Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Часть вторая.

Становление

1. Будние дни

В Ростове мы пробыли один день. Побывали в цирке, смотрели интересную программу с участием знаменитого Кио, сами дали несколько концертов художественной самодеятельности. Усталые, но довольные поездкой, поздно вечером того же дня вернулись в родной Новочеркасск. После войны наше училище каждый год в октябрьские и майские праздники ездило в Ростов для участия в торжественных парадах Северо-Кавказского военного округа.

И снова напряженные будни. Нас хорошо кормили, прекрасно одевали, все самое лучшее страна старалась дать детям. Отрывала от фронта, экономила на снарядах, танках, чтобы эти средства использовались на спасение от голода и нужды своего подрастающего поколения. И Родине-матери удалось это сделать.

Помню, как мы ликовали в конце весны 1944 года, когда все наше училище переобули в новые, красивые ботинки, присланные из США, как дар американского народа советским детям! Правда, радость наша несколько померкла, поскольку после первого же обильного дождя подметки этих ботиночек совершенно раскисли. Оказалось, что подметки были сделаны из прессованного картона. Дело поправили наши училищные умельцы-сапожники: Алексеев, Дукин и Доронин ловко прибивали к американским ботинкам добротнее русские подметки из кожи. Мы были рады и этому, ведь дареному коню в зубы не смотрят. Зато американская тушенка, бекон, сгущенное молоко, яичный порошок, даже финики, которые шли в рисовую кашу, были отменны. И все это шло нам из США, как нам тогда говорили, безвозмездно. Однажды по какому-то случаю нам дали по шоколадке каждому, а на обертке надпись: «Маленький подарок Советским детям от евреев Мексики». Да, такое не забывается и никогда не забудется ни детьми той поры, ни нашим советским народом! [43]

Зимний период обучения выявил недостатки нашего воспитания и обучения. Чтобы так напряженно заниматься, нужно было иметь крепкое ребячье здоровье, а этого как раз нам и не хватало. Ведь пришли мы сюда слабенькими, хилыми, отнюдь из сытой жизни. Хорошее питание, однако, не давало хорошего здоровья. Мы часто болели в слякотную, а порой и в морозную зиму и весну 1944 года. Наша маленькая санчасть во главе с военным врачом майором мед. службы Янкиным и его верным помощником старшим лейтенантом Бестаевым всю зиму была переполнена болевшими ребятами. Мест в санчасти не хватало, и больных отправляли в военный, госпиталь.

Зиму мы занимались в основном в помещении, поэтому командование училища поставило перед коллективом задачу закалить ребят в период весенне-летнего обучения физически, сделав основной упор на занятия на свежем воздухе. Учебную программу было решено продлить до осени.

Семь часов утра. Горнист играет утренний подъем. Через несколько минут все училище в одних трусиках и ботинках выстраивалось на плацу для физзарядки. Под старинный полонез, который исполнял наш оркестр, мы делали физические упражнения, затем под кавалерийский марш Котовского пробежка вокруг плаца с постепенным переходом на спортивный шаг. И очень часто во главе бегущей спортивной трусцой колонны ребят бежал человек крепкого телосложения с лихими усами в генеральских бриджах, державшихся на подтяжках поверх майки. При беге наш «Батя» часто оборачивался: не отстают ли его питомцы.

Конечно же в училище, как и в любом большом коллективе, находились «сачки», отлынивающие от физзарядки. Самым хитрым и умным «сачком» среди нас был Витя Гузеев. Как только начиналось построение на физзарядку, так среди нас не оказывалось нашего Гузея! Долго наши старшины не могли понять, куда же прячется этот шустрый, маленький Гузеев? Он, будто бы прикрытый шапкой-невидимкой, исчезал при общем построении. И все же он попался. Оказалось, его «шапкой-невидимкой» была обыкновенная суворовская шинель самого высокого из нас - Вали Баканова. Как только раздавалась команда на построение, наш Витек быстро нырял в шинельную, становился под вешалку, на которой висел длинный ряд шинелей, прикрывался самой большой и стоял не шелохнувшись, пока не стихнут голоса. Наш Гузей, [44] конечно же был наказан, хотя командир роты во всеуслышанье отметил его находчивость и умение маскироваться.

Самое смешное и курьезное состоит в том, что Витя Гузеев всю свою суворовскую и курсантскую жизнь категорически игнорировал утреннюю физзарядку, хотя, повзрослев и вытянувшись, увлекся, как и все мы, спортом, стал отличным спортсменом. Он был хорошим гимнастом, отличным штангистом, хорошо играл в футбол. Вряд ли теперь не то что шинель - плащ-палатка последнего размера прикроет этого могучего, гренадерского роста полковника Виктора Ивановича Гузеева.

После утренней физзарядки - заправка коек, туалет, обязательное, неукоснительное обливание холодной водой, приведение в порядок помещения, своего обмундирования. После 2 - 3 уроков - второй завтрак. А после всех уроков в классе - занятия на воздухе: час строевой подготовки, остальное время - спортивные игры, в основном лапта, городки, «чижик».

Поначалу, во дворе НИМИ, у нас не было ни спортивного плаца, ни спортинвентаря, даже спортплощадок. В то время, когда мы, мелюзга, занимались своими детскими играми во дворе, сражались на деревянных саблях, играя в войну, наши старшие товарищи занимались серьезным делом.

В училище была своя небольшая конюшня и около двух десятков строевых лошадей. И наши старшенькие с форсом гарцевали на них, ездили то рысью, то галопом, брали барьеры. Под руководством опытного кавалериста, капитана Тимошенко, они занимались конным спортом. А в свободное время обихаживали своих пегих, вороных или белых лошадок, чистили их стойла, конюшню, кормили. За старшими ребятами уже числилось оружие - настоящие винтовки системы Мосина образца 1898/30 года, и они уже ходили на стрельбище.

2. Дронов - наш друг и будущий кинорежиссер

Так как кино демонстрировалось в училище только по субботам и воскресеньям, в будние дни офицеры-воспитатели «крутили» нам диапозитивы или пленки на стареньком кинопроекторе. Сказки «Три поросенка», «Маугли», «Дикие лебеди» тоже пользовались у нас популярностью. Но этих пленок и диапозитивов было слишком мало. И тогда у Вити [45] Дронова из старшего подготовительного класса созрела идея создать свой кинопроектор и свой фильм. Патрон с лампочкой, шнур с вилкой пришлось выклянчить у старшины, картонный ящик - не проблема. Долго возился с механизмом увеличения и передвижения ленты, но после долгого, солидного осмысления все же добился своего. Рисовали на ленте простой бумаги рисунки, промасливали ее своей порцией сливочного масла со второго завтрака и - кино!

Дронов сам был неплохим рисовальщиком, а тут еще ребята его отделения, увлеченные Витиной идеей, видя его неказистое детище, его проектор, готовый к работе, помогли разработать шутливый сценарий будущего фильма и нарисовать на бумажной ленте необходимые рисунки. Через некоторое время мы просмотрели свой фильм под названием «Наши клички». «Пропечатали» в этом фильме и офицера-воспитателя Павла Григорьевича Белобровца, во взводе которого в творческих муках рождался этот «фильм». Однажды Павел Григорьевич написал в ротную стенгазету статью, в которой резко критиковал своих подчиненных. Критика была справедливой, но ребята были уязвлены не критикой, а анонимностью автора. Ведь всем было известно, кто написал статью, зачем же скрывать свою фамилию под псевдонимом «Око»? Так и, прилипло «Око» к старшему лейтенанту Белобровцу. На одном из вторых завтраков было молоко в бутылках, ребята посдирали с бутылок этикетки и, отрезав в слове «молоко» первые три буквы, расклеили оставшиеся бумажки со словом «око» в коридоре, классе, даже на качающемся маятнике больших часов, стоявших в главном училищном коридоре...

Мог ли тогда, летом 1944 года Витюша Дронов даже подумать о том, что это его случайное увлечение станет впоследствии делом и смыслом его жизни? Ныне Виктор Иванович Дронов, подполковник запаса, режиссер и кинооператор военной студии. На его счету немало научно-популярных фильмов о космических спутниках связи, учебных фильмов, на которых учатся и воины Советской Армии, и курсанты военных училищ, и даже слушатели академий.

Наш Дроныч всегда был с фотоаппаратом, и обычно ребята просили его сфотографировать их. А кому Витя отказывал? И я часто бессовестным образом эксплуатировал безотказность и доброту Виктора, хоти и не был его другом. [46]

Когда он только успевал отпечатывать сотни фотографий своих просителей? Ведь на нем лежало столько обязанностей и всевозможных общественных, комсомольских поручений и нагрузок.

Годы не изменили нашего Дроныча. Такой же мягкий, деликатный и безотказный. Всегда поможет и в беде, и в повседневной жизни. Какое счастье иметь таких друзей!

3. Экскурсии

Очень часто мы совершали дальние прогулки в центральный городской сад или к речке Тузловке, что протекает у подножия холма, на котором стоит наш город Новочеркасск - столица Донского казачества. Или ходили на обширный травяной луг за Тузловкой, где раздевались до трусиков и играли на траве, устраивали различные состязания. Купались в неглубокой реке, бесстрашно ловили здоровенных раков (их в ту пору было превеликое множество). За лето большинство из нас научилось плавать, и под бдительным оком офицеров, старшин, а также наиболее развитых своих товарищей мы барахтались в теплой воде. Дисциплина во время купания была жесткой. Одно отделение купается 15 минут, другие лежат на солнышке, загорая и наблюдая за купающимися, терпеливо ожидая своей очереди. Как только последний из купавшихся выходил из воды и ложился в отведенном отделению месте, раздавалась команда: «Второе отделение, в воду!» - и мы с шумом и криком устремлялись к воде.

Иногда мы ходили на экскурсии по предприятиям нашего города. Один раз мы побывали в городской типографии, где печатались настоящие газеты, разные брошюры, потом посетили стекольный завод, побывали на заводе револьверных станков, где работало очень много молодежи, наших сверстников - ребят и девчат лет 15 - 16-ти. Они работали на различных стайках, ковали Победу вместе со взрослыми, работая для фронта. Мы с любопытством смотрели на их работу, завидовали их умению делать настоящие детали к настоящим станкам. Нам тоже очень хотелось стать полезными Родине, и мы завидовали этим ребятам. А юным работягам, смотрящим с высоты своего рабочего положения на нас, сытых, в красивой форме, очевидно, также было завидно. Мы это прекрасно чувствовали и понимали. [47]

С большой охотой мы посещали госпитали, где лежал раненные на фронте воины, и хотя вид искалеченных войной людей был нелегким зрелищем для детской психики, выступали со своими концертами на маленьких, временных сценках госпитальных клубов, переполненных ходячими ранеными и выздоравливающими. А для неходячих, прямо в палатах, пели песни, читали свои стихи.

Надо было видеть, с каким удовольствием и вниманием смотрели перебинтованные, покалеченные войною люди, совсем еще молодые, и перешагнувшие зрелый возраст - на свое будущее в суворовской форме, как мягчали суровые лица, разглаживались жесткие морщины, как теплели глаза!..

4. Мой дорогая мама

В одно из воскресений лета ко мне подбежал кто-то из моих товарищей и сообщил неожиданную новость: ко мне приехала моя мама и ожидает меня в комнате для свидание В груди ощутился какой-то холодок, я неожиданно для себя разволновался и опрометью бросился туда. За восемь месяцев пребывания в училище, честно говоря, я не очень-то скучал по маме. Она была далеко, новизна каждодневных впечатлений, дружный и шумный ребячий коллектив, учеба как то заслонили самое дорогое для меня существо, на свете, короткие письма из дома были не в счет. С робостью я переступил порог комнаты, полной народа, где стоял веселый шум, сделал несколько шагов и стал глазами искать среди посетителей маму и не нашел ее! Я, грешным делом, подумал, что это розыгрыш моих друзей, резко повернулся и хотел выбежать из комнаты. И тут у самых дверей я увидел мою красивую маму! Она стояла у двери, изумленно глядела на меня, молча улыбалась и плакала. Так мы стояли несколько мгновений друг перед другом, затем я оказался в ее объятиях. Она смеялась сквозь слезы, ощупывала меня, вертела в разные стороны и даже зачем-то понюхала мою стриженую голову. Она узнавала меня и не узнавала! Перед ней все же был ее сын, ее сорванец Николка, розовощекий, пухленький, в аккуратной суворовской форме.

Холодок отчуждения быстро прошел, мы смеялись, вспоминая прошлое, рассказывали, перебивая друг друга, про свое житье Мама привезла из дома кучу новостей, и все хорошие. И живут они распрекрасно (?), и по карточкам все [48] дают: хлеб, крупу и даже сахар. Так что нечего за нее беспокоиться (мама, конечно же, лукавила, и я это прекрасно понимал). Самая сногсшибательная новость, привезенная мамой из дома, - наша Раиса принесла потомство: двух козлят - Борьку и Люську! Я, в свою очередь, захлебываясь, рассказывал маме, какие у меня славные товарищи, героические офицеры-воспитатели, как здесь все замечательно и как мы хорошо живем. По моей розовощекой физиономии мама понимала, что это все так и что ее сын не врет.

Я глядел на свою красивую маму, отмечая новые морщинки на ее прекрасном лице (в ту пору быстро старели наши мамы), замечая усталость в ее глазах... Чуть позже я узнал, с каким большим трудом отпросилась она с работы на двое суток, чтобы съездить и проведать свое чадо, по которому очень истосковалась, с каким трудом влезла в переполненный вагон-теплушку и ехала до Новочеркасска с двумя пересадками. Кто ездил в ту пору по железной дороге, тот прекрасно знает, что это такое.

Несколько часов свидания с мамой пролетели, как одна минута, и она стала собираться в обратную дорогу. Я проводил ее до центрального выхода и долго смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Она шла, часто оглядывалась и плакала. И у меня на душе было нехорошо. Все же я был еще ребенок. Чувствуя комок в горле, я побежал к себе наверх, заперся в шинельной и, уткнувшись в полу чьей-то шинели, дал волю слезам. Тогда только я понял, почему мои товарищи по роте после отъезда родителей, приезжающих проведать их, запирались в шинельной.

Но жизнь брала свое. В хороводе быстротекущих дней детская печаль быстро забывалась, а слезы высыхали.

5. Из книг в жизнь

Именно в первый год учебы я пристрастился на всю жизнь к чтению. Первой была толстенная книга под названием «Водители фрегатов». Джеймс Кук, Крузенштерн, Дрейк буквально очаровали меня! Мог ли я тогда предположить, что более четверти века спустя буду ходить теми же курсами, какими ходили эти отважные мореплаватели, что и над моею головою так же, как и над их будет таинственно мерцать в ночном небе Южный Крест, что сердце мое будет также трепетать при виде далекого берега после долгих, тяжких [49] месяцев плавания по пустынному океану. Мыс Горн, Мыс Доброй Надежды, Гренландия и айсберги Антарктики, пролив Дрейка и Великий океан - в каких самых фантастических снах мальчишке могло присниться такое, что много лет спустя стало моей повседневной жизнью на долгие годы! Именно в морях начал я писать эти воспоминания, уступив просьбам младшей сестренки Вали, просившей рассказать ей о моем детстве, о котором она ничего не знала. Весной 1980 года, идя к берегам Антарктиды, мы попали в жесточайший шторм, длившийся неделю. В этом памятном мне урагане я и начал писать, за два месяца написал, а потом и отослал сестренке свои первые тридцать листов убористого текста. И на восемь лет забыл о написанном...

К числу первых прочитанных книжек относится «Они сражались за Родину». Первые главы романа, вышедшие в 1944 году, я читал с упоением, буквально проглотил ее, все понял и осознал, ибо был очевидцем тех боев, в тех местах, где воевали шолоховские герои - Лопатин, Стрельцов. Я был очарован и сочной, колоритной речью персонажей романа. На этом языке, сколько себя помню, говорили все окружающие меня люди: и родственники в хуторах и городках края, в котором я родился и вырос, и знакомые шахтеры, и вовсе незнакомые люди.

С тех лет мой великий земляк стал моим любимейшим писателем, имя которого произношу с благоговением.

Книгочеев в нашей роте было много, с книгами мы не расставались ни днем, ни ночью. Брали их в наши дальние прогулки, чтобы почитать на природе, пряча их под нашими гимнастерками, так как держать книги в строю не разрешалось. А на ночь клали их себе под подушку.

6. Первая любовь

Другим увлечением тех детских лет, начавшимся весной 1944 года, была музыка. Одни записывались в струнный оркестр, тренькали на балалайках, мандолинах, а мне почему-то понравился рояль - этакое черное, как жук, несуразное чудище, из которого можно извлекать музыку. Может быть, тут сыграло мальчишеское, а может, неосознанное еще классовое самолюбие: неужели дворянам и прочим буржуям из фильмов можно играть на рояле прекрасную музыку, а нам, детям рабочих и крестьян, нельзя? Тресну, а научусь играть [50] на рояле не хуже того киношного белого офицера! Мальчишеская самолюбивая цель вскоре переросла в стойкое и долгие увлечение. Но здесь меня поджидала беда, которая чуть было не погубила мой интерес к музыке. Неожиданно для себя я влюбился в нашу преподавательницу музыки Галину Макаровну Листопадову. Когда я впервые открыл дверь класса, куда пришел проверить свой слух и музыкальные способности, я буквально остолбенел! Мне навстречу шло дивное существо, так поразительно красива была совсем еще молоденькая наша преподавательница, стройная, тоненькая, как березка.. Я не мог оторвать глаз от ее лица, от ее огромных черных глаз под тоненькими стрелками бровей.

На первых нескольких занятиях я не понимал, что со мною происходит. Вроде бы и соображаю нормально, как и все мои товарищи по роте, а приду на занятия к Галине Макаровне, ничего не идет в голову, никакие объяснения не лезут в мою башку, чувствую себя балдой и от этого еще больше теряюсь. Страшно хотелось глядеть на ее лицо, в ее огромные, черные глаза под соболиными бровями. Но я не мог поднять свой взор, боясь, что она заметит в нем изумление, восторг, все поймет и рассмеется. А когда она своими тонкими изящными пальчиками пыталась поправить мои пальцы, с обкусанными ногтями и заусеницами, неумело нажимавшими клавиши, я конфузился, отдергивал руку, краснел и еще больше терялся. Постепенно я пришел к мысли, что я просто, как последний слабак, как хлюпик, влюбился в эту девушку и ужаснулся. А тут еще мой горький жизненный опыт подтвердил великий грузинский поэт Шота Руставели в своей поэме «Витязь в тигровой шкуре», которую я только что одолел и все хорошо понял. Надо же, Автандил, такой героический парень, храбрейший витязь, на протяжении долгого времени мучается из-за какой-то девчонки! Ему бы бить персов, напавших на его любимую Грузию, а потом идти на помощь Дмитрию Донскому, в его борьбе с проклятыми татарами, а он терзается, переживает из-за этой самой любви!

И ведь недаром мудрый Шота горько предупреждает в своей толстенной поэме:

Будь от женщины подальше, хоть и труден сей обет.
В душу влезет; завладеет, от нее спасенья нет!
И внезапно вам изменит...
Горе женщине доверить хоть какой-нибудь секрет. [51]

И, чтобы избавиться от своей слабости и быть в собственных глазах мужчиной, я решил бросить занятия по классу фортепиано и заняться балалайкой. Тоже ведь музыкальный инструмент, хоть и о трех струнах. Но не тут-то было! Наш «папа» Маняк зорко следил за каждым своим сынком и, прознав, что я перестал посещать уроки музыки, вызвал меня в канцелярию и провел тщательное расследование. Объяснить ему суть дела, значит расписаться в своей слабости, и я стал плести какую-то чепуху. Маняк подвел итог расследования: «Ты отъявленный лентяй, да и к тому же неблагодарный поросенок. Встать! За мной шагом марш!» - скомандовал он решительно. Зная, куда он меня поведет, я уныло поплелся за ним.

Сдав отъявленного лентяя улыбавшейся Галине Макаровне, Маняк стал о чем-то говорить с ней и я не узнал его голоса! Что может сделать только лишь присутствие молодой, красивой девушки с настоящим решительным и храбрым командиром!

С этого дня произошло мое «выздоровление». Я стал спокоен, внимателен к объяснениям Галины Макаровны и уже не отдергивал своих пальцев, когда она поправляла их на клавишах. А однажды я заметил, как исподтишка зыркал на нее мой товарищ Толик Бородаенко, который также занимался у Галины Макаровны, и какое у него было восхищенное выражение глаз. И другие ребята постарше нас с Толиком были поражены тем же самым «недугом». В этом я точно убедился.

Но Галина Макаровна была тонким педагогом, со всеми была ровна, терпеливо обучала нас музыкальной грамоте, заставляла развивать пальцы разными гаммами, арпеджио, сокрушалась над видом ссадин и царапин на наших пальцах. Обычно она играла какую-нибудь красивую мелодию, просила выбрать из сыгранного, что кому понравится, а затем уже шел разговор о выбранной тобою мелодии и разучивание. Она прекрасно играла, и мы часто просили ее сыграть что-нибудь красивое. Так мы, благодаря Галине Макаровне Листопадовой, вплотную познакомились с произведениями Глинки, Чайковского, Бетховена и других великих музыкантов мировой музыкальной классики.

Трудовой, напряженный день кончался вечерней прогулкой, вечерней перекличкой и пением гимна. В 1944 году государетвенным [52] гимном вместо «Интернационала» стал другой гимн, с иной музыкой и обязательным пением на вечерней поверке. Вся Красная Армия, исключая, конечно, фронтовые соединения, участвующие в боях, все военные подразделения в тылу, в одно и то же время пели Гимн Советского Союза.

И над засыпающим городом далеко разносилась величавая мелодия, сотни мальчишеских голосов исполняли торжественный Гимн.

7. Встречи с героями

... Нашими кумирами, конечно же, были фронтовики. Сколько рассказов перечитали мы о наших героических бойцах и командирах, воевавших на фронте! В то время массовым тиражом печатались листовки с грифом: «Прочитал - передай товарищу!» И мы жадно читали каждую такую листовку - весточку о наших воинах-богатырях, проявлявших чудеса героизма на фронтах Великой Отечественной войны. Как жаль, что забыт этот опыт агитации и пропаганды военных лет. На листовках, в брошюрах сжато обобщался героический опыт воевавшего народа, его героев, лучшие образцы поэзии и прозы. Ведь и Василий Теркин, и бравый солдат Швейк, и великий комбинатор Остап Бендер, и шолоховские герои пришли в народ из этих сереньких брошюрок фронтовых лет!

...А вот видеть фронтовиков живыми, всамделишными, приходилось редко. Они скромно делали свое дело, ходили в атаки на ненавистного врага, умирали или залечивали свои тяжкие раны в тыловых госпиталях. Мы ловили каждую возможность пообщаться с ними или поговорить, когда встречали их на улицах города. Вспоминаются две встречи с фронтовиками. Однажды, играя в городском саду, мы увидели бравого молодого моряка, гулявшего по аллеям сада. Мы тут же окружили его, позабыв наши игры. Густая ребячья толпа буквально облепила молодого героя. Мы галдели, умоляя его, явно смущенного нашими горячими просьбами, рассказать, где и как он воевал с фашистами на фронте. Наконец он сдался, сел на скамью, надолго задумался и стал рассказывать. Каждый из нас старался протиснуться к нему поближе, потрогать его форменку или просто прикоснуться на миг к нему. Мы ловили каждое его слово и жадно разглядывали [53] его медали «За оборону Одессы», «За оборону Севастополя», «За оборону Сталинграда», «За отвагу»! Мы понимали, что это такое! Перед нами был настоящий герой, и он был для нас богом и даже выше бога, ибо мы прекрасно осознавали, что значит побывать в таких кострах, как Одесса, Севастополь, Сталинград и остаться в живых!

В июле 1944 года мы прознали, что в городе находится настоящий Герой Советского Союза. Немногие, видевшие его, рассказывали, что это был совсем еще молодой майор без одной руки. Нам всем, конечно же, хотелось повидать всамделишного Героя и, поговорить с ним, и счастливый случай улыбнулся нам. Идя как-то из города в свое расположение ротной колонной, мы издали увидели идущего навстречу нашему строю майора без правой руки. На груди его ярко на солнце горела Золотая Звездочка. Это был он! По строю от головы и до хвоста колонны прошелестели слова: «Братцы, это он, Герой!». Офицер-воспитатель по какой-то причине отстал от нас и плелся сзади. Нужно было самим принимать решение. У нас молниеносно созрел план - нам надо самим, самостоятельно поприветствовать Героя! Единая коллективная мысль, быстрый шепот от хвоста колонны к голове: «Пусть Валька Баканов командует!» Раздался звонкий мальчишеский голос: «Р-ро-та, строевым! Смир-рно! Равнение на Героя!». Майор смущенно приложил левую руку к головному убору и произнес: «Здравствуйте, товарищи суворовцы!».. Ликующее, благодарное: «Здравия желаем, товарищ майор!» - пронеслось по улице.

Мы шли в нашем суворовском строю строгие и торжественные, совершенно не задумываясь над этим фактом - одно поколение, израненное, покалеченное в боях за Родину, встречает свое будущее с алыми погонами на плечах, готовое и к будущим сражениям, и к подвигам.

Еще один интересный случай есть в повести Бориса Васильевича Изюмского «Алые погоны», произошедший с одним из моих товарищей. Юный суворовец, идя по городу, отдал честь полковнику. Тот не ответил на приветствие. Мальчишка, перебежав на другую сторону улицы, обогнал полковника, вновь перебежал на его сторону и отдал приветствие во второй раз и опять без взаимности. Тогда возмущенный суворовец обратился к офицеру: «Товарищ полковник! Я Вас по-приветствовал два раза! А Вы не ответили, как требует Устав». Полковник с удивлением оглянулся и увидел перед собою пацана в суворовской форме. Он на полном серьезе попросил у него прощения и дал ему пять рублей на мороженое. Будущему полковнику Васе Сердюку было в ту пору восемь лет. Впрочем, такой случай мог произойти со многими из нас. Там мы были воспитаны.

8. Каникулы

..Выполнив годовую учебную программу нашего обучения к осени 1944 года, командование сочло возможным отпустить нас домой (у кого он был) на десятидневные каникулы. Какой фурор произвели юноши и мальчики в черной суворовской форме в маленьких городках, поселках и станицах нашего края! Прохожие на них оглядывались, ребятня шла следом, вбирая на нас, как на экзотических животных. Нам, конечно же, было приятно всеобщее внимание. Родные тянули нас к своим родственникам и знакомым, а те к своим. Нас даже ощупывали - вправду ли этот мальчик, подтянутый и аккуратный, с начищенными пуговицами на мундирчике, с надраенными ботинками, год назад был хилым заморышем? Моя бабуля затащила меня даже в Церковь. Какой там был переполох! Хор певчих перестал петь, поп-батюшка на полуслове оборвал свою молитву, бабы и старушки даже крестились на меня, шепча: «Господи, иже еси, ангелочек спустился на землю!» А «ангелочек» в великом смущении поспешил ретироваться на свежий воздух. Знакомые мальчишки и мои друзья буквально смотрели мне в рот, исполняя все мои желания. Мои акции подскочили на невиданную высоту, когда я при случае подошел к пианино, стоявшему в фойе местного клуба, и вместо того, чтобы пробарабанить кулаками по клавишам, как бывало раньше, сел и сыграл простенький вальс.

И так на протяжении десяти дней. Мы гордились своим званием, достойно носили свою суворовскую форму. И если был искус поддаться уговорам старых друзей и попроказничать, совершить набег на чужой сад или огород, мы снимали свою форму, превращаясь в дерзких атаманов мальчишеских ватаг.

Наши мамы были горды своими сыновьями, а некоторые из них до того были переполнены этой гордостью, что иногда [55] шикали на его младших братьев: «Чего расселся, чего ковыряешь в носу? А ну-ка, почисть ботинки будущему генералу!» ...

9. Переезд

Новое здание, куда мы переехали, занимало обширную территорию, имело свой плац, большой участок земли с плодовым садом и огородом, много подсобных помещений. Оно находилось в центре города. Через дорогу - городской стадион, за ним драматический театр, тут же неподалеку городской сад. Через дорогу - музей Донского казачества, куда нас часто водили, а потом мы, позрослев, и сами бегали, вход для нас был бесплатным. Близко находился и Дом офицеров, куда нас часто водили на различные концерты и культмероприятия.

И речка Тузловка с полюбившимся лугом была в десяти минутах ходьбы.

Новое жилище оказалось для нас тесным, зато здесь было паровое отопление во всем здании, стекла во всех окнах, теплые туалеты на всех этажах. Особенно мы остались довольны нашим небольшим актовым залом, временно превращенным в училищный клуб, который мы называли Суворовским залом. Это был еще и исторический зал: в нем вел переговоры Председатель Военно-Революционного комитета Донской области Подтелков с господами из Войскового Круга Дона 10 января 1918 года. Особенность нашего Суворовского зала состояла в том, что все его стены от пола до потолка были разрисованы картинами суворовского содержания. Колонны суворовских войск переходили с одной стены на другую. Здесь и штурм Измаила, и Чертов мост, и изречения великого полководца, которые мы, конечно же, знали наизусть. Все то, что рисовала буйная фантазия наших доморощенных художников из старших рот в многочисленных плакатах, наглядных пособиях, как будто было перенесено на стены Суворовского зала! Мы любили наш актовый зал, здесь демонстрировалась кинофильмы, проводились торжественные собрания, концерты и балы, различные культурные и спортивные мероприятия.

Вскоре училище пополнилось группой новых, талантливых педагогов. Математик Совайленко Василий Климентьевич, [56] офицер-воспитатель Хованский Георгий Федорович, отозванные с фронта, историки Изюмский Борис Васильевич и Костяк Евгений Николаевич пришли к нам из госпиталей после тяжелых ранений.

10. На досуге

В свободное время мы занимались в различных кружках. Было несколько хоров, и самым популярным из них был хор самых маленьких суворовцев. Хоры отлично спетые, ими руководили опытные хормейстеры. Быстро организовался большой струнный оркестр.

Спорт к этому времени находился в зачаточном состоянии. Училищный спортивный руководитель Дорошенко, прибывший к нам в училище весною 1944 года в своем буденновском остроконечном шлеме, конечно же, не в силах был один наладить спортивно-массовую работу при скудном арсенале спортинвентаря. Крикливый, не сдержанный на язык, он не внушал уважения ни как спортсмен, ни как человек. По-видимому, он не обладал и организаторскими способностями. Ну да Бог с ним, будем к нему великодушны, вое же он пытался что-то организовать, как-то наладить спортивно-массовую работу среди нас. Он ведь стоял у истоков настоящего, массового спорта в училище, у истоков наших больших спортивных успехов и побед. Зиму 1944 года мы встретили значительно окрепшими, хотя еще и болели различными детскими болезнями, но гораздо реже, чем раньше. Простудные заболевания резко сократились: физическая закалка, обливание холодной водой по утрам, частое пребывание на свежем воздухе и твердый распорядок дня сделали свое благотворное дело.

1944 год останется примечательным штрихом в истории суворовских училищ. Несмотря на жестокую войну, разлившуюся по всему миру своим кровавым потоком, оказывается, весть о суворовских училищах в СССР проникла во все концы света и отовсюду суворовцам стали писать их сверстники, мальчишки и девчонки: Этли, Джим, Мэри, Ника и даже Чан-Су-Лин. Об этом также поведал в своей книжке «Суворовцы» упомянутый, мною выше писатель И. Д. Василенко. В одной из глав под названием «Заграничные друзья» он приводит письмо девочки Эдны Парсонс из Ист-Динской классической школы Синденфорд Глочестер и ответ ей суворовца-новочеркассца [57] Игоря Ильницкого.

... Где вы сейчас, наши дорогие заграничные современники, мальчики и девочки огненных 40-х годов? Живы ли вы, здоровы? Может быть, перелистывая семейные альбомы или перебирая фамильные бумаги, ваши внуки невзначай наткнутся на старую, пожелтевшую фотографию с изображением мальчика в незнакомой им форме или старое-престарое письмо на незнакомом языке? Может быть, они поинтересуются у своих бабушек и дедушек историей этих фотографий и писем?

И тогда они поведают своим внукам, как в те далекие годы детская дружба, взаимная симпатия и доброжелательность были сильнее всех фронтов и огненных дуг. И они с полным основанием и уверенностью могут сказать своим внукам, как и мы говорим своим: «Дети! Вы наша надежда, дружите, уважайте друг друга! И тогда не будет ни ракет, ни войн, ни вражды между нами!».

... Ах, если бы ты знала, сестренка, как нас приобщали к театру! Это была потеха! Начиная с осени 1944 года (и на многие годы вперед), почти каждое воскресенье, все училище строем, под духовой оркестр, шло в театр или на концерт в Дом офицеров. На наше детское несчастье (а скорее всего, на великое счастье) в нашем городе совсем недалеко от нашего училища находился городской театр, и он был нашим шефом. А нам, мальчишкам, страшно не хотелось идти в театр. Нам бы побегать, поиграть на улице, к тому же ко многим из нас стали наведываться мамы, родственники и, конечно же, приезжали с набитыми сумками, в которых были немудреные гостинцы. Обыкновенный початок кукурузы, яблоко, горсть тыквенных семечек, петушки на палочках ценились гораздо выше наших училищных пончиков и пирожков. И вот тут начинался «театр»! Оказывалось, то у одного, то у другого болит нога, и он не может идти. У десятка розовощеких, отнюдь не больного вида крепышей разыгралась к этому времени мигрень. Несколько мам самым решительным образом требуют отпустить своих чад на два-три часика под свое крылышко. Разве ж это порядок? Окруженный толпою мам, галдящих юных подчиненных, ротный не знал, что делать? Сорвать такое мероприятие он не имел права, с него за это самому голову сорвет строгое училищное начальство, которое тоже идет в театр. И он находит единственно правильное [58] решение: «Рота, смирно! Прекратить галдеж! В колонну по четыре становись, в театр шагом мар-рш! Мамам тоже в театр, сумки и авоськи можете взять с собой...».

Ну, мы люди подчиненные, что поделаешь, раз есть приказ идти в театр. Хмуро строимся, шушукаемся, недовольно шмыгаем носами и понуро строем идем. А наши мамы радостно семенят рядом, предвкушая огромное удовольствие Ведь многим из них, живущим в отдаленных поселках, хуторах и маленьких городках, ни разу за войну, а, может, и в жизни не удавалось побывать в настоящем театре!

Зато после театра, этого мага и волшебника, идем веселые, возбужденные, обсуждаем пьесу и плохого настроения как ни бывало! Конечно же, довольны были и наши мамы. Во-первых, посмотрели настоящий театр, во-вторых, содержимое их сумок быстро перекочевывало в наши желудки и карманы. И уезжали они, милые, домой довольные, просветленные и счастливые.

Частое хождение в театр, на концерты в Дом офицеров, переросло в устойчивую тягу к искусству. Через полтора-два года мы уже считали себя заядлыми театралами. Не без юмора обсуждали некоторые выступления ансамбля песни и пляски Северо-Кавказского военного округа, концерты которого часто проходили в нашем городе. Знали по выражению лиц певцов, кто лишь разевает рот, имитируя пение, а кто поет по-настоящему. Ведь многие из нас сами были хористами и понимали толк в хоровом искусстве.

На полном серьезе обсуждали провал музыкального спектакля в нашем городском драмтеатре им. Комиссаржевской В. Ф.

«М-да, - сокрушались знатоки после спектакля. - Провал, полный провал! Не то амплуа актеров. Да разве можно с такими вокальными данными исполнять музыкальные партии? Один поет козлетоном, другой сорвался на петушиный крик:».

И смех, и грех вспоминать, как ради любви к искусству мы с моим дружком Витей Распоповым совершили самоволку, удрав в город в будний день на кинофильм «Без вины виноватые» по А. Островскому. Поразительный фильм по тем временам! Фильм, полный какой-то светлой грусти, порядочности и душевной красоты одних героев, подлости и черствости других. А какие актеры играли в этом фильме! Великая [54] Алла Тарасова! Красота и прелесть этой женщины, ее поразительное мастерство пленили каждого. Многие дамы и девицы выходили после фильма зареванными, с красными носами. А великолепный Грибов, игравший забулдыгу Шмагу, а артист Дружников в роли Аркаши Несчастливцева! Сколько было разговоров в училище после просмотра этого фильма, сколько споров!

Мой друг Витек Распопов ходил от одной дебатирующей группы к другой и огорченно вздыхал. По какой-то причине он «проморгал» этот фильм, не сходив на него, и переживал свой промах. Когда нам еще покажут его в следующий раз!... А в городе фильм шел в кинотеатре «Звезда», находившемся совсем близко от нашего училища, и народ валом валил туда, чтобы посмотреть чудо-фильм. Зная застенчивый характер своего друга, я все же сагитировал его посмотреть этот фильм в последний день его демонстраций, уговорив Виктора на самоволку. Да и сам я очень был непрочь посмотреть этот фильм еще раз. В нужное нам время мы уже были у тайного лаза в заборе, известного только нам, быстро добежали до входа в кинотеатр, нырнули в кассовый зал, полный народу, вежливо попросили длинный хвост пропустить нас вне очереди к окошечку кассы. Но на очередной сеанс билетов не было. Пришлось брать на следующий.

Битых два часа сидели мы в укромном уголке переполненного народом кассового зала, изнывая от духоты и ожидания, боясь высунуть нос в оживленную толчею улицы. Риск попасть на глаза нашим училищным офицерам был очень велик и мы, прижав уши от страха, тихохонько, как мыши, сидели в своем уголке. Авось пронесет, авось никто не заметит! От нечего делать договорились поочередно считать до тысячи, отмеривая медленно текущие минуты. Собственных часов у нас, по юности лет, еще не было, они тогда считались предметом роскоши. И все же на последнем десятке минут нашего терпеливого бдения мы попались! В кассовый зал вошел офицер-воспитатель нашей роты Георгий Федорович Хованский! Наши сердца провалились в пятки. Заметит или не заметит? Заме-е-тил. Хмуро оглядев длинную очередь к кассе, взгляд Хованского достиг и нас, грешных. Его брови удивленно полезли вверх. «Что вы здесь делаете?» - подойдя к нам, спросил он своим рокочущим баском. «Да вот, пришли посмотреть фильм, в училище посмотреть не удалось, [60] а сегодня идет последний день». .. .«Ну, ну», - буркнул Георгий Федорович и удалился.

«Влипли, - сокрушенно, произнес Витек, - надо же, осталось несколько минут до сеанса и...» .

«Ладно, пойдем в зал», - ответил я хмуро и прошел вперед.

Только мы угнездились на своих местах, опять беда! На два ряда впереди нас стал пробираться к своему месту майор Белобровец, воспитатель из соседней роты.

«Хлопцы, а вы почему здесь? Сегодня же будний день и увольнения в училище нет?» - ехидно улыбаясь, спросил он нас.

Меня такое зло взяло за все неудачи нашего авантюрного предприятия, что, совершенно не задумываясь о последствиях, я нагло ответил Белобровцу: «А мы здесь с нашим офицером-воспитателем Хованским. Только он в последнюю минуту раздумал идти в кино, предоставив возможность нам самим посмотреть этот фильм».

«Ну что ж, смотрите. Фильм такой чудесный. Третий раз смотрю с тем же чувством и переживаниями!» - восторженно воскликнул Белобровец. «Тебе-то что, вольному казаку, - с обидой подумал я, - хоть сто раз смотри в свое удовольствие. А нам придется отдуваться великими неприятностями из-за любви к искусству».

Только мы выбрались из душного зала после сеанса на улицу, услышали позади себя голос Белобровца: «Фу-у, ну и жарища, но кино, какое кино! Да не бегите вы, ребятки, давайте выпьем по стакану ситро, я угощаю, успеете к самоподготовке, время у вас еще есть». Мы обреченно побрели за Белобровцем к ближайшему киоску с газированной водой, с трудом проглотили шипящую жидкость и не спеша пошли к училищу, по пути поприветствовав двух наших офицеров из штаба. Проведя нас через проходную, Белобровец распрощался с нами и пошел по своим делам.

Мы старались не попадаться на глаза Георгию Федоровичу Хованскому, ожидая великого нагоняя. Но вызова и разбирательства этого серьезного нарушения воинской дисциплины так и не последовало. Может быть, Хованский великодушно простил нам наш грех, поскольку сам был большим поклонником театрального искусства, был членом училищного драматического кружка. Через две-три недели тревога наша [61] постепенно улеглась, оставив в памяти на долгие годы лишь веселый след.

Именно две младшие роты первого набора в последние годы нашего обучения в училище образовали с помощью наших театральных шефов свою театральную группу. Руководителем нашего драмкружка была молодая актриса Новочеркасского драматического театра Нина Ивановна Дунаевская, прекрасной души человек, в которую все наши кружковцы были тайно влюблены. Коля Акулов, племянник этой замечательной женщины, учился у нас в СВУ классом младше, а его сестренка Таня принимала самое активное участие в наших спектаклях. Вспоминаются еще две девочки из нашего драмкружка - Света Севастьянова и Лена Иванова из близлежащих женских школ. Трудно выделить кого-либо из наших кружковцев на звание самого лучшего, талантливого актера. Ковалев Толя, Балаболкин Ремир, Федотов Витя, Саша Сальков, Витя Гузеев, Витя Теплинский - вот далеко не полный перечень наших кружковцев. И все же я бы отдал предпочтение Саше Салькову, уж больно он мне запомнился в «Ревизоре» Гоголя. Ребята с успехом ставили и современные пьесы: «Это было под Ровно», «Ленинские горы». В спектаклях принимали участие не только ребята, но и взрослые: офицер-воспитатель капитан Хованский, упомянутый уже преподаватель географии капитан Логинов, заместитель начальника учебной части подполковник Уголев Василий Васильевич Это был дружный, спаянный любовью к театру, искусству, талантливый коллектив!

Постановка комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» была встречена всеми нами с кислым неодобрением. Конечно, интересно было посмотреть на наших доморощенных актеров, как они будут вести себя на сцене, на их загримированные физиономии. Но сколько же можно изучать этого «Ревизора»? Мало нам учебной программы, в которой персонажи комедии надоели до чертиков? Совершенно неожиданно для актеров и самих зрителей постановка «Ревизора» прошла с ошеломляющим успехом и все из-за того, что роль Городничего играл преподаватель географии капитан Логинов. Это был настоящий Городничий - громкий, хамоватый голос, замашки грубого солдафона, бритый подбородок, пышные бакенбарды, постная туповатая физиономия. Ну, копия Городничего в нашем представлении! Но наш Городничий совершенно не [62] знал роли, к тому же был туг на ухо. Он то и дело поворачивался ухом, которым лучше слышал к кулисам, ожидая подсказки суфлера. А тот что-то мямлил тихо за кулисами. Актер еще больше нервничал, перевирал слова роли, а в зале шум, насмешливые возгласы. Казалось, ну все! Пьеса пошла прахом, провалена! Но тут на помощь географу-Городничему пришел наш Санька Осмоловский, красивый мальчик с ясными голубыми глазами, лет на пять-шесть моложе наших кружковцев. Вечно этот шкет отирался около драмкружковцев, незаметно и тихо сидел на их репетициях, следя своими голубыми глазами за каждым движением актеров, всегда помогал рисовать и ставить декорации, и в конце концов стал своим в драмкружке.

Сидя чуть сбоку в первом ряду зала, Санька стал громким шепотом, слышным на пол-зала, суфлировать незадачливому Городничему. Оказывается, Санька знал назубок все роли персонажей комедии! Городничий усек этот громкий шепот, и как только очередная фраза, забытая им, должна была сорваться с его уст, он потешно, на цыпочках подбегал к краю сцены и, приседая, подавался всем корпусом в зал, приставляя лодочкой ладонь к уху, внимая сдавленному шепоту своего добровольного спасителя. Это было так смешно, что не выдерживали сами актеры. Невпопад хихикала Марья Антоновна, Добчинский, чтобы задавить приступ хохота, ни с того, ни с сего, согнувшись пополам, почти уползал за кулисы. А из-за кулис беспардонно выглядывали улыбающиеся физиономии артистов, не принимавших пока участия в сцене. Это еще больше вызывало хохот зрителей. Смекнув по доброжелательному хохоту зала, что он нравится юной публике и что все идет как надо, наш Городничий-Логинов воспрянул духом и уже не стеснялся подбегать к краю сцены за спасительной подсказкой Саньки.

Интересно бы узнать, помнит ли об этом спектакле ныне здравствующий, известный многим москвичам заслуженный артист РСФСР Александр Викторович Осмоловский, помнит ли свою первую роль в. .. качестве суфлера?...

11. День Победы!

Наконец-то пришла долгожданная Победа! Сколько было радости, ликования, счастливых слез! Весь год прошел под знаком Победы. Люди были доброжелательными, веселыми. Какой был трудовой подъем, энтузиазм! Все самое [63]

страшное - смерть, кровь, зловещие огни пожарищ, грохот взрывов, а все это видели наши датские глаза, - осталось позади Впереди были светлые дали.

Возвращались домой фронтовики, демобилизовывались из армии мои старшие двоюродные братья Сережа и Валентин. Сергей в 1941 году прямо со школьной скамьи, с госэкзаменов пошел в военкомат, а оттуда прямо на фронт. Валентин, еще несовершеннолетний, моложе Сергея на два года, удрал из Ташкента на фронт, прибавив себе, рослому парню, три года. Обманув бдительную комиссию, поступил в школу стрелков-радистов и, окончив ее успешно, воевал до самой Победы. Прибыл на побывку мой дядюшка Александр Тихонович Андриянов, летчик, штурман бомбардировочной авиации. В Финскую кампанию, совсем еще молодым пареньком, он воевал с белофиннами и был награжден орденом Красной Звезды, единственный орденоносец на всю Ростовскую область, награжденный за ту войну, Теперь у него на груди было несколько орденов и медалей. Вернулся домой живым и здоровым и дедушка Петр Петрович Андриянов, боевой сапер, с медалью «За боевые заслуги». Не вернулся с войны только мой старший двоюродный брат Михаил Теренченко, о котором я столько хорошего был наслышан. Боевой летчик Михаил Семенович Теренченко погиб в бою под Воронежем в 1943 г.

Рассказывая о своем суворовском прошлом, не могу отделаться от соблазна вкратце рассказать о нем, о старшем брате Мише, которого мне так и не суждено было никогда увидеть. Мой отец вместе со своим младшим братом Семеном с первых дней гражданской войны добровольцами вступили в ряды Красной Армии. Огненные дороги гражданской разлучили братьев. Восемнадцатилетний Семен вскоре встретил юную казачку Марию, которая была сестрой милосердия в том же полку, что и Семен. Молодые люди полюбили друг друга и вскоре у них родился сын Мишутка. Мария после родов умерла, и пришлось отцу, красному пулеметчику Сене, разрываться между боями, сабельными атаками белых и полевым лазаретом, в котором кочевал его совсем крошечный сын.

Под напором генерала Деникина пришлось Красной Армии с тяжелыми боями отступать к Царицыну. Отходя через город Каменск, откуда родом была Мария, Семен нашел ее [64] родителей, привез на своей пулеметной тачанке сына, спешно поцеловал его, и так как белые кавалеристы уже занимали город, помчался догонять свою часть. Только чудом да отличным владением пулеметом удалось вырваться Семену из-под шашек догонявших его белых. Под Царицыным Семен отлично воевал, как траву, косил из своего станкача белогвардейцев и был удостоен высшей по тому времени награды - молодого бойца перед строем полка расцеловал сам Климент Ворошилов. Только через два года красному командиру Семену удалось вырваться в далекий Каменск, чтобы забрать Мишутку. Вошел в знакомый дом и не поверил своим глазам! Перед ним стояла его умершая красавица Мария с карапузом на руках! Это, оказывается, была младшая сестренка Марии - Шурочка, как две капли воды похожая на сестру. Ни на какие уговоры не поддавалась молодая девушка, ни на минуту не отпуская от себя приемного сынишку. Юная мама Шура при этом заливалась слезами, отчаянно ревел и Мишутка, глядя то на плачущую маму, то на здоровенного дядю, пытавшегося взять его на руки. Дело порешили миром, оставив малыша подрастать у бабушки, а через некоторое время мама Шура стала женою Семена Дмитриевича. Миша так и не узнал до конца своей жизни о том, что она была его не родной, а приемной мамой.

...Многое можно было бы рассказать про тот победный 1945 год. Меня в тот год поражала какая-то распахнутость душ и сердец людей, пришедших с фронта. Святое фронтовое братство ценилось в то время дороже всего. Я был свидетелем того, как бывший фронтовик встретил своего сотоварища по фронту или армии, воевавших где-то рядом. Они и в глаза не видели раньше друг друга. Поговорив накоротке между поездами, один на прощание снял со своего запястья золотые часы и протянул их другому фронтовику. А тот, отвечая взаимностью, подарил боевому соратнику кортик, добытый в честном бою Фронтовики на прощанье обнялись и расстались, возможно, навсегда. И таких встреч и расставаний были сотни, тысячи на уже мирных дорогах необъятной страны.

Мои братья Валентин и Сережа, гостившие у родни в Каменске, уговорили маму отпустить меня в Москву, к дяде Сене. Летние каникулы кончались, и после непродолжительной [65] встречи с дорогим для меня человеком я возвращался домой через Сталинград, где должен был сделать пересадку. Подъезжая к городу-герою, я из окна вагона увидел огромное, растянувшееся на многие километры кладбище искореженного металла. Танки, пушки, бронетранспортеры, оружие всех систем и калибров было свезено сюда и ждало переплавки. И вся эта чудовищная армада техники совсем недавно неумолимо ползла к Волге, стреляла, плевалась огнем, испепеляла все живое на своем пути, сея ужас и смерть, превращая мирные творения рук человеческих в руины и прах. А навстречу этому стальному валу вставали наши русские, армянские, украинские, татарские отцы, братья, дедушки, закрывая своими жизнями путь ненавистному врагу к великой реке и всему тому, что кратко называется Родиной.

Сталинград был в руинах. И тут, в Сталинграде, меня ожидала еще одна встреча, так поразившая меня.

Ожидая поезда, который должен был подойти вскорости, я, в сутолоке вокзальной суеты, от нечего делать вышел на привокзальную площадь. Чуть в отдалении от временного деревянного вокзала я увидел чашу бывшего фонтана, по краю которого в веселом хороводе, взявшись за руки, плясали каменные дети. Я подошел поближе и стал разглядывать необычный хоровод. Все скульптурки детей были черными, закопченными, на них были многочисленные царапины, отколотости, выбоины. И я вдруг подумал: «Миленькие вы мои, родненькие, да как же вы уцелели в самом центре этого клокочущего, бушующего пламени ада? Плавилась броня стальных чудовищ, ведь все кругом, было мертво, а вы уцелели и до сих пор пляшете свой невинный детский танец!».

Что-то защекотало у меня в носу, и фигурки детей стали расплываться, затягиваться пеленой. Я понял, что это были слезы на моих глазах Я стоял и молча вглядывался в закопченные личики моих каменных современников. Мне показалось, что вот тот мальчик с отбитым носиком чем-то смахивал на моего товарища - Толика Безнощенко, а другой карапуз - на Бориску Штанько, а вот тот пухленький - на Жору Пелиха.

Мимо фонтана молча шли прохожие, некоторые военные приостанавливались и, глядя на нас, отдавали воинскую честь.

Я шмыгнул носом, вытер пятерней глаза, стал по стойке [66] «смирно», отдавая воинскую честь необычному фонтану с детьми, танцующими по его кромке, круто повернулся и пошел к ожидавшим меня братьям. Это были, наверное, мои последние детские слезы.

Наступила пора взросления, наступала ранняя юность.

Дальше