Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава вторая.


Если враг не сдается...

Последние дни в Москве. Разговор с А. С. Щербаковым. Новое назначение. На Донском фронте. Знакомство с К. К. Рокоссовским. Боевой коллектив управления фронта. Совещание в Вертячем. С. Ф. Галаджев. Первая подпись. Неожиданная пауза. Прибытие Н. Н. Воронова. План операции «Кольцо». В центре внимания - политическое обеспечение плана операции. Приняли войска бывшего Сталинградского фронта. «Плюс четыре дня». Ультиматум Паулюсу. Утро 10 января 1943 года. Этапы сражения. Войска соединились в Сталинграде. Капитуляция Паулюса. Над Сталинградом - тишина!

4 декабря 1942 года меня вызвал к себе Александр Сергеевич Щербаков.

Нужно сказать, что после того, как завершилась героическая оборона Москвы и разгромленные немецко-фашистские части были отброшены от ее стен, встречи с Александром Сергеевичем стали значительно более редкими, теперь главным образом встречались на различного рода совещаниях. Да это и понятно - А. С. Щербаков помимо выполнения обязанностей секретаря ЦК ВКП(б), секретаря МК и МГК вел большую работу как начальник Главного политического управления РККА, заместитель Наркома обороны и начальник Совинформбюро.

Не будь я личным свидетелем исключительной работоспособности и целеустремленности Александра Сергеевича, его умения быстро схватывать суть любой, самой сложной проблемы и принимать правильные, всегда обоснованные решения - едва ли сумел бы понять, как один человек мог успешно справляться с таким обширным кругом ответственнейших обязанностей.

Впрочем, с Военным советом Московского военного округа и Московской зоны обороны А. С. Щербаков по-прежнему [94] поддерживал тесную связь: нередко справлялся о наших делах по телефону, запрашивал необходимые документы, подсказывал в трудных случаях, как лучше решить тот или иной вопрос.

А округ продолжал трудиться для фронта. И, честно говоря, все те же внешне будничные, привычные уже заботы о формировании, комплектовании, боевой и политической подготовке резервов для действующей Красной Армии продолжали держать нас в постоянном напряжении, и, судя по всему, облегчения в обозримом будущем не предвиделось.

Хотя основные события в 1942 году разворачивались, казалось бы, далеко от столицы, линия фронта, образно говоря, проходила по нашим сердцам. Поступавшие в штаб округа сводки, различного рода ориентировки, да и сообщения в печати, по радио свидетельствовали об ожесточенности и кровопролитности боев на юге страны, ежесекундно напоминали о необходимости пополнения войск действующей армии, подготовки для нее резервов.

Надо сказать, что уже к середине 1942 года в подготовку резервов были внесены серьезные коррективы. В соответствии с накопленным нашими войсками боевым опытом, нарастанием мощности военной промышленности менялись организационная структура объединений и соединений Красной Армии, качественная и количественная оснащенность их оружием и боевой техникой. Создавались крупные танковые и артиллерийские формирования. В частности, на территории только Московского военного округа в мае была сформирована 3-я, а в июле - 5-я танковые армии. Правда, эти оперативные объединения вследствие нехватки современной бронетанковой техники имели пока еще смешанный состав, включали помимо танковых кавалерийские корпуса и стрелковые дивизии. Но и в них уже угадывались значительные наступательные возможности. Такой же наступательный потенциал концентрировался в растущем числе артиллерийских корпусов и дивизий, особенно оснащенных орудиями большой мощности и находящихся в резерве Ставки Верховного Главнокомандования.

Все эти изменения происходили на наших глазах. Ко многим, в меру данных нам полномочий, мы и сами, как говорят, приложили руку. И вот теперь, после чрезвычайно тревожного развития военных событий летом и осенью 1942 года, свершилось долгожданное: окружение крупной группировки гитлеровских войск под Сталинградом [95] и успешное наступление частей и соединений Красной Армии на Северном Кавказе. Ситуация изменилась или, скажем осторожнее, снова менялась в пользу Советских Вооруженных Сил. Кто же и как скоро подведет победную черту под боевой страдой сорок второго?

Однако, направляясь в тот день по вызову к начальнику ГлавПУ РККА, я полагал, что разговор пойдет все же о работе Военного совета МВО, на чем и сосредоточил свое внимание, перебирая в памяти и оценивая события последнего времени.

Принял меня А. С. Щербаков с неизменным радушием: приветливо поздоровался, предложил сесть, спросил о самочувствии, заговорил о делах в округе, но не о последних событиях, а вспомнил о самых тяжелых днях обороны столицы, о нашей совместной работе по организации отпора врагу. Это меня несколько озадачило, ибо я знал, насколько Щербаков дорожил каждой минутой и, как правило, сразу переходил к главному. Впрочем, этот разговор состоялся в канун годовщины начала контрнаступления наших войск под Москвой, и воспоминания о пережитом были вполне уместны.

Однако в этом вступлении содержался и некий подтекст.

Подчеркнув, что в результате успешного контрнаступления Красной Армии Москва стала снова тыловым городом, Александр Сергеевич спросил, нет ли у меня желания поехать на фронт.

Услышав в ответ, что это самая заветная мечта с первого дня войны, Александр Сергеевич удовлетворенно кивнул и, поправив знакомым жестом очки, произнес:

- Другого ответа и не ожидал!

Далее он сообщил, что состоялось решение Центрального Комитета партии о моем назначении членом Военного совета Донского фронта.

- Обстановка там сейчас серьезно осложняется, - продолжил Александр Сергеевич. - Гитлеровское командование приступило к сосредоточению юго-западнее и западнее Сталинграда войск с явным намерением деблокировать окруженную группировку. Допустить этого нельзя ни в коем случае! Окруженная группировка должна быть уничтожена в самый короткий срок, и мы надеемся, что Донской фронт сыграет в ее разгроме важную роль.

А. С. Щербаков подчеркнул, что командующий войсками Донского фронта - один из героев битвы за Москву [96] генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский - уже уведомлен о моем назначении.

Я немного задумался. Принимать участие в боевых действиях такого числа войск мне не приходилось. По плечу ли такая должность?

Заметив, что Александр Сергеевич вопросительно смотрит на меня, я прервал несколько затянувшуюся паузу и сказал:

- Задача в общих чертах ясна, меру своей ответственности представляю. Только вот не уверен, справлюсь ли с таким огромным делом, не лучше ли приобрести соответствующий современным требованиям опыт на каком-нибудь более скромном участке работы?

Александр Сергеевич выслушал меня внимательно, но уже хорошо знакомое, легкое постукивание кончиками пальцев по гладкой крышке стола подсказывало, что приводимые мною доводы не принимаются. И действительно, едва я закончил фразу, начальник Главного политического управления РККА уже более официальным тоном произнес:

- Надеюсь, вы понимаете, что в Центральном Комитете партии и ГКО подобные вопросы рассматриваются всесторонне? В данном случае из нескольких кандидатур остановились на вашей в твердом убеждении, что с задачей вы справитесь. И давайте на этом дискуссию по уже принятому вышестоящими органами решению прекратим. Кстати, кандидатуру вашу выдвинул я, так что за результаты вашей деятельности теперь отвечать будем вместе. Учтите это обстоятельство.

Последнее было сказано полушутливым тоном, но я отнесся к этому весьма серьезно.

Получив от А. С. Щербакова добрые напутствия и покинув его кабинет, постарался собраться с мыслями. Выезжать следовало незамедлительно. За считанные часы надо было хотя бы в минимально необходимых пределах сориентироваться в обстановке на фронте, по возможности выяснить, какие и когда будут направлены ему пополнения, уточнить ряд вопросов материально-технического обеспечения, да еще и сдать дела.

Мне, можно сказать, повезло в том смысле, что в оперативном управлении Генштаба, где появиться мне довелось на этот раз уже в новом качестве, начальник направления полковник К. Ф. Васильченко очень четко и достаточно полно обрисовал обстановку в районе Сталинграда, [97] сосредоточив внимание на состоянии и планируемых действиях войск Донского фронта.

- Вот подойдет 2-я гвардейская, - обнадеживающе закончил К. Ф. Васильченко свое сообщение, - и фронт будет иметь полную возможность завершить разгром окруженного врага!

Получив затем необходимые сведения в мобилизационном управлении, я поехал к себе, в штаб Московского военного округа.

Начальник политуправления МВО и МЗО бригадный комиссар Николай Михайлович Миронов, с которым мы так дружно трудились на протяжении полутора лет, был достаточно полно осведомлен о деятельности Военного совета, и сама передача дел, при всей их сложности, не заняла много времени. Несколько подробнее, до глубокой ночи, мы проговорили с ним о проблемах еще не решенных, о тех, которые выдвигались на повестку дня развитием событий на фронтах.

Всю первую половину дня 5 декабря заняло посещение Главного управления тыла Красной Армии. К сожалению, на прием к его начальнику генерал-полковнику Андрею Васильевичу Хрулеву в тот день попасть не удалось, хотя и было у меня на этот счет основательное намерение. К нуждам Московской зоны обороны Андрей Васильевич всегда относился с неизменными чуткостью и вниманием. Несомненно, что разговор с ним накануне решающих событий на фронте был бы весьма уместным.

Перед самым отъездом мне удалось все же связаться с А. В. Хрулевым по телефону, попросить поддержки в работе на новом месте.

- Можете в поддержке не сомневаться! - ответил Андрей Васильевич. - Вы там добивайте поскорее окруженных фашистов, а за нами дело не станет!

...Вот и наступила минута расставания о командующим войсками округа и зоны обороны Павлом Артемьевичем Артемьевым.

Вроде переговорили уже обо всем, а продолжали сидеть у стола в его кабинете, курили, невольно перешли на воспоминания о незабываемых днях начала разгрома немецко-фашистских войск под Москвой.

Хотелось верить, что доживем до счастливого дня победы над врагами, встретимся снова, будем тан же вспоминать и о тех сражениях, которые пока еще только предстояли, хотя понимали оба, что война сурова и случиться с каждым из нас еще может всякое... [98]

- Ну, ладно! - Павел Артемьевич поднялся первым. - Пиши, не забывай москвичей!

Мы крепко, по-братски, обнялись и расстались, чтобы встретиться только после окончания войны...

К вечеру все было готово к отъезду.

Со мной на фронт направлялись три человека: для особых поручений майор В. С. Алешин, адъютант капитан И. Я. Майстренко и водитель старшина В. П. Михайлов.

На Павелецком вокзале было темно и холодно, на сердце грустно. Ведь еще не отзвучали, не отошли в прошлое добрые слова коротких домашних проводов с теми наказами, с какими в ту пору провожали близких людей на фронт, а вот уже садимся в вагон, устраиваемся в купе.

Поезд тронулся. За окном в густых декабрьских сумерках, которые словно прилипли к заиндевевшим стеклам, неторопливо проплыли смутные очертания затемненных домов московской окраины, приглушенным, тусклым светом перемигнулись светофоры и все растворилось в кромешной вьюжной тьме - ни единого огонька, даже искорки во всем заоконном пространстве.

В Саратове, куда мы прибыли 7 декабря, «личный состав» нашего вагона пополнился писателями Александром Корнейчуком и Вандой Василевской. Они тоже направлялись на Донской фронт - для встречи с воинами его частей и соединений.

Поезд двигался от Саратова медленно - шпалы временной железной дороги, уложенные прямо на мерзлый грунт, не обеспечивали приемлемой прочности пути. Соответственно тянулось и время, образуя не частую в военную пору возможность для обстоятельного разговора с интересными собеседниками.

Прислушиваясь к ленивому перестуку колес вагона, мы вели разговор о предстоящих встречах писателей с бойцами и командирами, о помощи, которая им понадобится для реализации творческих планов.

Возвращаясь в общем разговоре к нашим военным делам, мы невольно касались новой пьесы Александра Корнейчука «Фронт», в которой ярко раскрывались темы героизма советских воинов и стиля командования, подвергались смелой критике устаревшие формы руководства боевыми действиями, ставился вопрос об этике поведения в бою командиров высокого ранга. [99]

Мне не удалось тогда увидеть эту пьесу в театре, но прочитал ее в газете «Правда», где она была опубликована полностью. Пьеса, выражаясь военным языком, была принята на вооружение в качестве активного средства, содействующего формированию нового подхода к решению задач, выдвигавшихся ходом боевых действий на фронтах Великой Отечественной войны.

Мне еще не раз доведется встречаться с этими интересными, талантливыми писателями, но это дорожное первое знакомство сохранилось в памяти в мельчайших подробностях.

Прибыв утром 8 декабря в Камышин, мы пересели в автомашины и по накатанной фронтовой дороге направились прямо в Заварыкино, где располагались Военный совет и штаб фронта.

Поездка наша подходила к концу, и я невольно старался представить себе, нарисовать в воображении образы людей, с которыми мне предстояло делить теперь все радости и огорчения.

Многолетняя практика общения с командирами и политработниками самых различных рангов подсказывала, что в служебных и личных взаимоотношениях должностных лиц содержится множество подчас незримых, но постоянно присутствующих причин как для самой плодотворной, творческой работы, так и для мешающей делу обостренности отношений.

Мне очень хотелось верить, что отношения на новом месте сложатся благоприятные, поскольку масштабы поставленных задач и ответственность перед партией и Родиной за успехи целого фронта не просто располагали к тому, а настоятельно требовали единоустремленной, без всяких оговорок дружной работы, при которой все способности и энергия командиров и политработников образуют в сумме единую, активно действующую силу.

* * *

...Наскоро разместившись в отведенном мне просторном деревенском доме, привел себя в порядок после дороги, поинтересовался, как устроились мои подчиненные, и тут же пошел представляться командующему фронтом.

Хотя время встречи и не было оговорено, мне показалось, что К. К. Рокоссовский меня ждал именно в ту минуту. Во всяком случае, едва я появился в дверях маленькой светелки, служившей, как оказалось, рабочим кабинетом, командующий по-молодому энергично поднялся [100] из-за стола, сделал широкий шаг навстречу, протянул руку и, упредив меня, просто сказал:

- Рокоссовский!

Представился и я. Командующий чуть заметно улыбнулся:

- Все знаю, Константин Федорович. Присаживайтесь, пожалуйста.

Первое впечатление...

Рокоссовский оказался человеком очень высокого роста. Но кроме того, отличался он той спортивной статью, которая столь привлекательно молодит людей. Я знал, что ему перевалило за сорок пять, и юношеская подвижность, с какой он поднялся и вышел из-за стола, была тем первым впечатлением, на которое потом наслаивались все последующие.

Минуту-другую мы, словно подыскивая тему для разговора, обменивались малозначительными фразами: «Как доехали?» - «Спасибо, хорошо!» - «Как настроение?» - «Отличное!» - и еще что-то в этом роде. Однако мне больше запомнились не эти фразы, а то, что удалось прочитать во взгляде, уловить в жестах и поведении командующего.

Вскоре, однако, разговор наладился. И, наверное, не случайно зашел он о Москве. Интерес к тому, как и чем живет сейчас Москва, что нового в столице, К. К. Рокоссовский проявлял не из вежливости - оставил он на полях Подмосковья частицу своего сердца, и немалую. Находились тогда в Москве и его близкие: жена Юлия Петровна и дочь Ариадна.

Константин Константинович оказался на редкость открытым и даже более того - нараспашку открытым человеком. Привлекательной с первых же минут была его манера общения. Он был ровным, деликатным, внимательным и буквально во всех других отношениях располагающим к себе, и, как потом мне довелось узнать, был таким всегда, со всеми без исключения - от рядового бойца до командарма.

Говорил негромко, иногда задумывался, словно взвешивал приведенные доводы. Очень заметной была его способность вовремя отреагировать на намерение собеседника вступить в разговор. В такие моменты он замолкал на полуслове или поощрительно спрашивал: «Вы хотели что-то сказать?»

Была в его поведении легко ощутимая интеллигентность. [101] Громко смеялся он очень редко, чаще улыбался. При этом лицо его становилось удивительно красивым.

Пока я рассказывал о тех главных переменах, которые произошли в самой Москве, московских военном округе и зоне обороны уже после назначения К. К. Рокоссовского командующим Брянским, а затем и Донским фронтом, мой собеседник не только заинтересованно следил за рассказом, но и внимательно, причем неназойливо, рассматривал меня, бросая временами короткие оценивающие взгляды. Вероятно и я делал то же самое, ибо уже через несколько минут смог бы, закрыв глаза, нарисовать в памяти портрет своего собеседника.

- Курите? - спросил Константин Константинович и, не дожидаясь ответа, протянул открытую пачку «Казбека».

- Спасибо, я предпочитаю трубку.

- Пожалуйста, это дело привычки, - согласился Рокоссовский, неторопливо разминая папиросу. - Как вас устроили?

Я ответил, что устроен с заботой, заметив при этом, что рабочая комната у меня значительно просторнее, чем светелка, занятая командующим.

К. К. Рокоссовский чуть заметно улыбнулся.

- Так и было задумано. К вам по роду вашей деятельности должно людей побольше ходить... А мне и этой кубатуры достаточно.

Постепенно разговор перешел на фронтовые дела. Я заметил, что слово «фронт» К. К. Рокоссовским временами заменяется выражением «северный фас окружения». В этом для меня было что-то новое.

- Выходит, - сказал я, - что два фронта - Сталинградский и наш (даже не пойму, как у меня появилось слово «наш» через какие-то полчаса после прибытия к новому месту службы) - сейчас выполняют единую и неразделимую задачу?

- Именно так и получается! - озабоченно подтвердил командующий и, явно упреждая мой вопрос о причинах сложившегося положения, добавил:

- В конце ноября при докладе Верховному я высказал свое мнение о целесообразности объединения Сталинградского и Донского фронтов под единым командованием для проведения операции по ликвидации окруженной группировки врага. По этому вопросу ни тогда, ни позже никакого определенного ответа не последовало. [102]

Командующий глубоко затянулся, стряхнул пепел в массивную пепельницу и посмотрел мне прямо в глаза.

- Вы понимаете, Константин Федорович, что повторное предложение мною такой реорганизации выглядело бы не лучшим образом. Его ведь можно истолковать и так, что я лично заинтересован в получении всей полноты власти. А ведь Андрей Иванович Еременко и по званию, и по возрасту старше меня, всю тяжесть оборонительного периода вынес на своих плечах. Знаем мы друг друга с двадцатых годов, взаимодействие с ним отработано надежно, и, в конце-то концов, если каждый из нас выполнит свои обязанности с должной ответственностью за успех общего дела, то все получит желаемое завершение... Что же это я? - спохватился Константин Константинович. - Вы ведь еще, наверное, и не обедали! Так пойдемте, хотя бы поужинаем!

Мы оба оделись - мороз закручивал на улице с метелью - и прошли в соседний домик - столовую Военного совета.

Как ни странно, но такое ординарное, в общем-то, событие, как посещение столовой не только способствовало пониманию особенностей отношений, сложившихся в управлении фронтом, но и значительно ускорило мое закрепление в этом боевом коллективе. Потому и запомнилось в подробностях.

К началу ужина мы несколько припоздали. За внушительного размера столом уже сидели несколько генералов и три или четыре командира - порученцы генералов. Я поздоровался, и мы с командующим направились к свободным местам. Присутствующие посмотрели в мою сторону с разной степенью заинтересованности.

Я хотел уже было садиться, но К. К. Рокоссовский, удержав меня, очень просто, как-то по-домашнему, произнес:

- К нам прибыл новый член Военного совета. Прошу любить и жаловать - генерал Константин Федорович Телегин! - И уже обращаясь ко мне: - Знакомьтесь, пожалуйста. Это - начальник штаба Михаил Сергеевич Малинин!

Сидевший напротив генерал грузновато поднялся, несколько старомодно отвесил поклон и хрипловатым голосом заядлого курильщика произнес:

- Добро пожаловать! В самое время прибыли! Таким же образом мне были представлены находившиеся тогда в столовой командующий БТ и МВ фронта [103] генерал-майор танковых войск Г. Н. Орел, командующий артиллерией фронта генерал-лейтенант артиллерии В. И. Казаков. Помню, что мне показалось почему-то несколько неожиданным равенство В. И. Казакова в звании с командующим фронтом. В тот период К. К. Рокоссовский пребывал еще также в звании генерал-лейтенанта.

Опрятная официантка только лишь у меня осведомилась, что подать на стол, командующему же принесла ужин без заказа. Как здесь было заведено (и в этом я вскоре убедился), в столовой собирались в назначенное время все, кто из командования был в штабе, занимали свои привычные места, чувствуя себя так, словно должности и звания свои оставляли в прихожей и руководствовались в поведении непреложным правилом: за столом - ни слова о делах!

Таким образом, столовая Военного совета превратилась в своеобразный клуб, где можно было накоротке расслабиться, отвлечься на минуту от трудных повседневных и ежечасных забот, перекинуться душевным словом и шуткой, на что в рабочей обстановке не всегда находилось время.

После ужина меня пригласил к себе генерал М. С. Малинин. Беседа с ним затянулась далеко за полночь.

Мы стояли у большого стола. На его чуть наклоненной к центру комнаты крышке была скатертью расстелена карта. Цветастые стрелы и условные обозначения давали наглядное представление о расстановке сил и средств войск фронта, расположении и средствах обороны противника.

Я много ждал от этой беседы и не ошибся. К тому же Михаил Сергеевич несмотря на внешнюю простоту оказался человеком довольно тонким и проницательным.

- Многие узелки нашего теперешнего бытия завязаны не сегодня, а значительно раньше! - заметил он почему-то с очевидным огорчением.

Говорил он обстоятельно, неторопливо, словно размышляя вслух или даже дискутируя с самим собой; глухо покашливал, по дымившуюся папиросу из пальцев почти не выпускал, иногда пользуясь ею как указкой.

Думаю, что нет необходимости воспроизводить здесь разговор дословно. Информацию я получил полноценную. Рассмотрев в подробностях события предшествовавшие окружению войск противника под Сталинградом, мы подошли к тому, что меня особенно сейчас интересовало. [104]

В выражении лица, во всем облике М. С. Малинина появились заметные признаки озабоченности. Вообще, при всей внешней суровости, как я потом понял, несколько напускной, Михаил Сергеевич умел обворожить собеседника откровенностью суждений, очевидной готовностью выслушать и оценить его мнение.

- А с первого октября, - перешел Малинин к главному, - начал действовать и наш Донской фронт, созданный решением Ставки от 28 сентября из основных сил Сталинградского фронта, которые были отрезаны противником от города. В октябре и в первой половине ноября войска нашего фронта неоднократно переходили в наступление, захватывали и удерживали плацдармы на Дону, отвлекали силы гитлеровцев от города. А затем мы активно участвовали в выполнении оперативного замысла командования по окружению войск противника, прорвавшихся к Сталинграду.

Отрываясь от карты, Михаил Сергеевич, почти не заглядывая в записи, на память раскрыл состав армий, перечислил стрелковые, артиллерийские и танковые соединения, привел сведения, касающиеся их укомплектованности, обеспеченности вооружением, боеприпасами, горючим, продовольствием...

- Само собой разумеется, - заключил эту часть рассказа М. С. Малинин, - как только главные силы наших соседей и дивизии правого фланга нашей 65-й армии закончили окружение, сразу была предпринята попытка расчленить окруженную группировку и общими усилиями трех фронтов - Юго-Западного, Донского и Сталинградского - добить ее. Только вот намерения, как показала практика, не всегда соответствуют возможностям, не всегда согласуются с реальным положением дел. Одним словом, решить эту задачу с ходу нам не удалось, и главным образом по причине явного недостатка сил.

Помолчав немного и раскурив новую папиросу, Михаил Сергеевич огорченно поведал мне о том, что и штаб фронта, и разведорганы оказались не на высоте, определив численность окруженного противника в 80-85 тысяч человек.

- Мы, в сущности, и сейчас не знаем, хотя бы более или менее точно, сколько их там на самом деле! - произнес он, уже вовсе не скрывая раздражения. Все попытки уточнить нужные данные пока ни к чему не привели. Обильные снега и множество глубоких оврагов помогают противнику маскировать сосредоточения войск от воздушного [105] и наземного наблюдения. Плотность вражеских войск, заключенных в кольце окружения, соответствующие меры, предпринимаемые военной контрразведкой, предельно затрудняют использование разведывательных групп и результативную заброску агентуры...

Вторая причина задержки с наступлением наших войск состояла, по мнению М. С. Малинина (что в дальнейшем подтвердилось полностью), в том, что, создавая круговую оборону, немецко-фашистские войска заняли выгодные в тактическом отношении высоты и дефиле, очень сильно их укрепили, используя для этого все средства. Например, неисправные и оставшиеся без горючего танки они зарыли в землю, превратили их в надежные огневые точки.

Командование окруженных войск применяло драконовские меры для укрепления дисциплины. Сведения, полученные по различным каналам, в том числе показания захваченных «языков», подтверждали, что теперь всякое оставление солдатами и офицерами позиций каралось расстрелом перед строем, а семья расстрелянного подлежала отправке в концлагерь.

Оказывали влияние на боеспособность окруженных войск и заверения Гитлера о скорой помощи и выводе из кольца.

- Насколько можно судить, - заметил Михаил Сергеевич, - Гитлер решил свое слово сдержать. В районе Котельникова и Тормосина, вот тут и тут, - показал он на карте, - отмечено сосредоточение довольно крупных, в том числе танковых, сил противника. Сейчас совершенно необходимо их упредить, уничтожить окруженную группировку раньше, чем Манштейн соберет силы для нанесения деблокирующего удара по кольцу!

Развивая эту мысль, М. С. Малинин поведал мне, что план такой операции уже разработан, с часу на час ожидается прибытие генерала Р. Я. Малиновского и его 2-й гвардейской армии, которой отведена в планируемых действиях фронта роль главной ударной силы.

К концу беседы Малинин заметно устал. Глубже прорезались складки на лбу, набухли и покрылись синевой веки - признак постоянного недосыпания, бремени многочисленных нелегких забот. Можно было еще долго с интересом слушать Михаила Сергеевича, удивляясь его редкостной способности оперировать по памяти огромным количеством данных, однако время далеко уже перевалило за полночь. [106]

Расставаясь, я пожелал М. С. Малинину хорошего отдыха. Не знаю, как уж там он воспринял мое пожелание - верно говорят, что нет ничего проще, чем давать добрые советы, - но сам я в ту ночь почти не спал - уж очень много всякого пришлось на один день: перемена мест, лавина впечатлений и информации. Все надо было разложить по полочкам памяти или хотя бы положить этому начало.

На другой день, прямо с утра, мы встретились с начальником политуправления фронта генерал-майором Сергеем Федоровичем Галаджевым. Однако едва успели мы познакомиться и обменяться первыми фразами, как позвонил К. К. Рокоссовский и предложил выехать с ним вместе в Вертячий. Оказывается, ночью прибыл генерал Р. Я. Малиновский, и было решено, прямо на месте, на командном пункте 65-й армии, решить все вопросы размещения его войск, уточнить полосу наступления, определить боевую задачу взаимодействующим войскам.

По тому, как строго в назначенное время к домику командующего подъехали машины генералов В. И. Казакова и Г. Н. Орла, как К. К. Рокоссовский, подчиняясь, по всей видимости, раз и навсегда заведенному правилу, чуть ли не с секундной точностью вышел на крыльцо, я сделал для себя вывод о царившем в управлении фронта образцовом порядке, пример уважения к которому подавал сам командующий.

Быстро поздоровавшись со своими спутниками, К. К. Рокоссовский сел в машину, и тут же вся наша группа тронулась в путь.

Ехали очень быстро. Освещенные невысоко поднявшимся солнцем, розовато поблескивали колеи промороженной дороги, словно надвое разрезавшей бескрайний простор заснеженной степи.

Примерно через час въехали в поселок Вертячий, довольно лихо проскочили по окраинной, изрядно разбитой улочке и остановились у входа в капитально оборудованный блиндаж.

Навстречу нам из дверей блиндажа вышел командующий 65-й армией генерал-лейтенант Павел Иванович Батов. Он очень радушно поздоровался с каждым из приехавших, мельком взглянул на лениво поднимавшееся из-за горизонта дымчатое от мороза солнце и широким жестом гостеприимного хозяина пригласил всех проследовать в блиндаж. Вход был таким темным, словно вел он прямо в преисподнюю. [107]

«Преисподняя» оказалась, однако, просторной, теплой, хорошо освещенной и благоустроенной с тем вниманием ко всяким житейским удобствам, с каким устраиваются люди, склонные к комфорту и рассчитывающие на долгое здесь пребывание.

Перехватив мой, видимо, откровенно удивленный взгляд, П. И. Батов пояснил:

- Эту берлогу оборудовали немцы, собираясь, судя по всему, в ней зимовать. Восемь накатов уложено, плюс метровая земляная подушка. Ну и все удобства на, так сказать, западно-генеральском уровне! - Павел Иванович обвел помещение блиндажа оценивающим взглядом и с улыбкой добавил: - А мы-то все ломали головы: чего это противник так цепляется за Вертячий. Оказывается, не хотел сдавать жилплощадь законным хозяевам.

Только теперь я заметил, что командующий подошел и поздоровался с крепко сложенным, рослым генерал-лейтенантом, стоявшим в глубине блиндажа. П. И. Батов, поняв, что мы с ним не знакомы, представил:

- Командующий 2-й гвардейской армией генерал Малиновский... Родион Яковлевич, - добавил он после короткой паузы.

Р. Я. Малиновский с достоинством наклонил голову. В жесткой короткой прическе «бобрик» под светом лампы сверкнули серебристые нити седины.

К. К. Рокоссовский, заняв за столом председательское, как принято считать, за торцом стола, место, пригласил сесть всех собравшихся и открыл заседание Военного совета.

Сидя вполоборота к висевшей на стене карте с нанесенными на ней обозначениями планируемых действий, К. К. Рокоссовский изложил смысл разработанного штабом фронта плана разгрома окруженной группировки.

Состоял он в том, чтобы расчленить, а затем по частям уничтожить окруженные войска Паулюса. Эту операцию по плану предполагалось осуществить поэтапно. Сначала силами нашего фронта, в основном 2-й гвардейской армии, наступающей в сравнительно узкой полосе, отрезать от основных сил и уничтожить четыре немецкие пехотные дивизии западнее реки Россошка в так называемом мариновском выступе. На втором этапе, также в основном силами 2-й гвардейской, нанести удар в юго-восточном направлении на Воропоново и встречным ударом 64-й армии Сталинградского фронта, наступающей [108] через Песчанку на Воропоново, окружить и уничтожить или пленить войска южной группы противника. Вслед за тем, на третьем этапе, согласованными действиями армий Донского и Сталинградского фронтов нанести удар в направлении на Гумрак, окончательно сломить сопротивление противника и покончить с окруженной группировкой.

После вступительного, как следовало понимать, слова К. К. Рокоссовского началось обсуждение. Это тоже было для меня добрым предметным уроком, в котором постигался стиль руководства, утвердившийся в управлении фронта. Командующий выслушивал мнения участников заседания с тем терпеливым вниманием, какое всегда располагает к разговору откровенному, позволяет изложить свои соображения до конца. Глубокий разбор важнейших вопросов, порождавших подчас очень различные мнения, шел, по существу, на равных.

Заседание Военного совета закончилось для меня несколько неожиданно. Выслушав всех, кто пожелал высказаться, К. К. Рокоссовский спросил, не хочу ли я принять участие в обсуждении. Естественно, на меня устремились взгляды всех присутствовавших. Ситуация сложилась не из простых. С одной стороны, не только логично, но и закономерно предложить слово члену Военного совета, который просто обязан изложить свое мнение. Конечно, кое о чем я бы мог сказать уже и тогда. Но ведь от меня ждали не гладких слов и общих рассуждений, а деловых предложений, отражающих всестороннюю осведомленность. А откуда все это взять, если я на новом месте менее суток? Так, по-честному, и пришлось ответить на вопрос командующего. Как мне показалось, все или по крайней мере большинство присутствовавших поняли меня правильно.

Закрывая заседание Военного совета, командующий сказал, что окончательный вариант плана, с учетом высказанных здесь замечаний и предложений, он сегодня же доложит представителю Ставки генералу А. М. Василевскому.

Из ставшего душноватым к концу заседания комфортабельного блиндажа мы с удовольствием вышли на свежий воздух. Солнце к тому времени поднялось по зимним понятиям высоко, и под его лучами теперь ослепительно сверкала белоснежная степь. А вокруг особенно контрастно чернели обгоревшие остовы полуразрушенных зданий. Над самим Вертячим стояла почти мирная [109] тишина, и лишь долетавшие о передовой звуки редких, приглушенных расстоянием орудийных выстрелов словно напоминали о приближении грозных событий.

Когда мы направились к машинам, К. К. Рокоссовский взял меня под локоть и увлек несколько вперед.

- Вам, Константин Федорович, в известной мере, здорово повезло! - произнес он, как-то по-своему мягко выговаривая букву «л». - Кажется мне, наконец-то приступаем к уничтожению окруженной группировки с гарантированным успешным результатом. Дело только сейчас в том, чтобы принятый план осуществить без всяких задержек и накладок.

Мне показалось, что в последней фразе командующего скрыто что-то недосказанное.

- А у вас есть на этот счет какие-нибудь опасения? - спросил я.

- Не то чтобы опасения. Скорее - готовность ко всякого рода неожиданностям. Вот, к примеру, Вертячий, по которому мы сейчас с вами идем. Его должна была брать 24-я армия с севера. Однако Галанин, вопреки ожиданиям, задачи не решил и по ходу дела пришлось перепоручить это Батову, который наступал сюда с запада, да еще с форсированием Дона.

К. К. Рокоссовский поведал мне, что хотя генерал П. И. Батов это задание в конце концов выполнил, за что был тогда удостоен ордена Суворова, однако время было потеряно, взаимодействие не сложилось, большая группировка противника выскользнула из вполне реально осуществимого окружения, сохранив основные силы примерно тысяч в двадцать пять штыков, и теперь противостоит той же 24-й армии.

- Мне этот Вертячий, - закончил К. К. Рокоссовский, - на всю жизнь запомнится! Наступление - это не оборона. Здесь взаимодействие предъявляет к участникам куда более жесткие требования.

Командующий замолчал. До меня теперь долетали, прерываемые скрипом шагов по мерзлому снегу, громкие рассуждения П. И. Батова о преимуществах размещения командного пункта армии именно в Вертячем.

- Вы знаете, - неожиданно сменил тему разговора К. К. Рокоссовский. - Я ведь профессиональный военный. Всю свою взрослую жизнь я или воевал или готовился к участию в военных действиях...

Очень сожалею сейчас, что моя память не смогла удержать в неприкосновенности тот давний, очень значительный [110] для меня разговор. Вынужден привести его сейчас в том виде, в котором он мне запомнился:

- Понимаю, что бескровных войн не бывает и все же ни на минуту не могу примириться с тем, что сейчас, в этой войне, самая малая победа дается нам ценой жизни многих людей.

Перемежая фразы короткими паузами, Константин Константинович говорил о том, что мера ответственности и мастерства командира любого ранга проверяется соотношением потерь личного состава и достигнутого оперативного результата.

- А вообще-то, - словно подводя итог своим размышлениям, произнес он, - мы должны быть готовы к тому, что битва предстоит тяжелая, кровопролитная, в полном смысле истребительная.

Необычно взволнованно прозвучали слова К. К. Рокоссовского. Много я думал потом о сказанном им в минуту дружеской доверительной откровенности, часто возвращался к этому разговору мыслями на протяжении всей войны.

* * *

...По возвращении в Заварыкино мы продолжили с С. Ф. Галаджевым прерванный разговор. Сергей Федорович принадлежал к числу людей, сочетавших в себе способность к непринужденному общению с остро развитым чувством партийной принципиальности. В его суждениях неизменно главенствовали ясность мысли, четкое представление о путях достижения поставленной цели, точный аналитический учет всех привходящих обстоятельств. Деловые, партийные и человеческие качества людей он оценивал с непогрешимой объективностью. Замечая в ком-то недостатки, чаще огорчался, чем негодовал, старался найти им разумное объяснение. И если определял, что этому человеку просто нужны помощь, добрый совет, - принимал в его судьбе самое сердечное участие.

Однако в случаях, когда служебные обстоятельства сталкивали его с проявлением недобросовестности при выполнении служебного или партийного долга, Сергей Федорович, не считаясь с рангом и былыми заслугами провинившегося, умел проявить строгость, взыскать полной мерой.

Естественно, что обо всем этом я не мог узнать в день знакомства, да еще и от самого собеседника, отличавшегося [111] большой личной скромностью. Во многих замечательных качествах этого человека мне довелось убедиться лично в последующие месяцы и годы совместной с ним работы, услышать от его давних сослуживцев. Однако и в ходе нашей первой беседы я почувствовал, что имею дело с человеком незаурядным, кровно заинтересованным в успехе нашего общего дела.

Поначалу С. Ф. Галаджев попытался обрисовать состояние партийно-политической работы на фронте коротко, в общих чертах, но я попросил доложить все более обстоятельно, в подробностях, с выводами и оценками.

Удивительно привлекательной была сама манера общения Сергея Федоровича с окружающими. Говорил он, тихо, очень внятно, произносил слова, строил фразу с безукоризненной законченностью, и оттого все сказанное им обретало какую-то предельно доходчивую убедительность.

Надо сказать, что под влиянием всех разговоров о готовящемся ударе по окруженному врагу, под влиянием только что прошедшего, уже с моим участием, обсуждения детально разработанного плана у меня сложилось достаточно обоснованное мнение о всесторонней готовности войск фронта к развертыванию наступательных действий.

Первая беседа с Сергеем Федоровичем мне особенно запомнилась тем, что выводы, изложенные им, заставили посмотреть на уровень этой готовности под несколько иным углом зрения.

Ход неторопливых рассуждений С. Ф. Галаджева сводился вот к чему.

Как известно, войска Красной Армии на протяжении всех полутора лет войны вели бои преимущественно оборонительного характера. Наступательные действия в ходе разгрома немецко-фашистских войск под Москвой, кроме всего прочего явились для нас замечательной школой, что было доказано в ходе блестяще проведенной операции по окружению противника под Сталинградом.

Однако в успешных наступательных действиях из состава войск Донского фронта участвовала только 65-я армия. Что касается 24-й и 66-й армий, то они, хотя и принимали участие в осуществлении плана окружения противника, но ожидаемого успеха при этом не добились, что в определенной мере сказалось и на морально-политическом состоянии их личного состава. Что касается нового пополнения, та воины маршевых частей в наступательных [112] боях участия не принимали, а многие вообще не имели боевого опыта.

Все эти обстоятельства и определяли теперь одно из главных направлений партийно-политической, воспитательной работы с личным составом. Требовалось укрепить веру в гарантированный успех готовящегося наступления, привить бойцам и командирам наступательный образ мышления, научить всех и каждого оправдавшим себя в недавнем прошлом тактическим приемам наступательных действий в бою.

Как выяснилось из дальнейшего разговора, политическое управление, политорганы, весь партийно-политический аппарат фронта осуществили в этом направлении целый согласованный комплекс практических мероприятий. Вместе со штабами были разработаны, а затем отпечатаны массовыми тиражами и широко распространены в частях и подразделениях всех родов войск учебные памятки, раскрывающие особенности поведения воина в наступлении. Рекомендованные в этих пособиях приемы и действия подкреплялись примерами героизма воинов в ходе недавно отгремевших боев по окружению противника. Особое внимание уделялось пропаганде тактики действий штурмовых групп, показавших высокую эффективность в боях на улицах Сталинграда.

Вводя меня в курс дел и забот политического управления, Сергей Федорович раскладывал на столе отпечатанные материалы, перечислял части и соединения, в которых политуправление и политорганы своевременно и наиболее успешно развернули работу по морально-политической подготовке войск к грядущим событиям.

Одним из главных направлений во всей работе партийно-политического аппарата фронта было воспитание у личного состава безграничной любви к Родине, готовности к ее защите от гитлеровских захватчиков. В этих целях широко и повсеместно использовался доклад Председателя Государственного Комитета Обороны на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями, посвященном празднованию 25-й годовщины Великого Октября, приказ Народного комиссара обороны от 7 ноября 1942 года ? 345. Большую популярность приобрела фраза «Будет и на нашей улице праздник!», прозвучавшая в приказе.

Особое место в деятельности политорганов и всех партийных организаций соединений и частей фронта занимали [113] вопросы пополнения партийных рядов. Именно сейчас, на пороге решающих событий, ежедневно сотни бойцов и командиров вступали в ряды ленинской партии, давали клятву на верность священному делу освобождения Родины от заклятого врага.

Одним из постоянных направлений деятельности политорганов, всего политического состава и партийных организаций, особенно в свете определившихся задач подготовки войск к активным наступательным действиям, была работа с бойцами нерусской национальности.

Дело в том, что в составе маршевых подразделений на фронт, в части и подразделения, готовившиеся к ликвидации окруженной группировки противника, прибывали бойцы, не владевшие или слабо владевшие русским языком. Предвидя это обстоятельство, Главное политическое управление РККА еще в мае 1942 года издало и довело до войск специальную директиву, в которой подробно излагались требования к политорганам в части работы с бойцами нерусской национальности, поскольку языковой барьер нередко препятствовал общению с ними политработников и командиров.

Следует отметить, что упомянутая директива, как показала проведенная в войсках фронта специальная проверка, выполнялась - все бойцы нерусской национальности были, по возможности, сведены в отдельные подразделения, их возглавили командиры, знавшие соответствующий язык. Но дело в значительной мере осложнялось отсутствием печатных изданий на национальных языках, что затрудняло популяризацию подвигов прославленных воинов, препятствовало полноценному обучению прибывшего пополнения. Мало было политработников, владевших языками народов СССР. Политуправление фронта поставило и решало задачу вместе с различными организациями, чтобы листовки, памятки, инструкции переводились на соответствующие языки, издавались многотысячными тиражами, доводились до каждого бойца нерусской национальности...

В решении этой задачи большую помощь оказала наша фронтовая газета «Красная Армия». Ее редакция в короткие сроки освоила издание переводных тиражей газеты вначале на грузинском и казахском, а затем на узбекском и азербайджанском языках. (В дальнейшем количество языков переводных изданий увеличилось до семи). [114]

Запомнился мне этот долгий обстоятельный разговор. Рассказ С. Ф. Галаджева основательно помог войти в курс забот и практической деятельности политорганов. Конечно, все это было только своеобразным введением. Еще предстояло лично ознакомиться с положением дел на местах, до той степени узнать обстановку, когда появилось моральное право активно влиять на положение дел в войсках.

Вскоре после ухода С. Ф. Галаджева позвонил К. К. Рокоссовский, пригласил к себе.

Командующего я застал сидящим за столом в глубокой задумчивости с дымящейся папиросой в руке. Он читал, видимо, не первый раз, текст какого-то документа.

Встретив меня, К. К. Рокоссовский бережно коснулся кончиками пальцев лежавших перед ним листов плотной бумаги и произнес:

- С учетом обсуждения составлен в окончательной редакции план решающего наступления на окруженную группировку. Прошу прочитать и, если не возникнет с вашей стороны каких-либо возражений, подписать для доклада представителю Ставки.

Ну вот и первый здесь, на Донском фронте, высшей меры ответственности акт!

В самом деле, только вчера я прибыл сюда, успел поговорить всего лишь с несколькими людьми, побывать на одном заседании Военного совета, а сегодня уже обязан подписать документ особой важности, поставить подпись члена Военного совета, дающую документу юридическую силу, с полной, наравне с командующим, ответственностью за все, что в нем изложено, за все предвидимые и непредвидимые последствия, которые произойдут с вводом его в действие.

Передо мной на столе лежал не обычный документ, каких издавалось и издается великое множество. Это был ни много ни мало план операции по окончательному разгрому и уничтожению окруженного под Сталинградом, но еще очень крепкого противника. Мне было уже предельно ясно из хода обсуждения вопроса на заседании Военного совета, что главную силу в осуществлении этого плана представляли войска Донского фронта. Следовательно, и главная ответственность за все то, что и как будет принято, как будет осуществлено, возлагалась на нас.

Утвержденный план - это уже приказ! Сейчас он будет подписан. После согласования и утверждения Ставкой [115] уйдет в войска, приведет в действие огромный фронтовой механизм, а спустя некоторое время закипит сражение, в котором, как в зеркале, отразятся все достоинства и недостатки принятого решения, опыт, умение, талант всех тех, кто к созданию плана руку приложил.

Я внимательно прочитал отредактированный штабом документ. Все оказалось достаточно знакомым, ничего нового по сравнению с оговоренным в Вертячем. И все же, не скрою, ставил свою подпись со сложным чувством, в котором преобладало недовольство тем, что за нехваткой времени не сумел еще побывать хотя бы в одной армии, вникнуть в наступление войск, изготовившихся к наступлению.

План я подписал и, подняв голову, встретился с понимающим взглядом К. К. Рокоссовского. Словно прочитав мои мысли, он сказал:

- Здесь предусмотрено все, что мы были в состоянии предусмотреть. Я лично убежден, что сколько-либо существенных просчетов план не содержит.

После обстоятельной беседы с С. Ф. Галаджевым мне теперь хотелось выслушать и мнение командующего о степени подготовленности войск к наступательной операции.

На мой вопрос К. К. Рокоссовский ответил не сразу. На его открытом лице появилось выражение озабоченности.

- В ходе боевых действий по окружению вражеской группировки, - произнес он, словно бы прислушиваясь к собственным словам, - мы не раз отмечали наличие самых досадных промахов в организации взаимодействия. Неудача 24-й армии тому яркий пример. Но дело не только в командирских просчетах...

После короткой паузы командующий закончил:

- Многие бойцы нового пополнения вообще никогда не ходили в атаку. Немало бойцов и младших командиров вот уже за последнее время не раз участвовали в наступательных боях, но успеха добиться мы тогда не смогли. Наши люди видели безрезультатность атак, ненужные потери. Можно полагать, что кое-кто из них вообще потерял веру в саму возможность успешной атаки сильно укрепленных позиций противника.

Словно предвосхищая мой вопрос, Константин Константинович пояснил:

- Мы учитываем это обстоятельство. Сейчас все повсеместно заняты обучением всего личного состава именно [116] наступательным действиям. Кое в чем преуспели, но хотелось бы большего...

Явно прервав себя на полуслове, К. К. Рокоссовский сказал убежденно:

- Предлагаемый план опирается на три обстоятельства - силу, выучку, оснащенность и укомплектованность 2-й гвардейской армии, мощь и грамотное использование артиллерии во взаимодействии с авиацией, что уже отработано на всех уровнях, и на плоды работы партполитаппарата, мобилизовавшего личный состав на выполнение задачи.

Так вторые сутки моего пребывания на фронте закончились подписанием нового плана операции по ликвидации окруженной группировки врага. Мы тогда были все абсолютно уверены, что 12 декабря, как только выйдут на исходный рубеж соединения 2-й гвардейской армии, войска фронта начнут наступление.

Однако действия противника внесли значительные коррективы в наши оперативные планы. Утром 12 декабря его котельниковекая группировка, входившая в состав группы армий «Дон», под командованием генерал-фельдмаршала Манштейна перешла в наступление, преследуя совершенно очевидную цель - деблокирование войск окруженной под Сталинградом группировки. По данным разведки Юго-Западного фронта, в это же время угрожающе быстрыми темпами шло сосредоточение сил противника в районе Тормосина, где уже развертывались соединения 48-го танкового корпуса, также входившего в группу «Дон». Как нам стало вскоре известно, войска окруженной группировки также были переданы в подчинение Манштейну. Таким образом, все силы противника на котельниковско-тормосинском направлении и в кольце были задействованы под единым командованием в операцию по деблокированию окруженной группировки.

Сводки о положении дел северо-восточнее Котельникова, полученные нами из штаба Сталинградского фронта, свидетельствовали о намерении вражеской группировки прорваться к юго-западной окраине города, где и соединиться с группировкой Паулюса. В то же время и наша воздушная разведка доносила о сосредоточении войск и боевой техники, в первую очередь танков, в юго-западном секторе окруженной территории. В этих действиях противника легко просматривалась подготовка встречного удара из кольца окружения. [117]

Удар Манштейна был нанесен утром 12 декабря по войскам 51-й армии Сталинградского фронта, сильно ослабленной в ходе недавних наступательных боев. Судя по информации, полученной 12 декабря, противнику удалось прорвать первую линию обороны армии.

Обстановка сразу обострилась. Мы понимали, что на войска нашего соседа обрушилось суровое испытание. К. К. Рокоссовский попытался связаться по телефону с представителем Ставки А. М. Василевским, но из штаба Сталинградского фронта сообщили, что он вместе с командующим фронтом находится в войсках.

Особенно нас настораживало отмеченное авиаразведкой оживление в западном секторе окруженной группировки. Поэтому я договорился с К. К. Рокоссовским, что поеду в 21-ю армию{9} и ознакомлюсь с обстановкой на месте.

Зима уже полностью вступила в свои права. Засыпанные снегами степи Междуречья продувались студеными ветрами. Температура по ночам опускалась за 30 градусов. Зло скрипел снег под ногами и колесами машин.

К вечеру я прибыл на командный пункт 21-й армии. Командующий армией генерал-майор Иван Михайлович Чистяков пригласил к себе члена Военного совета армии полковника Михаила Михайловича Стахурского и начальника штаба генерал-майора Валентина Антоновича Пеньковского.

Завязался обстоятельный разговор. Характеризуя обстановку, генерал И. М. Чистяков доложил, что в последние дни, особенно в минувшие сутки, средства наземной разведки установили, что гитлеровцы стягивают в юго-западный сектор кольца окружения танковые и моторизованные войска. Наибольшее оживление отмечено против правого фланга 21-й армии в районе ее стыка с соседней 57-й армией Сталинградского фронта. Данные разведки свидетельствовали также о том, что противник ведет работы по укреплению оборонительных позиций в населенных пунктах Мариновка и Карповка.

В ходе обсуждения обстановки командование армии заверило, что за всеми действиями противника ведется круглосуточное бдительное наблюдение и любые его попытки вырваться из окружения будут решительно [118] пресечены. Работа армейского штаба согласовывается с работой штаба соседней 57-й армии Сталинградского фронта, поэтому какие-либо неожиданности практически исключены.

В конце дня мы с М. М. Стахурским побывали в частях 52-й гвардейской стрелковой дивизии. Мне было особенно интересно общение с командирами, политработниками и воинами соединения, которое, как рассказал И. М. Чистяков, недавно сыграло немалую роль в окружении и пленении солдат, офицеров и генералов 4-го и 5-го румынских корпусов в районе Базковского, Распопинской, Белосоина.

Встречи... Вопросы... Ответы... Всего не вспомнишь, всех разговоров в памяти не удержишь. Однако отрывочные впечатления обладают удивительным свойством объединения в нечто цельное, способное достаточно полно раскрыть общее состояние дел. И все-таки отдельные встречи запоминаются, некоторые на всю жизнь. И необязательно самые значительные.

Помнится, как в одном из батальонов, в тесном заснеженном переходе, мы с трудом разминулись с бойцом гвардейского роста. Боец был в летах, а от белого инея, осевшего у него на усах, казался просто пожилым.

Попросил бойца представиться. К сожалению, не запомнил фамилии представившегося, как выяснилось, сержанта (в полушубке, знаков различия не было видно), но вот встреча и разговор с ним запомнились в подробностях.

На вопрос о самочувствии сержант ответил: «В порядке!» А вот на вопрос о жалобах и претензиях ответил не сразу, будто взвешивал про себя: говорить или не следует. И все-таки сказал:

- Почта, товарищ генерал, без понятия работает. Я ведь знаю, что пишут мне и дочки и сын, только не доходят их письма, где-то по этим степям замороженным гуляют и никак меня не найдут. А ведь мы не на марше, третью неделю без движения стоим...

Сопровождавший нас командир дивизии гвардии полковник Н. Д. Козин спросил находившегося тут же командира полка подполковника Юдовича:

- В чем дело?

Подполковник Юдович озадаченно пожал плечами:

- Прикажу разобраться, товарищ гвардии полковник! Первая жалоба такого рода! [119]

- Не одного меня касается! - упрямо проговорил сержант. - Успеть бы прочитать, что пишут батьке, как там без хозяина управляются!

Не скрою, расстроил меня этот разговор с сержантом. Высказал и полковнику Козину, и его заместителю по политчасти старшему батальонному комиссару Г. Ф. Боровикову, и подполковнику Юдовичу свое мнение на этот счет. Казалось бы, на фоне складывающейся перед наступлением обстановки что там о письмах вести разговоры? Но представилось как-то очень чувствительно, что сержанту этому завтра в бой идти. Ведь не случайно он обронил: «Успеть бы прочесть!»

Может и не успеть, война по-своему все судит.

Примерно в таком духе некоторое время спустя высказал свое мнение по этому поводу Михаилу Михайловичу Стахурскому. Тот принял близко к сердцу.

- Завтра лично разберусь со связистами. К вечеру доложу.

Так состоялось наше первое знакомство с тогда еще полковником Михаилом Михайловичем Стахурским, человеком, подарившим мне свою сердечную и бескорыстную дружбу на многие годы до последнего дня своей жизни...

А в оставшееся время пребывания в дивизии мне представилась возможность убедиться в полной основательности слов К. К. Рокоссовского - личный состав дивизии, ее полков, батальонов, всех подразделений учился искусству побеждать. Даже в сравнительно поздний час, несмотря на холод, залезавший в любую щель сооруженных в степи землянок, - везде шли занятия. И не было в этой работе чего-то показушного, приготовленного для демонстрации начальству. Просто дивизия готовилась наступать, просто всеми средствами готовилась победить врага.

* * *

К рассвету 13 декабря я вернулся в Заварыкино и, отдохнув около двух часов, направился к К. К. Рокоссовскому. Едва перешагнув порог его кабинета, сразу заметил, что выглядит Константин Константинович очень утомленным и даже, я бы сказал, подавленным. Это невольно насторожило, ибо командующего фронтом, как я успел заметить, до сих пор ни разу не покидало состояние собранной уравновешенности. Очевидно, какие-то обстоятельства, совершенно исключительные, повергли его в уныние, которое он даже не пытался скрыть. [120]

Действительно, за ночь произошли события, имевшие для нашего фронта совершенно исключительное значение. Ставкой было принято решение о передаче 2-й гвардейской армии Сталинградскому фронту. На мой вопрос о том, как могло это произойти, К. К. Рокоссовский сначала лишь обиженно пожал плечами, а потом вдруг заговорил быстро и взволнованно, словно торопясь выплеснуть огорчение.

Из его слов я понял, что удар Манштейна из района Котельникова пришелся по правому флангу 51-й армии Сталинградского фронта, изрядно ослабленной в ходе ноябрьских наступательных боев. Генерал-полковник А. И. Еременко, опасаясь дальнейшего неблагоприятного развития событий на участке прорыва, обратился в Ставку с просьбой о передаче ему 2-й гвардейской армии. Сегодня ночью этот вопрос так и решился. Представитель Ставки генерал А. М. Василевский поддержал А. И. Еременко. Его разговор с И. В. Сталиным по этому поводу шел в присутствии К. К. Рокоссовского. Когда Сталин запросил мнение К. К. Рокоссовского, Константин Константинович высказался категорически против передачи армии, предложил немедленно начать осуществление утвержденного плана разгрома окруженных войск, сыграв, как он выразился, на опережение. Для этого, по мнению К. К. Рокоссовского, следовало разрубить силами 2-й гвардейской армии окруженную группировку, уничтожить ту ее часть, что окажется заключенной в мариновском выступе, развернуть войска 21-й армии на отражение удара дивизий Манштейна. В это же время повернуть основные силы 2-й гвардейской на запад, во взаимодействии с войсками армий, ждавших сейчас команды на наступление, добить окруженную группировку, лишив тем самым всякого смысла деблокирующие действия Манштейна.

Сталин выслушал обе стороны, а ближе к утру К. К. Рокоссовскому из Ставки сообщили, что принят вариант решения А. М. Василевского, как более надежный, и 2-я гвардейская армия без промедления направляется на рубеж реки Мышкова. Тогда К. К. Рокоссовский доложил Верховному, что без 2-й гвардейской войска Донского фронта не смогут ликвидировать окруженную группировку. В ответ И. В. Сталин согласился временно приостановить эту операцию. Он добавил, что для оказания нам помощи в усилении артиллерией и повышении оперативности связи со Ставкой пришлет на Донской [121] фронт командующего артиллерией Красной Армии генерала Н. Н. Воронова.

Посвятив меня во все подробности ночного разговора со Ставкой, командующий фронтом, словно бы смирившись с неизбежным, добавил:

- Конечно, 2-ю гвардейскую Николай Николаевич не заменит, но уж артиллерией обязательно поможет. Наступать все равно скоро начнем!

Поскольку никаких конкретных сроков начала перенесенных наступательных действий Донскому фронту тогда указано не было, положение создалось довольно неопределенное. Фронт перед этим, образно говоря, напоминал ружье со взведенными курками, готовое выстрелить в нужное время. Теперь, когда «выстрел» откладывался, требовалось уяснить, какое влияние это обстоятельство окажет на изготовившиеся к удару и не получившие ожидаемого приказа войска?

Донской фронт, как известно, был создан специально в интересах планируемого наступления. Соответственно готовились и войска. И вот теперь, когда чувства и мысли всего личного состава были устремлены на скорое наступление, неожиданно возникла некая неопределенность.

Эта неопределенность в сроках и характере дальнейших действий войск фронта усугублялась последующим значительным обострением обстановки на соседних фронтах. Рвались к окруженной группировке вражеские танковые и пехотные соединения группы армий «Дон». С 18 декабря частично развернувшиеся на реке Мышкова войска 2-й гвардейской армии отбивали беспрерывные атаки противника.

Но уже с 16 декабря обстановка на фронте резко изменилась. В этот день после мощной артиллерийской и авиационной подготовки перешли в решительное наступление в районе Среднего Дона войска Юго-Западного и левого крыла Воронежского фронтов. Советские войска разгромили 8-ю итальянскую армию и оперативную группу «Холлидт», действовавшую на левом крыле группы армий «Дон». На девятый день операции, достигнув района Тацинской и Морозовска, они нависли над левым флангом и тылом котельниковской группировки гитлеровцев.

Мы понимали, что в сложившейся обстановке случайно возникшая пауза в действиях войск нашего фронта [122] может быть нарушена в любую минуту, готовились к этому сами, готовили всеми средствами людей.

Во фронтовой, всех армейских и дивизионных газетах, в листовках, в устных беседах командиров и политработников с бойцами на переднем крае и в тыловых учреждениях широко и подробно освещались действия и боевые успехи наших соседей - войск Сталинградского и Юго-Западного фронтов, воспитывались бдительность, готовность решительно пресечь любые попытки противника вывести из окружения хотя бы часть сил.

Одновременно и еще активнее, пользуясь незапланированной паузой, в частях и подразделениях развернулась учеба, подготовка воинов к наступательным действиям на тех или иных направлениях. Теперь занятия, в пределах возможного, проводились прямо на местности, а штабные и командирские учения на специально оборудованных макетах конкретных участков. Обстоятельно изучался боевой опыт наступательных действий соединений и частей Юго-Западного фронта.

С целью пресечения организованного сосредоточения войск противника в западном секторе окружения, улучшения им исходных позиций для будущего наступления были проведены частные операции силами войск 65-й и 21-й армий.

Так, 19 декабря была предпринята попытка срезать мариновский выступ - западную часть кольца окружения - и подойти к основному рубежу обороны противника на этом участке.

К спланированной штабом 21-й армии частной операции привлекались две гвардейские, одна стрелковая, одна артиллерийская дивизии и армейская группа гвардейских минометных частей (ГМЧ).

Придавая этой операции большое значение, мы с командующим рано утром 19 декабря выехали на КП 21-я армии, который находился на возвышенности прямо против населенного пункта Мариновка, занятого противником.

К сожалению, операция эта ожидаемого успеха не принесла, но итоги ее оказались более чем поучительными.

Мариновку атаковали 51-я и 52-я гвардейские стрелковые дивизии, имевшие значительный опыт ведения наступательных боев, который, как мне кажется, был использован далеко не в полной мере. Сложившиеся ранее [123] традиции и тяготение к тактике обороны просматривались здесь со всей настораживающей очевидностью.

Как выяснилось, штаб армии, казалось бы умудренный опытом блестяще проведенного ноябрьского наступления, на этот раз не смог организовать тесного взаимодействия пехоты с артиллерией, а командующий артиллерией, опытнейший генерал, смелый и умный артиллерист Д. И. Турбин и его штаб недостаточно продумали план использования имевшихся приданных и поддерживающих огневых средств. В результате такого «планирования» многие орудийные расчеты не получили конкретных задач и ряд важных целей не были подавлены. Стоит здесь сказать и о том, что Военный совет строго указал штабу артиллерии фронта на то, что, понадеявшись на исполнительность армейского артиллерийского начальства, не проконтролировал подготовку операции.

Итак, Мариновка осталась у противника. Не оправдала наших надежд и частная операция, проведенная в тот же день войсками 65-й армии, которая тщетно пыталась овладеть Казачьим курганом.

Само собой разумеется, что эти события стали предметом специального обсуждения на Военном совете фронта, где виновные получили по заслугам, однако значение этого урока не в том. Это был как раз тот случай, когда по справедливости можно повторить, что на ошибках учатся. Забегая несколько вперед, могу свидетельствовать, что впредь, до самого окончания операции «Кольцо», ничего похожего в планировании и организации наступательных действий ни в одной армии фронта больше ни разу не было.

Вернувшись вечером из-под Мариновки к себе в Заварыкино (по пути заезжали еще в 65-ю армию), мы прочитали директиву И. В. Сталина о командировании генерала Н. Н. Воронова в качестве «заместителя, - как было в ней сказано, - т. Василевского по делу о ликвидации окруженных войск противника под Сталинградом».

Этой же директивой Н. Н. Воронову, как представителю Ставки, поручалось представить «не позднее 21 декабря в Ставку план прорыва обороны войск противника, окруженных под Сталинградом, и ликвидации их в течение пяти-шести дней».

Директива была передана во второй половине дня 19 декабря, а в ночь на 20 декабря к нам прибыл Н. Н. Воронов, и уже с утра началась разработка плана операции. [124]

Нас всех, и, пожалуй, больше всего самого Н. Н. Воронова, озадачил срок представления плана, поскольку главный вопрос о пополнении фронта силами и средствами необходимой ясности еще не получил. Планировать же операцию, не имея четкого представления о собственных силах, просто невозможно.

Когда мы посоветовались по этому вопросу с генералом Н. Н. Вороновым, он удрученно покачал головой, но потом со свойственным ему чувством юмора произнес:

- Недавно, будучи на Юго-Западном фронте примерно в той же роли, что и здесь, у вас, я вынужден был просить Верховного о переносе срока начала наступления. Так что имею достаточно полное представление о характере разговора с ним на эту тему!

Однако уже вечером Н. Н. Воронов сообщил К. К. Рокоссовскому, что окончательно отработанный план следует доложить не позже 28 декабря. Как протекал разговор со Сталиным «на эту тему», для меня в тот момент осталось тайной.

Во всяком случае, теперь перспектива возобновления операции по уничтожению окруженной группировки войск противника обрела достаточно конкретные очертания, а командиры всех степеней и политорганы получили дополнительное время для более качественной подготовки к ней.

Пока штабы фронта и армий отрабатывали планы этого завершающего этапа сражения, политуправление и политорганы, весь партийно-политический аппарат фронта значительно оживили работу по морально-политической подготовке войск к выполнению ими своего воинского и патриотического долга.

24 декабря стало известно, что 2-я гвардейская и 51-я армии Сталинградского фронта, измотав в шестидневных ожесточенных боях войска армейской группы Гота, перешли в наступление и в первый же его день добились значительных успехов.

По этому поводу во всех частях нашего фронта состоялись митинги, на которых бойцы, командиры и политработники приветствовали успехи соседей, давали торжественную клятву внести свой вклад в победное завершение Сталинградской битвы.

Во многих случаях, когда приходится рассказывать об активнейшей работе политических органов, перечисляются видимые меры и средства идейно-политического воздействия на умы и сердца личного состава. [125]

Мне хочется здесь подчеркнуть, что и печатные издания, и листовки, и обращения к бойцам и командирам, все другие пропагандистские средства в эти дни использовались широко и повсеместно. Однако главным в политической работе было, есть и навсегда останется личное общение политработника, секретаря партийной организации, комсомольского вожака, наиболее сознательных бывалых бойцов-коммунистов с рядовыми бойцами, о командирами отделений, взводов, рот, батарей, эскадрилий. Именно там, в этом по структуре низовом, а по занимаемому в конечном результате месту - главном звене, и происходит преобразование идей в ту ощутимую моральную силу, которая обеспечивает победу.

Воспитательную работу с личным составом приходилось вести в условиях жестоких морозов и нередко налетавших метелей. Войска в своем большинстве располагались вне теплых помещений, в открытой степи, и политорганы всех степеней в те дни особенно энергично сочетали воспитательную работу с проявлением предметной заботы о своевременной подаче на передовую горячей пищи и чая, об экипировке личного состава, соответствующей морозной зиме. Отсюда понятно и повышенное внимание Военного совета к работе тыловых органов, от которых в значительной мере зависело обеспечение материально-технических и продовольственных нужд фронта.

В эти дни наши воины знали, что Ставка принимает все меры по укомплектованию фронта войсками и боевой техникой, в первую очередь, артиллерией. Естественно, что Военный совет принял под свой повседневный контроль движение эшелонов с личным составом, техникой и имуществом, которые стали особенно интенсивно поступать с середины последней декады декабря.

Военный совет и политическое управление, политорганы на местах учитывали постоянно, что при участии в боевых действиях различных родов войск необходимо строго дифференцировать формы и методы воспитательной работы, учитывать, что каждый род войск отличается от других не только вооружением и технической оснащенностью, но и характером боевых действий, боевыми традициями и даже своими не сегодня сложившимися порядками. Требовалось также учитывать особенности подготовки, образовательного уровня, к примеру, танкистов и авиаторов, где зачастую воины вели боевые действия малыми группами (в танковых экипажах) или даже [126] в одиночку (летчики истребительной, разведывательной авиации).

Большое влияние на организацию политико-воспитательной работы в летных частях и соединениях оказывал член Военного совета фронта, командующий 16-й воздушной армией генерал-майор авиации Сергей Игнатьевич Руденко.

Здесь, наверное, будет уместно напомнить, что воздушные армии своих Военных советов не имели и командующий воздушной армией руководил подчиненными ему войсками на положении единоначальника.

С Сергеем Игнатьевичем я познакомился через два дня после прибытия на фронт. Первый разговор с ним состоялся непродолжительный, но впечатление оставил очень обнадеживающее.

Обладавший, казалось, неисчерпаемым запасом отменно прочного врожденного здоровья, С. И. Руденко выглядел значительно моложе своих тридцати восьми лет, я румяное лицо и внимательный, все подмечавший взгляд голубых глаз, в которых отразилась синь того самого неба, без которого он не мыслил своего существования, буквально покоряли своей непосредственностью.

В его внешнем облике своеобразно сочеталась почти юношеская способность к смущению с суровостью воина, не раз глядевшего в глаза смертельной опасности.

Насколько я мог судить по первому впечатлению (что позже многократно подтверждалось в личном общении), С. И. Руденко, прошедший за неполные двадцать лет служебный путь от курсанта авиашколы до командарма, сумел достойно выдержать испытание властью, оставаясь столь же требовательным к себе, как и к подчиненным, личным примером воспитывая у авиаторов чувство долга перед Родиной.

С провинившимися он всегда разбирался кропотливо и внимательно и, если вынужден бывал наказывать, то применял взыскания с завидным педагогическим эффектом.

Позже, когда мне довелось ближе и основательнее познакомиться со стилем его работы, меня уже не удивило почти восторженное признание заместителя командующего 16-й воздушной армией по политчасти полковника А. С. Виноградова:

- Рад тому, что работаю под командованием генерала коммуниста Сергея Игнатьевича Руденко. Своими успехами армия во многом обязана той повседневной воспитательной, [127] партийной работе, которую командующий проводит со всем личным составом армии. Воспитывает и словом, и примером - у него одно с другим никогда не расходится!

Используя каждую возможность для воспитания личного состава армии в духе сыновней любви к советской Родине, политаппарат авиасоединений по рекомендации политотдела армии, который возглавил деятельный и энергичный подполковник В. И. Вихров, широко использовал письма трудящихся, рабочих и инженеров заводов авиационной промышленности, которыми они часто сопровождали посылаемые на фронт самолеты.

О многом говорит и такой факт: летчики и технический персонал, личный состав тыловых учреждений армии начали по собственной инициативе сбор денежных средств на строительство боевых самолетов. Забегая немного вперед, хочу напомнить, что в первых числах января собранные деньги в сумме 2,2 миллиона рублей с письмом-обращением к Верховному Главнокомандующему были направлены по назначению. В этом письме, подписанном генералом С. И. Руденко и его заместителем по политчасти полковником А. С, Виноградовым, говорилось:

«Летчики-истребители, штурмовики и бомбардировщики 16-й воздушной армии, сражаясь со злейшим врагом человечества - фашизмом, помогли нашим наземным армиям осуществить мудрый план окружения отборных германских дивизий под Сталинградом. Личный состав армии решил принять участие в укреплении военной мощи Красной Армии и внес наличными 2 200 000 рублей. Сбор средств продолжается. Мы просим на собранные деньги построить полк истребителей имени защитников Сталинграда и передать самолеты нам, чтобы на этих самолетах разить фашистскую нечисть... Враг будет уничтожен!»

Эту телеграмму, уже с ответом И. В. Сталина, газета «Красная звезда» опубликовала 13 января. В своем ответе Верховный Главнокомандующий передавал доблестным летчикам 16-й воздушной армии, собравшим 2 200 000 рублей, боевой привет и благодарность Красной Армии.

В результате отлично организованного взаимодействия сил и средств трех (8-й - Сталинградского фронта, 17-й - Юго-Западного фронта и нашей, 16-й) воздушных армий, зенитных частей и соединений фронтов был полностью сорван гитлеровский план, снабжения окруженных [128] войск при помощи авиации по так называемому «воздушному мосту». Встречаемые разящими атаками истребителей, плотным огнем зенитных батарей, фашистские пилоты сбрасывали грузы с большой высоты, иногда в нейтральную зону, а то и в расположение наших войск. Однако и это не спасало вражеские самолеты от гибели. Только за декабрь, особенно последнюю его декаду, то есть в период относительного затишья, противник потерял до 700 транспортных и боевых самолетов.

Впоследствии бывший генерал немецко-фашистской армии Г. Дёрр в изданной на Западе книге «Поход на Сталинград» сделает такое признание: «Немецкая авиация понесла в этой операции самые большие потери со времен воздушного наступления на Англию, так как для выполнения поставленных задач (речь идет о снабжении по воздуху окруженных войск.-К. Т.) использовались в большинстве своем боевые самолеты. Не только сухопутные силы, но и авиация потеряла под Сталинградом целую армию».

* * *

Однако вернемся к событиям тех декабрьских дней. В штабах фронта и армий набирала темпы разработка плана разгрома окруженной вражеской группировки. Военный совет фронта счел необходимым привлечь к планированию операции и военные советы армий, которым эта работа помогла бы, как мы считали, еще раз скрупулезно оценить свои возможности, лучше расставить силы и из положения исполнителей готовых решений перейти, так сказать, в ранг соавторов разработанного оперативного плана, в равной мере ответственных за его качество. Нам казалось разумным использовать и накопленный армиями значительный опыт ведения боевых действий, опираясь на который можно было бы избежать каких-то недопустимых в столь ответственном деле просчетов.

Тщательно и повсеместно проверял Военный совет фронта готовность войск, штабов и тыловых учреждений к предстоявшей завершающей операции.

В эти дни довелось поближе познакомиться с работниками аппарата политуправления. С некоторыми из них мне уже и до этого приходилось часто общаться. На этот раз присутствие у них на совещании позволило мне значительно точнее составить мнение об этом дружном, организованном коллективе, обеспечивающем надежное [129] руководство всеми областями партийно-политической работы в войсках фронта.

С докладом на совещании выступил С. Ф. Галаджев. Он всесторонне, вдумчиво и образно проанализировал деятельность политорганов соединений, партийно-политического аппарата частей и подразделений в ходе ноябрьского контрнаступления, остановился на ошибках, допущенных в последних частных операциях.

Из поднятых в ходе совещания вопросов мне хочется выделить два, поскольку их обсуждение дало возможность определить конкретные меры, которые оказали положительное влияние на весь ход последующих событий.

Особое внимание в докладе С. Ф. Галаджева было уделено пополнению партийных рядов. Анализ работы партийных и комсомольских организаций в условиях наступательных боев еще раз подтвердил мобилизующую роль коммунистов, их самоотверженность, способность личным примером мужества и отваги увлечь бойцов на подвиг.

При всем этом, а вернее сказать, именно по этим причинам партийные организации в ходе наступления понесли большие потери, что привело даже к прекращению деятельности некоторых ротных, а подчас и первичных организаций. И происходило это чаще всего на завершающем этапе боевых действий, когда более чем в другое время требовалось поддерживать высокий наступательный дух уставших воинов.

Прием в партию, осуществлявшийся в самом ходе сражения, хотя и сохранял свою вдохновляющую роль и содействовал пополнению редевших партийных рядов, не мог полностью возместить понесенные утраты.

Исходя из этого, было признано необходимым в качестве первоочередного и важнейшего шага еще в период подготовки к операции значительно активизировать работу по отбору и приему в партию наиболее достойных бойцов и командиров.

Забегая несколько вперед, отмечу, что партийные и комсомольские организации, политорганы и их партийные комиссии в сравнительно короткий срок добились того, что к началу наступления наших войск на окруженную группировку ротные и равные им партийные организации были повсеместно восстановлены, а их количественный состав доведен до 8-12 и более человек. [130]

Второй вопрос, вызвавший оживленный обмен мнениями, касался места политработника в бою.

В аналитических выступлениях работников политуправления, в частности, как мне запомнилось, одного из инструкторов организационно-партийного отдела, отмечались факты, когда некоторые политработники полкового звена, включая и заместителей командиров полков по политчасти, в целях активизации наступательных действий уходили на долгов время в батальоны и даже роты, выпуская из рук бразды правления политической работой именно в тот момент, когда в этом была самая острая необходимость.

Выступающие при этом подчеркивали, что в отдельных случаях появление в атакующих рядах авторитетных политических руководителей играло ожидаемую положительную роль, способствовало благоприятному развитию событий. Однако все без исключения признавали, что подмена вдумчивого оперативного руководства политической работой - личным участием в атаках - в ряде случаев свидетельствовала не столько о личном мужестве, сколько о неумении определить свое место в сложной, быстро меняющейся обстановке наступательного боя.

Признаюсь, что постановка вопроса мне тогда показалась несколько резковатой, излишне категоричной, поскольку личный пример, в данном случае политработника, как средство мобилизации людей на решительные действия всегда был предпочтительнее слов. Однако менялись условия, менялись задачи, менялись и приемы их решения. Изменение характера боевых действий, решительный и бесповоротный переход войск от обороны к наступлению, - судя по всему, переход необратимый - требовали совершенствования форм руководства партийно-политической работой, приведения их в соответствие с новыми условиями.

Пожалуй, именно в ходе этого совещания, этого очень обстоятельного, откровенного разговора по существу я еще раз смог оценить педагогическую (лучшего определения не подберу) способность С. Ф. Галаджева без заметных усилий направлять разговор в нужное русло. И, думается, не случайно, не без его влияния практически все выступления участников совещания отличались деловитостью, конкретностью, лаконизмом, столь ценимыми в предельно сжатое военное время. Не вызывало сомнений, что здесь привыкли открыто смотреть на факты, оценивать события без робости и оглядки на мнение [131] руководства. И в то же время самокритично и с уважительным достоинством воспринимать замечания старших товарищей.

Коротко говоря, я убедился сполна, что в политическом управлении фронта собрались знающие дело люди. С полковниками Н. С. Сергеевым, Н. Д. Мельниковым и многими другими офицерами мне доведется проработать до самого конца войны, а потом часто вспоминать о них с чувством искренней благодарности за самоотверженную деятельность по организации партийно-политической работы в войсках.

* * *

Последние дни декабря ознаменовались для Донского фронта двумя знаменательными событиями, можно сказать, решающего значения.

27 декабря был окончательно отредактирован, рассмотрен на Военном совете с участием представителя Ставки Н. Н. Воронова и в тот же час отправлен на самолете проект плана решающего наступления на окруженного противника, получивший кодовое название операция «Кольцо».

28 декабря Ставка утвердила представленный нами план, внеся в него существенные поправки. Предложенный Военным советом фронта срок начала операции - 6 января 1943 года - был принят.

Теперь фронт вступил в полосу подготовки к осуществлению не предположительного, а согласованного и утвержденного плана с конкретной датой начала и осуществления всех запланированных этапов.

29 декабря Военный совет провел совещание командующих, членов военных советов и начальников политотделов армий, командиров и начальников политотделов отдельных корпусов. На совещании обсуждались вопросы организации взаимодействия на поле боя, тактической и морально-политической подготовки воинов к стремительным атакам при прорыве вражеской обороны, награждения отличившихся бойцов и командиров, популяризации их подвигов, а также деятельности партийных и комсомольских организаций по приему в партию и комсомол в динамичной, быстро меняющейся обстановке. Разговор шел деловой, обстоятельный и очень предметный.

Начальники политорганов в своих выступлениях приводили примеры воспитательного воздействия проводимых [132] в частях и соединениях политических мероприятий, данные о росте партийных и комсомольских рядов, говорили о мерах по укреплению дисциплины и повышению боевого мастерства, наступательного порыва бойцов и командиров.

Одна проблема, затронутая мною в конце совещания, имела, на мой взгляд, особое значение и требовала привлечения всеобщего внимания. Когда я спросил начальников политорганов о том, как будет обеспечена эвакуация раненых с поля боя, один из товарищей попытался отделаться общими фразами, сослался на существующую практику и закончил заверением в том, что все силы санитарной службы нацелены на оказание помощи раненым. Дело, дескать, обычное!

Пришлось обратить внимание собравшихся на то, что в сложившихся условиях оказание помощи раненым будет иметь весьма существенные особенности. Дело в том, что над степями междуречья Дона и Волги в конце декабря и в первой половине января свирепствовали особенно жестокие холода. В таких условиях любой раненый, лишенный подвижности, легко может замерзнуть, погибнуть от холода даже в том случае, если он будет своевременно обнаружен, перевязан и вынесен в укрытое от обстрела место.

Пришлось предупредить товарищей о необходимости всесторонне продумать этот вопрос и принять меры по обеспечению оперативной эвакуации с поля боя каждого раненого, ибо малейший просчет в этом деле может повлечь за собой резкое и ничем не оправданное увеличение потерь в личном составе.

Некоторое время спустя Военный совет фронта счел необходимым вернуться к этому вопросу и специально обсудить деятельность санитарной службы в предстоящем наступлении. Получив соответствующие указания, командиры и политработники провели в войсках большую работу по созданию санитарной службе необходимых условий для ускоренной эвакуации раненых с поля боя. Забегая вперед, отмечу, что все эти своевременно принятые меры спасли жизнь и сохранили здоровье многим раненым воинам...

А сроки начала наступления неумолимо приближались. Военный совет, политуправление фронта, армейские политорганы внимательно учитывали малейшие изменения обстановки и в поведении противника.

Так, в ходе проведенных во второй половине декабря [133] частных операций выяснилось, что перед вашим передним краем и в тактической глубине обороны противника имеется большое количество всякого рода «сюрпризов», в том числе искусно замаскированных и плотно укрытых прошедшими снегопадами минных полей. Нужно было перед началом наступления точно определить их характер, расположение и принять все меры для беспрепятственного продвижения наступающих войск.

Политорганы разработали ряд конкретных мероприятий по подготовке воинов к выполнению этой опасной и ответственной задачи. В обучении личного состава большую помощь оказала составленная штабом и политуправлением, одобренная Военным советом фронта листовка-памятка «О минных заграждениях противника», в которой содержались советы, как обнаруживать и обезвреживать вражеские мины. Было составлено и широко распространено в войсках фронта специальное обращение Военного совета к саперам с подробным описанием подвигов прославленных мастеров разминирования гвардейцев Романенко, Живидзе и других.

Для воспитания ненависти к врагу и повышения боевого наступательного духа были широко использованы факты зверств над советскими военнопленными, совершенных фашистскими изуверами, в частности в лагере смерти в поселке Вертячем, где в бараке под соломой было обнаружено 87 трупов наших бойцов и командиров, в большинстве своем изуродованных до неузнаваемости.

29 декабря Военный совет издал листовку-обращение к воинам фронта, в которой говорилось, что враг пытается сковать наши силы, чтобы любой ценой выиграть время для укрепления своей обороны. Воины призывались к смелым, активным и решительным действиям против вражеских войск. В листовке приводилась схема кольца окружения и оборонительных рубежей противника, которые предстояло преодолеть. В частях и подразделениях прошли митинги, на которых выступали командиры, политработники, бойцы, горячо поддержавшие это обращение.

* * *

В те горячие дни подготовки, когда в соответствии с планом операции из тыловых районов страны к нам стали поступать свежие части и соединения, подвозилось большое количество снаряжения, горючего и иного имущества, особо остро встали вопросы работы тыла. [134]

Как назло, продолжались сильные морозы и вьюги. Не все ладилось в работе управлений тыла. Военному совету пришлось обратить на этот участок особое внимание всех политорганов и партийных организаций. Были разработаны мероприятия, поставленные под неослабный контроль политотделов армий и дивизий. В частности, учитывая недопустимость какого-либо сбоя в осуществлении плана подготовки операции, необходимость исчерпывающей осведомленности командования фронтом обо всем, что касалось подхода резервов Ставки, Военный совет усилил контроль за работой железной дороги, прифронтовых станций выгрузки.

С этой целью из числа политработников старшего звена и старших командиров была создана группа уполномоченных Военного совета, которым вменялось в обязанность тщательно разобраться с положением дел на определенном для каждого конкретном участке и оказать необходимую помощь там, где это требовалось, с использованием предоставленных им широких прав. Все они были подробно проинструктированы и направлены на железнодорожные станции, в автотранспортные части, на перевалочные базы, склады и другие «горячие точки», привлекавшие в эти дни повышенное внимание командования.

Считаю своим долгом вспомнить здесь с чувством глубокой признательности ту практическую повседневную помощь, которую нам оказывали Саратовский и Сталинградский обкомы партии. В тех же сложнейших условиях, преодолевая многие трудности, вызванные близостью фронта, они обеспечили снабжение войск топливом, поставку большого количества печек-«буржуек», как их назвали в годы гражданской войны, оказали помощь в скорейшем продвижении к фронту воинских железнодорожных составов, помогали поддерживать в приемлемом состоянии тыловые автомобильные дороги.

* * *

Вторым знаменательным событием в жизни нашего фронта явилась передача нам из состава Сталинградского фронта (переименованного в Южный) всех армий, действовавших на внутреннем фронте, - 57, 64 и 62-й.

Утром 31 декабря командующий войсками фронта, командующий артиллерией генерал В. И. Казаков а я выехали принимать переданные нам армии. [135]

На трех «виллисах» на предельной скорости проскочили, но задерживаясь, районы расположения наших армий, буквально в двухстах метрах слева оставили памятный всем нам армейский наблюдательный пункт, на котором довелось пережить двенадцать дней назад поучительно безуспешные действия соединений 21-й армии, пытавшихся овладеть Мариновкой.

От этой самой западной точки внутреннего фронта окружения наши машины взяли курс сначала прямо на юг, потом свернули на юго-восток, выехали в расположение командного пункта 57-й армии.

Здесь нас встретили командующий армией генерал-майор Ф. И. Толбухин, члены Военного совета генерал-майор Н. Е. Субботин и полковник И. М. Мартыненко, начальник штаба армии полковник Н. Я. Прихидько.

Сам факт передачи всех армий, задействованных в операции по уничтожению окруженной группировки, под; единое командование представлял собой явление несомненно положительное. Однако не было с нами такой внушительной силы, какой была 2-я гвардейская армия. Передаваемые в состав Донского фронта армии были сильно истощены в ходе недавних наступательных боев, завершившихся окружением вражеской группировки.

К сожалению, о степени укомплектованности передаваемых армий личным составом и вооружением мы имели представление далеко не полное, и внести ясность во все возникшие сразу вопросы нам предстояло в ходе личного ознакомления.

В день нашего приезда чувствовал себя Федор Иванович Толбухин не лучшим образом, однако старался вида не подавать, толково и подробно доложил обстановку.

Армия насчитывала в своем составе всего три дивизии, одну танковую бригаду и один укрепленный район. Мало было артиллерии даже по количеству частей. Если еще принять во внимание, что в ноябре армия вела активные наступательные действия, понесла ощутимые потери, то общая картина в более пространных пояснениях едва ли будет нуждаться.

Дело осложнялось тем, что восполнения понесенных в наступлении потерь не последовало. Все, что дополнительно получил в свое время Сталинградский фронт, его командованием но вполне понятным причинам было направлено в 51-ю и-2-ю гвардейскую армии. [136]

Показывая по карте расположение войск армии, генерал Ф. И. Толбухин обратил наше внимание на несколько необычную расстановку сил. Практически весь фронт армии прикрывался частями 115-го укрепрайона, которым противостояла 29-я мотодивизия противника.

15-я гвардейская стрелковая дивизия в условиях недавней угрозы прорыва танковых дивизий группы Манштейна была развернута на самом левом фланге армии, а 38-я и 422-я стрелковые дивизии и 20-я отдельная танковая бригада - более чем в 20 километрах восточнее от нее, в районе Цибенно, ближе к стыку с 64-й армией, откуда планировалось нанесение удара в ожидаемом наступлении по уничтожению окруженной группировки противника.

Других соединений в армии не было. Правда, в районе ее расположения (так сложилось в заключительный период ноябрьского наступления) оказалась 120-я дивизия - резерв 21-й армии.

В заключение доклада, деликатно обратив внимание К. К. Рокоссовского на слабую насыщенность войсками линии обороны занимаемой частями укрепрайона, Федор Иванович попросил командующего фронтом передать в его подчинение 120-ю стрелковую дивизию.

В этом месте своего доклада командарм на минуту задумался и, подняв голову от карты, со спокойной уверенностью произнес:

- При всем сказанном я хочу заверить Военный совет фронта, что весь личный состав армии от командующего до рядового готов отдать все свои знания и силы для выполнения поставленных задач. И говорю это не для успокоения руководства, а с твердой верой в возможности и способности людей, испытанных в недавних тяжелых боях... Ну а положение с укомплектованностью армии мной доложено без преувеличений.

- Во всем, что вы сказали, Федор Иванович, у нас сомнений нет.

К. К. Рокоссовский помолчал, прошелся взглядом по карте и после короткого раздумья завершил эту часть разговора:

- 120-ю, видимо, передадим. Только предоставьте нам время для более обстоятельного рассмотрения вопроса. Мы ведь сегодня только начинаем знакомиться о состоянием переданных армий! - Словно призывая Ф. И. Толбухина к пониманию, он чуть заметно пожал плечами. - При всех условиях поможем артиллерией, а [137] вот личного состава из резервов фронта выделить едва ли удастся! - почти не скрывая досады заключил Константин Константинович.

В помещении командного пункта повисла настороженная тишина. Мне было известно, что не далее, как вчера, К. К. Рокоссовский по тому же поводу звонил в Генеральный штаб. Ответ был кратким: поможем, причем хорошо поможем, артиллерией. Личного же состава можем выделить фронту на всю операцию не более двадцати тысяч человек.

Прерывая затянувшуюся паузу, К. К. Рокоссовский поднялся и, явно желая смягчить свой вынужденный отказ, добавил:

- Удар, как вам известно, будет нанесен сразу по нескольким направлениям, что в известной мере облегчает задачу каждой из участвующих в нем армий. Легко, конечно, никому не будет, однако в успехе мы теперь не сомневаемся. Ждем от вас действий столь же решительных, как и в ноябрьском наступлении!

- К тому и готовим войска! - вступил в разговор генерал Н. Е. Субботин. - Военный совет и политотдел армии еще в конце ноября, прямо по следам горячих событий завершенного контрнаступления, провели во всех соединениях совещания с партийно-политическим аппаратом, на которых с подробным анализом боевых действий выступили работники штаба армии...

Далее Н. Е. Субботин доложил о том, что несколькими днями позже подобные совещания были проведены в частях, провели и занятия с личным составом подразделений. До бойцов и младших командиров доведены итоги боевых действий, успехи армии в контрнаступлении, примеры мужества и героизма бойцов, командиров и политработников, подвергнуты критической оценке случаи промахов, несогласованности в действиях отдельных подразделений в ходе преследования войск противника.

- Одним словом, - как бы подытожил разговор Федор Иванович, - готовимся к участию в решающих событиях по всем линиям, и могу заверить, что чести армии в назначенный час не посрамим!

...И снова дорога. На этот раз широкая, с темно-коричневым накатом, прорезанная в снежном просторе и потому казавшаяся еще более темной, почти черной. Нал навстречу теперь все чаще попадались машины, доверху загруженные снарядами, горючим, продовольствием. [138]

всем тем, что ежедневно потребляет армия, что готовит про запас на тот день, когда по приказу двинется на врага в смертельный бой.

На командном пункте 64-й армии нас ждали командующий армией генерал-майор М. С. Шумилов, член Военного совета генерал-майор К. К. Абрамов, начальник штаба генерал-майор И. А. Ласкин. В блиндаже командарма было просторно, чисто и тепло.

Я уже был раньше наслышан о хозяйственной распорядительности командующего 64-й армией, но тщательность, с которой был оборудован блиндаж, чистота и порядок, ковровые дорожки на полу и ковер на стене выглядели откровенным вызовом привычному дискомфорту военного размещения.

От удивления я, кажется, довольно отчетливо хмыкнул. Во всяком случае, ответив на рукопожатие К. К. Рокоссовского, М. С. Шумилов повернулся ко мне и, пожимая руку, с шутливой улыбкой поинтересовался:

- Наверное, подумали, что вот, дескать, командарм организовал только себе быт, а подчиненные - по землянкам, навалом?

- Не знаю, - ответил я, задетый все же несколько прямолинейно высказанным подозрением. - Хочется думать, что и об остальных позаботились.

- В какой-то мере так оно и есть, - кивнул головой М. С. Шумилов, одновременно хозяйским жестом приглашая всех к столу с картой. - Только одному командарму с подобной задачей не справиться. Заботиться о себе равно как и о своих подчиненных, обязан каждый командир...

Взглянув при этом на меня и вспомнив, видимо, что ведет разговор с политработником, после короткой паузы добавил:

- А политработник - тем более!

Перешли к делам. Как выяснилось из доклада командарма, возглавляемая им армия, не в пример соседней, 57-й, укомплектована довольно основательно. Она насчитывала в своем составе трехбригадный 7-й стрелковый корпус, 36-ю гвардейскую, 29, 157, 169, 204-ю стрелковые дивизии, 143-ю стрелковую, 66-ю, 154-ю морские бригады, 77-й и 118-й укрепрайоны и несколько бронетанковых частей. Слабо была обеспечена армия только артиллерией.

- И этот факт достаточно огорчительный! - заметил М. С. Шумилов. - Правым флангом мы ведем беспрерывные, [139] иногда достаточно тяжелые бои в самом Сталинграде и нехватку артиллерии ощущаем постоянно! Обстоятельно доложив обстановку, Михаил Степанович мельком взглянул на часы и участливо спросил:

- Вы ведь в дороге-то давно, наверное, еще не обедали?

Оторвав взгляд от карты, Константин Константинович с улыбкой произнес:

- Угадали!

- Тогда разрешите пригласить к столу.

Однако же и за столом, явно не желая упустить возможность общения с командующим фронтом, М. С. Шумилов, как бы между прочим, постарался ввести разговор в желаемое русло. Он вспомнил, как отбивала в недавнем прошлом 64-я армия массированные удары 4-й танковой армии Гота. Получалось из его слов, что отбивали в общем неплохо, но могли бы и получше, располагай армия чуть большим количеством артиллерии и танков. Мне, признаюсь, импонировала способность М. С. Шумилова довольно метко, откровенно и без рисовки (вот, мол, я какой!) критиковать и собственные просчеты, словно бы глядя на свои действия глазами пристрастного проверяющего.

- Я вам о своих-то промахах не ради того, чтобы лолучить взыскание, докладываю. Просто о них сейчас нелишне вспомнить, поскольку, как я полагаю, не уяснив существа прежних промахов, не сумеешь их избежать и в будущем. А наши-то, генеральские, ошибки дорого стоят! - добавил командарм со вздохом.

По выражению лица Рокоссовского я понял, что с доводами М. С. Шумилова он в общем согласился, по от каких-либо авансов все же воздержался. Когда, провожая командующего фронтом, М. С. Шумилов попытался, теперь уже довольно настойчиво, напомнить о своей просьбе, К. К. Рокоссовский сочувственно кивнул и ответил:

- У нас, Михаил Степанович, интерес общий. Если бы имел - дал сам и, быть может, больше, чем просите. А сейчас, не гневайтесь, не могу. По ходу дела того не исключаю, однако пока прошу рассчитывать только на наличные силы!

Расставшись с гостеприимными хозяевами, выслушав их добрые напутствия, выехали к генералу В. И. Чуйкову.

Для продолжения начатого разговора и обмена накопившимися впечатлениями мы с В. И. Казаковым пересели [140] в машину командующего, так что дальнейший путь показался более коротким, чем был он на самом деле.

Миновали Бекетовку, переправились по прочному льду через Волгу. По правому берегу попасть в расположение 62-й армии не представлялось возможным, ибо армия В. И. Чуйкова от левого соседа была отрезана восьмикилометровым коридором, образовавшимся вследствие прорыва немцев к берегу реки. Проехали через боевые порядки частей 77-го укрепрайона, занимавших оборону по западному берегу острова Голодный, пересекли еще одну замерзшую водную преграду - реку Ахтубу и таким довольно далеким объездным путем выехали к левому берегу Волги, прямо против расположения командного пункта 62-й армии.

На высоком противоположном берегу, словно гнезда стрижей (расстояние уменьшало размеры), ярусами располагались входы в блиндажи, землянки и другие укрытия для воинов легендарной 62-й армии.

Мы благополучно перебрались через Волгу и были прямо на берегу встречены командующим генерал-лейтенантом В. И. Чуйковым и членом Военного совета армии генерал-лейтенантом К. А. Гуровым.

Высокий берег защищал людей и средства связи управления от прямых попаданий снарядов. Зенитчики надежно прикрывали командный пункт от немецких пикировщиков. Однако навесной огонь вражеских гаубиц и минометов временами достигал цели - берег у кромки замерзшей реки был изрядно изуродован воронками, грудами развороченной земли и глыбами льда.

Сюда отчетливо доносились звуки ружейно-пулеметной перестрелки, высоко над головой посвистывали вражеские пули, улетавшие за Волгу, - командный пункт армии (такого в истории современных войн, кажется, еще не бывало) находился практически на передовой.

Когда мы вошли под своды душного блиндажа командующего, я невольно обратил внимание на то, что при каждом близком разрыве снаряда сквозь щели фанерной обшивки потолка сыпался на головы присутствующих мелкий, как пыль, песок.

Обстановку доложил начальник штаба армии генерал-майор Н. И. Крылов. Он особенно подчеркнул, что по имевшимся данным немецко-фашистские войска с минуты на минуту ждали начала нашего наступления, старались [141] без крайней нужды не покидать укрытий, всемерно укрепляли оборону.

Вслед за тем мы выслушали доклады командарма и члена Военного совета. После заслушивания этих, если их так можно назвать, официальных ознакомительных докладов, командующий фронтом и генерал В. И. Казаков остались продолжать разговор с В. И. Чуйковым и И. И. Крыловым, а мы с генералом К. А. Гуровым прошли в его блиндаж. Там нас уже ожидал начальник политотдела армии бригадный комиссар И. В. Васильев.

Разговор зашел о высоком и заметно нарастающем боевом духе закалившихся в огне защитников города, их непреклонной решимости выстоять до конца, об изумительных подвигах героев обороны Сталинграда.

Как бывший омский красногвардеец, я, конечно, поинтересовался, насколько достойно мои земляки - воины 308-й Омской стрелковой дивизий - поддерживают и развивают героические традиции омской Красной гвардии.

К. А. Гуров с большой теплотой сообщил, что с первых дней прибытия в Сталинград эта дивизия отразила более ста мощных атак, стойко сражалась, обойденная с флангов, временами окруженная, но не сдала позиции врагу. За это время дивизия уничтожила свыше 150 танков и тысячи гитлеровцев.

- Если бы, - произнес Гуров, вспоминая о тех днях, - 308-я дивизия генерала Л. Н. Гуртьева запоздала с прибытием, не встала на пути наступавшего врага, не выдержала 4-6 октября его ударов, не отразила многочисленных ожесточеннейших атак противника 14 - 16 октября, трудно сказать, как сложилась бы судьба обороны города на этом ответственном участке.

Далее К. А. Гуров сообщил, что дивизия понесла тяжелые потери, но многие воины своими героическими действиями активно способствовали успешному решению поставленной задачи. Большая заслуга в повышении боеспособности дивизии принадлежит ее командиру генералу Л. Н. Гуртьеву, который в самые критические минуты сам лично водил бойцов в контратаки.

- Чтобы у вас сложилось более полное впечатление о том, какие у нас замечательные люди, - говорил далее К. А. Гуров, - прочтите вот этот протокол ротного комсомольского собрания ваших земляков.

Вот что я прочел:

«Слушали; О поведении комсомольцев в бою. [142]

Постановили: Лучше в окопе умереть, но не уйти о позором. И не только самому не уйти, но и сделать так, чтобы сосед не ушел.

Вопрос к докладчику: Существуют ли уважительные причины ухода с огневой позиции?

- Ответ: - Из всех оправдательных причин только одна будет приниматься во внимание - смерть»{10}.

Поистине невозможно было без волнения, чувства гордости за нашу боевую молодежь, за ее горячий патриотизм, верность Родине читать этот ставший впоследствии широко известным документ.

Приведенный выше текст протокола с достаточной полнотой освещает характер деятельности комсомольских организаций на передовой. В дни решающих сражений с врагом комсомол выступал как надежный помощник командиров, политработников, партийных организаций в воспитании стойкости и мужества у личного состава сражавшихся подразделений. Это по инициативе комсомольцев среди защитников Сталинграда было широко распространено своеобразное напоминание-лозунг, принесенное под Сталинград прибывшими сюда защитниками Севастополя: «Героем упадешь - тебя поднимут и имя твое прославят в веках, к могиле твоей не зарастет народная тропа. Трусом упадешь - имя твое будет проклято навеки и могила твоя зарастет чертополохом!»

Объединенные усилия политработников, командиров, партийного и комсомольского актива по воспитанию в бойцах стойкости и мужества рождали массовый героизм, привлекали массы бойцов в партию, в которой защитники Родины видели средоточие чести и достоинства советского народа, выступившего на защиту своего социалистического Отечества.

В ходе беседы И. В. Васильев показал записку, переданную в политотдел армии вместе с политдонесением: «Вступая в бой, заверяю командование, что буду драться храбро, умело, с достоинством, не щадя своей крови и жизни. С приветом, друзья-коммунисты! Беспартийный М. Ф. Ополченцев».

Глубокое впечатление произвел на меня рассказ К. А. Гурова о героической, поистине подвижнической обороне своей позиции гарнизоном «дома сержанта Павлова», как к этому времени уже именовался опорный [143] пункт обороны, против которого противник предпринял десятки безуспешных атак.

Именно там, на командном пункте 62-й армии, в самой непосредственной близости к передовой, слушая рассказы о том, что составляло содержание и смысл каждого дня, прожитого, а точнее было бы сказать, провоеванного на этой, приплюснутой к Волге полоске родной земли, я всем сердцем ощутил историческое значение коллективного подвига защитников Сталинграда.

Перед отъездом мы все снова собрались в блиндаже В. И. Чуйкова.

- Ну, хорошо! - словно подытоживая все, что говорилось до этого, несколько задумчиво произнес К. К. Рокоссовский. - Вот мы сейчас, как уговорились, ударим с запада, севера и юга по окруженной группировке. Начнем противника теснить на восток, в вашу сторону. Нет ли опасности, что, пользуясь прочным ледовым покрытием Волги, враг попытается вырваться на этот берег и ударить по нашим тылам?

В. И. Чуйков спокойно улыбнулся. Стали заметны глубокие морщины с въевшейся в них блиндажной серой пылью, улыбка, как это ни странно, только подчеркнула утомленное выражение мужественного лица.

- Ну что вы, товарищ командующий! - произнес он убежденно. - Если они не сумели смять нашу оборону осенью всеми своими силами и резервами, фанатичным стремлением овладеть Сталинградом, то теперь такая попытка - дело полностью безнадежное. Разве сегодня это войско? - спросил В. И. Чуйков, теперь уже с иронической улыбкой. - Нет! - ответил он на свой вопрос. - Это лагерь пока еще вооруженных военнопленных и ничего больше!

- Однако, все же вооруженных! - оценив одобрительной улыбкой жесткий оптимизм командарма, заметил К. К. Рокоссовский.

И уже серьезно, словно бы предупреждающим от излишней самоуверенности тоном добавил:

- И, судя по всему, вооруженных в достаточной мере.

- Ну что ж, - также посерьезнев, ответил В. И. Чуйков. - В такой войне, какую мы сейчас ведем, легких побед ожидать не приходится. Стояли здесь насмерть четыре с лишним месяца, понадобится - еще постоим. Только стоять уже не хочется. Врежем наконец [144] фашистам так, чтобы они и детям своим заказали с нами воевать!

Когда мы вышли на свежий воздух, я заметил, что даже за сравнительно короткое время пребывания в блиндаже наши одежда, лица и руки покрылись слоем тонкой, рыжеватой на свету пыли. В. И. Чуйков тоже обратил внимание на этот налет:

- Что тут будешь делать, - досадливо поморщился он. - Сыплется проклятая пылища отовсюду, словно манна небесная.

Я же, глядя на этих пропыленных, смертельно уставших, но не дрогнувших перед суровейшими испытаниями людей, сохранивших заряд воли и энергии, способный сокрушить любые преграды на пути к разгрому врага, думал о том, что народ, породивший и взрастивший таких чудо-богатырей, непобедим, что поставленная перед фронтом задача будет с честью решена.

* * *

Обратный путь через Волгу начался столь же благополучно. Уже по дороге домой мы, снова разместившись в машине командующего, подводили итоги дня. И вдруг где-то в районе Дубовки совсем рядом с накатанной дорогой полыхнуло пламя, возник чернодымовой шар, а машину упругой взрывной волной резко бросило в сторону. Вслед за этим взрывом с секундными интервалами громыхнули еще два, но уже значительно дальше от нас.

К. К. Рокоссовский несколько озадаченно взглянул в небольшое заиндевелое правое окошко, затем приоткрыл дверцу самодельного фанерного кузовка, каким фронтовые умельцы оборудовали командирские «виллисы», посмотрел на небо и насмешливо покрутил головой:

- Он еще и бомбить вздумал!

- Знал бы, кто едет, да притом в одной машине, - осуждающе заметил Казаков, явно адресуя свое неодобрение командующему. - Едем-то без оглядки, как по улице Горького в мирное время.

К. К. Рокоссовский промолчал, словно не слышал реплики В. И. Казакова. Впрочем, меня такая реакция уже не удивила. Как я успел заметить во время нашей совместной поездки под Мариновку и по поведению Константина Константиновича сегодня, на переправе через Волгу, он не очень-то заботился о своей личной безопасности. Ему, несомненно, было присуще далекое [145] от бравады, спокойное, что ли, отношение к самому факту существования на войне риска для его собственной жизни. В дальнейшем я еще не раз убеждался в том, что личная храбрость К. К. Рокоссовского, способность не кланяться ни пуле, ни снаряду - абсолютно естественное свойство его характера, сплав редкостных качеств самодисциплины и самоорганизованности с полководческой зрелостью.

Мне лично эта черта характера командующего безоговорочно импонировала, поскольку всегда нравились люди смелые, способные в любой обстановке подчинить свои эмоции железной воле и, не в последнюю очередь, профессиональной воинской гордости. Хотя, с другой стороны, скажем, в последнем конкретном случае, речь шла о командующем фронтом, которому в считанные дни надлежало успеть подготовить войска к наступлению, наступление это осуществить и добиться победного результата. В сложившихся условиях успех операции в значительной мере зависел от сохранения жизни и здоровья командующего.

- Он-то, пожалуй, все же понимал, что три «виллиса» в кильватере - это не какие-нибудь походные кухни, иначе и бомбы не стал бы тратить, - присоединился я к мнению В. И. Казакова.

- И все же не рискнул снизиться! - по-своему направил ход наших рассуждений К. К. Рокоссовский, давая всем тоном понять, что поскольку ничего существенного не произошло, то и говорить об этом не стоит.

Заехав по пути на короткое время в 66-ю армию к А. С. Жадову, мы затемно вернулись в Заварыкино.

- В столовой увидимся! - произнес К. К. Рокоссовский, первым покинув тесноватый, особенно для него, кузовок «виллиса» и с наслаждением расправив плечи.

- Уж сегодня-то обязательно и непременно! - ответил я многозначительно, вылезая вслед за командующим на скрипевшую под ногами снежную дорогу. Однако заметив, что тон, которым я произнес эти слова, не Вызвал у К. К. Рокоссовского сколько-нибудь заметной реакции, добавил: - Ведь последний день старого года, Константин Константинович!

- Довоевались! - буркнул В. И. Казаков несколько растерянно. - Ведь это надо - все из головы вон!

- Как думаете, Константин Федорович, кто-нибудь [146] успел распорядиться? - озабоченно спросил меня командующий.

- Конечно. Даже елка есть!

- Да она-то откуда в этих краях?

- Александр Александрович Новиков из Москвы в подарок прихватил! - пояснил я с откровенным удовольствием.

Признаюсь, я даже не предполагал, что мое напоминание вызовет такой интерес. Подвижное, выразительное лицо Константина Константиновича засветилось какой-то внутренней радостью, возможно, всплыли воспоминания о новогодних елках других времен...

Накануне к нам по заданию Верховного Главнокомандующего для координации действий военно-воздушных сил южного участка фронта в ходе наступления войск Донского фронта на окруженную группировку противника прибыли командующий авиацией дальнего действия генерал А. Е. Голованов и заместитель народного комиссара обороны СССР по авиации генерал А. А. Новиков. Они-то и доставили из Москвы несколько необычный для степной местности новогодний сувенир.

- Отлично! - произнес К. К. Рокоссовский, все еще разминавший затекшие в длительной скованности плечи. - Все возвращается на круги своя. Словом, до встречи у елочки!

Новый год встречали все в той же столовой. Только теперь у входа красовалась, издавая в тепле смолистый запах, убранная самодельными игрушками елка.

Сели за стол, проводили старый год, подняли первый тост, как в то время было принято, за Сталина, затем за наш народ, за победу!

Может быть, сейчас кому-то покажется малоправдоподобным, но хочу заметить, что в штабе фронта употребление спиртных напитков не то чтобы запрещалось, а. просто не было принято. В обычные дни в столовой не подавалось даже сухое вино, хотя в запасе его было достаточно. А вот за праздничным столом К. К. Рокоссовский пил светлое сухое вино, я предпочел кагор, М. С. Малинин и В. И. Казаков, как я заметил, одну рюмку водки ухитрились разделить на три тоста, С. Ф. Галаджев разбавлял красное вино лимонадом, а Н. Н. Воронов, выпив рюмку коньяку, перешел на нарван.

Я здесь намеренно с подробностями воспроизвел картину [147] нашего праздничного застолья по причине невольного сравнения с некоторыми застольями, в которых, уже после войны, мне по разным официальным поводам довелось принять участив. Меня совершенно искренне потом огорчало состояние отдельных участников подобного рода «мероприятий», садившихся за стол чаще всего по самым возвышенным поводам.

Подогретая необычностью обстановки, за нашим столом текла оживленная беседа. Вполне понятно, что в ней были отражены наши мысли и чувства (а жили мы все ожиданием наступления). Присутствие же командующих артиллерией, авиацией дальнего действия и заместителя наркома по авиации придавало разговору, вопреки сложившейся традиции, характер достаточно деловой.

Немало с того вечера минуло дней и событий, многое стерлось в памяти, да и подробности подчас не имеют решающего значения. Одним словом, я сейчас не берусь с исторической точностью установить, кто первым подал мысль о целесообразности направления Паулюсу ультиматума. Воспользуюсь краткой выдержкой из воспоминаний К. К. Рокоссовского:

«В этом дружеском разговоре как-то был затронут вопрос о том, что история помнит много случаев, когда врагу, попавшему в тяжелое положение, предъявлялся ультиматум о сдаче»{11}.

...На другой день в результате переговоров К. К. Рокоссовского, а затем и Н. Н. Воронова{12} с Москвой идея направления ультиматума окруженным войскам противника была одобрена Ставкой. И далее уже М. С. Малинин, раздобыв бог знает где справочник по международному праву, засел за окончательное доведение текста.

Наконец - это уже примерно 4 января - текст был составлен, вычитан, одобрен всеми нами, а также представителем Ставки генералом Н. Н. Вороновым и в тот же день нарочным отправлен в Москву.

Между тем уже 2 января произошло очередное огорчительное событие, угрожавшее спутать все наши планы, доставившее мне лично немало дополнительных забот. Но предварительно - одно разъяснение.

Обычно в состав руководства фронтом входили два [148] политработника в ранге члена Военного совета. Один из них обычно ведал работой в войсках и оперативными вопросами, а второй курировал тыловые органы. Мне же в тот период довелось совмещать в одном лице все эти функции, что в известной мере поясняет характер моего участия в последующих событиях. А суть их заключалась вот в чем.

По установленному для себя раз и навсегда твердому правилу: если что-то контролировать, то предметно - я сразу, как только определились сроки проведения операции, завел график, в который два раза в день порученец В. С. Алешин заносил полученные из управления тыла и от уполномоченных Военного совета данные о подходе и начале выгрузки на станциях назначения запланированных фронту пополнений.

Некоторое, не очень заметное вначале, но постепенно все более настораживающее расхождение плановых наметок с реальными данными о подходе эшелонов ко 2 января достигло столь ощутимого разрыва, что поело крутого разговора с начальником тыла, пребывавшим до этого в благодушном настроении, пришлось вынести этот вопрос на обсуждение Военного совета. Картина складывалась более чем крайне неутешительная.

Здесь, видимо, уместно напомнить, что утвержденный Ставкой план операции «Кольцо» предусматривал начало наступления 6 января 1943 года.

Согласно расчетам средства боевого обеспечения операции, в первую очередь остро необходимые артиллерийские соединения и части усиления, должны были подойти за несколько дней до наступления, в крайнем случае - в день его начала. Теперь же по самым оптимистическим прогнозам выходило, что значительная часть направленных нам войск и боевой техники прибудет примерно 9 января.

Наверное, здесь совершенно излишне говорить о том, как этот вывод был воспринят К. К. Рокоссовским. После продолжительной паузы он как-то непривычно тяжело поднялся со стула и предложил:

- Идем к Николаю Николаевичу, доложим. С таким обеспечением начинать операцию не имеем права!

Так вчетвером (на заседании Военного совета присутствовали М. С. Малинин и В. И. Казаков) мы направились через дорогу к домику, занимаемому Н. Н. Вороновым и отстоявшему от домика командующего примерно в сорока метрах. [149]

Поднимаясь по крутым скрипучим ступенькам высокого крыльца (все дома в этой части Заварыкина стояли почему-то на коротких деревянных сваях), я старался себе представить непредсказуемое - дальнейшее развитие событий.

К моему удивлению, Николай Николаевич выслушал наш доклад, по крайней мере внешне, довольно спокойно. Однако затем, несколько демонстративно подсчитав свой пульс, произнес:

- Попробуйте в такой обстановке сохранить нормальный ритм работы сердца!

На минуту воцарилось молчание.

- Вы представляете мое положение? - не без сарказма поинтересовался Николай Николаевич, прервав наконец затянувшуюся паузу. - О том, как я просил об отсрочке наступления Юго-Западного фронта, вы, насколько помню, мною информированы. Об отсрочке представления плана вашей операции я уже тоже просил. Правда, в тот раз с Верховным, слава богу, разговаривал Александр Михайлович Василевский, но от кого именно исходила просьба, товарищ Сталин конечно же понял без подсказки. И вот теперь вы предлагаете ходатайствовать о переносе срока начала согласованного по всем линиям наступления! Что же это выходит?

- Николай Николаевич, - прочувствованно, но твердо произнес К. К. Рокоссовский,-мы все безусловно понимаем и что это значит для вас, и что за этим может последовать. Но ведь в тысячу раз будет хуже, если мы, едва начав, провалим наступление. Может быть, разрешите тогда...

- Ваша деликатность здесь, Константин Константинович, уж и вовсе ни к чему! - в сердцах отмахнулся Н. Н. Воронов. - Я-то как буду выглядеть, если вы сами позвоните. Вы ведь это имели в виду?

С этими словами Н. Н. Воронов снял трубку с аппарата ВЧ и попросил:

- Соедините меня с Васильевым{13}, пожалуйста. И проследите, чтобы связь во время этого разговора не нарушилась помехами!

Несколько минут, необходимых для соединения, просидели молча.

Наконец телефон ожил. Н. Н. Воронов поднял трубку, поздоровался, ровным голосом доложил обстановку, [150] после чего, секунду-другую помедлив, с хрипотцой произнес:

- Мы просим плюс четыре!

В комнате было так тихо, что отчетливо звучало каждое слово, доносившееся из далекой Москвы.

- Что плюс четыре? - послышался вопрос Сталина.

- Просим плюс четыре дня к сроку начала наступления, установленного планом, - не меняя тона повторил Н. Н. Воронов.

Секунду трубка молчала. Потом донесся сердитый голос:

- Вы просто не понимаете, чего просите! Вы там с Рокоссовским досидитесь до того, что вас самих Паулюс в плен заберет!

Мне показалось, что при этих словах Николай Николаевич обиженно вздрогнул, но счел за благо промолчать.

В трубке между тем послышался неразборчивый разговор, как это бывает, когда телефонный собеседник начинает общение с каким-то третьим лицом. Сталин о чем-то справлялся, чей-то почти совсем не слышимый голос что-то отвечал.

Через минуту в трубке снова прозвучал голос Сталина:

- Хорошо, разрешаю! - И резкий щелчок отключения связи.

Несколько побледневший, Н. Н. Воронов извлек из кармана белоснежный платок, вытер высокий вспотевший лоб и спросил не без иронии:

- Надеюсь, никто из присутствующих здесь мне не завидует?

В этом конечно же он не ошибся.

Поблагодарив Н. Н. Воронова, мы торопливо разошлись по своим рабочим местам. Перенос сроков операции такого масштаба - это не механическая перестановка событий во времени, а сложный комплекс взаимосвязанных проблем, а главное, мероприятий, каждое из которых - решающее, поскольку даже небольшой сбой на самом внешне второстепенном участке подготовки способен обернуться самыми неожиданными последствиями.

Отобрав вместе с С. Ф. Галаджевым несколько наиболее надежных и энергичных политработников, вооружили их весьма полномочными мандатами и направили в дальние командировки на узловые станции той самой в общем-то единственной железнодорожной магистрали, которая [151] соединяла прифронтовые станции с тылом страны. Направили с тем, чтобы они оказали соответствующее воздействие на станционное начальство, проконтролировали продвижение к обеспечили ускоренный пропуск к фронту ожидаемых войск. И уже на следующее утро мы имели уточненные данные о местонахождении воинских эшелонов и расчетное время их прибытия в пункты разгрузки. От них, наших уполномоченных, мы впервые узнали (потом это подтвердится в общении с работниками Ставки), что железная дорога по прямому указанию Генштаба, задержав другие эшелоны, пропустила некоторое количество составов с войсками и снаряжением для Юго-Западного фронта с целью форсировать его наступательные действия на внешнем фронте окружения.

Одновременно на повестку дня встал вопрос усиления политической работы в войсках. Чем ни объясняй, а перенос сроков есть перенос сроков, со всеми вытекающими из этого моральными издержками. Поэтому всему политсоставу фронта, всем командирам от сержанта до командарма необходимо было в эти дни использовать весь свой опыт, все свое умение, найти способы и средства, чтобы не только удержать, но и укрепить в личном составе тот боевой подъем, который был вызван ожиданием близкой расплаты с заклятым врагом.

Требовалось позаботиться и о том, чтобы такой же наступательный потенциал, который был накоплен бывалыми, обстрелянными воинами, быстро получил и личный состав прибывавших пополнений. С этой целью вместе с политуправлением мы разработали комплекс конкретных мероприятий по работе с пополнением, учитывающий и то обстоятельство, что часть войск прямо со станций разгрузки пойдет в бой.

Политическое управление изыскало возможность выделить большой отряд политработников. Они встречали прибывавшие войска прямо на станциях выгрузки и уже на марше обстоятельно знакомили воинов с характером предстоявших боевых действий, приобщали к боевым традициям частей и соединений, в которые их направляли.

Следовавшие на фронт бойцы читали на щитах, установленных на обочинах дорог: «Воин! Тебя зовут на помощь защитники Сталинграда!», «Воин! За твоей спиной судьба Родины. Будь смел и отважен в бою!», «Водитель - не медли! В твоих руках жизнь и успех защитников Сталинграда», «Сталинград - это путь к Берлину!». [152]

Вдоль некоторых путей подвоза были установлены-щиты с портретами героев минувших боев и описанием совершенных ими подвигов.

В столь ответственный период подготовки к наступлению вносили свой весомый вклад все печатные органы фронта. Фронтовая газета «Красная Армия», армейские и дивизионные газеты помещали на своих полосах материалы, освещавшие опыт наступательных действий отличившихся в боях частей и подразделений, очерки и корреспонденции с поля боя, посвященные подвигам защитников Родины. Стала постоянной рубрика «Вести из тыла», в которой на ярких примерах раскрывалась титаническая работа тружеников оборонной промышленности, сельского хозяйства.

Я сохранил своеобразную печатную реликвию тех далеких дней - новогодний номер газеты 65-й армии «Сталинский удар» с письмом-обращением к своим однополчанам знатного снайпера Максима Пассара.

«Дорогие друзья, верные боевые товарищи! ...Сегодня я хочу вспомнить о самом дорогом и заветном, заполняющем мое сердце, - я хочу вспомнить родную семью, родной край - нанайских охотников и зверобоев, я хочу вспомнить и сказать о самом главном - о нашей великой Родине.

Далеко мой отец, далеко любимая, убит на фронте мой брат. Я пошел в бой, чтобы отомстить за брата. Мне казалось, что, когда я убью двести оккупантов, кровью утолится и утихнет во мне жажда мести.

Я убил двести тридцать фашистов, но я чувствую, что жажда мести не только не утихла во мне, но еще больше выросла.

Нет, она не утихнет до тех пор, пока враг еще жив, пока он еще грозит моему народу...»

Далее письмо-обращение одного из героев Сталинградской обороны призывало бойцов к действиям смелым и решительным, к уничтожению ненавистного врага...

Перенос срока начала операции, дополнительно полученные четыре дня мы постарались с максимальной эффективностью использовать для проведения занятий по боевой и политической подготовке всего личного состава войск фронта.

Противник, конечно, понимал, что теперь, после разгрома деблокирующей группировки, очередь за окруженными войсками. Можно было полагать, что для вражеского командования не представляло труда вычислить примерные [153] сроки начала нашего наступления, равно как и определить вероятный характер действий наших войск.

Не питали мы каких-либо иллюзий по поводу возможности использования элемента внезапности в предстоящем наступлении.

Однако мы имели серьезное преимущество, состоявшее в запланированном развертывании наступательных действий одновременно на нескольких участках, в возможности осуществления широкого маневра силами и средствами.

Эти условия, а также подход значительного числа артиллерийских соединений и частей, необходимость их введения в бой, часто без времени на подготовку, с особой остротой ставили вопросы об отработке всех видов взаимодействия, доведении конкретной задачи до каждого бойца.

Занятия включали в себя изучение и практическое овладение приемами и способами наступления, быстрого, напористого «прогрызания» обороны врага, развития успеха в глубине расположения противника, прицельной стрельбы с ходу. Все формы и методы политической работы были направлены на укрепление веры в безусловный успех предстоявшего наступления, воспитание в личном составе глубокой убежденности в исторической правоте своего дела.

Все это давало реальные плоды. Из войск в те дни шли доклады о небывалом политическом и боевом подъеме, который наиболее полно проявлялся в пополнении партийных, комсомольских рядов. Приток заявлений о приеме в партию и комсомол исчислялся тысячами. Многие воины за несколько часов до начала наступления на предбоевых митингах просили, если они погибнут в бою, считать их коммунистами. Такого рода прощальные послания потом не раз находили в карманах павших бойцов. Так, сраженный вражеским свинцом, разведчик М. А. Денисов писал: «Я завещаю победу всем товарищам, с которыми вместе иду в бой. Я ненавижу врага, я его презираю. Я всегда смотрел смерти в лицо и ее но боюсь. Если я погибну на поле боя, считайте меня большевиком».

А вот выдержка из заявления в парторганизацию комсомольца лейтенанта Шевченко: «Прошу парторганизацию... принять меня в кандидаты ВКП (б). Вступая в бой, желаю быть кандидатом ВКП (б). А если погибну, прошу считать меня членом партии». [154]

Это всего два из многих тысяч документов того времени. Уходя на смертный бой, сталинградцы (а именно так, и, я думаю, совершенно заслуженно называли себя участники Сталинградской битвы, независимо от того, были ли они москвичами, киевлянами, ташкентцами или тбилисцами) все свои думы и чаяния, все свои предстоявшие ратные дела связывали с именем ленинской партии.

Какое это тонкое и высокое искусство - политическая работа на передовой! Каким зарядом личной убежденности в бессмертии великих идеалов коммунизма, в неотвратимой победе над врагом должен обладать политработник, секретарь партийной организации, комсомольский вожак, каждый коммунист, чтобы добиться желаемых результатов в работе с людьми в сложнейших реалиях переднего края, до предела усложненных пребыванием войск под открытым небом в промороженной и завьюженной степи.

Огромное значение в подъеме наступательного духа воинов Военный совет придавал разъяснению и проведению в жизнь Указа Президиума Верховного Совета СССР об изменении порядка награждения на фронте, предоставлявшего право награждения соответствующими орденами и медалями командирам частей, дивизий, Военным советам армий и фронтов. Заметное место в работе политсостава в те дни заняло разъяснение Указа Президиума Верховного Совета СССР от 22 декабря 1942 года об учреждении медали «За оборону Сталинграда», как высокой награды и свидетельства участия воина в исторической битве на Волге.

Особое место в подготовке к решающему наступлению заняло вручение Боевых Знамен нового образца, установленного Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 декабря 1942 года. Политорганы широко использовали передовую статью газеты «Красная звезда» от 23 декабря 1942 года. В ней приводилась выдержка из Указа о том, что «красное знамя есть символ воинской чести, доблести и славы, оно является напоминанием каждому из бойцов и командиров воинской части об их священном долге преданно служить Советской Родине, защищать ее мужественно и умело, отстаивать от врагов каждую пядь родной земли, не щадя своей крови и самой жизни».

Вручение Знамен нового образца проводилось в торжественной обстановке. На митингах, сопутствующих вручениям, воины частей и соединений давали клятву на [155] верность делу окончательного разгрома заклятого врага, заверяли командование, партию и правительство, что не пожалеют ни сил, ни жизни для достижения этой цели.

* * *

Проект ультиматума, направленный нами в Ставку, вернулся без заметных изменений. Теперь предстояло вручить его Паулюсу.

Мы были готовы к тому, что получив наш ультиматум, командование 6-й немецко-фашистской армии вполне может утаить его содержание от личного состава окруженных войск. По этой причине было решено продублировать вручение передачей текста ультиматума по радио. Для этого использовались частоты, на которых работали засеченные органами нашей разведки радиостанции окруженных соединений противника, а также громкоговорящие установки политорганов, действовавшие на переднем крае. Одновременно с этим были в большом количестве отпечатаны листовки с переводом на немецкий текста ультиматума, которые в ночь перед его вручением были разбросаны с самолетов над территорией, занятой противником. Листовки были отпечатаны на разноцветной бумаге, хорошо заметной на белом снегу.

Для вручения текста ультиматума непосредственно командующему 6-й немецко-фашистской армии генералу Паулюсу из числа добровольцев были отобраны - сотрудник штаба майор А. М. Смыслов и переводчик из политуправления капитан Н. Д. Дятленко.

Когда они явились по вызову в Военный совет, я их спросил:

- Можете ли вы выполнить такое ответственное и опасное поручение? Нам не известно, как встретит вас враг при вашем выходе из окопа. До сих пор он открывал огонь по выставленным шапкам и каскам.

Оба, не колеблясь, ответили, что готовы к любым испытаниям и будут считать за честь выполнение почетного боевого задания.

История вручения ультиматума Паулюсу описана с исчерпывающими подробностями во всех трудах, посвященных Сталинградской битве, во всех воспоминаниях участников тех событий. Поэтому разрешу себе здесь только напомнить, что первый выход парламентеров закончился неудачно: противник встретил их огнем. Ставкой было предложено повторить попытку. На этот раз парламентеры были допущены в первую линию вражеских [156] окопов, откуда майор А. М. Смыслов, уже один, с завязанными глазами, был препровожден, судя по всему, к одному из командиров соединений. Этот немецкий генерал принял от парламентера пакет с ультиматумом, заявив при этом, что генерал Паулюс с текстом документа знаком из радиопередач и ультиматум отклоняет.

Майору А. М. Смыслову вновь завязали глаза и доставили на пункт перехода парламентерами линии фронта, откуда он вместе с ожидавшим его там капитаном Н. Д. Дятленко и вернулся в расположение наших войск.

Все это произошло утром 9 января. Получив сообщение о результатах миссии наших парламентеров, мы какое-то время еще продолжали ожидать ответа Паулюса. Но - напрасно! Наши станции радиоперехвата записали радиограммы, исходившие, судя по мощности сигнала и характеру передачи, из штаба армии. Адресованы радиограммы были в Берлин и Таганрог, но дешифровать за короткий срок их не смогли.

На запрос Ставки о положении дел вся история попыток вручения Паулюсу ультиматума была доложена в подробностях. Тогда же Ставка одобрила наше решение - дальнейшие попытки прекратить и 10 января развернуть наступление согласно плану операции «Кольцо».

Днем было написано обращение к воинам фронта, его рассмотрели на Военном совете, срочно отпечатали в типографии фронтовой газеты и с нарочными разослали в войска. В этом обращении говорилось:

«Товарищи бойцы, командиры и политработники! Вы блестяще справились с задачей героической защиты Сталинграда и окружением крупной группировки немецко-фашистских войск. Своей стойкостью и героизмом вы прославили свое имя в веках.

Но это только одна половина задачи. Весь наш советский народ с нетерпением ждет от нас радостного известия о ликвидации окруженных войск противника, полного освобождения из кровавых рук подлого врага героического города Сталинграда...

В победный решительный бой, дорогие товарищи! Овеем свои знамена новой боевой славой, не посрамим чести родной земли. Вперед, боевые орлы! На штурм окруженного врага! Победа будет за нами!»{14}

Незадолго до всех этих событий к нам в качестве члена Военного совета 4 января 1943 года был назначен [157] Центральным Комитетом партии секретарь Сталинградского обкома ВКП(б) Алексей Семенович Чуянов, который в тот же день и прибыл в Заварыкино.

Новая работа, новые, огромного масштаба задачи, напряженная подготовка к наступлению на сильно укрепленную оборону противника без остатка поглощали силы и внимание. Признаюсь, что занятые согласованием различных направлений подготовки к штурму, мы как-то отвлеклись от размышлений о необычности условий, в которых жил, работал и боролся с иноземным нашествием сам город Сталинград - оставшееся там население, его поистине героический рабочий класс.

Приезд А. С. Чуянова, его информация о положении в городе, рассказ о людях и их делах явился для всех нас напоминанием о том, что кроме чисто военных забот есть еще заботы несколько иного свойства, вызванные обстоятельствами особого рода.

В городе, почти полностью разрушенном, в городе, на улицах и площадях которого почти круглосуточно шли бои или громыхали смертоносные разрывы артиллерийских снарядов и мин, беспрерывно атакуемые с воздуха, среди неугасающих пожаров сталинградцы продолжали (сейчас, наверное, трудно даже представить, как это удавалось) ремонтировать подбитые танки и артиллерийские орудия.

При всем этом, уплотняя до предела и без того практически безграничные рабочие дни, коллективы заводов находили возможности выделять людей для комплектования артиллерийских расчетов и танковых экипажей.

Помнится, что зима в тот год выдалась суровая, что особенно остро чувствовалось в разрушенном городе. Обкому партии, областным и городским партийным и советским органам приходилось проявлять все свое мастерство, изобретательность, способности и энергию для обеспечения повседневных нужд сражающегося города.

Как-то очень основательно запомнился мне этот разговор с Алексеем Семеновичем, а то первое знакомство положило начало нашим многолетним, уже послевоенным дружеским отношениям, которые на всем протяжении укреплялись простотой манеры общения и какой-то органической скромностью этого мужественного человека.

После окончания Сталинградской битвы наши пути-дороги на некоторое время разошлись, но после войны встречи возобновились, уже не по служебной надобности, а по товарищескому влечению... [158]

В напряженные дни подготовки к наступлению в еще большей мере раскрылся недюжинный организаторский талант Сергея Федоровича Галаджева. Возвращаясь из ежедневных поездок в войска, мы в те дни встречались с ним, как правило, поздним вечером, а иногда и ночью. Чаще всего он приезжал с кем-нибудь из своих помощников - начальником оргинструкторского отдела полковником Н. С. Сергеевым или помощником по комсомолу майором (чуть позже - подполковником) Носачевым.

При некотором различии в возрасте и во внешности оба они отличались завидной, под стать своему руководителю, работоспособностью и отменным знанием положения в частях и соединениях фронта. Неудивительно, что все поручения по своей линии они выполняли с гарантированной надежностью, о чем не без гордости за своих подчиненных говорил мне Сергей Федорович. Их заботами руководство политорганов деятельностью партийных и комсомольских организаций частей и подразделений всегда находилось на уровне требований, ряды коммунистов и комсомольцев росли, партийная и комсомольская прослойки в войсках к началу наступления значительно увеличились.

Эти регулярные встречи, как и почти ежедневные выезды в войска, давали возможность постоянно быть в курсе всех событий политической жизни фронта, отбирать и внедрять в повседневную практику партполитработы все заслуживающее внимания и применения, давать политорганам рекомендации, точно соответствующие сложившейся обстановке.

...Почти всю ночь перед началом операции Военный совет в полном составе провел в домике М. С. Малинина.

Уже, казалось бы, несколько раз все проверено и перепроверено, все как будто шло по плану, однако, не скрою, тревогой полнились сердца: действительно ли все учтено? Чем ответит противник на наш первый удар?

Мы все отлично понимали, что любой замысел свою истинную ценность обретает только в испытании практикой. На войне все дается с боем, все трудно, все достигается ценой чрезвычайных умственных и физических усилий. И, увы, жертв...

Глядя в те минуты на представителя Ставки, на командующего, на его верных помощников, я без труда мог отгадать, о чем они думают, что их тревожит, и имел уже достаточно оснований для глубокой веры в их личную [159] и коллективную способность найти нужное решение, если противник преподнесет какой-нибудь сюрприз.

В четыре часа утра, не отдохнув, кое-как перекусив, Н. Н. Воронов, К. К. Рокоссовский, В. И. Казаков, Г. Н. Орел и автор этих строк сели в свои видавшие виды «виллисы» и тронулись на передовой наблюдательный пункт командующего 65-й армией генерала П. И. Батова.

По пути обгоняли все еще прибывавшие части из резерва Ставки. Этим теперь предстояло вступить в бой-прямо с марша.

Над землей словно бы тяжело, неохотно поднимался морозный рассвет, по степи струилась холодная колючая поземка. Воздух потряхивало от далеких разрывов авиационных бомб в расположении противника - авиация дальнего действия и наши ночные бомбардировщики наносили удары по аэродромам, штабам, узлам связи, скоплениям живой силы и техники противника в районах Городище и Гумрак.

А на земле - будто все вымерло, хотя боевые порядки изготовившихся для наступления частей были уплотнены личным составом, артиллерией, гвардейскими минометами, танками. Впервые за всю войну я увидел такое внушительное количество выстроившихся в длинный ряд тяжелых реактивных минометов М-31.

Насыщенность направления главного удара войсками и боевой техникой буквально поражала воображение, рождала чувства гордости за нашу Родину, искренней благодарности героическим рабочему классу и колхозному крестьянству, сумевшим в невероятно трудных условиях одеть, накормить фронт и выковать для него оружие победы.

7 часов 50 минут. Выполнив боевую задачу, ушли на свои аэродромы наши самолеты. Командующий артиллерией 65-й армии полковник И. С. Бескин подал команду:

- Оперативно! Проверить часы!

И в 8 часов 05 минут - долгожданное «Огонь!».

После войны мне не раз доводилось читать описания залпов артиллерийского огня, и каждый раз я испытывал чувство досады по поводу разной степени несоответствия предмета его описанию. Потом самому однажды довелось предпринять такую попытку, признаюсь, до обиды неудачную.

И все же... Все же непередаваемо это ни словесно, ни письменно, поскольку самое пылкое воображение едва ли способно воссоздать сколько-нибудь зримый образ того, [160] что сухо именуется массированным артогнем, артиллерийским наступлением. Это нужно пережить самому, это нужно ощутить, чтобы сохранить в памяти на всю оставшуюся жизнь.

Глядя с наблюдательного пункта П. И. Батова, кстати сказать, расположенного в пределах досягаемости ружейно-пулеметного огня противника, на то, как разрывы снарядов перепахивают полосу обороны противника на всю обозримую глубину, можно было лишь с трудом представить, что же творилось сейчас там, в сплошном клубившемся месиве из огня, дыма, стальных осколков, комьев промерзшей до бетонной твердости земли. Об этом мы узнаем позже из показаний военнопленных, чудом переживших этот ад.

Артиллерийская подготовка, длившаяся секунда в секунду 55 минут, четкость взаимодействия семи тысяч стволов артиллерии и гвардейских минометов, точный и массированный перенос огневого вала в глубину вражеской обороны - все это по-новому открывало передо мной характер и сущность той кропотливой работы, которую провели штаб артиллерии фронта и ее командующий генерал В. И. Казаков, готовясь к этому решающему дню.

И в тот день и позже много раз складывалось так, что с Василием Ивановичем Казаковым мы оказывались рядом и я неоднократно имел возможность наблюдать за его поведением в боевой обстановке. Задумчиво немногословный, среднего роста, он во фронтовых буднях как бы «растворялся» в любой группе людей, примерно равных ему по служебному положению. Однако делами своего огневого ведомства управлял с железной хваткой.

Обладая драгоценной способностью терпеливо выслушивать собеседника до конца, он никогда не торопится с заключением - видимо, сказывалась чисто артиллерийская привычка к скрупулезному подсчету данных. Он действительно, как говорится в русской пословице, семь раз отмерял, не забывая при любых обстоятельствах и в самое подходящее время решительно «отрезать», когда сформировалось решение, добивался выполнения принятых решений полностью, без колебаний, не стесняясь в случаях необходимости возразить начальству, коль скоро полагал себя правым.

Тщательно подобранный им лично аппарат штаба артиллерии, возглавляемый генерал-майором артиллерии Г. С. Надысевым (полковник Н. П. Сазонов, подполковник [161] Е. И. Левит и другие), работал слаженно и оперативно.

Лично у меня о Казаковым добрые, дружеские отношения сложились не сразу. Потом я понял и в душе одобрил его привычку не торопиться, выбирая друзей. Зато в дружбе, как мне доведется впоследствии убедиться на личном опыте, Василий Иванович до конца сохранял поистине рыцарскую верность.

...В 9 часов утра, словно оповещая войска об окончании артподготовки, небесный задымленный свод еще раз прочертили огненные строчки эрэсов и, прежде чем огонь артиллерии, согласно плану артиллерийского наступления, был перенесен в глубину обороны противника, над боевыми порядками изготовившихся к штурму частей призывно заполоскались алые полотнища боевых знамен, взрывной волной прокатилось дружное российское «ура!» - пехота поднялась и пошла в атаку на вражеские позиции. А обгоняя бойцов, прикрывая их броней и огнем, вперед рванулись танки, над головами атакующих, укрепляя в их сердцах веру в успех наступления, загудели авиационные двигатели: самолеты 16-й воздушной армии с секундной точностью появились над линией фронта и нанесли бомбовые и штурмовые удары по позициям, живой силе и боевой технике противника.

На поле боя перед нашими глазами развертывалась широкая панорама наступления на оборонительные рубежи немецко-фашистских войск.

Вскоре начали поступать доклады, да мы и сами видели, что первая линия траншей обороны противника взята, бой разгорелся в глубине, где отдельные огневые точки второй линии «ожили» и пехота штурмовала их при поддержке легкой артиллерии, сопровождавшей наступавшие войска огнем и колесами.

Хотелось получше, а главное, поближе рассмотреть поле боя. Мы с К. К. Рокоссовским по ходу сообщения прошли вперед и, воспользовавшись земляной ступенькой в траншее, из которой еще недавно двинулась в атаку пехота, по пояс поднялись над бруствером. Противник изредка огрызался, вел неорганизованный артиллерийский огонь по нашим позициям. Иногда снаряды рвались в районе нашего наблюдательного пункта, огневых позиций артиллерии, практически не причиняя вреда, так что внимания мы на них просто не обращали, тем более, что настроение у нас было приподнятым - начало операции выглядело многообещающим. [162]

В это время фотокорреспондент Н. Калашникова, заметив нас в траншее, не удержалась от соблазна заснять командование фронта на переднем крае и, в буквальном смысле выкатившись из траншеи, лежа начала фотографировать. Неожиданно прозвучавшие одна за другой короткие пулеметные очереди обдали нас кусочками мерзлой земли, срикошетившие пули с визгом пронеслись над головами. Мы с К. К. Рокоссовским, схватив фотокорреспондента за полы полушубка, втащили ее в траншею.

Оказалось, что в ходе артиллерийского обстрела землей и снегом забросало вражеский пулеметный дзот, своевременно не обнаруженный и не попавший на схему огня нашей артиллерии. Засевшие в укрытии гитлеровцы пропустили нашу пехоту, а затем попытались оживить свою огневую точку, тем более что метрах в 200 от них открылась такая более чем соблазнительная цель, как группа командиров. К нашему счастью, видимо, потрясенный мощью артиллерийской подготовки, вражеский пулеметчик не сумел толком прицелиться и вся эта история окончилась для нас вполне благополучно. А находившиеся невдалеке артиллерийские наблюдатели сразу засекли новую цель, и она тут же была уничтожена прямой наводкой.

Командование фронта, командующие родами войск, командование армии - все собравшиеся в тот час на наблюдательном пункте, прекрасно понимали, что держат суровый экзамен на право руководства войсками, на умение разумно и с желаемым результатом использовать мощную военную технику, врученную народом, для справедливого возмездия врагу, отклонившему предложение о капитуляции. Главный экзамен - испытание практикой - держала сейчас и вся система проведенной ранее политико-воспитательной работы.

Уже не оставалось сомнений в том, что противник и сегодня, и завтра, и до тех пор, пока не развеется в прах его вера в возможность сдержать стремительное наступление наших войск, будет защищать свои позиции с отчаянием обреченных, что прорыв через передний край его обороны - это лишь первый шаг. Надо найти после этого достаточные силы для длительного неотступного преследования врага до его полного разгрома.

В таких условиях недостаточно только лишь разъяснить воинам содержание и смысл поставленной задачи. Требовалось заложить в их души убежденность в необходимости именно здесь, именно сейчас, любой ценой, [163] вплоть до самопожертвования, сокрушить оборону противника, не дать ему закрепиться на промежуточных рубежах, гнать и бить его до полной потери способности к организованному сопротивлению.

И вот теперь, видя, как впереди, справа и слева под развернутыми знаменами шли на штурм врага наши героические воины, как, ломая сопротивление противника, атакующие войска шаг за шагом все глубже вгрызались в новые и новые линии глубокоэшелонированных укреплений врага, я ощутил волнующее чувство сопричастности к событиям, которые развертывались буквально на глазах. Оценку многодневной, внешне малозаметной, будничной и кропотливой воспитательной работе давала боевая практика. Наши воины шли в бой, сцементированные духовно общей целью приближения победы над врагом, готовые скорее умереть, чем остановиться на полпути.

...Спустя некоторое время, после того как танки и пехота ушли вперед, двинулась вслед за ними и артиллерия. Однако враг еще не был повержен, его оборона оказалась настолько плотной, что даже после ошеломляющей артподготовки многие огневые точки, особенно второй линии обороны, все еще яростно сопротивлялись, каждый последующий шаг давался нашим войскам с большим трудом и ощутимыми потерями. Вот почему за первый день ожесточеннейших боев на направлении главного удара войска 65-й армии сумели продвинуться лишь на 1,5-4,5 километра.

Несколько неожиданные стойкость, отчаянное сопротивление окруженных немецко-фашистских войск обусловливались целым рядом причин, о многих из которых мы узнаем несколько позже. Забегая немного вперед, все же назову некоторые из них.

Прежде всего немецкие солдаты еще верили обещаниям фюрера вызволить армию Паулюса из окружения путем деблокирующих ударов и обеспечить ее снабжение всем необходимым с помощью авиации, по пресловутому «воздушному мосту». И это даже в то время, когда была разгромлена группировка Манштейна, а благодаря четким, слаженным действиям зенитчиков и летчиков 16-й воздушной армии (причем вражеские транспортные самолеты несли урон не только от атак истребителей, но и от огня штурмовиков и даже бомбардировщиков) от «воздушного моста» остались лишь воспоминания.

Ожесточенность сопротивления объяснялась и реальными, намного превосходившими наши расчеты численностью [164] вражеских войск в кольце, количеством боевой техники и боеприпасов.

И не в последнюю очередь сыграло свою роль широко развернутое морально-психологическое давление, запугивание личного состава якобы неизбежностью жестокой расправы со всеми сдавшимися в плен, жестокостью советских людей. В этой связи, думается, нелишне привести выдержку из ставшего нам впоследствии известным документа, а именно из приказа командующего 6-й армией генерала Паулюса. В нем говорилось:

«За последнее время русские неоднократно пытались вступить в переговоры с армией и с подчиненными ей частями. Их цель вполне ясна - путем обещаний в ходе переговоров о сдаче надломить нашу волю к сопротивлению. Мы все знаем, что грозит нам, если армия прекратит сопротивление: большинство из нас ждет верная смерть либо от вражеской пули, либо от голода и страданий в позорном сибирском плену. Но одно точно: кто сдастся в плен, тот никогда больше не увидит своих близких. У нас есть только один выход: бороться до последнего патрона, несмотря на усиливающиеся холода и голод. Поэтому всякие попытки вести переговоры следует отклонять, оставлять без ответа и парламентеров прогонять огнем. В остальном мы будем и в дальнейшем твердо надеяться на избавление, которое находится уже на пути к нам.

Главнокомандующий Паулюс»{15}.

Вернемся, однако, к развитию операции. Политработники в этом наступлении шли в первых рядах личного состава своих атакующих подразделений, показывая героическим примером, как следует действовать советскому воину в решающий час. Многие из них сложили в тот день головы на поле боя, но их отвага вдохновляла бойцов на подвиги.

Бои фактически не прекращались ни днем, ни ночью. Политсостав подразделений, работники политорганов, находившиеся в первом эшелоне наступления, использовали каждую минуту относительного затишья для наиболее полного ознакомления всего личного состава с первыми успехами по уничтожению окруженного противника. Из рук в руки переходили оперативно отпечатанные листовки [165] с описанием подвигов отличившихся бойцов и командиров. В боевые порядки, нередко под огнем противника, доставлялись свежие оттиски фронтовой и армейских газет, в которых уже с подробностями и всесторонне освещалась общая картина первого дня боев, приводились советы бывалых воинов о действиях при рукопашных схватках во вражеских траншеях, способах подавления огневых средств, преодоления заграждений.

Командование фронта внимательно следило за ходом операции, своевременно переносило главные усилия с одного участка на другой, маневрировало силами и средствами. Оно руководило действиями авиации, подключая ее к активной поддержке войск на вспомогательных направлениях, поддерживало наступательный порыв армий, штурмовавших южный и восточный секторы кольца, нацеливало политорганы, партийные и комсомольские организации на всемерное повышение боевой активности воинов.

В связи с повторным отказом Паулюса отдать приказ о капитуляции было принято решение незамедлительно покончить с остатками окруженных одним мощным ударом. Военный совет обратился к войскам о требованием: «Медлить нельзя! Стремительно и смело атакуйте врага, истребляйте всех, кто не сдается в плен. Дело чести каждого бойца, каждой части, соединения быстрее покончить с заклятым врагом, который находится перед вами. Смелее вперед, на окончательный разгром окруженных немецко-фашистских войск!»{16}.

И когда наши войска подошли к внутреннему обводу - коммунисты повели воинов вперед с лозунгами: «Быстрее ворваться в город! Победа близка - еще сильнее удары по врагу!», «Честь и слава первым, кто ворвется в город с запада!». Войскам была передана полученная по телефону благодарность Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина за первые одержанные успехи. Все это подняло еще выше наступательный дух воинов, еще стремительнее пошло наступление.

26 января соединения 21-й армии под командованием генерал-майора И. М. Чистякова, а затем и соединения 65-й армии генерал-лейтенанта П. И. Батова соединились с героической 62-й армией В. И. Чуйкова. Окруженная группировка была разрезана на две части. 31 января войска 57-й армии Ф. И. Толбухина и 64-й армии М. С. Шумилова [166] закончили ликвидацию южной группы, пленив штаб 6-й немецкой армии во главе с ее командующим - теперь уже генерал-фельдмаршалом Паулюсом{17}.

Краткую оперативную паузу, включавшую весь день 31 января и ночь на 1 февраля, мы использовали для перегруппировки войск, артиллерии, минометов, расстановки их на боевых позициях, подвоза боеприпасов, подготовки данных для уничтожения обнаруженных огневых средств и живой силы на позициях. Наши воины понимали, что это будет заключительный аккорд в героической симфонии, и готовились к ликвидации северной группы противника с подъемом, даже с особой торжественностью.

Глубокой ночью мы вновь в том же составе, что и в начале операции, выехали на НП командующего 65-й армией П. И. Батова. Наблюдательный пункт находился в центре боевых порядков на главном направлении удара, у насыпи окружной железной дороги. По дороге повсюду мы видим огромное количество орудий с грозно приподнятыми в сторону врага стволами. Застыли ряды тяжелых реактивных установок. Мне пришлось побывать здесь раньше - еще засветло. Все ровное плато к западу от железной дороги представляло собой удивительное зрелище еще невиданного скопления такой могучей боевой техники. В самом деле, плотность артиллерийско-минометных стволов ударной группы доходила до 338 на километр фронта. Фронт располагал 1656 реактивными установками, один залп которых равнялся 15 тысячам реактивных мин, на каждую установку было подготовлено по пяти - восьми комплектов выстрелов. Глядя на все это, мы испытывали гордость за свою партию, за советский народ, которые не согнулись в беде, постигшей Родину в 1941 году, дали фронту все необходимое для того, чтобы не только остановить врага, но и нанести ему сокрушительный удар, открыть путь к полной победе.

Вдоль всей насыпи окружной железной дороги почти сплошь были вырыты землянки, блиндажи, оборудованы наблюдательные пункты командиров дивизий, артиллеристов и командующего армией. Целый лес стереотруб направил свое всевидящее око в сторону противника. А там, восточнее железной дороги, в 500-700 метрах - траншеи врага, за ними - истерзанный, зияющий провалами разрушенных зданий город-герой. [167]

Под покровом ночной темноты и сумерек рассвета герои-пехотинцы в маскхалатах уже подошли ближе к противнику и укрылись в снежных окопах. Они были одеты в добротную зимнюю одежду, их согревала пламенная любовь к Родине, сердце их жгла лютая ненависть к фашистским разбойникам. Бойцы с нетерпением ждали сигнала к последнему штурму.

И долгожданный момент настал. В 8 час. 30 мин. содрогнулась земля, мощные потоки воздуха взметнулись, закрутились в бешеном вихре, огненные хвосты реактивных снарядов взбороздили небо и смерчем невиданной силы обрушились на голову притаившегося врага. Залп сотен реактивных установок возвестил о начале артиллерийской подготовки. А затем загрохотала многотысячеголосая наша славная артиллерия.

На позициях врага творилось что-то невообразимое. Даже видавшие виды боевые командиры от удивления могли только выговорить:

- Вот это да! Вот это удар! Такого еще никогда не было.

Люди забыли, что в сотне метров перед ними - еще сопротивляющийся враг. Бойцы поднялись над брустверами, вверх летели шапки, рукавицы, вздымались автоматы. Над полотном железной дороги, как густая цепь, готовая к атаке, выросла шеренга наблюдателей, связистов, связных. Они что-то кричали, махали руками. Все заглушала и перекрывала могучая симфония еще невиданной, неиспытанной артиллерийской подготовки. В этой симфонии свою особую мелодию вели летевшие на врага самолеты.

Сила и мощь последнего удара настолько были велики, что подавили физически и морально остатки окруженной группировки. Гитлеровцы начали сдаваться в плен и лишь в отдельных местах еще продолжали сражаться. К 14 часам организованное сопротивление врага было окончательно сломлено. Некогда грозная и «непобедимая» 6-я и многие части 4-й танковой армий прекратили свое существование.

И только в эти последние часы великого сражения мы обнаружили свои «просчеты». К 16 часам 2 февраля из всех подземелий, подвалов, разрушенных зданий, из балок потянулись на сборные пункты длинные колонны гитлеровцев. Свыше 40 тысяч немецких солдат и офицеров во главе с генералом Штреккером сдались в плен. Всего с 10 января по 2 февраля было взято в плен 91 [168] тысяча, из них 24 генерала и 2500 офицеров. Остро встала проблема размещения, питания этой голодной армии, укрытия ее от холода, ибо пленные были одеты во что попало, укутаны тряпьем, женскими юбками. Наконец, нужно было оказать медицинскую помощь раненым и больным. Таких оказалось около 20 тысяч. Пришлось выделить несколько госпиталей, сотни медицинских работников.

* * *

Битва закончена. На лицах у всех радость победы, счастье от сознания выполненного долга. Все поздравляют друг друга, целуются, обнимаются, вверх летят шапки, каски, то в одном, то в другом месте взлетают вверх герои битвы - качают любимых командиров и политработников, возникают летучие митинги.

Еще с наблюдательного пункта П. И. Батова К. К. Рокоссовский доложил Верховному Главнокомандующему об окончании битвы, рассказал о трудностях, возникших в связи с большим количеством пленных. Вскоре начштаба М. С. Малинин получил указание о погрузке пленных в эшелоны и отправке в тыл. С радостным чувством, приподнятым настроением мы возвращались к себе в штаб. Наши машины обгоняли длинные колонны пленных, направлявшихся к станциям погрузки.

Вот движется колонна пленных на запад. Впереди колышется белый флаг, но ни в конце колонны, ни по бокам не видно ни одного нашего конвоира. Подъезжаем к голове колонны и видим: во главе колонны идет немецкий унтер-офицер, на груди у него приколот лист бумаги, на котором написано: «в Сибир». Через переводчика спрашиваем этого унтера, кто их сюда направил и почему такая надпись? Он ответил, что их собрал в колонну советский офицер и приказал ему вести колонну на станцию Иловля, где их примут и погрузят в эшелон. К. К. Рокоссовский спросил, почему написано «в Сибир»? Унтер ответил, что их командиры говорили, будто всех пленных отправляют «в Сибир», поэтому он и написал, чтобы знали русские, куда их надо отправлять.

Мы от души посмеялись над этим творчеством унтера, велели разорвать листок и продолжать путь на станцию, послав из штаба сопровождающего офицера.

Почти всю оставшуюся дорогу мы следовали мимо длинных колонн военнопленных. Строем эти колонны назвать было трудно - одетые в невообразимые одежды, [169] сквозь которые не часто просматривался материал почерневших грязных шинелей, обутые поверх сапог в какие-то невообразимые обмотки из тряпья, соломы и старых газет, они медленно брели, с натянутыми на уши крыльями пилоток, казалось, уже безразличные ко всему на свете - недобитые вояки поверженной армии.

Следует отметить, что само управление этим потоком намерзавших людей оказалось делом далеко не простым, в чем мы убедились вскоре же после возвращения от П. И. Батова.

Той же ночью работники штаба, прибывавшие на КП фронта с передовой, установили, что по дороге на Заварыкино движется колонна пленных примерно в пять тысяч человек. Это уже было опасно, потому что усилившийся к ночи мороз гнал замерзших до мозга костей пленных от одного населенного пункта к другому, где они заполняли до предела каждое жилое или подсобное помещение и никакой силой выдворить их оттуда не представлялось возможным.

Пришлось принимать самые срочные и решительные меры, в частности, выслать надежный заслон, который с трудом остановил колонну и направил ее по другой дороге в соседний населенный пункт.

Но это будет несколькими часами позже нашего возвращения в Заварыкино. А сразу же по приезде «домой» мы в полной мере ощутили торжественно-приподнятую атмосферу всеобщего ликования. Завершился ратный подвиг наших войск. Ценой огромного труда, беспримерных подвигов, ценой - об этом всегда следует свято помнить - больших жертв, была вырвана решающая победа над сильным противником.

Трудно здесь описать то чувство, с которым мы - Н. Н. Воронов, К. К. Рокоссовский, автор этих строк и М. С. Малинин - подписали боевое донесение Верховному Главнокомандующему:

«Выполняя Ваш приказ, войска Донского фронта в 16.00 2.11.43 г. закончили разгром и уничтожение Сталинградской группировки противника.

...В связи с полной ликвидацией окруженных войск противника боевые действия в городе Сталинграде и в районе Сталинграда прекратились»{18}.

Уже вечером того же дня было получено экстренное сообщение Совинформбюро: [170]

«Сегодня, 2-го февраля, войска Донского фронта полностью закончили ликвидацию немецко-фашистских войск, окруженных в районе Сталинграда. Наши войска сломили сопротивление противника, окруженного севернее Сталинграда, и вынудили его сложить оружие. Раздавлен последний очаг сопротивления. 2-го февраля 1943 года историческое сражение под Сталинградом закончилось полной победой наших войск».

На фронт со всех концов страны потоком хлынули телеграммы и письма с горячими поздравлениями воинам, с выражением безмерной любви и преклонения перед их подвигом, заверениями в том, что трудящиеся советской державы сделают все от них зависящее для полного разгрома врага.

Гитлеровская Германия оделась в траур.

О военно-политическом значении победы на берегах Волги сказано достаточно в многочисленных исторических трудах и мемуарах, написанных участниками Сталинградской битвы. Воины Красной Армии продемонстрировали перед всем миром свои выдающиеся боевые и морально-политические качества. В приказе Верховного Главнокомандующего от 23 февраля 1943 года ? 95 отмечалось, что «в ходе войны Красная Армия стала кадровой армией. Она научилась бить врага наверняка, с учетом его слабых и сильных сторон, как этого требует современная военная наука».

И действительно, миллионы бойцов Красной Армии стали мастерами владения своим оружием, артиллерийского, минометного и саперного дела, боевого применения танков и авиации. Десятки тысяч командиров овладели искусством руководства войсками. Свое возросшее оперативное и тактическое мастерство они с блеском продемонстрировали в тяжелых боях у волжской твердыни.

На 4 февраля 1943 года в освобожденном Сталинграде был назначен митинг. К. К. Рокоссовскому конечно же очень хотелось побывать на нем, разделить торжество героических воинов и трудящихся города, поздравить их со знаменательной победой. Но уже в ночь на 3 февраля мы получили из Москвы вызов командующему в Ставку и директиву Генерального штаба с приказанием Донскому фронту срочно приступить к погрузке в эшелоны войск 65-й и 21-й армий, соединений фронтовою подчинения и отправке их в район расположения Брянского фронта с разгрузкой на станциях Елец и Измайлово. А 15 февраля последовала директива Ставки об [171] образовании нового, Центрального фронта на базе упраздненного Донского. Крепко спаянный коллектив командования и управлений бывшего Донского фронта, располагавший огромным опытом оборонительных и сокрушающих наступательных действий, убывал для решения новых боевых задач. [172]

Дальше