горластую, беспокойную полусотню своих «писклят» на торжественное построение по случаю вручения училищу Красного Знамени 19 декабря 1943 года.

11 часов 45 минут. На аллее Пушкинской улицы фронтом к училищу состоялось торжественное построение. Заместитель Командующего СКВО генерал-лейтенант Сергеев вручил начальнику училища Красное Знамя. На параде присутствовали гости из Москвы, Ростова. Председатель облисполкома тов. Киларенко вручил подарок - портрет Суворова. Всем гостям и приглашенным были вручены красиво оформленные пригласительные билеты. Один такой билет как реликвия хранится в семье полковника Бориса Алексеевича Тимошенко (выпускника 1953 года). Билет завещан ему отцом, нашим преподавателем конной подготовки с первых дней образования училища. После парада в городском театре состоялось торжественное собрание, слушали доклад начальника училища генерала Климентьева В. Г. «О задачах Суворовских училищ». После торжественного обеда в училище смотрели кинофильм «Суворов».

25 марта 1944 года. Внезапно, посреди учебного дня трубач проиграл сигнал тревоги. По коридорам пронеслось: «В училище приехал маршал Советского Союза Семен Михайлович Буденный с проверкой! Приказано одеться и построиться у здания училища». Мы быстро и без лишней суеты оделись и выстроились на центральной аллее. Рапорт Буденному отдал краса и гордость училища, орденоносец богатырского роста командир 1-й роты капитан Литвиненко. Приняв рапорт, Семен Михайлович подошел к начальнику училища генералу Климентьеву, облобызался со своим старым товарищем, с которым вместе воевал еще в гражданскую. После небольшого митинга наш «Батя», генерал Климентьев, обратился [23] к нам: «Суворовцы! Не ударим в грязь лицом, покажем нашу строевую выучку дорогим гостям и маршалу Буденному!».

И все училище под бурный марш стало проходить коробками мимо гостей. Семен Михайлович был восхищен подтянутостью, выправкой и строевой выучкой наших старших рот и от души хохотал, когда мимо проходила, а, вернее, пробегала рысью последняя , наша рота. Дело в том, что у нас еще не было опыта прохождения общей колонной под духовой оркестр. Старшие роты шли нормальным шагом, а для мелюзги их один строевой шаг равнялся двум нашим. Наша рота в конце концов стала терять положенный интервал от идущих впереди. Чтобы как-то сохранить его, ряды нашей колонны вынуждены были увеличить шаг, и самым маленьким пришлось, придерживая штанишки с красными лампасами, бежать на рысях, догоняя остальных. Кто-то наступил на штанину впереди идущему и тот упал, но быстро поднялся. Вспотевшие, пунцовые от волнения пробежали мы перед хохочущим Буденным.. .

Через 22 года, в 1966 году, Виктор Иванович Дронов (выпускник НчСВУ 1952 года, военный режиссер и кинооператор, при встрече с Буденным напомнил ему об этом посещении. Маршалу хорошо запомнился из этого парада эпизод, когда малышка-суворовец споткнулся и упал во время торжественного прохождения. «Штаны у него спустились - он и упал», - с улыбкой вспомнил Буденный.

А тогда, в мартовский туманный день 1944 года, Семен Михайлович написал на радость суворовцам и командирам в книге отзывов: «При посещении мною училища я был восхищен быстрым построением воспитанников по тревоге с соблюдением строевого порядка и формы одежды. Внешний вид, опрятность, выправка и ответы на приветствия заслуживают похвалы. Желаю воспитанникам-суворовцам целиком и полностью использовать для себя широкие возможности, предоставленные Советским Правительством, в деле получения общего образования и воспитания в духе преданности нашей Родине и Коммунистической партии. Желаю воспитанникам успехов и быть достойными офицерами своего Отечества и великих русских полководцев».

Так, в декабре 1943 года, став под свое боевое Красное Знамя, мы, мальчишки, опаленные войной, приобщились к великому воинскому братству. Вручением Знамени был признан [24] статус нашего училища как воинской части.

В те далекие годы, когда я жил и учился под боевым Красным Знаменем Новочеркасского СВУ, я услышал две истории, сходных по своему смыслу и значению, отдаленных друг от друга более семисотлетним слоем времени. Первую историю рассказал нам наш замечательный педагог, преподаватель истории Борис Васильевич Изюмский на одном из своих уроков.

...Орды хана Батыя заливали кровью русскую землю. Сжигали покоренные города, истребляли русичей, не желавших идти в татарскую кабалу. Однажды Батый наблюдал, как орда татарских конников, окружив немногочисленный отряд русских воинов, стала истреблять их. Один за другим падали русичи под ударами татарских сабель в неравном бою, пока не остался один. Совсем еще молодой, ловкий и сильный русский воин искусно защищался, поражая своих врагов. Все же участь его была предрешена, он об этом знал и все же продолжал яростно защищаться. Тогда грозный хан приказал своим воинам: «Этого смельчака не убивать, ко мне его живым! Я хочу посмотреть, из какого материала сердце русича!».

Кто-то из татар ловким ударом кривой сабли отсек руку русского воина вместе с мечом и его приволокли к Батыю. Перед тем, как вырвали из его груди сердце, синеглазый воин, шепча молитву, осенил себя обрубком правой руки. (Эту же историю я прочитал несколько лет назад в великолепном историческом эссе «Память» Владимира Чивилихина, к великому сожалению, уже покойного).

А вот другая история.

Весна 1945 года. Одна из советских дивизий, штурмовавших Берлин, натолкнулась на ожесточенное сопротивление фашистов и не могла продвинуться дальше. Задержка дивизии на этом участке грозила срыву всей операции. И тогда командир дивизии передал боевой приказ полкам: «Боевые Знамена на линию огня! Вперед, в атаку!». И боевые полки в порыве ринулись со своими знаменами вперед с криком «Ура!» Одному из знаменосцев осколком снаряда отрезало правую руку по самый локоть, а в этой руке он держал знамя полка, и оно упало на землю вместе с отрезанной рукой. И тогда знаменосец схватил свою отрезанную руку вместе со знаменем в левую руку, поднял знамя вверх и пошел навстречу пулям, пламени, к своему бессмертию! [25]

Он был простым русским парнем, это я точно знаю, он остался жив и награжден орденом Ленина. Может, он и сейчас жив и находится среди нас, обыкновенный советский человек, с необыкновенной русской душою и сердцем.

Если ты жив, низкий поклон тебе, мой легендарный современник! Уж не прапрапрародич ли ты тому русичу, который молился обрубком правой руки перед лютой смертью на глазах у жаждущего видеть живое русское сердце свирепого завоевателя?

Эту удивительную историю рассказал мне в июле 1946 года в Персияновских лагерях один молоденький старшина, участник штурма Берлина, очевидец этого необыкновенного случая, произошедшего в его дивизии.

Я обращаюсь к читающим эти строки. Дорогие соотечественники! Может быть, кто-либо из вас подскажет, где, в каких изданиях, книгах зафиксирован этот удивительный случай человеческого порыва, гордость духа русича? Может быть, кто-либо из художников нарисовал картину, изображающую легендарного знаменосца в память и назидание потомкам? Так хочется верить, что этот эпизод из Великой Отечественной войны не будет забыт в памяти народной!

8. Первые потери

Вот на каких примерах воспитывались мы, суворовцы, под своим родным Красным Знаменем. И когда умер от менингита наш товарищ, совсем еще мальчик - Витя Мышкин, мы провожали его в последний путь всем училищем, через весь город шли с нашим Красным Знаменем в траурном молчании. От той же болезни скончался не доживший полтора года до торжественного выпуска суворовец Тадиашвили. У Тодика (так мы его звали) не было родных, отец и все старшие братья погибли на фронте, мать умерла в войну, других родственников не было. Зато были несколько сот его братьев-суворовцев. Мы сами вырыли ему могилку, и лучшие из нас удостоились чести нести гроб с его телом. Мы покрыли его нашим суворовским стягом и дали трехкратный прощальный салют. На прощальной панихиде в числе немногих выступил офицер-воспитатель Тодика капитан Терсков Серафим Феофилактович. Среди печальной тишины негромко звучал его голос, а из глаз катились слезы.

...Почти сорок лет спустя, в 1989 году, на очередной [26] встрече суворовцев-новочеркасцев на трибуну вышел совсем пожилой мужчина, представился и рассказал, что все эти годы, он, Серафим Феофилктович Терсков, из года в год ухаживал за могилкой рано ушедшего из жизни суворовца Тодиашвили, его питомца По призыву С. Ф. Терскова присутствующие в зале собрали нужную сумму денег на новый обелиск и оградку.

Разве могло быть иначе у питомцев Терскова, Маняка, Бовкуна, Изюмского и многих других наших воспитателей и педагогов, учивших нас из года в год отзывчивости, взаимопомощи, поддержке, уважению к памяти прошлого, верности своему Знамени?

:Так начиналась наша новая жизнь от подъема и до отбоя. Каждый день, окантованный жесткими рамками воинского распорядка дня и дисциплины, приносил что-то новое, захватывающе интересное, и мы жадно, глазами, ушами, всей душой впитывали каждый день нашего бытия.

Воинская дисциплина ни в коей мере не подавляла в нас все то, что присуще каждому ребенку-неумную тягу к движению, неугомонность, неистощимую любознательность. Стоило офицеру-воспитателю скомандовать: «Рота, вольно, разойтись!» - как только что стоящий по струнке, подтянутый, красивый строй маленьких солдатиков превращался в галдящую, клокочущую ораву сорванцов, с которой наши офицеры и старшины справлялись с трудом.

9. Наш Батя - генерал

В снежную зиму начала 1944 года, когда строевые занятия проходили на училищном дворе и раздавалась команда на перерыв: «Рота, вольно, разойдись!» - мы затевали снежные баталии и невольно переключали залпы наших снежков на своих командиров. Однажды, попав в такую ситуацию, наш взводный старший лейтенант Маняк, смеясь сказал нам: «Хлопцы, нехорошо всем нападать на одного, давайте взвод на взвод, только командиров, чур, беречь!» Какая жаркая баталия разгорелась на снежном плацу! Взвод Гаврилова старался напасть на нашего Маняка и свалить его; мы же отчаянно защищали своего командира и от ударов снежков, и от лезущих на нашу стенку гавриловцев. В азарте снежного сражения, забыв про все мы не услышали, как сигнальная труба оповестила о следующем часе занятий.

И вдруг раздалась зычная команда: «Смирно!» О, ужас! Перед нами стоял наш Батя, грозного вида усатый генерал [27] Климентьев! Что там немая сцена из гоголевской комедий «Ревизор»!... Ни в какое сравнение не идет она с тем, что увидел бы посторонний наблюдатель, окажись он рядом с местом снежного побоища! Где кого застала грозная команда, там и приняли мы положение «смирно». Некоторые лежали на снегу, вытянув руки по швам. Запыхавшийся, весь в снегу, потерявший где-то в пылу сражения шапку, подбежал старший лейтенант Гаврилов с рапортом: «Товарищ генерал! Рота младшего подготовительного класса занимается строевой подготовкой!».

«Ну каковы же успехи в вашей, гм-гм-строевой подготовке?» Неловкое молчание. И вдруг генерал спросил: «И вообще, кто кого?» Глаза нашего Бати, озорно сощурившись, посматривали на нас. Мы поняли, что «раздолбона» не будет, стали подниматься с земли, смущенно отряхиваться, поправлять свою одежду.

И вдруг, неожиданно для нас, генерал, улыбаясь в свои буденновские усы, заявил нам:

«А что, мужики, кто собьет с меня папаху снежком, тот будет героем! Ну, кто самый смелый и ловкий?!».

Он стал от нас в некотором отдалении и, заложив руки за спину, стал подбадривать оробевших «мужиков» на геройский поступок. Да-а, заробеть было отчего!

Наконец робость наша прошла, и мы стали по одному подходить к отмеченной черте и, старательно целясь, кидать снежки в генеральскую папаху. И все мимо! Наш генерал стоял, как вкопанный, громко смеялся и называл нас «мазилами». А очередные стрелки, входя в азарт все мазали и мазали. Наконец, генерал скомандовал: «Стоп, пехота! Ну-ка, Гаврилов, теперь становись на мое место ты!».

Он подошел к утоптанному барьеру, снял перчатки, расстегнул генеральскую шинель, крякнул, ловко слепил снежок, прицелился в снисходительно улыбающуюся физиономию нашего взводного и с первого раза угодил снежком точно между глаз Гаврилова! Ликующее «Ура!» прокатилось по всему двору, а наш Батя стоял и заразительно смеялся. Отсмеявшись, он велел нам заниматься дальше и удалился. Такие вот были неуставные взаимоотношения между старшими и младшими, между подчиненными и командирами. Это еще что! Ребята старших рот впоследствии, между прочим, рассказывали, как однажды наш Батя, увидев игравших ребят, настоял на том, чтобы и его приняли в эту игру. [28]

Игра состояла в том, что один из игравших становился по-ребячьи раком, а другой прыгал через него.

Не могу представить себе нашего Батю, солидной комплекции, стоящего в неподобающей генералу позе, а какого-нибудь паренька, вроде Пети Лысова, лихо скачущего через генеральскую спину! Ведь в азарте игры при неудачном прыжке можно было, позабыв о том, что играешь с генералом, дать под генеральский зад такого пенделя, что тот непременно бы зарылся носом в землю.

Таким был наш первый начальник училища, наш дорогой Батя генерал Василий Григорьевич Климентьев.

У него была сабля удивительной красоты, которую он надевал в торжественных случаях. Об этой сабле стоит рассказать подробно, ибо она принадлежала бухарскому эмиру и попала к нашему генералу не случайно.

В гражданскую войну войска Туркестанского фронта под командованием Михаила Васильевича Фрунзе наголову разбили армию бухарского эмира и принудили его к капитуляции. При подписании акта о капитуляции эмир по воинскому обычаю снял с пояса свою саблю и передал ее победителю, то есть Фрунзе. Михаил Васильевич стал разглядывать драгоценное оружие. Ножны сабли были украшены мелкими рубинами, переплетавшимися в сложный арабский рисунок, золотой эфес также был усыпан драгоценными камнями, клинок из дамасского синеватого булата был сработан лучшими мастерами Востока.

Любуясь драгоценным оружием и зная ему цену, Фрунзе вдруг раздумчиво спросил у окружающих его: «А что, товарищи, если мы этот клинок подарим лучшему командиру Туркестанского фронта? Возражений не было, а лучшим командиром фронта оказался молодой взводный, отчаянный рубака, храбрейший воин, будущий генерал Климентьев, наш Батя.

Иногда, по нашим просьбам, он давал возможность посмотреть этот клинок нам, его питомцам, и мы с восхищением любовались удивительной саблей. Этот клинок после кончины генерала Климентьева был передан на хранение в музей Советской Армии родственниками покойного, где клинок экспонируется и поныне.

10. Письма на Родину

...Классные комнаты, где мы проходили школьные азы [29] наук, располагались в том же здании, только двумя этажами ниже. В них стояла бодрая комнатная температура, по помещениям гуляли сквозняки, и нас почти всех одолевали и насморк, и кашель. Учебников в первое время было крайне мало, на 3 - 4 человека один букварь и один задачник. Писали мы свои палочки, крючочки, буквы чаще карандашом на половинках тетрадного листа. А по вечерам усердно занимались 2 - 3 часа самоподготовкой. «Жу-жу», - мирно жужжал класс. Маняк ходил между партами, наклонялся то к одной, то к другой стриженой «пчеле», молча подправлял тот или иной крючочек, букву на тетрадном листе, так же молча брал чьи-либо хрупкие ребячьи плечи и выпрямлял их, чтобы не горбились за партой, правильно сидели при чтении или письме. Раз в десять дней на самоподготовке проходил вечер письма. Офицер-воспитатель раздавал нам по листку бумаги, а чаще всего бланк фронтового письма, представляющий собою лист бумаги, на одной стороне которого была картинка плакатного образца - танк, несущийся на врага, герой-летчик или пехотинец. Вверху справа надпись: «Смерть немецким оккупантам!» - и место для адреса. Внутренняя сторона листа - для короткого письма. Затем лист перегибался и склеивался нанесенным по краю клеем.

Мы усердно сопели над этими короткими, немудреными, по-детски наивными письмами своим мамам, передавая приветы своим сестренкам и братишкам, бабушкам и дедушкам, всем дальним и близким родственникам, друзьям и знакомым, даже Жучкам и котам Васькам. А в конце письма сообщали о своем отличном здоровье, самочувствии, хорошей учебе и желали всем того же. Маняк активно помогал нам в этом трудном деле и даже диктовал нам по слогам отдельные слова и фразы.

Когда внезапно гас свет, а это происходило очень часто, тогда на каждой парте ставился кусочек стеариновой свечи. Почти у каждого из нас был свой кусочек свечи, с которым мы не расставались. Это была по тому времени большая ценность для нас - свет и свое маленько тепло, у которого можно было погреть озябшие руки и мокрый нос. И опять, как ни в чем ни бывало, мирное жужжание.

В те времена фильмов было мало, даже довоенных. И самым любимым фильмом ребят был «Чапаев», который я видел еще до войны, затем десятки раз в военное время и даже после войны. Этот фильм никогда не надоедал, и мы, [30] мальчишки, знали его наизусть. Каждый жест Чапаева, Петьки и даже второстепенных героев фильма был изучен, каждое слово, целые монологи мы знали и могли повторить. И когда офицер-воспитатель выходил из класса, встает бывало, со своего места этакий «Чапай» лет семи-восьми и спрашивает своего товарища по парте; «А ну-ка, скажи мне, если белые наступают, где должен быть командир?»... Или другой «Чапай» говорит назидательно другу, разглядывая шишку на его лбу: «Ты ранен? Ну и дурак! Ты боевой красный командир и подставлять (пауза) свою голову под каждую дурацкую пулю (двойная пауза) не имеешь никакого права!»

Особый эффект вызывало следующее действие: нарушая мирную тишину, кто-либо вставал, резко, как выстрел, хлопал крышкой парты и петькиным голосом орал на весь класс: «Тихо, товарищи, «Чапай» думать будет!».

Новых картин было мало, и «Чапаев» все скакал и скакал на своем боевом коне в наши кинозалы. Когда дядя Саша (так звали нашего киномеханика) проходил мимо нас с коробками для кинолент, мы ему задавали традиционный вопрос: «Что привез, дядя Саша?» А он в ответ: «Чапаева». Кто-то из толпы: «А когда перестанешь возить «Чапаева?»- «Мальчики! Как только Василий Иванович переплывет на ту сторону Урала, так сразу и перестану». Появлялась вера, что все-таки Чапаев переплывет! И шли вновь и вновь смотреть «Чапаева» с надеждой на чудо.

«Александр Невский», «Минин и Пожарский», «Богдан Хмельницкий», «Георгий Саакадзе», «Суворов», «Кутузов», «Щорс», «Котовский» - все эти фильмы сыграли большую роль в воспитании духа патриотизма, любви к нашей многонациональной советской Родине, к нашим далеким и близким героическим предкам не только в нас, суворовцах, но и у всей советской детворы, всего народа.

Да, подавляющее большинство моих сверстников жили в войну впроголодь, испытывая жесточайшие лишения, очень многие из них работали у станков, на колхозных полях, помогая взрослым ковать Великую Победу над фашизмом. А на нас с экранов кино глядели суровые лица наших далеких предков, вливая в нас новые силы, поддерживая великую веру в торжество справедливости, силу разума и гуманизма.

Чудесное свойство настоящего искусства благотворно влиять на душу и сознание масс было сильнее офицерских [31] речей и директив и помогало нашему многострадальному народу выдюжить, выжить в то военное лихолетье.

11. Уроки немецкого

Самым удивительным, запоминающимся было то, что с первого класса мы стали изучать иностранный язык. Наш взвод изучал немецкий язык, а гавриловский взвод английский. На класс было всего четыре учебника немецкого языка довоенного издания. Фамилия нашей первой преподавательницы немецкого тоже была немецкой - Фогельсон Марта Яновна. Она была уже немолода и уж очень походила своим обличьем на мышь. Мы тут же окрестили ее деликатным немецким словом «Maus» (Мышь). Но как же Марта Яновна добра к нам, как терпелива в объяснении довольно сложного для усвоения материала! Иногда она расставляла нас по всему классу и играла с нами в незатейливые детские игры и все на немецком языке!

Только мы стали более или менее «шпрехать», как к нам пришла новая преподавательница. Это была поистине «железная немка» по фамилии Харламова. Среднего роста и возраста, плотная, очень энергичная и по-своему симпатичная. Ох,

и жучила же она нас! По восемь-десять человек успевала она спросить за один час урока, не забывая при этом объяснить и новый материал. Офицер-воспитатель схватился за голову, заглянув через неделю после ее прихода в классный журнал, - сплошные колы и двойки! Только что благополучный класс превратился в сплошных двоечников по немецкому языку.

- Ничего, ничего, у вас отличные, способные мальчики, - бодро успокаивала взводного наша «Харламиха», - я из них сделаю настоящих немцев!

А как она проводила свои уроки! Быстро войдя в класс и поздоровавшись с нами не по-уставному: - Здравствуйте, мальчики! - она, энергично потирая руки, как бы предвкушая удовольствие, с хода начинала опрашивать «мальчиков» по предыдущей теме. Вызывала к доске сразу четырех человек. Двоих с лицевой стороны доски заставляла спрягать по два-три глагола в настоящем и прошедшем времени, двое других на задней стороне доски-вертушки вспоминали склонение нескольких существительных мужского, женского и среднего рода. Задания этим четверым были даны так хитро, что ни списать, ни подсказать не было никакой возможности. [32]

За подсказку она ставила непременный кол. Пока эти «страдальцы» под неусыпным надзором «железной немки» отдувались у доски, она быстро опрашивала с места еще нескольких человек. Стоило кому-то задуматься и сделать большую паузу, следовал певучий голос: «Материла не знаете, ставлю вам «два». Одному «два», другому, третьему.

А как она боролась за наше произношение! Хваталась за голову, смеялась, вышучивая наше рязанско-саксонское произношение. И все остро, метко и, самое главное, не обидно.

В классе на ее уроках всегда стоял шум и гам, а то и веселый смех. Мы спорили с нею, укоряли за излишнюю требовательность и строгость, а она в ответ укоряла нас за леность и нежелание учить язык великого Гете, Шиллера и Маркса... «И Гитлера с Геббельсом», - ехидно ввернул кто-то в ее речь. «Врете, паршивцы!» - Харламова гневно стукнула кулаком по столу. «Ни Гитлер, ни Геббельс не определяют народ и его язык!». Это был один из редких случаев, когда мы видели нашу Харламову в большом гневе.

Однажды в класс вошел, привлеченный шумом, начальник учебной части в большом звании и строго спросил: «Что здесь происходит, почему в классе нет дисциплины?» Харламова, вытянувшись в струнку в таком же тоне произнесла: «В классе нормальная учебная обстановка, идет нормальный процесс обучения. Не мешайте мне, пожалуйста, покиньте класс!» Начальник молча покинул класс, а мы были поражены смелостью и независимостью нашей преподавательницы. В училище ходили слухи, что Харламова еще и не так отвечала некоторым начальникам педагогики, смело отстаивая методы и принципы обучения.

Она мало когда жаловалась на нас нашим командирам за наши порою дерзкие выходки, а мы, как ни странно, почему-то не обижались на нее за строгость к нам и многочисленные «двойки». Через некоторое время Харламову отозвали для работы на иностранном факультете нашего Новочеркасского политехнического института, и к нам пришел новый преподаватель немецкого языка, совсем еще молоденькая младший лейтенант Фридрих Мария Романовна. Она была поражена отличным знанием своего предмета в нашем классе, кого не спроси - быстрый и четкий ответ с почти правильным немецким литературным произношением.

Забегая вперед, хочу сказать, что преподавание иностранных [33] языков - немецкого, английского, французского было поставлено так же хорошо в нашем училище, как и остальных предметов. Иностранный язык котировался на уровне с математикой, физикой или литературой. С третьего класса мы стали сдавать экзамены по всем предметам, в том числе по биологии, ботанике и, конечно же, по иностранному языку. Не сдавшие экзамена на осенней переэкзаменовке оставались на второй год, а чаще всего отчислялись из училища. Из года в год требования к знанию языка жестко повышалась. Мы обязаны были знать биографии своих великих предков: полководцев Суворова, Кутузова, биографии Ленина, Маркса - и обязательно свою биографию. Должны были знать по выбору несколько стихотворений великих немцев - Гете, Гейне, Шиллера, знали «Интернационал» на немецком языке.

Много внимания уделялось переводам газетного, журнального и в особенности военного текста. В конце обучения в Суворовском училище каждый урок иностранного языка от начала и до конца проводился только на иностранном языке.

Можно верить или не верить в написанное мною о преподавании иностранных языков в нашем Новочеркасском СВУ. Но вот архивные данные за 1962 год:

Пятнадцатый выпуск (последний)

Выпущено - 56 человек.

Медалистов - 16 человек.

В этом году, в соответствии с директивой УВУЗ от 26.03. 62 года за ? 332, с 21 по 23 июня были проведены экзамены по английскому языку на получение квалификации военного переводчика. Из 18 человек, сдавших госэкзамены по английскому языку на «отлично», 11 человек выдержали экзамены и получили удостоверения!

Спустя многие годы после военной службы, работая моряком загранплавания и не раз бывая в Германии я, успевший уже многое позабыть из того, чему когда-то обучался, легко общался с немцами в повседневной жизни. Однажды я долго беседовал с одним немцем моего возраста. Говорили о жизни в наших странах, об обычаях. Затем перешли на искусство и литературу. Немецкий камрад выразил удивление, откуда советский моряк довольно неплохо знает «дойч»; знает даже Гейне и Гете. Я не стал рассказывать ему свою биографию на немецком очень многое бы пришлось рассказать моему [34] немецкому современнику и о своем суворовском детстве, и военной молодости. На прощание мой собеседник вдруг спросил меня: «Скажите, камрад Николай, каково ваше кредо?» И я, совершенно не думая о том, правильно ли это, впопад или невпопад, без запинки отчеканил фразу, которую любил повторять Александр Васильевич Суворов: «Горжусь тем, что я русский!».

Мой интерес к серьезной музыке в тот ранний период моего детства страннейшим образом опять-таки связан с именем Василия Ивановича Чапаева. В фильме «Чапаев» есть интересный эпизод: белогвардейский офицер - этакое свиное рыло - сидит и, закрыв в экстазе глаза, что-то играет на рояле. А денщик под эту музыку натирает паркет. Эта сценка у нас, мальчишек, вызывала взрыв смеха, поток острот. Как же, перед нами был злейший враг, сумевший так подло погубить Чапаева. Вот мы и кричали во время демонстрации этого эпизода: «Эй, ты, боров, а ну-ка хрюкни!». Но музыка, которую играл белогвардейский офицер, буквально завораживала, чем-то тревожила, рождала смутные ассоциации и волновала, заставляла задуматься. Было в ней что-то величавое, успокаивающее, и на душе становилось удивительно тихо и умиротворенно, как в лунном саду, где много цветов.

:Это была «Лунная соната» - бессмертное творение великого маэстро Бетховена. Чуть позднее мы познакомились с другой бетховенской мелодией - увертюрой к трагедии «Эгмонт», которую разучивал наш училищный оркестр в Персияновских лагерях, готовясь участвовать в окружном смотре-конкурсе духовых оркестров. Помню, как над лагерем несется на многие версты окрест то величавая, то печальная, то гневно-тревожная мелодия. Первые несколько дней она вызывала у нас раздражение, но через неделю мы уже привыкли к ней, она несомненно полюбилась нам. А когда оркестр уехал на конкурс, как будто стало чего-то не хватать в нашей повседневной жизни. Не было «Эгмонта», не было Бетховена. Таково свойство настоящей великой музыки. После самоподготовки и ужина - наше личное время. Длинные, иногда морозные, а чаще слякотные вечера мы проводили в спальне, уже обжитой нами, ставшей для нас родным домом. Время это принадлежало всем нам и никому из нас в отдельности. Три месяца жизни одной большой семьей сделали свое дело. Время уныния, слез и тоски по [36] дому родным и близким быстро прошло. К тому же слезы счиались у нас, как и у всех мальчишек, признаком слабости, а ведь мы мечтали быть сильными и смелыми. Поэтому, если кто и плакал от обиды, сильного ушиба или ненароком подмороженного пальца на лыжной прогулке, над плачущим подтрунивали.

Между прочим, самых маленьких наших товарищей мы любили, заботились о них и не обижали. Они жили среди нас в атмосфере негласной опеки, были нашими любимцами, даже баловнями и по прошествии многих, многих лет мы вспоминаем в первую очередь именно их, самых маленьких наших товарищей - Бориску Кандыбу, Жору Пелиха, Сашуню Дудникова, Юру Денисова. Наверное, это можно объяснить тем, что любовь к нашим младшим братишкам и сестренкам, оставшимся дома, для которых мы совсем недавно были и няньками, и защитниками, интуитивно переносилась на самых маленьких наших суворовчат ...

12. На досуге

В часы личного времени мы занимались делом - подшивали свежие подворотнички, стирали загрязненные носовые платки. Запас ниток с иголкой мы всегда носили в лицевой стороне шапки или в фуражке - привычка, привитая нам нашими воспитателями на многие годы.

Нужно было надраить мелом латунные пуговицы на наших гимнастерках, шинелях и латунную бляху. На утреннее построение не станешь в нечищенных ботинках, старшины строго спрашивали с нас за наш затрапезный вид. А почистить ботинки по тогдашним временам тоже было проблемой. Гуталина не было, и в ход шла густая артиллерийская смазка, в которую мы добавляли уголь, графит, отчего сапожные щетки закоксовывались и практически выходили из строя.

По вечерам нам читали газеты, журнал «Красный воин». Книг в первое время было мало. Большинство из нас читало по слогам, поэтому приходили к нам на помощь или офицеры-воспитатели, или наши юные агитаторы - Витя Стацюра или Юра Бирюков. Он читал бегло, без запинок, выразительно, правда немного шепелявил, но это не портило общего впечатления. Он был нашей гордостью и достопримечательностью: слабенький телом, с огромной головой, он всегда приходил на помощь офицеру-воспитателю или ротному в читке. Он обладал феноменальной памятью, его огромная [36] голова (прозванная нами в шутку между собой почему-то «пивным котлом»), казалось, все знала, все понимала и помнила. И если кто чего не знал, но очень хотел узнать, тех отправляли к Бирюкову: «Спроси у Юрки, он все знает».

Лучшие наши начинающие поэты и художники Коля Шапошников, Юра Бирюков, Витя Стацюра вели ротную стенгазету «Суворовец».

Многие годы все стензагеты всех шести рот НчСВУ носили одно название - «Суворовец». И хотя это вызывало справедливую критику со стороны взрослых и корректные попытки заставить нас изменить их название как-то по-другому, пооригинальней, негласно отвергались всеми ребятами. И годами висели на самых видных местах коридоров, ленинских комнат газеты только одного названия - «Суваровец». Кстати, общеучилищная газета, которую редактировал офицер-воспитатель старшего подготовительного класса ст. лейтенант Глущук И. А., тоже называлась «Суворовец».

Как я уже упоминал, в помещениях часто гас электрический свет, и старенький баян Чичигина, видавший виды, собирал нас вокруг него. Мы пели фронтовые песни (а их было много): «Огонек», «Вьется в тесной печурке огонь», '«Ой, Днипро, Днипро, ты широк могуч...», и конечно же нашу любимую «Когда мы покидали свой любимый край». Эта песня легла в основу концерта художественной самодеятельности, которую деятельно готовило все училище.

Концерт состоялся 8 апреля 1944 года. Открыла концерт наша младшая рота. В центре с баяном сидел Иван Иванович Чичигин, по бокам от него и сзади в несколько рядов его беспокойное воинство. Как мы старались! Бурными аплодисментами провожал зал каждую спетую маленькими певцами песню! Особенный успех выпал на долю песни «Вечер на рейде». Пели мы ее не совсем обычно. Иван Иванович играл вступление, а за сценой как бы издалека раздавался красивый баритон нашего офицера-воспитателя Маняка, певшего запев, а припев подхватывала вся рота.

В тот период у нас не было в роте художественного руководителя. Чичигин был и нашим учителем пения, и аккомпаниатором, и дирижером в одном лице.

Львиная доля аплодисментов досталась самому маленькому суворовцу училища Боре Кандыбе. Когда он строевым шагом вышел на нашу низенькую сцену, в зале поднялся шум, многие повставали с мест, чтобы разглядеть чтеца-декламатора. [37] Послышались выкрики: «Не видно! Пусть станет на стул!» Пришлось улыбавшемуся Ивану Ивановичу вынести из-за кулис табурет и водрузить на него Бориску, отчего он «подрос» до роста капитана Чичигина.

Я в училище пришел, сразу смех кругом пошел:
Все сказали: маловато что-то росту для солдата,
Но когда мундир надел и за парту в классе сел,
Воспитатель-офицер ставить стал меня в пример:
«Он хотя и маленький, но зато удаленький,
Он хотя и небольшой, зато учится с душой!»

Раз пошли мы все в поход, а кругом шумит народ:
«Он от строя отобьется, на руках нести придется».
Тут оркестр ударил марш, четко шаг считает наш
И я слышу, как за мною говорят совсем другое:
«Он хотя и маленький, но зато удаленький,
Он хотя и небольшой, а шагает все ж с душой!»

Стихи были написаны специально для Бори сержантом Лариным по известному стихотворению Солодаря. Был в ту пору Боря Кандыба ростом 1 метр 5 сантиметров.

После нас выступили старшие ребята. Прекрасно сплясал «Казачка» Валентин Краснов из старшего подготовительного класса, Валико Гомелаури (ныне генерал-майор) спел на грузинском языке песню «Сулико», а в зале подхватили на русском. Юный армянин в национальном костюме под бубен исполнил армянский танец.

Кстати, о культе личности Сталина. Что мы, дети, в начале 1944 года знали о великом отце всех времен и народов? Да почти ничего! Нас воспитывали офицеры-фронтовики, молодые, образованные, ершистые, независимые. Командуя ротами, батальонами в битвах Великой Отечественной войны, они десятки раз смотрели в лицо смерти. Познавшие великое фронтовое братство, они знали цену и словам, и поступкам, и смертным людям, и богам. Они не могли не задуматься над событиями последних довоенных лет, трагедии 41 года. Мне кажется, наши офицеры-воспитатели оберегали наши детские души от того, во что сами интуитивно не верили, не могли верить, исходя из здравого смысла, из жизненного и фронтового опыта. Впрочем, если и были разговоры о Сталине, то велись они скупо и сухо, без подробностей, без подобострастия, не оставляя заметного, яркого следа в наших душах, в нашей памяти. [38]

13. Открытие Суворова

Имя Александра Васильевича Суворова было на устах и детей, и взрослых.

Образ Суворова пришел к нам с киноэкрана в довоенном фильме «Суворов». Все, что написано о великом русском полководце в печати, было разыскано и передано нам в училище. Чудом уцелевшие во время войны и оккупации нашего края старинные фолианты дореволюционных времен, цветные диапозитивы - все шло в ход. Не раз в годы нашей учебы в СВУ проходили общеучилищные конференции по изучению биографии и наследия Суворова. В них принимали участие все роты, весь педагогический коллектив училища, приглашались солидные ученые из Ростова и Москвы.

Очень хорошо помню одну из первых таких конференций. Училищный клуб забит до отказа. Малышня сидит на коленях взрослых ребят, в зале такая духота, что, несмотря на холодную погоду, пришлось открыть окна. Было несколько докладов, освещающих жизнь и деятельность полководца. Походы Суворова иллюстрировались показом цветных диапозитивов, которые проектировались на большое полотнище экрана. Генерал Климентьев, хорошо знавший биографию Суворова, его стратегию и тактику, становился у экрана, с резким визгом вынимал из драгоценных ножен клинок своей знаменитой сабли и острием клинка, как указкой, показывал направление движения суворовских колонн во время перехода через Альпы. Конференция продолжалась несколько часов с перерывами и никто не сматывался с нее. Нам было интересно. Мы жадно ловили каждое слово лекторов, и не было слушателей благодарнее нас, ребятни. Обычно после таких конференций, шли десятки, сотни вопросов к нашим педагогам, офицерам-воспитателям, и они, превосходно образованные, высокоэрудированные, охотно делились с нами своими знаниями. Мы впитывали в себя суворовскую науку побеждать, его методы воспитания солдат. Знали про все его походы и победы, поражались его любви и жажде к знаниям. Ведь он был не только военным до мозга костей, но еще и отличным поэтом, историком, философом, знал около десятка языков, включая латинский, древнегреческий, читал на древнегреческом Гомера, Горация и Платона. Его неистощимую любовь к знаниям всегда подчеркивали наши педагоги. [39]

«Знайте, суворовцы, - часто говорили нам, - таким, как Суворов, можно стать лишь тогда, когда будешь трудолюбив, настойчив и любознателен. Всегда помните завещанные вам, его потомкам, слова: «Потомство мое, возьми себе в пример героя древних времен. Иди за ним вослед, поравняйся, обгони - слава тебе!».

Эти слова, начертанные на большом полотнище, висевшем в центральном вестибюле нашего здания, повторялись в наших ротных стенгазетах. Ребята старших рот вычерчивали подробные схемы походов Суворова, всех его сражений. Они так дотошно изучали тактику сражений Александра Васильевича, что иные из них даже имели наглость критиковать некоторые (по их мнению) ошибки и просчеты великого полководца. В то время ходили слухи, что кто-то из старших ребят в пылу споров об этих «просчетах» Суворора даже набили друг другу физиономии!

Уж не Виктор ли Васильевич Скоков, будущий генерал-полковник, бывший командующий Прикарпатским военным округом, доказывал таким способом правоту своему оппоненту, будущему генерал-лейтенанту Андресяну Грач Амаякови-чу, начальнику штаба Северо-Кавказского военного округа? Вполне вероятно, что так и было - мы все бредили в то время Суворовым!

Где-то были найдены рисунки образцов одежды всех родов войск суворовских времен. Все было красиво срисовано на большие листы картона и развешано по коридорам здания. Фантазия юных художников рисовала сражения при Фокшанах, на реке Рымник, взятие Измаила и т. д.

Суворовец Володя Ступников из первой роты одно из первых своих стихотворений посвятил Александру Васильевичу Суворову.

Хочется отметить очень любопытную особенность нашего тогдашнего суворовского воспитания: с нами не сюсюкали как с несмышленышами наши педагоги, воспитатели или лекторы в своих беседах, информациях или лекциях. Как взрослым людям, делались лекции или политинформации о положении на фронтах.

Мы не слышали в то время фраз типа: «Детки, мы хотим избавить вас от забот..., детки, мы хотим, чтобы у вас было счастливое детство..., детки, мы хотим сделать для вас... !

Нам говорили: «Суворовцы, вы живете в тяжкое для Родины [40] время..., ваш долг..., несмотря ни на что, вы обязаны... Для вас, как в свое время для Суворова, не должно существовать слова «не могу», «не знаю» ...».

Мы воспринимали эти слова как должное и не по дням, а по часам взрослели...

В сентябре 1990 года мы с моим другом детства Виктором Федотовым, полковником запаса, поехали в Новочеркасск на 25-ю встречу суворовцев-новочеркасцев и остановились у его старенькой мамы, нашей тети Анечки, так мы ее называли всей ротой. Все та же крохотная квартирка, что и 45 лет назад, где часто бывали наши мамы, родственники, приезжая проведать своих сыновей-суворовцев. Здесь побывала чуть ли не вся наша младшая рота. В увольнении, зная гостеприимный, хлебосольный характер Витиной мамы, мы часто забегали сюда попить чаю или перекусить что-нибудь вкусненькое. Порою ночевали у нее по 8 - 10 человек. Она стелила нам на полу, смеясь, приговаривала: «Ничего, ничего, всем места хватит, все поместитесь!».

Такой же, в мать, и наш Федотыч, приветливый, хлебосольный, бескорыстно помогающий многочисленным друзьям, однокашникам, знакомым, чем может. Только не в мать Виктор одним - насмешник, остер на язык, любит шутку, подначку.... Сколько же народа перебывало у Федотыча, приезжая в Москву по делам или проезжая через Москву транзитом! И попробуй не остановиться у него, не навестить или не позвонить! Узнает - насмешек в свой адрес не оберешься!

: Буквально накануне встречи, 15 сентября, Виктор, уйдя по своим делам в город, пришел домой сам не свой, чем-то расстроенный, и рассказал следующую историю, произошедшую с ним. В городе он повстречался с группой юношей и обратился к ним с каким-то вопросом, объяснив им, что он бывший военный и приехал сюда на встречу суворовцев. Один из парней на полном серьезе спросил у Виктора: «А Вы что, служили вместе с ним, этим Суворовым? Это хорошо, такие встречи нужны!». Федотов почувствовал, как его круглые глаза становятся квадратными, оглядел наших простых советских ребят, подумал, не розыгрыш ли это? Нет, ребята были настроены вполне уважительно к солидному мужчине. Виктор поспешно распрощался с ними и пошел своей дорогой.

Вот так-то! Наши дети и внуки уже не знают, кем для нашего Отечества был Александр Васильевич Суворов! [41]

Не пощечина ли это нам, их отцам и дедам, отдавшим свой талант, свои силы и здоровье без остатка армии, производству, за большими и малыми делами на благо Отечества, не удосужившимся объяснить, рассказать своим детям и внукам об исторических корнях нашей истории, литературы, о наших предках?

... Дни проходили за днями, становилось все теплее, наступала весна 1944 года. Мы с нетерпением ждали тепла, благодатного южного лета. Важным событием для всех нас, всего училища в один из первых дней июня была поездка в город Ростов-на-Дону.

Впереди училища шел, блестя надраенными трубами, оркестр, за музыкантами шел бравый генерал с буденновскими усами, придерживая рукою саблю необыкновенной красоты. За ним знаменосцы, возглавляемые капитаном Тимошенко, грудь которого украшали многие ордена и медали. И, наконец, стройные колонны юношей и мальчиков в суворовской форме - брюки навыпуск с красными лампасами, черные мундиры, подпоясанные ремнем, с золотыми галунами на воротниках и рядом сверкающих пуговиц, алые погоны, черные фуражки с красным околышем.

Это было красивое, эффективное зрелище! Пожалуй, ростовчане ничего подобного не видели с довоенных времен. Мы прошли по центральной улице сильно разрушенного, но прекрасного в молодой летней зелени южного города. Казалось, весь народ высыпал на мостовые и с изумлением взирал на нас. Восхищенные взгляды, даже слезы умиления и крики: «Ура суворовцам, будущим офицерам!» Мы шли в нашем общем училищном строю, четко печатая шаг. Вот оркестр заиграл мелодию песни, в центре колонны целый взвод начал запевать нашу строевую суворовскую:

Нас Родина-мать вдохновляет,
Растит нас советский народ.
Пусть каждый из нас зашагает
С суворовской песней вперед!

И все училище грянуло припев:

В учебе будем мы примером,
В строю покажем образцы,
Заветам Суворова - верны,
Чтоб Сталин сказал - молодцы! [42]

Слова к этой песне написал наш первый суворовский поэт и музыкант, гордость нашего училища, старшина Ларин. Чья музыка к этой песне - точно сказать не могу, но мы считали ее Ларинской.

Дальше