Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава первая.


Не отдали Москвы

Война, день первый. «Прошу направить меня на фронт». Неожиданные повороты судьбы. П. А. Артемьев, Ф. К. Прудников, И. С. Белов и другие. Александр Сергеевич Щербаков. Формируется народное ополчение. Фронт Можайской линии обороны. Суровое небо Москвы. Перестраиваем работу политорганов. Тяжелый день 5 октября. Столичный округ вступает в бой. Встает страна огромная. Столица на осадном положении. Прерванный доклад. Парад войск на Красной площади. Контрудары Западного фронта. Враг от столицы отброшен. Подводим итоги участия округа в обороне Москвы.

Много раз описан памятный всему человечеству день 22 июня 1941 года, и для каждого описания нашлись свои слова, свои краски, свои подробности. Сколько людей - столько и судеб, и каждая судьба по-своему неповторима.

...В рассветный час этого дня, поднятые и собранные по тревоге, работники управления политпропаганды пограничных войск СССР заполнили кабинет начальника управления бригадного комиссара П. Н. Мироненко.

Вообще внезапные вызовы на службу для каждого из нас были делом обычным, однако собравшиеся на этот раз понимали, что случилось что-то очень серьезное.

Уже почти два года в Западной Европе полыхал пожар второй мировой войны. Народы многих стран на себе испытывали предательские последствия Мюнхенского сговора. Кованые сапоги гитлеровских оккупантов громыхали по проспектам захваченных европейских столиц, клубились черные дымы над крематориями концлагерей.

Агрессивный блок сил мирового империализма - Германии, Италии и Японии - расширился и укрепился, к нему присоединились королевская Румыния, хортистская Венгрия, царская Болгария, а также Финляндия. Этот [4] блок поддерживался всей международной империалистической реакцией.

На наших западных границах командование немецко-фашистских войск развернуло активную разведывательную деятельность, значительно участились попытки заброса на нашу территорию гитлеровской агентуры, случаи провокационных нарушений границы, а начиная с весны 1941 года и вторжения в воздушное пространство СССР фашистских самолетов.

Все сходилось к тому, что рано или поздно фашистская Германия нападет на Советский Союз. Нам было хорошо известно, что в этой обстановке Коммунистическая партия и Советское правительство делали все от них зависящее для того, чтобы отсрочить, выиграть время, необходимое для осуществления важных мероприятий, направленных на дальнейшее развертывание оборонной промышленности, увеличение численности Вооруженных Сил, их техническое перевооружение.

Провокационная возня фашистов на нашей западной границе расценивалась у нас в Главном управлении пограничных войск НКВД достаточно однозначно, но при всем этом хотелось верить, что вооруженное столкновение с силами империализма - дело отдаленного будущего, а все, что происходит на границе, лишь изощренная форма военно-политического шантажа, преследующего цель дезинформации правящих кругов Англии с целью, скажем, скрыть от них намерение форсировать Ла-Манш.

В то утро мы еще не знали, что такого рода самоуспокоительные размышления уже опровергнуты суровой действительностью. Фашистская Германия, вероломно нарушив пакт о ненападении, начала бандитское вторжение в пределы нашей страны. Пожар войны уже полыхал на наших западных границах.

...По тому, как обычно уравновешеннейший П. Н. Мироненко был не просто взволнован, но, можно сказать, потрясен, по тому, как он пытался свою взволнованность скрыть, нервно прохаживаясь по кабинету, мы все без слов поняли, что, по меньшей мере, где-то на границе произошел серьезнейший инцидент. А может быть, началась война? В тревоге, молча ждали мы, что же скажет начальник управления.

Бригадный комиссар П. Н. Мироненко в который раз посмотрел на часы, обвел взглядом собравшихся, откашлялся, словно стараясь избавиться от досадной хрипоты, и негромко произнес: [5]

- Сегодня, в четыре часа, немецкие войска по всей западной границе внезапно атаковали пограничные отряды и части Красной Армии. Одновременно сильной бомбардировке о воздуха подверглись города Минск, Вильно, Киев, Одесса, Севастополь и другие. Началась необъявленная война фашистской Германии против нашей Родины!

Представлял ли я себе в то утро, что происходило на западной нашей границе? Опыт боевых действий на озере Хасан, а позже в Финляндии позволял мысленно нарисовать довольно полную картину о характере боевых действий в современной войне, однако, судя по всему, внезапное вторжение немецко-фашистских войск в пределы нашей Родины на этот раз представляло собой не локальный пограничный конфликт, а начало смертельной схватки империализма с социализмом.

Так оно и было. Наступление гитлеровских войск развернулось сразу на широком фронте от Балтики до Черного моря. Войска, брошенные Гитлером в наступление, насчитывали 190 дивизий. Пять с половиной миллионов человек, около 4300 танков, 47 200 орудий и минометов, 4980 боевых самолетов и свыше 190 боевых кораблей.

В составе военных округов, принявших на себя вражеский удар к началу военных действий, находилось 170 дивизий и 2 бригады, насчитывавших в своем составе 2680 тысяч человек, 37500 орудий и минометов (без 50-мм), 1475 танков (КВ и Т-34), 1540 боевых самолетов новых типов, а также значительное количество танков и самолетов устаревших конструкций. Северный, Краснознаменный Балтийский и Черноморский флоты насчитывали 182 корабля основных классов.

Внезапность удара и скрытое сосредоточение сил разрешили фашистскому командованию создать на ряде ударных направлений превосходство сил в 3-4 раза, что также ощутимо повлияло на характер событий первого периода войны.

Мне лично все это стало известно значительно позже. А пока мы молча, и, не скрою, потрясенные сообщением П. Н. Мироненко, смотрели, как он вскрывает пакет - руководство к действию на случай начала войны.

Не берусь здесь подробно перечислять все вопросы, решением которых были наполнены первые часы работы по осуществлению мероприятий, предписанных мобилизационным планом. Не все было ясно, не все и не сразу увязывалось с намеченным. Очень настораживали отсутствие [6] необходимой информации обо всем, что происходит на границе, содержавшиеся в поступающих донесениях пробелы и неясности.

Третий день войны принес известия, которые теперь уже в каких-то почти зримых подробностях раскрывали весь трагизм обстановки, сложившейся в ходе приграничных сражений, обусловленный внезапностью нападения немецко-фашистских войск. Как известно, соединения и части приграничных военных округов не были отмобилизованы и приведены в боевую готовность. Вступившие первыми в бой советские пограничные и передовые части войск прикрытия оказывали упорное сопротивление врагу, самоотверженно бились за каждую пядь советской земли. Уже в окружении сражался героический гарнизон Брестской крепости. Но несмотря на героическую оборону и контрудары наших войск остановить противника не удалось...

В эти дни мне довелось побывать на нескольких призывных пунктах столицы. Буквально толпы добровольцев, не ожидая получения призывных повесток по объявленной всеобщей мобилизации, осаждали военкоматы. Кроме молодых людей можно было видеть мужчин явно не призывного возраста, девушек и женщин.

...Чувствуя какую-то взволнованную потребность выразить свое личное отношение к происходящим событиям, я придвинул к себе чистый лист бумаги и написал рапорт следующего содержания:

«В час грозной опасности для Родины прошу направить меня на фронт на любую должность. Имея боевой опыт комиссара в гражданскую войну, в боях на озере Хасан, в освободительном походе в Западную Белоруссию и в боях с белофиннами, считаю, что на фронте принесу больше пользы, чем в аппарате управления политической пропаганды».

П. Н. Мироненко мельком взглянул на бумагу, не спеша приобщил к стопке, по всей видимости, рапортов аналогичного содержания.

- Таким образом, - обратился ко мне бригадный комиссар, - все сотрудники управления одновременно уходят на фронт, а мобилизационный план будет выполняться сам собой? Я вас правильно понял?

Видимо, почувствовав, что его слова меня не убедили, Петр Никифорович добавил:

- Сейчас, как вам известно, вместе с войсками Красной Армии сражаются 9-я пограничная застава Брестского [7] пограничного отряда, 17-я - Рава-Русского, 13-я - Владимир-Волынского, личный состав Перемышльского пограничного отряда и многие другие пограничные части. Они ждут от нас не рапортов об отправке на фронт, а конкретной боевой помощи... Идите и выполняйте свои обязанности. Нужно будет - пошлем на фронт без всяких ходатайств!

С первых минут войны, казалось, само время начало уплотняться до предела, сутки утратили привычное деление на периоды, а события развивались самым неожиданным образом. Буквально на другой день после разговора с начальником управления (мне показалось тогда, что чуть ли не через неделю) я был снова вызван в знакомый кабинет, и Петр Никифорович суховато сообщил о моем назначении на должность начальника отдела политпропаганды стрелковой дивизии, формируемой из состава пограничных и внутренних войск НКВД. И только после уточнения вопросов о передаче дел моему преемнику Мироненко тепло пожелал мне успехов и крепко, по-товарищески пожал руку.

...В приемной заместителя наркома внутренних дел по внутренним войскам генерал-лейтенанта И. И. Масленникова собрались командиры и политработники многих новых формирований.

Заместитель наркома пригласил прибывших в кабинет. Его информация о положении на фронта была более подробной, чем та, которой мы ранее располагали, но... еще менее утешительной.

- Приказано, - коротко заключил И. И. Масленников, - сформировать одиннадцать стрелковых дивизий из пограничных и внутренних войск НКВД и отправить их на фронт.

Как далее выяснилось, командиром дивизии, в которой мне предстояло служить, назначался полковник Иван Иванович Мельников из отдела боевой подготовки наркомата внутренних дел - человек хорошо знакомый по многолетней совместной службе в пограничных войсках.

В ночь на 25 июня, попрощавшись с семьей, выехал к месту формирования дивизии, куда уже начали прибывать люди, боевая техника, различное имущество.

В пересказе, конечно, все звучит просто. Только следует учесть, что формирование соединения в предельно сжатые сроки требовало высочайшего напряжения. Ведь предстояло принять тысячи людей, сотни единиц техники, многие тонны имущества, боеприпасов, горючего, продовольствия. [8] Распределили личный состав по подразделениям, начали создавать партийные и комсомольские организации. Я много беседовал с командирами и политработниками, чтобы составить о них хотя бы общее впечатление.

В напряженной работе пролетела первая неделя формирования. За это время удалось многое успеть. Партийно-политический аппарат делал все возможное, готовя личный состав к боям.

* * *

Военный человек самим характером службы приучен к неожиданным поворотам в личной судьбе. И все же, признаюсь, удивила полученная в ночь на 3 июля телеграмма, согласно которой мне предлагалось немедленно передать дела своему заместителю и срочно явиться в Главное управление политпропаганды РККА.

Принявший меня заместитель начальника Главного управления политической пропаганды Красной Армии корпусной комиссар Ф. Ф. Кузнецов, не объясняя причин вызова, попросил рассказать биографию.

Коротко рассказал. Родился в крестьянской семье. В тринадцать лет начал самостоятельную трудовую жизнь. В 1918 году вступил в Омскую Красную гвардию, а затем - в Красную Армию. Принимал участие в боях с белочехами и колчаковцами в Сибири, сражался с врангелевцами на каховском плацдарме. Будучи помощником комиссара 459-го стрелкового полка, форсировал Сиваш во время Перекопско-Чонгарской операции 1920 года, после этого, уже в должности комиссара того же полка, принимал участие в преследовании противника и 15 ноября вошел в освобожденный Севастополь. В ноябре - декабре 1920 года, а затем в 1921 году - дрался с бандами Махно в Крыму и на Одесщине. С выделением в 1921 году из состава нашей 51-й Перекопской стрелковой дивизии батальона для охраны государственной границы стал сначала комиссаром погранотряда, а с 1935 года - начальником политотдела пограничного округа. Военно-политическую академию окончил в 1931 году, в ряды ленинской партии был принят в 1919 году.

Внимательно выслушав мой рассказ, Федор Федотович Кузнецов сообщил, что я назначен на должность начальника управления политпропаганды Московского военного округа. Дела необходимо принять немедленно у [9] бригадного комиссара Ф. К. Прудникова, временно исполнявшего обязанности начальника управления.

Совершенно не ожидавший подобного поворота дел, я принялся уговаривать корпусного комиссара оставить меня в дивизии, завершающей подготовку к отправке на фронт.

Федор Федотович дал мне возможность высказаться, затем озабоченно посмотрел на настольные часы и, явно полагая вопрос решенным, протянул мне руку.

- Округ в сложившихся условиях, - сурово произнес Ф. Ф. Кузнецов, - выполняет огромной важности задачу по формированию новых частей и соединений, ведет мобилизацию людских и материальных ресурсов для фронта. Постарайтесь сделать, Константин Федорович, все от вас зависящее, чтобы эти задачи решались своевременно и организованно.

Предупредив, что в составе управлений округа, в том числе и политпропаганды, в связи с выездом многих их работников в действующую армию произошли большие изменения и что эти изменения создали определенные трудности, Федор Федотович посоветовал на первых порах не стесняясь обращаться к нему за советами.

Напутствуя меня на новую должность, Ф. Ф. Кузнецов сообщил, что командующим округом назначен генерал-лейтенант Павел Артемьевич Артемьев.

- Если не ошибаюсь, вы с ним знакомы? - поинтересовался Федор Федотович.

Нам, действительно, довелось не раз встречаться. П, А. Артемьев в Красную Армию вступил добровольцем в 1918 году. После окончания гражданской войны работал на командных и штабных должностях в войсках НКВД. С 1938 года командовал отдельной дивизией НКВД, в 1941-м стал начальником управления оперативных войск НКВД.

Направляясь в здание штаба округа по улицам Москвы, я невольно думал о превратностях военной судьбы. Разве не наглядный тому пример, когда человек, с трудом добившийся направления на фронт и уже готовый выехать на передовую, попадает вдруг в тыловой округ. Правда, войдя под своды большого здания, занимавшего целый квартал, я сразу же почувствовал, что обстановка в нем, сразу видно, не тыловая. Командиры и политработники, в полевой форме одежды, с оружием, торопливо сновали по длинным темноватым коридорам, накоротке о чем-то переговаривались, что-то друг другу [10] доказывали, чего-то требовали, кого-то разыскивали. И еще только поднимаясь по широкой лестнице, ведущей от парадного входа в кабинет командующего округом, я ощутил напряженный ритм деятельности штаба, возникающий обычно в ходе решения ответственных и не терпящих отлагательства задач.

В кабинете генерал-лейтенанта Артемьева находилось несколько старших командиров. Немало их ожидали вызова в приемной. Неудивительно, что командующий - человек не старый, крепкого телосложения, выглядел крайне утомленным. Видимо, нелегко ему дались шесть первых дней командования столичным округом.

Дождавшись короткой паузы в его беседе с подчиненными, представился по всей форме. Павел Артемьевич, несомненно уже осведомленный о моем назначении, приветливо кивнул головой, широко улыбнувшись дал понять, что узнал меня, и произнес:

- Давай поговорим после полуночи, а пока принимай дела, обживайся на новом месте.

В управлении политпропаганды меня уже ждал бригадный комиссар Федор Кондратьевич Прудников.

Уже с первого знакомства Федор Кондратьевич произвел на редкость приятное впечатление. И оно не оказалось ошибочным: Прудников сочетал в себе лучшие качества политработника - скромность, душевность в общении с товарищами, постоянное стремление принять на спои крепкие плечи самые трудные задания, готовность помочь в трудную минуту.

К Федору Кондратьевичу располагала окружающих и его привлекательная внешность. Очень высокий рост, плавность в движениях, широкая, добрая улыбка. Сослуживцы говорили, что он напоминал им сказочного русского богатыря.

В первом нашем разговоре, затянувшемся более чем на два часа, Прудников обстоятельно ввел меня в курс всех дел управления. Договорились с Федором Кондратьевичом о том, что после ознакомления с работой штаба округа мы наметим подробный план дальнейших действий.

Должность начальника штаба округа исполнял генерал-майор Иван Сергеевич Белов, как мне вскоре пришлось убедиться - отличный штабист, собранный и организованный, уравновешенный в любой обстановке человек. Даже стоявший в его кабинете диван с аккуратно сложенными на нем постельными принадлежностями [11] не только не нарушал, но даже усиливал впечатление раз и навсегда заведенного здесь и неукоснительно поддерживаемого порядка.

До полуночи - срока, назначенного для встречи с командующим, - постарался хоть немного войти в курс дел других управлений округа. Успел познакомиться с командующим ВВС МВО полковником Н. А. Сбытовым, начальником артиллерийского управления генерал-майором артиллерии Н. Ф. Устиновым, начальником артснабжения генерал-майором М. М. Новиковым, начальником автобронетанкового управления полковником С. И. Богдановым и интендантом МВО бригинтендантом Ф. П. Погудо.

Тогда, знакомясь с будущими сослуживцами по тыловому округу, я, конечно, не мог и представить, через какие суровые испытания придется нам вскоре пройти. Поэтому огорчение от того, что не попал в действующую армию и, может быть, так и прослужу всю войну далеко от линии фронта, не проходило. Конечно, я старательно сдерживал свои эмоции, но куда уйдешь от свойственных каждому из нас переживаний?

Явившись в условленное время в кабинет командующего, застал там начальника штаба И. С. Белова. Чуть поодаль сидел человек в защитного цвета гимнастерке без знаков различия. Мельком взглянув на его полное лицо, очки в круглой черной оправе, я подумал, что где-то с ним уже встречался, но не успел вспомнить где, ибо П. А. Артемьев уже вышел из-за стола и, обращаясь именно к этому товарищу, произнес:

- Вот, Александр Сергеевич, наш новый начальник управления политпропаганды - бригадный комиссар Телегин!

- Щербаков! - произнес в свою очередь человек в защитной гимнастерке.

Он поднялся со стула и протянул мне руку.

Командующий отпустил И. С. Белова. Мы остались втроем.

Теперь все стало на свое место. Припомнилось сразу, где мне доводилось уже слушать выступления секретаря ЦК ВКП(б) и 1-го секретаря Московского городского и областного комитетов партии Александра Сергеевича Щербакова. Так что не случайно его лицо показалось мне знакомым. Но мой мозг, перегруженный впечатлениями, встречами, разговорами, размышлениями, буквально обрушившимися на меня в этот бесконечно длинный день, [12] просто не сработал. Да и не мог я представить себе возможность встречи с Александром Сергеевичем именно здесь, да еще в столь поздний час.

Из последовавшего затем обстоятельного разговора стало ясно, что А. С. Щербаков является также и членом Военного совета МВО. Он расспросил о моей прежней службе, ответы выслушал внимательно, иногда покачивая в такт моим словам своей крупной головой с аккуратно гладкой прической.

- Должен сказать, что за краткостью времени пребывания в новой должности, - откровенно признался я, - многое еще осталось неясным, а кое-что окажется значительно сложнее, чем могу сейчас предполагать. Так ведь не один здесь!

- Вот именно! - одобрительно кивнул А. С. Щербаков. - Посему не робейте, действуйте смелее и решительнее, ориентируйтесь по обстановке, принимайте самостоятельные решения, ни на кого не надеясь, не оглядываясь, не думая, «как бы чего не вышло»! Но если нужна будет помощь - не стесняйтесь, обращайтесь в ЦК, МК и МГК. Всегда можете рассчитывать на помощь и поддержку.

Перед отъездом А. С. Щербаков, словно завершая разговор, произнес:

- Мы тут с Павлом Артемьевичем решили, что до назначения нового работника, вместо убывшего на фронт товарища Богаткина (В. Н. Богаткин - корпусной комиссар, член Военного совета МВО), часть обязанностей в мое отсутствие придется выполнять вам. Будете принимать участие в решении вопросов, требующих санкции члена Военного совета... А решение ЦК о назначении нового товарища на эту должность постараемся ускорить!

...Понадобилось не более двух суток, чтобы получить первое представление о характере первоочередных дел и, без преувеличения скажу, не мыслимой для мирного времени уплотненности событиями каждого прожитого дня.

Убежден, что именно высокое чувство ответственности перед своим партийным и гражданским долгом помогало всем нам осваивать круг во много раз возросших служебных обязанностей военного времени. Практически все привычные мерки мирного времени оказались в новых условиях не приемлемыми. И это сознавали все без исключения работники управления Московского военного округа. Всеми ими руководило горячее стремление [13] внести свой посильный вклад в дело разгрома ненавистного врага.

Главная задача Московского военного округа определялась самой обстановкой и, как уже говорилось, состояла в формировании и подготовке войск для фронта. Понятно, что все, кто в округе был к этому причастен, старались сделать все возможное, а подчас, казалось бы, и невозможное для того, чтобы запланированное количество соединений и частей было отмобилизовано, в максимально короткие сроки обучено и отправлено на фронт.

Решение большинства этих задач облегчалось всенародной поддержкой мероприятий, направленных на разгром врага.

Одним из наиболее ярких выражений высочайшего патриотического подъема стало создание народного ополчения.

Еще до того, как было положено начало записи в ряды вооруженных защитников столицы, трудящиеся города создавали добровольные истребительные батальоны, помогавшие в наведении революционного порядка. Более шести тысяч московских коммунистов попросили отправить их на фронт для пополнения рядов политработников. А затем тысячи и тысячи москвичей невзирая на возраст, служебное положение и состояние здоровья пошли по зову сердца в райкомы партии, комсомола, в военкоматы с просьбой записать их в народное ополчение. Но о том, как ширилось и развивалось это движение, речь впереди. Дело в том, что вплотную заниматься им мне довелось уже в новом качестве.

В середине июля позвонил Александр Сергеевич Щербаков и пригласил меня в кабинет члена Военного совета. Зная, как экономно Александр Сергеевич расходует время, я заранее подготовил все документы, требовавшие его подписи или согласования с ним. Захватил папку с бумагами и поспешил на вызов.

- Ну вот, Константин Федорович, - сказал Щербаков, - этот кабинет после отъезда на фронт товарища Богаткина пустовал до сегодняшнего дня. Теперь пришла пора его обживать.

Не представляя, о чем конкретно идет речь, я спросил Александра Сергеевича, в какой мере это относится ко мне лично. Он ответил, что утром состоялось решение ЦК партии и Государственного Комитета Обороны о моем назначении членом Военного совета Московского военного [14] округа, так что занять этот кабинет надлежит именно мне, причем без малейшего промедления.

Признаюсь, что это очередное назначение меня весьма серьезно озадачило. Разумеется, в ходе войны вакансия члена Военного совета округа не могла бесконечно долго оставаться свободной. Но в то же время у меня были все основания предполагать, что на столь ответственный пост будет назначен человек, обладающий большим опытом политической работы в Красной Армии, занимавший ранее крупные посты в Вооруженных Силах и проявивший там свои организаторские способности. Справлюсь ли с обязанностями руководителя столь высокого ранга?

Своими сомнениями прямо поделился с Александром Сергеевичем. Однако впервые за время совместной работы он прервал на полуслове, сказал, словно поставил точку:

- Решение окончательное, пересмотру не подлежит, и не боги горшки обжигают. Жизнь покажет, что надо будет делать... В трудных случаях будем советоваться и сообща вырабатывать решения...

И все же за всю предшествующую службу мне еще не приходилось приступать к исполнению новых обязанностей, столь сильно сомневаясь в своей готовности к тому. Можно понять мое состояние, если вспомнить, что всего за какие-то двадцать пять дней, минувших с начала войны, уже довелось принять участие в формировании стрелковой дивизии и начать осваивать обязанности начальника управления политпропаганды округа. Теперь - еще одно назначение!

В принципе все это можно было бы воспринять спокойнее, как очередные повышения по службе, если бы был накоплен запас необходимых знаний и навыков. Следует, видимо, здесь упомянуть о том, что после окончания гражданской войны двадцать лет моей службы прошло в пограничных войсках, имеющих свою специфику, и задача должного понимания сути огромных перемен, которые произошли в Красной Армии за эти годы, выглядела далеко не простой.

Военному совету - высшей командной инстанции войскового объединения - предоставлены огромные права и, естественно, не меньшие обязанности. Однако в чем они конкретно заключаются, чем конкретно должен повседневно заниматься член Военного совета округа, мне еще [15] предстояло уяснить, да к тому же в процессе работы, с полной мерой ответственности за ее результаты.

К сожалению, никаких должностных инструкций, определяющих служебные права и обязанности члена Военного совета округа, в военное время не было. Правда, Постановлением Государственного Комитета Обороны от 9 июля 1941 года достаточно полно определялся служебный статус члена Военного совета армии на фронте, однако в условиях работы тылового округа это постановление было применимо только в его общих положениях.

Ко всему этому следует добавить, что входить, как говорится, в должность мне довелось в условиях постоянно меняющейся обстановки - именно в те дни Государственный Комитет Обороны и Ставка Верховного Командования приняли решения, которые коренным образом меняли характер деятельности руководящего состава МВО. Я имею в виду решение ГКО от 16 июля о строительстве Можайской линии обороны и приказ Ставки от 18 июля 1941 года об образовании фронта Можайской линии обороны, руководство которым возлагалось на командование Московского военного округа по совместительству.

А 16 июля 1941 года был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР «О реорганизации органов политической пропаганды и введении института военных комиссаров в Рабоче-Крестьянской Красной Армии». Этот указ был встречен нами с чувством глубокого удовлетворения, ибо с начала войны, в условиях ожесточенных боев с врагом, возникла необходимость повысить ответственность и командиров, и политработников на все стороны боевой деятельности войск. Следовало также считаться с тем, что развертывание Вооруженных Сил по штатам военного времени, восполнение потерь, понесенных войсками уже в первые дни войны, потребовали массового призыва из запаса командных и политических кадров с разным уровнем боевой и политической подготовки, Особенно эта разница в степени подготовленности чувствовалась в ротном и батальонном звеньях вновь сформированных частей, а это, в свою очередь, отражалось на качестве боевой и политической подготовки рядового и младшего командного состава.

Проводимая реорганизация значительно повышала ответственность Военного совета, политического управления округа и политорганов соединений и учебных заведений [16] за повышение уровня боевой и политической подготовки формируемых боевых частей, резервов для фронта, а также кадров командиров и политработников, которые проходили курс ускоренной подготовки в военно-учебных заведениях округа.

В эти дни для нас стали правилом постоянные личные посещения мест формирования новых частей. Каждодневное общение с бойцами, командирами и политработниками формирований давали нам возможность своевременно вскрывать и устранять на ходу всякого рода недостатки в ответственнейшей работе по подготовке резервов для фронта.

Вспоминается одно из таких посещений Чернышевских казарм у Даниловского рынка, где новобранцы проходили ускоренный курс боевой выучки.

Пожилой комиссар батальона, фамилии которого я, к сожалению, не помню, до войны преподаватель истории педагогического техникума, в личной беседе пожаловался мне на то, что никак не может найти общего языка с командиром батальона, который допускает грубость в обращении с подчиненными, на все замечания комиссара реагирует крайне болезненно.

- Вы знаете, товарищ член Военного совета, - говорил комиссар с обидой, - мне очень трудно воспитывать у бойцов уважение и любовь к командиру, который делает все для того, чтобы вызвать к себе неприязнь всех окружающих.

- А почему вы не доложите об этом комиссару полка? - спросил я.

- Видите ли... - Комиссар батальона несколько растерянно поткал плечами. - Как-то неудобно подавать жалобы на товарища, с которым вместо буквально завтра предстоит вести бойцов в бой. Не деликатно это как-то, знаете ли!..

Положение здесь действительно вкладывалось довольно серьезное. Конечно, батальон в масштабах округа величина не большая, но в воспитательной работе не существует мелочей, и часто малая помеха способна разрушить осуществление самых больших намерений.

Пришлось задержаться в этом батальоне, пригласить командира и комиссара полка, в их присутствии и состоялся откровенный и довольно жесткий разговор с молодым командиром батальона.

Конечно, каждое посещение частей помогало наметить меры, в том числе и неотложные, касавшиеся в первую [17] очередь улучшения материально-технического обеспечения. Однако Военный совет постоянно держал в центре своего внимания вопросы слаженности руководства, использование политорганами и комиссарами, партийными организациями своих прав и возможностей для повышения уровня политико-воспитательной работы.

Управление политической пропаганды округа было преобразовано в политическое управление, и его временно возглавил Ф. К. Прудников. Вместе мы за короткое время основательно изучили кадры политработников для того, чтобы на должности комиссаров назначить людей, хорошо зарекомендовавших себя на практической работе.

Но организационные преобразования были лишь частью мер. Речь шла о необходимости коренной перестройки всей партийно-политической работы с личным составом войск, поднятии ответственности политорганов и партийно-политического аппарата частей и подразделений за выполнение приказов командования, повышения воспитательной роли пропаганды и агитации, боевитости в работе партийных организаций, обеспечении авангардной роли коммунистов и комсомольцев в решении боевых задач.

Всякая перестройка, а тем более перестройка на ходу, требует больших усилий и безошибочности действий. Реорганизация работы политорганов проходила параллельно с решением многих других задач, по масштабам своим поистине государственного значения.

В этой работе мы исходили из требований утвержденного тогда же Президиумом Верховного Совета СССР Положения о военных комиссарах, в котором со всей ясностью было записано:

«Военный комиссар является представителем партии и правительства в Красной Армии и наряду с командиром несет полную ответственность за выполнение войсковой частью боевой задачи, за ее стойкость в бою и непоколебимую готовность драться до последней капли крови с врагами нашей Родины и с честью отстаивать каждую пядь советской земли».

Теперь, прежде чем перейти к описанию событий более позднего периода, считаю уместным обратить внимание читателя на то, что в этой главе, посвященной обороне Москвы, рассказывается преимущественно о решениях и делах Военного совета, штаба и управлений Московского военного округа, то есть о том, в чем автор [18] воспоминаний принимал непосредственное участие. Дело еще и в том, что, к сожалению, вклад МВО в оборону столицы нашей Родины не нашел, на мой взгляд, достаточно широкого освещения в военно-исторических трудах и мемуарной литературе.

Прямо скажем, сегодня уже с трудом поддаются даже простому перечислению многочисленные задачи, одновременно поставленные на решение самим развитием событий. Чаще всего одно, казалось бы, отдельно взятое задание тянуло за собой целую цепочку других, требующих неослабного внимания, сил и времени. Вернусь в этой связи к формированию дивизий Московского народного ополчения.

И сегодня, спустя десятилетия, невозможно без вол- нения вспоминать о высочайшем патриотическом подъеме, которым были охвачены советские люди в те дни. Записывалось в народное ополчение буквально все взрослое население Москвы. В ополчение шли рабочие и служащие, коммунисты и беспартийные. Нередко коллективы предприятий почти в полном составе подавали заявления о вступлении в ополчение.

К 5 июля в Московское народное ополчение записалось более 300 000 человек.

Как известно, первые в ходе Великой Отечественной войны формирования народного ополчения были созданы в Ленинграде, бои на дальних подступах к которому развернулись уже в начале июля. Причем запись добровольцев началась в Московском районе города Ленина. И мне показалось символичным, что почин этому патриотическому движению в Москве, одобренному Московским, а затем и Центральным Комитетом партии, теперь положили трудящиеся Ленинградского района.

Пожалуй, одной из самых характерных особенностей этого благородного порыва было то, что он поднял советских людей в дни тяжелых испытаний, когда враг, используя преимущества внезапного нападения, численное и техническое превосходство на решающих направлениях, наступал в Прибалтике, Белоруссии и на Украине. В условиях отправки на фронт всех регулярных частей Московского военного округа формирования народного ополчения сразу стали надежным резервом и источником пополнения действующей армии, а также войск, готовившихся к непосредственной защите столицы нашей Родины. [19]

Генеральным штабом Красной Армии командованию МВО было предписано сформировать двенадцать дивизий народного ополчения по 10000 человек в каждой. Дивизиям присваивались порядковый номер и наименование по месту создания: так, 1-я дивизия именовалась 1-й дивизией Ленинского района, 2-я - Сталинского, 4-я - Куйбышевского, 5-я - Фрунзенского, 6-я - Дзержинского, 7-я - Бауманского, 8-я - Краснопресненского, 9-я - Кировского, 13-я - Ростокинского, 17-я - Москворецкого, 18-я - Ленинградского, 21-я - Киевского.

Однако столь быстрое развертывание такого количества войск одновременно сразу поставило целый комплекс трудноразрешимых и даже просто неразрешимых проблем. Скажем, если обеспечить новые формирования командным и политическим составом мы как-то еще и могли за счет резерва, призыва из запаса, то гораздо сложнее решался вопрос укомплектования этих соединений транспортом, интендантским имуществом, средствами политпросветработы и многим другим. Только благодаря активному содействию местных партийных и советских организаций и с этой задачей, хотя и не так быстро, как того хотелось бы, удалось справиться.

Самым же трудным оказалось обеспечение ополченцев оружием, боевой техникой, средствами связи. Командующий войсками округа генерал-лейтенант П. А. Артемьев обратился в Главное артиллерийское управление (ГАУ) Красной Армии, попросил разъяснить, как будет обстоять дело с вооружением ополченских дивизий. Ответ был малоутешительным: можно рассчитывать на обеспечение в централизованном порядке в пределах 20-25 процентов табельной потребности. А остальное следует изыскивать на месте.

Мы понимали, что ГАУ ограничивает поставки оружия в силу чрезвычайных затруднений. Как проинформировал нас на специально проведенном заседании Военного совета округа А. С. Щербаков, сложность положения усугублялась серьезными потерями на фронте и необходимостью вооружения большого числа развертываемых по мобилизационным планам резервных соединений регулярных войск, маршевых подразделений и частей, направляемых прямо на передовую.

Учитывая, что оружие, выделяемое по разнарядке ГАУ для плановых формирований неприкосновенно и может быть использовано только по прямому назначению, Военный совет принял решение о мобилизации всех [20] ресурсов оружия, какие могли быть изысканы в учебных заведениях, штабах и тыловых частях. Лично мне предстояло связаться о партийными комитетами других областей, территориально входивших в пределы Московского военного округа, и попросить их провести аналогичную работу на местах.

Военный совет не мог не считаться с тем, что дивизии народного ополчения уже сформированы, выведены в летние лагеря и их личному составу предстоит в предельно короткий срок изучить материальную часть табельного оружия, сколотить расчеты, провести боевые стрельбы. Поэтому отсутствие и даже некомплект артиллерийских орудий, минометов, пулеметов, да и винтовок ставил под угрозу срыва все запланированные учебные мероприятия, а это в свою очередь резко снизило бы качество боевой подготовки ополченцев.

И работники управлений Московского военного округа с каждым днем наращивали усилия в поиске внутренних резервов. При внимательном изучении дел на местах выяснилось, что резервы все же есть, и даже немалые. Первый из них - артиллерийские базы, непосредственно подчиненные ГАУ. Поскольку они относились к ГАУ, то у нас до них раньше, как говорят, руки не доходили. Напомнил нам о существовании баз секретарь Московского обкома ВКП(б) С. Я. Яковлев. «Открытию» же помог случай: до обкома дошли сигналы об отсутствии на одной из баз должного порядка.

В ходе ознакомления с положением дел на этой артиллерийской базе мы получили право раскритиковать... самих себя. В круговерти повседневных дел и хлопот мы упустили из виду, что в Москве существует гарнизонный политотдел спецчастей, баз и складов, возглавляемый полковым комиссаром Бересневым. Первичная парторганизация базы ГАУ, о которой сообщил по телефону С. Я. Яковлев, в числе парторганизаций других пятидесяти восьми военных учреждений находилась в ведении этого политотдела. Как выяснилось, ни полковой комиссар Береснев, ни работники его отдела с самого начала войны на этой крупной базе ни разу не побывали.

В те горячие дни артиллерийская база явилась для нас неоценимой находкой: оказалось, что она располагает значительными запасами отремонтированного или требовавшего ремонта иностранного стрелкового оружия, лежавшего на складах со времени гражданской войны.

Объем ремонтных работ здесь был внушительным. [21]

Месячная норма ремонта до 30 000 единиц оружия была увеличена ГАУ до 120 тысяч. Однако перестройка ремонтных подразделений базы шла медленно.

Совместно с промышленным и военным отделами горкома партии нам удалось срочно укомплектовать базу квалифицированными специалистами, увеличить численность станочного парка, улучшить условия труда и быта ее работников. К концу месяца база выдавала уже до 5 000 единиц отремонтированного оружия в сутки. Наша особая заинтересованность в повышении эффективности и качества работы на этой базе была вызвана и тем, что все оружие отечественного производства после ремонта отправлялось в действовавшие и формируемые войска, а оружие иностранных систем поступало полностью в распоряжение соответствующих управлений округа.

Тем временем московские районные партийные организации собрали значительное количество винтовок, ручных и станковых пулеметов в гражданских военизированных организациях; большое количество оружия удалось изъять из запасов военных учебных заведений.

Принятые меры помогли в значительной степени решить проблему обеспечения ополченских дивизий стрелковым оружием.

Между тем, с выводом ополченских дивизий в лагеря в западные районы Подмосковья, где они проходили боевую учебу и строили оборонительные сооружения, вскрылись весьма ощутимые недостатки поспешного формирования.

Пока дивизии находились в Москве, их формирование проходило в целом нормально, руководители предприятий и учреждений рассчитывали, видимо, что ополченцы будут проходить обучение и нести службу без отрыва от работы. Но как только дивизии ушли в учебные лагеря и стало трудно выполнять планы выпуска военной продукции, некоторые руководители предприятий и научных учреждений устремились в райкомы и штаб округа с просьбами вернуть тех или иных работников, так как их некем заменить. Одновременно от командиров и комиссаров стали поступать рапорты о том, что часть ополченцев по состоянию здоровья и возрасту не выдерживает трудностей боевой учебы и оборонительных работ.

Пришлось буквально на ходу исправлять допущенные при комплектовании ополчения ошибки, возвращать на предприятия и в научные учреждения крайне необходимых [22] в интересах обороны специалистов, отчислять больных и пожилых ополченцев. Не всегда это проходило гладко, многие добровольцы возмущались, писали протестующие заявления, усматривая в самом факте возвращения домой некий акт недоверия.

В те дни политический аппарат ополченских формирований был ориентирован на проведение активной работы по разъяснению сути принятых мер. И все же непосредственно в политуправление округа, минуя военкоматы, а зачастую и с жалобами на них, являлись представители старой гвардии большевиков, требовавшие направления на передовую или, в крайнем случае, предоставления, как минимум, работы по специальности. С отказами, даже, казалось бы, самыми аргументированными, они не мирились и нередко жаловались выше - теперь уже на работников политуправления.

Вспоминается появление в моем кабинете бывшего наркома лесного хозяйства Н. М. Анцеловича. Старый большевик, давно перешагнувший через свой шестидесятилетний юбилей, он сразу напустился на меня со всей непримиримостью задетого за живое человека.

- То есть как это старик?! - кричал он на весь кабинет. - Что? Не призывного возраста? Давайте мне вашего образцового призывника, пойдемте в тир, будьте свидетелем. Я ему десять очков форы с закрытыми глазами дам! Я из нагана могу в подброшенный пятак попасть!

Сообразив, видимо, что это утверждение выглядит несколько преувеличенным, он тут же поправился:

- Ну а в фуражку - так это в любое время! Из уважения к возрасту и благородному порыву посетителя решил лучше промолчать.

- Тогда я на вас прямо в вашем присутствии пожалуюсь!

Ткнув пальцем в белый телефонный аппарат, он безошибочно определил:

- Это у вас «кремлевка»! Разрешите?

Не дожидаясь ответа, он подошел к аппарату, снял трубку, набрал номер и, услышав отзыв, с обидой произнес:

- Привет, Анастас, это - Анцелович. Скажи ты товарищу Телегину, что я вполне здоров и годен к военной службе. Я прямо от него звоню, в его присутствии! - И, обращаясь ко мне, сказал: - Вот, поговорите, товарищ Микоян на проводе. Он подтвердит! [23]

Действительно, у телефона был А. И. Микоян. Он поздоровался, поинтересовался, не очень ли шумит неспокойный посетитель, и посоветовал подобрать ему какую-нибудь работу, связанную с военной промышленностью.

- Он человек энергичный. Если найдете должность, может оказаться весьма полезным. Желаю успехов!

Забегая вперед, скажу - работу нашли. Когда в политуправлении создали отдел военных заказов, Н. М. Анцелович представлял его в единственном числе, но работал за целый отдел.

Этот отдел занимался поисками возможностей перевода работы различных мелких мастерских на нужды обороны, переоборудования их в предприятия по ремонту оружия, производства различного рода запчастей. В частности, на базе одной из мастерских, делавших металлические игрушки, им было организовано производство корпусов для противотанковых мин.

Характерная для того периода быстрая, зачастую неожиданная смена обстановки и решений придавала всей нашей работе характер прямо-таки лихорадочный. Действовать приходилось одновременно по многим направлениям. Об одном из них - несколько подробнее.

16 июля состоялось решение Государственного Комитета Обороны, а 18 июля приказ Ставки Верховного Командования о строительстве Можайской линии обороны общей протяженностью в 220 километров по рубежу Московское море (Волжское водохранилище), западнее Волоколамска, Можайска до слияния реки Угра с Окой. По самым предварительным подсчетам, требовалось выполнить огромный объем работ: выбросить 7,5 миллиона кубометров земли, уложить около 25 тысяч тонн цемента, 51 тысячу тонн гравия и щебенки, использовать 590 тысяч кубометров лесоматериалов. На обсчитанные работы предполагалось затратить более 5 миллионов человеко-дней и 68 тысяч машино-дней. Сроки определялись жесткие - первая очередь к 15 октября, вторая - к 20-26 ноября.

Постановлением ГКО о строительстве Можайской линии обороны не предусматривалось одновременного создания руководящего органа, способного со знанием дела вести проектирование и строительные работы. Не были указаны источники получения в нужном количестве дефицитных строительных материалов, необходимой строительной техники.

Что касается руководящего органа, то после короткого [24] обсуждения вопроса с командующим был найден, возможно, не лучший, но вполне приемлемый в тех условиях вариант - сформирование оперативной группы МВО по строительству Можайской линии обороны.

Возглавил эту группу генерал-майор Александр Иванович Кудряшов. Следует отдать должное Александру Ивановичу. Отсутствие необходимых для руководства таким строительством инженерных знаний он компенсировал неиссякаемой энергией, умением подобрать инициативных и грамотных специалистов-фортификаторов и организовать их работу. Его человеческие качества - общительность и доступность - помогали успешно решать самые сложные задачи.

Так, по инициативе Кудряшова и при содействии Военного совета округа было создано инженерное подразделение опергруппы, возглавил которое крупный специалист - старший преподаватель кафедры фортификации Военно-инженерной академии имени В. В. Куйбышева кандидат технических наук бригинженер А. И. Пангсен. Для проведения рекогносцировочных работ удалось привлечь необходимое количество преподавателей и слушателей военных академий.

Усилиями А. И. Кудряшова в короткие сроки, уже н середине августа, удалось в общих чертах решить проблему управления строительством Волоколамского, Можайского, Малоярославецкого и Калужского укрепленных районов полевого типа. Дело несколько осложнялось тем, что сотрудники Главного военно-инженерного управления Красной Армии, осуществлявшего контроль за ходом строительства, в те дни не всегда были готовы дать ответ на постоянно возникавшие многочисленные вопросы, и Александру Ивановичу, находившемуся чаще всего на различных участках строительства, приходилось решать их по своему усмотрению, на свою ответственность.

Так вот, нам удалось получить указания Управлению оборонительного строительства о специальном сформировании 7 армейских управлений военно-полевого строительства, которые развернулись главным образом на волоколамском, можайском и малоярославецком направлениях. Военному совету разрешили приступить н формированию рабочих батальонов из лиц старших возрастов, не подлежащих мобилизации в армию.

Энергия, инициатива и блестящие организаторские способности Александра Ивановича восхищали всех нас. Забегая несколько вперед, скажу, что, когда 2 декабря [25] Московская зона обороны решением Ставки ВГК обрела статус оперативного объединения, А. И. Кудряшов был назначен начальником штаба М.з.о.

Добавлю, что многие проблемы строительства удалось тогда решить благодаря помощи и поддержке местных партийных и советских органов.

Пожалуй, единственное, в чем в то напряженное время строительство не испытывало нужды, - так это в рабочей силе! Как человек близко знакомый со всем, что происходило на можайском оборонительном рубеже, могу засвидетельствовать: главную силу на строительстве оборонительных сооружений составлял московский комсомол, рабочая молодежь со столичных предприятий.

Какая бы сложная задача ни ставилась в ходе строительства, первой на зов партийных организаций откликалась молодежь. С самого начала развертывания работ на можайском рубеже Московский городской комитет ВЛКСМ во главе с его первым секретарем Анатолием Михайловичем Пеговым, ставший по-настоящему боевым штабом молодежи столицы, направил в рабочие батальоны десятки тысяч комсомольцев; не учтенное точно число дней отработала московская комсомолия на воскресниках без отрыва от производства. Достаточно сказать, что из 41 067 человек, работавших к началу августа на строительстве, 32 204 были комсомольцами. К концу августа их число возросло до 43012 человек. Наши сердца переполнялись гордостью за то, что выросла такая замечательная смена, готовая идти на любые испытания за честь, свободу и независимость Родины.

Отправляя ополченские дивизии на подмосковные поля, Военный совет отдавал себе отчет в том, что недостаточность и нестандартность вооружения, слабая военная подготовка призванных из запаса командных кадров, особенно взводного и ротного звеньев, создавали дополнительные трудности в боевой учебе. Разновозрастность личного состава подразделений, значительные различия в образовании, профессиональной подготовке, привычках создавали определенные трудности и чисто бытового характера.

Учитывая все это, Военный совет, политуправление округа, политорганы соединений уделяли большое внимание повышению уровня воспитательной работы, решению многочисленных проблем, связанных с улучшением материального обеспечения, питания и медицинской помощи ополченцам. [26]

В середине июля Военный совет округа обратился к Наркому обороны с просьбой разрешить вывести дивизии народного ополчения на Можайскую линию обороны - ведь враг приближался, 10 июля под Смоленском развернулось кровопролитное сражение. Стойкость и мужество защитников древнего русского города вселяли надежду на перелом в развитии событий в пашу пользу, однако пока еще не гарантировали от дальнейших осложнений оперативной обстановки на фронте. Все это, по мнению командования округа, диктовало необходимость создания резервной линии обороны в тылу сражавшихся войск Западного фронта. Личный состав соединений мог бы заниматься боевой подготовкой, активно участвовать в строительстве и освоении оборонительных рубежей.

18 июля наша просьба была удовлетворена. Все выводимые на можайский рубеж дивизии предполагалось объединить в армии. Для этой цели были созданы управления 32, 33 и 34-й армий. По когда эта работа подходила к концу, нами был получен приказ: сформированные армии передать созданному 30 июля Резервному фронту.

Дивизии Московского народного ополчения, в связи с переходом в состав регулярных войск, были реорганизованы в общевойсковые соединения перечисленных выше армий с присвоением соответствующих порядковых номеров (2, 8, 17, 18, 29, 60, 110, 113, 139, 140, 160, 173-я стрелковые дивизии).

По тем отрывочным сведениям, которые поступали с фронта в штаб округа, эти дивизии сражались самоотверженно.

Следует напомнить о том, что они оказались под Вязьмой, Ржевом, Старой Руссой на направлении главных ударов войск противника, рвавшегося к Москве и Ленинграду, вынуждены были отражать эти удары в кровопролитных боях. 32-я армия с 3 октября западнее Вязьмы вела тяжелые оборонительные бои с превосходящими силами врага и попала в окружение. Многие воины погибли в тяжелых неравных боях, остальные небольшими группами прорвались к своим и участвовали в разгроме немецко-фашистских войск под Москвой.

Это можно сказать о воинах бывшей Киевской дивизии народного ополчения, переименованной в 173-ю стрелковую дивизию 33-й армии. К 24 октября войска этой армии после длительных и очень напряженных боев остановили противника на реке Нара, а затем перешли в контрнаступление, вместе с кавалерийским корпусом [27] генерала П. А. Белова в начале февраля 1942 года пытались с ходу овладеть Вязьмой. 173-я стрелковая дивизия была удостоена звания гвардейской (77-я гвардейская дивизия), награждена орденами. 67 бойцов и командиров этой дивизии получили звание Героя Советского Союза. Звания гвардейских были удостоены также 18, 110, 130-я стрелковые дивизии (соответственно 11, 84, 53-я гвардейские дивизии).

* * *

К концу июля для МВО определился еще один фронт - небо Москвы. В ночь на 22 июля противник совершил первый воздушный налет на столицу.

Мы не сомневались ни в том, что враг рано или поздно попытается бомбить столицу, ни в том, что первые налеты на нее он совершит именно ночью, поскольку удаленность его аэродромов от целей пока исключала сопровождение бомбардировщиков истребителями. Без прикрытия же можно было рассчитывать на прорыв только под покровом темноты.

Поскольку о противовоздушной обороне столицы 1941-42 годов уже немало написано, мне хочется обратить внимание читателя лишь на некоторые особенности выполнения воинского долга защитниками московского неба.

Само собой разумеется, что защита неба над столицей осуществлялась зенитными и авиационными соединениями, составлявшими единый комплекс средств противовоздушной обороны. Но этими войсками руководили замечательные люди, каждый из которых внес весомый личный вклад в дело защиты столицы от ударов врага с воздуха.

Командующим Московской зоной ПВО был генерал-майор артиллерии М. С. Громадин. Рослый, немного грузноватый, неторопливый в движениях, он обладал счастливой способностью привлекать к себе людей. Кроме большого личного обаяния обладал Михаил Степанович и замечательными деловыми качествами. Громадин, как это подтвердили дальнейшие события, был талантливым организатором противовоздушной обороны Москвы.

Непосредственная защита столицы с воздуха возлагалась на подчиненные ему 1-й зенитно-артиллерийский и 6-й истребительный авиационный корпуса. Артиллеристами в тот период командовал лихой и неутомимый генерал-майор (в дальнейшем - генерал-полковник) артиллерии Д. А. Журавлев, получивший боевую закалку на [28] фронтах гражданской войны и в боях с басмачами в Средней Азии. Кроме того, Даниил Арсентьевич был специалистом в такой сложной области, какой является теория и практика зенитной артиллерийской стрельбы. И то, что ему с самого начала войны доверили защиту Москвы от налетов вражеской авиации, говорило само за себя.

Комиссаром корпуса был назначен полковой комиссар Н. Ф. Гритчин. Перед войной он работал секретарем Фрунзенского райкома партии Москвы. Опытнейший партийный работник, тактичный и скромный человек, Гритчин умело направлял партийно-политическую работу. Позже, когда я ближе познакомился с Николаем Федоровичем, то имел возможность не раз убедиться в том, что он не делил людей на начальников и подчиненных. Делил их по человеческим, деловым и партийным качествам, а его воспитанность, деликатность как-то сами собой исключали возможность складывания неправильных отношений как с начальниками, так и с подчиненными. Гритчин очень хорошо дополнял темпераментного командира корпуса, и мне думается, что личные качества комиссара сыграли не последнюю роль в высокой боевой и политической подготовке бойцов и командиров корпуса для решения чрезвычайно сложных задач.

6-м истребительным авиакорпусом командовал полковник II. Д. Климов - опытный летчик-истребитель, отличный тактик воздушного боя, талантливый руководитель, снискавший уважение всего личного состава соединения. Комиссар корпуса бригадный комиссар И. А. Орлов пришел на эту должность из Военно-политической академии имени В. И. Ленина, где он возглавлял отдел политпропаганды. Он быстро освоился с особенностями работы в авиационном соединении.

Командующий войсками округа П. А. Артемьев, Военный совет и политическое управление округа все вопросы противовоздушной обороны столицы постоянно держали в центре своего внимания, тем более что и Ставка Верховного Командования, и Генеральный штаб с каждым днем все больше интересовались положением дел.

Надо сказать, что определенная тревога по поводу надежности прикрытия столицы от воздушных налетов была обоснованной. В сложившихся конкретных условиях организация отпора сильному и опытному воздушному противнику имела много сложностей. Достаточно сказать, что к началу войны почти половина зенитно-артиллерийских частей находилась в летних лагерях, а последовавшая [29] затем поспешная мобилизация для нужд фронта средств механической тяги замедлила возвращение этих огневых средств на боевые позиции к Москве. Та же причина - отсутствие штатного количества тягачей - привязывала значительную часть зенитных батарей к постоянному месту дислокации, ограничивала оперативный маневр огневыми средствами ПВО.

По решению Государственного Комитета Обороны от 9 июля 1941 года «О противовоздушной обороне Москвы» уже к 21 июля было дополнительно сформировано 10 зенитно-артиллерийских полков, два отдельных зенитно-артиллерийских дивизиона, несколько отдельных батарей.

Одновременно по указанию Генштаба было сформировано три зенитно-артиллерийских дивизиона для прикрытия плотины «Волга», моста через Волгу у Калинина и завода имени Куйбышева в Коломне. Труднейшей составной частью всей этой работы было вооружение новых формирований. Но и эту задачу удалось решить в основном успешно.

Наибольшие сложности нас ожидали при организации и доукомплектовании службы воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС).

Кадровых вносовцев не хватало, и расширение, к тому же значительное, сети постов ВНОС на дальних подступах к столице вынудило нас готовить квалифицированных специалистов прямо на боевых позициях, причем уже в то время, когда посты ВНОС, выдвинутые далеко на запад от Москвы, вели и воздушное, и наземное наблюдение, немедленно докладывая о любом изменении воздушной или наземной обстановки.

Решить проблему комплектования вновь создаваемых постов помогал и Московский комитет партии, который провел специальную мобилизацию 600 коммунистов и комсомольцев, имевших необходимую общеобразовательную подготовку. Политорганы 1-го корпуса ПВО использовали это пополнение для повышения организованности, оперативности действий этих передовых отрядов наблюдения и связи.

Таким образом, частями ВНОС вокруг Москвы были созданы 2 кольцевые полосы предупреждения и сплошное поле наблюдения. 1-я и 2-я полосы предупреждения проходили соответственно в 200-250 и в 50-60 км от города, а внешний рубеж сплошного поля наблюдения развертывался в 100-125 км от центра столицы. [30]

Одновременно шло оснащение авиационной техникой Соединений и частей 6-го истребительного авиационного корпуса ПВО. Корпус пополнился семью истребительными авиаполками, оснащенными самолетами новых типов, однако подготовка летного состава этих полков была за-Кончена перед самой войной, по ускоренной программе. Полетам в ночных условиях было обучено всего 16 процентов летчиков. Это обстоятельство значительно снижало боеспособность авиационного корпуса при действиях в темное время суток. Очень остро стоял вопрос обеспечения управления самолетами в воздухе по радио.

Для ликвидации недостатков в специальной подготовке летного состава были приняты срочные меры сразу по нескольким направлениям. С разрешения ГКО в составе корпуса была сформирована 2-я отдельная истребительная авиаэскадрилья летчиков-испытателей под командованием участника перелета через Северный полюс в США Героя Советского Союза А. Б. Юмашева. В состав эскадрильи были зачислены известные и опытные пилоты - М. К. Байкалов, М. Л. Галлай, Г. М. Шиянов, Е. Н. Гимпель и другие.

Это конечно же не решало полностью проблему. По-этому командование 6-го истребительного авиационного корпуса ПВО напряженно, день и ночь работало по обучению летного состава боевым действиям в ночных условиях.

В свою очередь политуправление округа, командующий ВВС, отдел боевой подготовки приняли все меры к тому, чтобы снабдить части корпуса необходимыми учебными пособиями, разъясняли пилотам всю важность самого срочного овладения искусством ночных полетов. В корпус были прикомандированы в качестве руководителей обучения летчики-испытатели полковник М. Н. Якушин, П. М. Стефановский, старший инспектор ВВС округа по технике пилотирования майор Г. П. Карпенко. И все же... комиссар корпуса И. А. Орлов не скрывая беспокойства докладывал мне, что необходимость ускоренной подготовки летчиков-ночников заставила довести летную нагрузку на пилота до 7-8 часов в сутки, вместо предельных по нормам 3 часов. Для некоторых, мало тренированных молодых летчиков резкая смена режима и значительное повышение психологических нагрузок оказались неблагоприятными - заметно снизилось качество полетов, были отмечены случаи аварий и поломок авиатехники. [31]

В этот период Военный совет округа, политуправление, весь политический состав соединений ПВО Москвы делали все для того, чтобы в самые короткие сроки подготовить к предстоящим боям классных воздушных бойцов Московской зоны ПВО. Мы уделяли самое пристальное внимание вопросам улучшения бытовых условий жизни летного состава, в первую очередь - питания и отдыха.

Московский комитет партии помог нам привлечь в полки лучшие медицинские силы. Полковой комиссар Н. Ф. Гритчин не встречал трудностей при организации выездов к летчикам бригад артистов московских театров, эстрады и филармонии.

Одним словом, наряду с усиленной боевой и политической учебой, делалось все возможное для психологической разгрузки летного состава. И это помогало нашим соколам в такие короткие сроки подготовиться к действиям в ночных условиях, чтобы во всеоружии встретить воздушного противника.

Думаю, что и современные летчики поймут меня и не обвинят в преувеличении оценки результатов, если сам факт освоения большинством пилотов 6-го истребительного авиационного корпуса ПВО техники ночных полетов за неполные две недели (при соответствующем тому времени навигационном оборудовании) будут здесь названы подвигом, рожденным боевым энтузиазмом воздушных стражей московского неба и оперативным решением всего комплекса возникших при этом проблем.

Как было договорено, ежедневно (а если обстоятельства не позволяли, то еженощно) члены Военного совета обязательно встречались у П. А. Артемьева. Приходил генерал И. С. Белов, нередко в то же время приезжал кто-нибудь из руководящих работников горкома партии. Вполне понятно, что после напряженной работы в штабе, войсках, различных учреждениях, все мы бывали к ночи изрядно вымотанными.

- Ну, что? - словно заранее подготовившись к разговору на темы малоприятные, спрашивал Павел Артемьевич и терпеливо ждал, кто первым выступит на таком импровизированном заседании Военного совета. Начинал обычно тот, у кого назрели самые безотлагательные вопросы. Затем подключались и все остальные. Многословием не злоупотребляли, но нередко засиживались до рассвета. [32]

К концу второй декады июля все очевидней становилась вероятности скорого воздушного налета на Москву. Генерал М. С. Громадин ежедневно докладывал об усилении активности авиаразведки противника. Один из самолетов-разведчиков был сбит на ближних подступах к столице. Пленный летчик показал, что Гитлер отдал приказ начать в ближайшие дни массированные бомбовые удары по Москве. И на наших ночных заседаниях разговор теперь начинался чаще всего с этой темы.

22 июля 1941 года начиная с 21 часа 30 минут посты ВНОС из районов Сычевки, Ржева, Можайска, Волоколамска и других населенных пунктов почти одновременно сообщили о появлении больших групп вражеских самолетов, идущих волнами курсом на Москву. Мы поняли, что наступил час решающего экзамена для всей системы ПВО Москвы, экзамена на способность зенитчиков, прожектористов, летчиков расстроить боевые порядки противника еще на подступах к столице, не допустить его стервятников в Москву.

Военный совет с оперативной группой работников штаба и управлений перешел в командный пункт, который только что был сдан военными строителями. Предстояло в боевых условиях проверить работу системы связи и управления.

Спустя некоторое время после объявления воздушной тревоги, когда стали ясно различимыми отдаленные залпы зенитных батарей, мы поднялись на наблюдательную вышку, оборудованную на крыше здания штаба округа. Отсюда было отчетливо видно, как с запада все ближе к городу придвигалась, становилась плотнее огненная завеса трассирующих пуль, как секли небо ослепительно яркие лучи прожекторов.

Вот один из них на долю секунды выхватил из темноты блестящий предмет, проскочил мимо, но тут же вернулся, нащупал и, уже не выпуская, «повел» цель. На вражеском самолете тут же сомкнулись еще два луча, и тот заметался в ослепительных потоках света. Мгновенно вокруг самолета заискрились разрывы зенитных снарядов. Неужели уйдет? Нет! Бомбардировщик выпустил вдруг серебристую в свете прожекторов струю дыма, резко провалился вниз и, уже оторвавшись от прожекторных лучей, разгораясь ярким факелом, полетел к земле. Почти одновременно его участь разделили еще две машины противника. [33]

Не скрою, что в те минуты мы все забыли про усталость, она сменилась чувством гордости: самоотверженный труд воинов ПВО, граждан Москвы, принимавших участие в создании воздушного щита столицы, увенчивался первым зримым успехом.

Однако удовлетворение увиденным вскоре сменилось озабоченностью: комендант Москвы генерал В. А. Ревякин доложил на наш командный пункт, что отдельные Самолеты противника все же прорвались к городу и сбросили бомбы на жилые кварталы. Бомбы упали, в частности, у Серпуховского вала. А сейчас, вслед за докладом Ревякина, словно торопясь подтвердить реальную опасность обстановки, близкий оглушительный разрыв тяжелой бомбы основательно тряхнул прочное, сложенное на века старинное здание штаба округа. Из многих окон вылетели стекла...

Пять часов тридцать минут продолжалось отражение первого воздушного налета на Москву. Как выяснилось, 250 вражеских бомбардировщиков пытались донести свой смертоносный груз до столичных кварталов. Но лишь немногим это удалось. Встреченные ночной истребительной авиацией уже на дальних подступах к городу, в завязавшихся воздушных боях гитлеровцы потеряли 12 самолетов. В зоне зенитного огня за короткое время было сбито сразу три, а потом еще семь бомбардировщиков.

Как мы узнали затем из полученных донесений, исключительное мужество проявили дружинники МПВО, обезвредившие, погасившие многие сотни зажигательных бомб. А возникшие кое-где после попадания «зажигалок» очаги пожаров были быстро ликвидированы.

После отбоя воздушной тревоги москвичи с глубоким удовлетворением встретили переданное по радио сообщение: «Граждане! Первый воздушный налет немецко-фашистской авиации на Москву отражен нашими доблестными летчиками и зенитчиками. Опасность миновала!»

Утром вся страна читала в газетах и слушала по радио сводку Совинформбюро: «...рассеянные и деморализованные действиями нашей ночной истребительной авиации и огнем наших зенитных орудий, немецкие самолеты большую часть бомб сбросили в леса и на поля на подступах к Москве. Ни один из военных объектов, а также ни один из объектов городского хозяйства не пострадал...»

Утром, после напряженной, бессонной ночи, Военный совет рассмотрел некоторые итоги отражения воздушного [34] налета на Москву. Были заслушаны доклады командующего Московской зоной ПВО, командиров и комиссаров корпусов, коменданта Москвы, работников штаба и политуправления МВО, начальника штаба МПВО.

Отмечая героизм личного состава войск ПВО, выражая чувство искренней благодарности артиллеристам и летчикам, Военный совет в то же время не мог не обратить внимания на заметное несоответствие расхода снарядов и полученных результатов: за ночь зенитчики израсходовали 16000 снарядов среднего и 13000 снарядов малого калибра, уничтожив при этом лишь 10 вражеских самолетов.

Всесторонний анализ действий зенитчиков, проведенный совместно с командованием соединений ПВО, некоторые итоги организации отражения вражеского налета были доведены в тот же день непосредственно до батарей и авиаэскадрилий, помогли вскрыть существенные недостатки и принять энергичные меры к их ликвидации. Очевидными стали необходимость улучшения технического оснащения частей ПВО, как зенитных, так и авиационных, совершенствования организации взаимодействия прожекторных, зенитных и авиационных подразделений при отражении вражеских налетов на Москву.

В целом реализация намеченных мероприятий требовала определенного времени. Но сразу же развернутая в частях и подразделениях партийно-политическая работа но разъяснению отмеченных недостатков и путей их устранения помогла повысить эффективность системы ПВО столицы, что нашло подтверждение уже через несколько часов - 23 июля, когда в 22 часа 10 минут враг повторил налет, оказавшийся для него еще менее успешным.

Снова и снова бомбардировщики противника пытались .прорваться к Москве, поразить жизненно важные объекты столицы. Не добившись желаемого результата от действий с одного направления, противник перешел к организации «звездных» налетов, атаковал одновременно с нескольких направлений, но и при этом получил сокрушительный отпор: из сотен самолетов сквозь огневое заграждение пробивались всего один-два самолета, да и те часто сбивали при попытке произвести прицельное бомбометание по намеченным целям. Такого мощного заслона хваленые гитлеровские асы еще никогда и нигде не встречали. [35]

Между тем в конце июля обстановка на фронтах Великой Отечественной войны продолжала ухудшаться. Правда, встретив упорное сопротивление наших войск на смоленско-московском направлении, гитлеровское командование вынуждено было прекратить наступление группы армий «Центр» и 30 июля ее войска перешли к обороне. Но мы все прекрасно понимали, что это явление временное. На одном из заседаний Военного совета округа Александр Сергеевич Щербаков обратил внимание присутствующих на то, что характер развития событий на фронтах настоятельно требует значительного повышения уровня всей политико-воспитательной работы, и в первую очередь в частях и подразделениях, подготовленных для вывода на передовую.

Устало, машинально поправляя свои круглые, в тяжелой оправе очки, Александр Сергеевич говорил:

- Сейчас в боях с осатанелым врагом нашим бойцам и командирам на передовой нужен огромный запас мужества, духовной прочности. Эти качества, способные наиболее прочно сцементировать оборону, можно лучше всего воспитать у воинов при полном осознании ими самой политической сущности происходящих событий, понимании каждым бойцом, командиром и политработником своей личной неделимой ответственности перед народом за судьбы Родины.

Затем Александр Сергеевич рассказал о совещании в Центральном Комитете партии, посвященном вопросам укрепления обороны, подробно изложил ту часть требований, которая касалась Московского военного округа, обратил особое внимание на необходимость скорейшего сооружения укреплений Можайской линии обороны.

Важность решения этой задачи мы в Военном совете понимали и делали, казалось, все возможное для успешного осуществления огромного комплекса военно-строительных мероприятий.

К сожалению, закончить строительство рубежа в установленные сроки нам не представилось возможным. Причин тому было много, но самыми главными оставались ощутимые трудности в обеспечении транспортом и строительной техникой. Из 600 минимально потребных автомашин в наличии имелось только 250, да и то в основной своей массе требовавших капитального ремонта, И пенять но на кого - ведь исправные транспортный средства мы сами направили на фронт, укомплектовав ими маршевые подразделения. Ручной же труд был, естественно, [36] малопроизводительным. А тут еще в конце августа - начале сентября в районах строительства развернулась уборочная кампания. Часть строителей пришлось отпустить на сельскохозяйственные работы. Только летнее время миновало, пошли дожди, грунтовые дороги раскисли и условия доставки стройматериалов и людей на отдаленные участки резко ухудшились.

Не обошлось без накладок и субъективного характера. Чего греха таить, находились в Москве отдельные руководители, не осознавшие еще всей серьезности положения. Так, управляющий 15-м Московским строительным трестом, получив задание сформировать рабочий батальон для возведения бетонных сооружений в Малоярославецком укрепрайоне, прислал на рубеж наспех собранную группу рабочих без техники, транспорта, кухонь и другого имущества, и не в начале, как предписывалось, а в конце августа. Конечно, виновные лица получили по заслугам, но самому-то делу был нанесен немалый ущерб.

В конце сентября Генеральный штаб предписал развернуть строительные работы на новом рубеже - создать Калужский укрепрайон, продолжить на севере Можайскую линию обороны до Весьегонска. Не трудно было определить, что объем дополнительных работ превышал тот, что планировался ранее.

Следует иметь в виду, что с Московского военного округа, который, несомненно, обладал большими, чем другие округа, материальными, людскими ресурсами и ближе многих из них находился к фронту, Ставка постоянно требовала увеличения количества воинских формирований для пополнения действующей армии. При этом учитывалось и то, что директивой Генштаба нам были подчинены военкоматы оставшихся неоккупированными районов Западного Особого и Орловского военных округов, а также пяти приволжских автономных республик и Кировской области. Все это, с одной стороны, расширяло мобилизационные возможности округа, а с другой - значительно усложняло управление отдаленными военкоматами, оперативное решение вопросов формирования там соединений и частей.

К этому следует добавить, что мы почти ежедневно получили указания типа: следующее из такого-то округа такое-то соединение (часть, подразделение) принять, разместить, довооружить, дообеспечить и отправить на такой-то фронт. [37]

С приближением войск противника к территории Московской области и без того высокое напряжение в работе постоянно возрастало.

* * *

Теперь, думается, есть необходимость выделить одно из направлений работы Военного совета и политического управления округа, хотя для этого придется нарушить хронологический порядок изложения и вернуться к первым дням войны.

Тогда в числе мер, направленных на усиление отпора врагу, на основе Постановлений Политбюро ЦК от 27 и 29 июня 1941 г. были проведены специальные партийные мобилизации коммунистов и комсомольцев. Эти политбойцы в качестве красноармейцев и краснофлотцев направлялись на фронт для усиления партийно-политического влияния в частях действующей армии, повышения их стойкости и боеспособности.

Московской партийной организации, уже направившей на политическую работу в действующую армию 5479 человек из своего актива, предстояло мобилизовать еще 11 500 коммунистов и комсомольцев - активистов из Московской, Горьковской, Ивановской, Калининской и Тульской областей, входивших по военно-административному делению в состав Московского военного округа, для посылки в войска в качестве политбойцов.

На основе постановления Политбюро ЦК 28 июня Главное управление политической пропаганды РККА возложило на Военный совет и управление политпропаганды округа ответственность за организацию военной подготовки мобилизованных коммунистов и комсомольцев.

Это задание было своевременно выполнено, и полностью экипированные политбойцы убыли на фронт.

Подобных мобилизаций в летние месяцы 1941 года было проведено несколько. Как информировал меня начальник Главного управления военных учебных заведений генерал-лейтенант И. К. Смирнов (мобилизованные коммунисты и комсомольцы проходили специальную подготовку продолжительностью от 2 недель до 1 месяца при военных училищах), только за первые 6 месяцев войны на фронт было направлено 60 тыс. коммунистов и 40 тыс. комсомольцев - всего 100 тыс. политбойцов.

В эти специальные партийные мобилизации была заложена глубокая ленинская идея, проверенная в огне [38] гражданской войны, когда на решающие участки фронтов партия направляла свои лучшие силы. Коммунисты, вливаясь в сражавшиеся части, поднимали боевой и революционный дух бойцов, крепили организованность и дисциплину, личным примером воодушевляли красноармейцев на подвиги.

На своем собственном опыте участия в борьбе с Колчаком и Врангелем, в боях у озера Хасан и в снегах Финляндии мне довелось не раз убеждаться в том, что и один коммунист способен зажечь сердца сотен бойцов, в самый трудный момент увлечь их в атаку, укрепить в них мужество и стойкость.

К сожалению, постановление Политбюро ЦК в части, предусматривающей военную подготовку всех политбойцов и дальнейшее их распределение по частям действующей армии, на практике по инициативе и распоряжению начальника Главного управления политпропаганды РККА армейского комиссара 1 ранга Л. З. Мехлиса уже через две недели было изменено. Мехлис приказал сформировать из политбойцов маршевые роты, отправить 75 рот на Западный фронт, а остальные 50 (столько всего было сформировано) - под Ленинград и на другие участки советско-германского фронта.

Как докладывали некоторое время спустя сопровождавшие эшелоны работники управлений округа, в ряде случаев эти роты сразу после выгрузки были брошены в бой. Сражались политбойцы героически, стойко отражали натиск превосходивших сил врага, но и сами несли при этом тяжелые потери.

Эталоном мужества и отваги стали действия этих бойцов под Ярцево, Ельней и Ленинградом. В ходе боев многие политбойцы были выдвинуты на командную и политическую работу. С гордостью я докладывал впоследствии на Военном совете о том, что в частях, участвовавших в Смоленском сражении, 465 политбойцов были назначены на должности среднего командного состава, 635 - стали политработниками, 134 - партийными и комсомольскими работниками. Однако использование политбойцов в маршевых ротах не способствовало укреплению партийно-комсомольской прослойки на фронте. А нужда в этом была крайне ощутимая.

18 августа на должность начальника политуправления округа был назначен бригадный комиссар Н. М. Миронов. Большой опыт партийной работы, приобретенный им на посту секретаря Горьковского обкома партии, дал возможность [39] Николаю Михайловичу быстро освоиться в новой для него роли, найти общий язык с работниками политуправления и политорганов соединений округа.

Ф. К. Прудников некоторое время, до своего отъезда на фронт, оставался в должности заместителя начальника управления, сумел оказать новому начальнику существенную помощь.

Да и формирование новых частей требовало все новых и новых кадров политработников, вопросы укрепления партийной и комсомольской прослойки в них постоянно занимали одно из первых мест в повседневных заботах Военного совета и политуправления округа.

Зная обстановку в городской партийной организации, обращаться в МК партии по поводу проведения еще одной мобилизации коммунистов мы просто не решались. Ведь московские организации по общим и специальным мобилизациям уже направили на фронт десятки тысяч коммунистов и более 100 тысяч комсомольцев. В то же время значение мероприятий по организации обороны Москвы возрастало с каждым днем. В частности, надо было принимать все более решительные меры по ускорению ввода в строй оборонительных рубежей. Исходя из этих соображений, я при очередной встрече с А. С. Щербаковым все же рискнул начать разговор на эту трудную тему.

Александр Сергеевич просьбу мою и ее обоснование выслушал с терпеливым вниманием, ответил же в не свойственной ему сердитой манере:

- Москва не может без счета отдавать людей. Вам известно, что оборонно-промышленные предприятия столицы выполняют важнейшие задания фронта. Потребует обстановка, тогда все коммунисты и комсомольцы, до последнего, встанут под ружье и будут вместе со всеми биться с врагом.

Пожалуй, впервые за время нашей совместной работы я видел Александра Сергеевича таким суровым. Однако его можно было понять. Он отлично знал положение, но на нем лежала ответственность не только за дела округа, но и за то, что должна сделать Москва для фронта.

Он поднялся со стула, прошелся по кабинету и предложил:

- А вы обратитесь к Мехлису с просьбой выделить максимально возможное количество из мобилизованных политбойцов для гвардейских минометных, танковых и [40] артиллерийских частей. Ведь эти части идут на фронт и никакого «местничества» со стороны округа здесь нет.

В этом был резон. Я позвонил Л. З. Мехлису, но лучше бы этого не делал. Пришлось выслушать пространное обвинение в нежелании понять обстановку на фронте, в стремлении защищать интересы своего округа.

Словом, обстоятельства заставили нас с Н. М. Мироновым вести поименный учет всех призываемых коммунистов, возвращающихся из госпиталей после выздоровления, и держать их распределение по формируемым частям под неослабным контролем. В один из дней середины августа, в отсутствие командующего, зашел ко мне чем-то озабоченный и расстроенный начальник организационно-мобилизационного отдела комбриг А. М. Хрипунов, волнуясь доложил:

- Товарищ член Военного совета! От Генштаба идут все новые и новые приказания о формированиях, маршевых пополнениях, о создании ряда запасных бригад и частей, а все ранее учтенные нами мобилизационные контингенты уже выбраны. Под угрозой выполнение ряда срочных заданий. Как быть? Действительно, казалось, что округ уже полностью исчерпал свои ресурсы. А фронт требовал новых людских и материальных пополнений. И их надо было найти.

Этот вопрос обсуждался на Военном совете. Отдавая себе ясный отчет о причинах возрастания потребностей фронта в войсках, командующий округом приказал начальнику оргмоботдела комбригу А. М. Хрипунову организовать силами работников штаба и областного военкомата детальную проверку обоснованности бронирования рабочей силы на предприятиях и в учреждениях.

В этой проверке непосредственное участие принял и весь аппарат политуправления. Результаты ее оправдали самые смелые ожидания - только на территории районов, приписанных к Московскому областному военкомату, удалось выявить 25 272 человека призывного возраста, заменить большую часть из них работниками старших возрастов.

За счет населения, эвакуированного из западных областей, в короткое время удалось дополнительно сформировать 14 стрелковых дивизий и 5 строительных рабочих колонн по тысяче человек в каждой из них.

Быстрое и повсеместное развертывание новых частей и соединений требовало от Военного совета, политуправления, всех политорганов, партийно-политических [41] работников значительного повышения качества и углубления содержания политической работы с личным составом.

Эта работа опиралась на моральный и политический подъем, вызванный единодушным стремлением народа защитить свою Родину, на ту духовную силу, которая помогала в эти дни советским людям пережить все лишения военного времени, вдохновляла на подвиги во имя победы над врагом.

Однако и Военный совет и политуправление должны были теперь постоянно учитывать, что в частях нового формирования подавляющее большинство политработников составляли коммунисты, призванные из запаса, многие из них не владели зарекомендовавшими себя формами политико-воспитательной работы с личным составом, сами нуждались в обучении.

С этой целью политуправление округа во всех частях развернуло занятия с политсоставом и партийным активом, с привлечением к проведению таких занятий кадровых политработников, в том числе старшего и высшего руководящего звена. Все это давало свои положительные результаты. Нам же, участникам проведения этих занятий, встреча с политработниками частей давала дополнительную возможность ознакомления с положением дел на местах.

Одновременно с участием местных партийных комитетов была развернута работа по приему в партию бойцов и командиров сформированных частей народного ополчения. Местные партийные комитеты оказывали большую помощь в оформлении необходимых документов, сборе рекомендаций.

В результате проделанной работы только в частях, размещенных на рубежах Московской зоны обороны, было принято в кандидаты и члены партии более 3 700 человек.

Сейчас, сидя за рабочим столом, читая и перечитывая написанное, невольно думаю, что все здесь как бы вразброс, одно наслаивается на другое. Не успев рассказать о чем-то новом, возвращаюсь к оборванному на полуслове старому, ставшему в какой-то момент более острым, а быть может, и жизненно важным, Но ведь так и было на самом деле. Сегодня - перспективное строительство рубежей обороны, завтра - приравненная к боевой задаче уборка урожая, рассчитанная хоть на какую-то мизерную компенсацию немыслимых потерь продуктов в западных, оккупированных врагом районах и областях [42] страны. И, мне думается, ровное, подогнанное под современное восприятие повествование о тех событиях и проблемах, об успехах (а они были) в преодолении трудностей, которых, к счастью, не испытывает современное поколение советских людей, наша молодежь, может в какой-то мере притушевать, сгладить неповторимо острые грани минувшего, ставшего нашей гордостью и болью, нашей немеркнущей славой.

* * *

Примерно спустя месяц после начала войны в Москву регулярно стали прибывать санитарные поезда с тяжело раненными воинами. Вскоре мы почувствовали,, что наличное, количество госпиталей не может восполнить определившейся в них потребности.

В этой связи Военный совет рассмотрел на своем заседании вопрос о работе военно-санитарного управления округа и поручил его начальнику бригвоенврачу И. Л. Славину принять неотложные меры к развертыванию широкой сети госпитальных учреждений, в первую очередь хирургических, для лечения тяжело раненных бойцов и командиров. Работа санитарного управления в целом шла успешно: забегая несколько вперед, отмечу, что к 15 октября на территории округа удалось развернуть, дополнительно к имевшимся, 128 госпиталей на 41 тысячу коек, а к 15 ноября - еще 20 госпиталей на 5000 коек.

Напомню, что население Москвы оказывало нам неоценимую помощь. С первых дней войны как-то словно сами по себе стерлись характерные для мирного времени грани, определяемые спецификой деятельности военного и гражданского секторов. Это очень заметно проявлялось в совместных усилиях при строительстве оборонительных рубежей и, пожалуй, с еще большей полнотой - в организации госпиталей, приеме и лечении раненых воинов, прибывающих с передовой.

В порядке контроля за ходом выполнения решений Военного совета мы с начальником военно-санитарного управления бригвоеннрачом И. Л. Славиным в первых числах сентября побывали в некоторых из только что развернутых госпиталей.

Поездка эта затянулась до глубокого вечера. Общение с врачебным и младшим медицинским персоналом, беседы с ранеными, обходы палат словно бы высветили еще одну черту времени - всенародное воплощение в [43] жизнь основного принципа советского общества: человек человеку - друг, товарищ и брат.

Госпитали развертывались, как правило, в помещениях, срочно приспособленных для медицинского обслуживания раненых. Сразу возникла проблема материального обеспечения, однако можно смело сказать, что эта проблема была быстро решена усилиями всего населения столицы.

Жители города по своей доброй воле, по зову сердца несли в создаваемые госпитали постельное белье, столовую посуду, в дальнейшем постоянно делились с ранеными своими скромными запасами продовольствия, передавали на госпитальные склады различные продукты домашнего приготовления.

Раненых в госпиталях постоянно навещали бригады артистов оставшихся в Москве театров, художественной самодеятельности. Школьники приходили к раненым, рассказывали о своих делах, о своей готовности помочь фронту, читали вслух, писали письма родным и близким воинов. Госпитали создавала, содержала, лелеяла вся Москва. Население города окружило раненых, прибывавших с фронта, всеобщей, подлинно семейной заботой. Тысячи пожилых женщин и старших школьниц не только выхаживали больных, но и овладевали одновременно профессиями младшего и среднего медперсонала.

* * *

Одной из действенных форм политической работы было своевременное разъяснение всему личному составу войск событий, происходящих в эти дни на фронте и в тылу, широкая популяризация примеров массового героизма бойцов, командиров и политработников, успехов на оборонительных рубежах тружеников героического тыла.

Самым ярким таким примером, широко использованным в политико-воспитательной работе, была самоотверженная оборона Смоленска и затем переход войск Красной Армии в контрнаступление под Ельней.

Работники отдела пропаганды и агитации политуправления разыскали в госпиталях выздоравливающих командиров и политработников - участников этих событий и организовали их встречи с воинами маршевых подразделений, подготовленных к отправке на фронт.

С конца второй и с начала третьей декады сентября Военный совет, политическое управление, политорганы, [44] все партийные и комсомольские организации начали широкое разъяснение приказа Народного комиссара обороны СССР ? 308 от 18 сентября 1941 года. В приказе был сделан подробный анализ успешных боевых действий 100, 127, 153, 161-й стрелковых дивизий, переименованных соответственно в 1, 2, 3 и 4-ю гвардейские дивизии. На полях сражений на дальних подступах к Москве родилась советская гвардия.

Бесценный боевой опыт, приобретенный гвардейскими дивизиями, был широко распространен во вновь формируемых частях, активно содействовал повышению их боеготовности и боеспособности, укреплению морально-политического состояния личного состава.

Партийно-политическая работа была далека от шапкозакидательских настроений. Наоборот, делалось все, чтобы наши люди понимали: пора окончательного расчета с врагом еще не наступила, сил у гитлеровцев пока очень много и они не оставляют своих намерений овладеть Москвой. Надо готовиться к грозным испытаниям.

Во второй половине сентября положение на советско-германском фронте стало еще более тревожным. На нашем западном направлении враг был еще летом остановлен на рубеже озеро Ильмень, Андреаполь, Ярцево, Жуковка, Глухов. Но резко усилил воздушную разведку строившихся оборонительных рубежей, ежедневно наносил бомбовые удары по железнодорожным узлам и населенным пунктам прифронтовой полосы. Начали поступать один за другим доклады о заброске противником своей агентуры в тыл советских войск. В такой напряженной, неустойчивой обстановке необходимо было всемерно повышать революционную бдительность личного состава войск и населения столицы и областей, усилить борьбу с провокационными слухами.

Было совершенно очевидно, что, готовясь к захвату Москвы, противник предпринимает энергичные усилия, чтобы создать у людей настроение обреченности, сеять провокационные слухи о слабости обороны Москвы, безнадежности сопротивления. На одном из заседаний Военного совета и состоялся разговор о необходимости усиления работы политорганов по вопросам воспитания высокой политической бдительности, решительного пресечения деятельности распространителей провокационных слухов, разоблачения заброшенной противником агентуры. Потребовали привлечь к решению этих задач весь партийно-политический аппарат, всех коммунистов и комсомольцев, [45] повысить ответственность командиров всех степеней.

В частях и подразделениях, на политических занятиях в штабах и военных учреждениях округа начали регулярно выступать работники прокуратуры, особых отделов, военного трибунала. Активно использовались средства наглядной агитации.

Забегая вперед, скажу с уверенностью, что именно такого рода работа, активно проводимая в войсках, затруднила проникновение в войска вражеских агентов, а там, где такие попытки и были предприняты, они, как правило, заканчивались полным провалом. Шпионы быстро разоблачились и ликвидировались.

Между тем осень в Подмосковье вступала в свои права. 27 сентября Ставка отдала приказ о переходе войск к жесткой обороне, потребовав от командования фронтов срочно подготовить оборонительные рубежи. Все более очевидным становилось приближение решающих боев на подступах к столице, которую враг, очевидно, решил захватить до наступления зимних холодов. Вполне понятно, почему все возрастающее внимание Военный совет округа уделял можайскому оборонительному рубежу. Весь рубеж был спроектирован в расчете на занятие его 150 артиллерийско-пулеметными батальонами. Такого количества артпульбатов у нас не было, да мы, честно говоря, и не рассчитывали на штатное укомплектование укрепрайонов - ведь для этого надо было иметь примерно 20-25 стрелковых дивизий. Но одну задачу надо было обязательно решить без малейшего промедления - дать каждому укрепрайону хотя бы по одному артпульбату, перекрыть важнейшие направления возможного наступления гитлеровцев на Москву.

Понимая это, Военный совет, политическое управление, штаб округа прилагали все усилия для формирования этих подразделений, однако, как только очередной батальон был готов занять позиции в укрепрайоне, главное управление формирования (Главупроформ) и укомплектования войск РККА, возглавляемое армейским комиссаром 2 ранга Е. А. Щаденко, тут же у нас его отбирало и отправляло на фронт.

Учитывая основное направление деятельности Московского военного округа - подготовку и формирование частей для фронта, - и командующему округом, и мне довольно часто приходилось обращаться в Главупроформ по различным вопросам. [46]

Встречи с Ефимом Афанасьевичем Щаденко я до сих пор вспоминаю, как принято говорить, со смешанным чувством. Было ему в 1941 году 56 лет. Высокого роста, могучего телосложения, он всем своим видом, а также энергичной манерой разговора и, будем откровенными, высоким воинским званием, внушал к себе уважение.

Член партии с 1904 года, комиссар времен гражданской войны, член Реввоенсовета 1-й и 2-й Конных армий, он занимал с первых дней Великой Отечественной войны высокий пост заместителя Наркома обороны СССР - начальника Главного управления, ответственного за своевременную я качественную подготовку формирований для действующей армии. Работал Ефим Афанасьевич неутомимо. Ему можно было звонить в любое время суток и всегда застать на месте, а если Щаденко в кабинете не было, то порученцы давали его точные координаты.

Словом, он относится к числу тех руководящих работников, для которых выполнение приказа было не просто незыблемым законом, но как бы даже смыслом существования.

При всем этом, направляясь на прием к Ефиму Афанасьевичу, следовало заранее запастись терпением и быть готовым при решении самого срочного вопроса выслушать пространные нравоучения, пересыпанные примерами из практики работы в годы гражданской войны. Затем следовали обзор положения на фронтах, подробное обоснование необходимости направления на передовую всего, что удалось подготовить и экипировать, дорожа каждым бойцом и не растранжиривая вновь создаваемые подразделения на всякие второстепенные объекты. К числу последних Ефим Афанасьевич относил и Можайскую линию обороны.

Думается, что в проявлении такого отношения к нашим нуждам Ефим Афанасьевич был не одинок. Имея представление о положении на фронтах, сложившееся под влиянием сведений, полученных от работников Главупроформа и, в меньшей мере, из Генерального штаба, который, видимо, информировал его только в тех пределах, в каких считал это необходимым, Щаденко отражал в своих суждениях взгляды некоторой части работников центрального аппарата Наркомата обороны, по мнению которых нам необходимо было только построить укрепления, а войска, если положение осложнится, [47] отходя, сами займут их и организуют там оборону своими средствами.

К сожалению, изменить направление мыслей этой части руководящих работников мы с П. А. Артемьевым, сколько ни старались, не смогли до самого начала октября. Забегая вперед, отмечу, что только после того, как враг 30 сентября обрушил удар 2-й танковой группы по войскам Брянского фронта в районе Шостки, нами было получено разрешение сформировать к 7 октября четыре артпульбата и вывести их на Можайскую линию обороны.

Сейчас, самокритично оценивая свои действия уже на основе знаний того, как развивались события дальше, не могу снять с себя вины за то, что в начале сентября не проявил большей настойчивости, не сумел полностью внести свою долю участия в доказательство необходимости создания прочной, обжитой войсками и максимально технически оснащенной линии обороны на дальних подступах к Москве.

* * *

...Итак, сентябрь подходил к концу. В ночь на 4 октября нами было получено тревожное сообщение о массированном ударе войск противника по обороне Брянского фронта. Сообщение было далеко не полным, однако и оно свидетельствовало, что в ряде мест противнику удалось добиться успеха.

Еще ранее, 27 сентября, из полученных нами сообщений Ставки со всей ясностью следовало, что командование Западного, Резервного и Брянского фронтов было сориентировано на возможность наступления противника в самые ближайшие дни. Однако отрывочность сведений о событиях в полосе обороны Брянского фронта не давала тогда оснований полагать, что это и есть «то самое» наступление.

Невзирая на некоторую неопределенность обстановки, II, А. Артемьев вызвал к себе руководящий состав управлений округа, приказал сосредоточить силы на решении вопросов, связанных с Можайской линией обороны.

Весь день 1 октября мы пытались по всем доступным каналам выяснить положение дел на Брянском фронте, но сколько-нибудь заметных успехов не добились, что уже само по себе вселяло тревогу, усугублявшуюся еще и тем, что и в Генеральный штаб сведения поступали [48] скупо. На Западном фронте обстановка как будто оставалась спокойной, и хотелось верить, что удар противника - не более чем частная операция подготовительного характера перед неизбежным наступлением на Москву, к отражению которого мы еще не были достаточно подготовлены.

Учитывая, что оживление военных действий повлечет за собой увеличение потребности в новых формированиях, командующий войсками округа принял решение срочно выехать под Тулу в расположение 14-й запасной бригады, а своего заместителя генерал-майора Н. П. Никольского направил в запасные части на восток от Москвы, поставив перед ним задачу всемерно ускорить подготовку и отправку на можайский рубеж артиллерийско-пулеметных батальонов. Я, как принято было говорить, остался «на хозяйстве».

Ночью 2 октября на КП позвонил из-под Тулы П. А. Артемьев и сообщил, что положение на Брянском фронте, судя по всему, очень сложное. Все попытки секретаря обкома партия В. Г. Жаворонкова связаться с командованием фронта оказались безуспешными. По поступившим отрывочным данным, оборона 13-й армии прорвана и клинья ударных группировок противника нависли над Орлом, фронт 50-й армии также прорван. Моторизованные части врага движутся в сторону Брянска.

Командующий предложил срочно создать оперативную группу по руководству возведением тульского оборонительного рубежа и принять все необходимые организационные меры для форсирования строительства оборонительных сооружений вокруг Тулы. По просьбе В. Г. Жаворонкова II. А. Артемьев решил задержаться: в городе, чтобы оказать помощь в организации его обороны.

Спустя несколько минут после окончания разговора с командующим я получил из Ставки сообщение о том, что в район Плавок, Мценск спешно перебрасываются резервные части и соединения, из которых формируется 1-й гвардейский стрелковый корпус. Нам было приказано ускорить продвижение воинских эшелонов и доукомплектовать личный состав корпуса всем необходимым. Командующему предписывалось оставаться в Туле и принимать безотлагательные меры по организации ее обороны, вплоть до прибытия назначенного Ставкой командира 1-го гвардейского корпуса генерал-майора Д. Д. Лелюшенко. [49]

А 3 октября, когда случилось непредвиденное - противник ворвался в Орел, - над Тулой нависла непосредственная угроза, и командующий округом, правильно оценив сложившуюся обстановку, приказал начальнику Тульского оружейного военно-технического училища выслать передовой отряд в район Мценска и прочно оседлать шоссе на Тулу. Одновременно он издал приказ на оборону подразделениям 14-й запасной бригады и другим частям, находившимся в районе города.

В тот же день был создан штаб тульского боевого участка. В боевом приказе командующего МВО начальнику боевого участка предписывалось сформировать из рабочих города Тулы боевой состав секторов обороны города. Для строительства оборонительного рубежа мобилизовать, с участием городских партийных организаций, местное население и необходимые средства.

Так на четвертом месяце войны, 3 октября, для Московского военного округа, все еще продолжавшего жить по штатам округа тылового, началась боевая страда.

Помню, что и в те дни (и, полагаю, не одному мне) еще верилось, что войска Брянского фронта сумеют отойти организованно, закрепятся на подходящем рубеже и положение нормализуется. Но время шло, а отрезанные друг от друга соединения 50, 3 и 13-й армий Брянского фронта продолжали отходить с тяжелыми боями.

Правда, срочная переброска 1-го гвардейского корпуса под Мценск несколько улучшила положение. Его части успели занять выгодные позиции я остановили на этом направлении продвижение противника. Особенно отличилась танковая бригада полковника М. Е. Катукова: танкисты наносили по противнику неожиданные удары из засад и, невзирая на численное превосходство немецко-фашистских войск, в том числе и танковых, предпринимали смелые рейды по тылам противника. Попытка врага с ходу ворваться в Тулу была сорвана, однако, как показало дальнейшее развитие событий, нависшая над городом опасность не миновала.

Как нам было известно, основное внимание Ставки в те дни было сосредоточено на орловско-курском направлении, куда спешно перебрасывалась с вяземского рубежа 49-я армия генерал-лейтенанта И. Г. Захаркина. Сам факт переброски туда целой армии вносил некоторое успокоение, однако крайне настораживало отсутствие связи с Западным и Резервным фронтами, и днем 4 октября я решил уточнить ситуацию в Генштабе. Ответ последовал [50] самого успокоительного содержания: на Западном и Резервном фронтах за истекшие сутки существенных изменений обстановки не произошло...

Незадолго до событий этого дня Военный совет направил на решающие участки строительства Можайской линии обороны нескольких работников штаба и политуправления. Из их докладов после возвращения следовало, что коллективными усилиями населения и выведенных на рубеж строительных подразделений уже удалось построить огневых точек из сборного железобетона - 289, деревоземляных и с железобетонными колпаками - 534, отрыть 111 километров противотанковых рвов и 95 километров эскарпов. В стадии завершения находилось строительство 110 дотов и 433 дзотов{1}. Работа за короткий срок была проделана поистине огромная, но все же оставалась далекой от завершения. Особенно слабо был подготовлен Калужский УР, ибо его оборудование началось позже других. Несколько отставал от общего хода строительства и Волоколамский укрепрайон. Но, повторяю, строителей рубежей обвинять было не в чем - они трудились на пределе человеческих сил, до кровавых мозолей, недосыпая и недоедая. Никто из наших замечательных советских людей не роптал, не пытался отлынивать от дела. Повседневная, целенаправленная политико-воспитательная работа, личный пример коммунистов и комсомольцев делали труд на оборонительных объектах столицы равным выполнению боевой задачи.

Политическому и трудовому подъему строителей способствовали и работники выездной редакции окружной газеты «Красный воин». Они помогли политработникам и местным партийным организациям развернуть предоктябрьское социалистическое соревнование, разъясняли важность и срочность выполняемого задания партии и Государственного Комитета Обороны, широко освещали факты трудового героизма.

Командир взвода товарищ Шальме написал в газете о своем бойце Кравченко: «Он не думает о своем времени, не считается с непогодой. Дождь ли сечет, свищет ли ветер, Кравченко не уйдет, пока не выполнит задания. Работает за двоих. На вопрос отвечает: «Я знаю, за что борюсь. Я борюсь за укрепление могущества моей Родины. [51] Пусть мой скромный труд поможет разгромить и уничтожить фашистские полчища!»

Газета опубликовала обращение передовиков стройбата, возглавляемого товарищем Дежкиным, ко всем строителям, рассказала о лучших его людях - командирах отделений товарищах Тимофееве, Спиридонове, Тяпкине, Маскевиче, красноармейцах Акимове, Фомине, Родионове, выполнявших нормы на 150-200 процентов. Подлинными героями стройки проявили себя в те дни бойцы отделения Каюченко, впятеро перевыполнявшие нормы. Широко пропагандировался передовой опыт личного состава роты старшего лейтенанта Калинина и политрука Барсукова, освоившей скоростные методы строительства{2}.

Газета «Красный воин» во главе с ее ответственным редактором полковым комиссаром Я. М. Ушеренко всей своей деятельностью, а главное, ее результатами еще раз подтвердила правоту ленинского положения о том, что газета не только коллективный пропагандист и агитатор, но и коллективный организатор...

* * *

...Несмотря на успокоительные ответы из Генштаба, меня все время беспокоила мысль о том, что мы приближаемся к какому-то качественно новому периоду обороны Москвы. Да ведь и причин для тревоги было предостаточно. Особенно настораживала неизвестность, противоречивость сообщений о положении на подступах к столбце.

Вечером 4 октября снова позвонил П. А. Артемьев. Слышимость была хорошей, и в голосе командующего отчетливо чувствовалась предельная усталость. Он очень коротко проинформировал меня об обстановке, сложившейся под Тулой, и подчеркнул необходимость немедленного выведения на оборонительные рубежи воинских формирований, способных принять на себя неизбежный, по его мнению, в самое ближайшее время удар противника. Просил передать приказание М. С. Громадину срочно направить под Тулу два зенитных артиллерийских [52] полка или отдельных дивизиона. Заканчивая разговор, Павел Артемьевич обещал связаться со мной еще раз попозже. Но где-то около полуночи последовал звонок от Василия Гавриловича Жаворонкова. Он сообщил о том, что Артемьев уехал с группой командиров в сторону Малоярославца и связь с ним утеряна. Положение становится все более угрожающим: прибывшие соединения 1-го гвардейского корпуса, части местного гарнизона пока отбивают атаки противника, но его нажим усиливается с каждым часом.

Я вызвал начальника ВОСО полковника А. Г. Чернякова и вместе с ним переговорил с Наркоматом путей сообщения и комендантами нескольких станций об ускорении продвижения к Туле и Калуге эшелонов 1-го гвардейского стрелкового корпуса, управления 49-й армии, 5-й гвардейской и 194-й стрелковой дивизий.

Отпустив А. Г. Чернякова, потушил свет, поднял светомаскировочную штору и открыл окно. Стояла глубокая ночь. Погруженный во тьму город отдыхал. Немного подышав свежим воздухом, закрыл окно, прилег на диван, чтобы отдохнуть хотя бы пару часов. Но сон но шел и, ворочаясь с боку на бок, по привычке перебирал в памяти самые неотложные дела, которыми предстояло заняться с утра наступившего 5 октября. Мог ли я подумать тогда, что именно этот день станет для меня самым трудным за всю предыдущую, если не сказать, 0 последующую жизнь.

В шесть утра в кабинет вошел порученец старший политрук В. С. Алешин и открыл окно. В прокуренное помещение ворвался сырой осенний воздух. Отходить ото сна не было необходимости: по существу, мне так и не удалось сомкнуть глаз.

Через 15 минут, после обязательной физзарядки и утреннего туалета, чувствуя себя достаточно свежим, уже сидел за рабочим столом и, отхлебывая из кружки крепчайший чай, просматривал поступившие ночью донесения.

Ровно в 8.00 пришел с докладом начальник штаба И. С. Белов. Наверное, следует напомнить, что по воле обстоятельств мне довелось в эти дай совмещать в единственном лице командование округом, то есть пребывать в качестве руководителя, никакими положениями и инструкциями не предусмотренного. Этим в значительной мере объясняется характер всех моих последующих действий. [53]

И. С. Белов доложил, что за минувшую ночь сколько-нибудь значительных событий не произошло, однако проводная связь Наркомата обороны со штабами Западного и Резервного фронтов все еще не восстановлена, что, как заметил И. С. Белов, какому-либо разумному объяснению не поддается. Что только ни делали связисты, но переговорить с кем-либо из работников штабов этих фронтов не удалось. Связь Генерального штаба с Брянским фронтом неустойчива: южнее Брянска части 13-й армии и группы генерала Ермакова ведут тяжелые бои, в районе Мценска противник перед рассветом возобновил наступление, а положение 50-й армии остается не выясненным.

Доклад окончен. Задав несколько вопросов, я отпустил Белова.

Из Тулы позвонил командующий. Он просил потребовать от штаба округа ускорения формирования дополнительных трех артиллерийско-пулеметных батальонов, так как 14-я бригада заняла оборонительный рубеж в другом районе.

В десятом часу утра поступил первый тревожный сигнал с запада. Начальник оперативного отдела строительства рубежа полковник Д. А. Чернов, находившийся в Малоярославецком укрепленном районе, по телефону доложил, что рано утром на шоссе задержаны повозки и автомашины из тылов 43-й армии, а также отдельные военнослужащие, утверждавшие, что противник начал наступление: немецко-фашистские войска атакуют нашу оборону с применением большого количества танков, вражеская авиация беспрерывно бомбит наши войска, некоторые наши дивизии уже ведут бой в окружении.

Как мало все это было похоже на обстановку, доложенную только что начальником штаба! Именно разительное несоответствие давало повод отнестись к новому сообщению с предельной осторожностью, заподозрить, в частности, возможность дезинформации. Был отдан приказ полковнику Д. А. Чернову выставить на всех дорогах западнее Москвы хорошо вооруженные заставы, задерживать и подробно опрашивать отходящих к столице военнослужащих и гражданских лиц, а в направлении Спас-Деменска выслать на автомашине разведку во главе с надежным командиром.

Как будто все сделано правильно. Видимо, скоро Чернов доложит и прояснит обстановку. Но выжидать результатов нельзя. Звоню Д. А. Журавлеву, спрашиваю, [54] нет ли каких-нибудь новых данных от передовых постов ВНОС о положении на Западном направлении и объясняю, почему об этом спрашиваю.

- Пока ничего нового не поступало, - отвечает Журавлев. - Однако сейчас же дам предупреждение с главного поста о повышении бдительности и по получении каких-либо новых сведений немедленно доложу...

Сразу же вслед за тем позвонил командующему ВВС МВО полковнику Н. А. Сбытову, спросил у него, что наблюдали летчики, вернувшиеся в минувшие часы из зон барражирования?

Николай Александрович ответил, что во время облета зоны в 8.00 каких-либо существенных изменений в обстановке не отмечено. Только на дороге, идущей из Спас-Деменска через Юхнов на Медынь, обнаружено движение отдельных групп военных и гражданских автомашин, повозок, а также колонны артиллерии численностью до полка...

Объяснив командующему ВВС, чем вызваны мои вопросы, приказал ему немедленно поднять в воздух два-три самолета, поставив экипажам задачу тщательно осмотреть дороги в районах Юхнова, Спас-Деменска, Рославля и Сухмничей.

Несколько успокоенный единодушным содержанием докладов об отсутствии «чего-либо существенного», погрузился в текущие дела, тем более что многие из них требовали самого пристального внимания.

Однако, когда около полудня позвонил Н. А. Сбытов, в его голосе не осталось и следа от недавнего спокойствия:

- Товарищ член Военного совета! Вылетавшие на задание летчики только что приземлились в Люберцах и доложили, что ими обнаружено движение большой колонны танков противника со стороны Спас-Деменска на Юхнов!

- Не может быть! - усомнился я. - Немедленно зайдите ко мне.

Дождавшись Н. А. Сбытова, попросил нескольких посетителей, находившихся в кабинете перейти в приемную: полученные данные были пока весьма спорными и не следовало посвящать в них кого-либо, не имевшего к решению таких вопросов непосредственного отношения.

Командующий ВВС взволнованно доложил, что воздушную разведку выполняли летчики 120-го истребительного [55] авиаполка Дружков и Серов - люди мужественные я опытные, заслуживающие всяческого доверия. Видимо, заметив, что меня его аргументы еще но убедили, Николай Александрович продолжал настаивать:

- Товарищ дивизионный комиссар! Если бы речь шла о передвижении подразделения, даже части, я тоже мог бы усомниться. Но ведь обнаружена колонна вражеской техники, растянувшаяся почти на двадцать пять километров. Летчики прошли над ней на небольшой высоте, ясно видели кресты на танках и были обстреляны из зенитных пулеметов и малокалиберной зенитной артиллерии. Никаких сомнений: враг движется на Юхнов!

Николай Александрович Сбытов верил в своих людей, зная способности и возможности чуть ля не каждого летчика ВВС округа. Но сообщение, с которым он пришел, имело чрезвычайно важное значение не только для судьбы Москвы, но и для всей нашей Родины. И я прямо высказал свои сомнения Сбытову. Но он твердо стоял на своем.

Ломать голову над вопросами, как такое могло произойти и почему округ не поставлен об этом в известность, не было смысла. Требовалось что-то предпринимать, и немедленно. Ведь оставлять без внимания такие сведения было бы преступлением. Но возможно, подобную информацию имеет уже и Генштаб?

Снимаю трубку «кремлевки», вновь набираю номер Маршала Советского Союза Б. М. Шапошникова. У телефона дежурный генерал. Представляюсь ему, спрашиваю:

- Скажите, пожалуйста, каково положение на Западном фронте?

- От штабов Западного и Резервного фронтов новых данных не поступало! - отвечает дежурный все тем же спокойным голосом.

На этот раз меня все же ответ дежурного не удовлетворил. Ведь самые последние данные о продвижении войск противника к нему могли просто еще и не поступить. Поэтому попросил соединить меня с маршалом Б. М. Шапошниковым.

Доложив маршалу обо всем, что сделано во исполнение срочных заданий Генштаба, я осторожно поинтересовался положением дел на Западном фронте.

- Ничего, голубчик (известное любимое обращение маршала)! Ничего тревожного пока нет. Все спокойно, если под спокойствием понимать войну. [56]

Признаюсь, меня буквально бросило в жар при мысли о том, что мог, опираясь на неподтвержденные наблюдения двух летчиков, поднять в столь напряженное время ложную тревогу, чреватую труднопредсказуемыми последствиями.

И все же... Приказываю Н. А. Сбытову немедленно послать на повторную разведку еще двух самых надежных летчиков, приказать им снизиться до бреющего, пройти над колонной, определить ее состав, примерную численность техники и направление движения.

Сбытов поспешно покинул кабинет.

Подсчет того, чем конкретно мы располагаем и что можно будет задействовать в случае, если разведчики все же не ошиблись, радости не прибавил.

Из войск, непосредственно подчиненных округу, в повышенной боевой готовности находились только военные учебные заведения, два-три полка артиллерии и части ПВО.

Правда, в районе Москвы формировались 14 танковых бригад, но пока что их боеготовность была очень низкой, личным составом они были укомплектованы только частично, боевой техники не имели. Прямо скажем, немного. Такими силами танковые соединения врага не остановишь. Возможно, что в самое ближайшее время понадобится принимать какие-то весьма ответственные решения. Как сейчас здесь был бы нужен командующий войсками! Однако попытки разыскать его закончились безрезультатно.

И тогда, еще до получения очередного донесения воздушных разведчиков, мной был отдан приказ связаться с начальниками подольских военных пехотного и артиллерийского училищ, объявить в гарнизонах боевую тревогу. Туда же послали помощника командующего по вузам комбрига Елисеева. Он должен был форсировать приведение училищ в полную боевую готовность и наладить связь со штабом МВО. И. С. Белову дано указание тщательнейшим образом изучить состояние боеготовности 33-й запасной стрелковой бригады. Начальнику 1-го Московского Краснознаменного артиллерийского училища полковнику Ю. П. Бажанову принять меры к ускорению формирования первоочередных гвардейских минометных и противотанковых артиллерийских полков. С генералами М. С. Громадиным и Д. А. Журавлевым обсудили возможности перекрытия путей фашистским войскам силами и средствами ПВО. [57]

Нестерпимо медленно на этот раз тянулось время. Трижды звонил Сбытову:

- Возвратились ли летчики?

- Пока донесений не поступало.

- А не сбил ли противник самолеты? Может быть, надо выслать еще?

- Наши летчики не из таких, чтобы их так просто можно было сбить. Разрешите подождать еще 15 - 20 минут.

- Хорошо, но держите аэродром на связи.

Наконец около 14 часов в кабинет быстро вошел Н. А. Сбытов и теперь, как мне показалось, с трудом скрывая обиду за проявленное к его летчикам недоверие, доложил:

- Летало три боевых экипажа. Прошли над колонной бреющим полетом под сильным зенитным огнем, имеют пробоины. При снижении самолетов пехота выскакивала из машин и укрывалась в придорожных кюветах. В момент разведки голова колонны в пятнадцати - двадцати километрах от Юхнова. Сомнений не может быть - это враг, фашисты.

Теперь излишняя осторожность могла обернуться непоправимой бедой.

Снова набрал номер телефона маршала Б. М. Шапошникова.

- Борис Михайлович, не поступило ли к вам каких-нибудь новых данных о положении на Западном фронте?

Еще не дождавшись ответа, по напряженной паузе почувствовал, что мое повторное обращение встречено с явным неудовольствием. Однако Борис Михайлович сдержал вполне объяснимые эмоции и его ответ был кратким, почти дословным повторением первого, произнесенным, правда, довольно сухо. Так же сухо прозвучали и сигналы отбоя.

Вспоминается, что если в первые дни войны бывали нередкими случаи, когда выяснить положение на фронтах удавалось с большим трудом, а порой и вообще долго не удавалось, то после начала Смоленского сражения мы были достаточно полно и своевременно информированы обо всем, что происходило не только на Западном, но и на всех других фронтах. Вот почему трудно было даже допустить мысль, что все виды разведки могли просмотреть появление на ближних подступах к Москве вражеской танковой колонны столь внушительной протяженности. И при всем понимании того, что в войне с появлением [58] высокоманевренных танковых, механизированных и воздушно-десантных войск неожиданности разного рода не исключены и даже в известной мере неизбежны, в данном случае, неосведомленность Генерального штаба, располагавшего достаточным количеством средств для своевременного вскрытия передвижений вражеских, войск и даже замыслов противника, казалась слишком маловероятной. У меня было больше оснований полагать, что ошиблись все-таки мы, а если более конкретно, то воздушные разведчики, оказавшиеся в плену показавшейся им наиболее убедительной версии. Но ведь породить ее могло и какое-то стечение обстоятельств! А мой доклад в Генштаб об этом, как об установленном факте, мог вызвать немедленное осуществление мер на государственном уровне, отвлечь силы и средства от участков действительно в этом нуждавшихся. Вот в таком случае последствия безответственной поспешности могли оказаться весьма тяжелыми.

В третий раз по моему приказу были подняты в воздух самолеты. Их теперь пилотировали командиры эскадрилий. Они несколько раз прошли над разными участками колонны, были также встречены массированным огнем, на что ответили бомбометанием. Опытные авиаторы не только рассмотрели на бортах танков кресты, но и определили их типы: Т-3 и Т-4. Только после этого они вернулись на аэродром и тут же доложили о своих наблюдениях.

А пока, еще не получив результатов последнего полета, я приказал комбригу Елисееву и начальникам подольских пехотного и артиллерийского училищ выступить» занять оборону на рубеже Малоярославецкого укрепленного района, надежно перекрыть Варшавское шоссе, выслав вперед на автомашинах передовой отряд пехотного училища, усиленный батареей или дивизионом артиллерийского училища, с задачей двигаться в сторону Юхнова, и в случае появления противника удерживать рубеж до подхода подкреплений. Если же противника не окажется, курсанты проведут этот марш по тревоге как учебный.

В 15 часов Н. А. Сбытов доложил:

- Товарищ член Военного совета! Данные полностью подтвердились. Это фашистские войска. Голова танковой колонны уже вошла в Юхнов. Летчики были обстреляны, среди них есть раненые.

Отчетливо представляя реакцию на этот мой звонок, [59] я снова попросил соединить меня с маршалом Б. М. Шапошниковым. Готовясь к докладу, я все же полагал, что и Генштаб теперь уже наверняка осведомлен о случившемся. Это намного упростило бы предстоявший нелегкий, как думалось, разговор.

- Товарищ маршал, - спросил я с твердым намерением довесил дело до полной ясности. - Каково положение на Западном фронте?

- Послушайте, товарищ Телегин, - уже явно не сдерживая раздражения, о чем свидетельствовало отсутствие привычного слова «голубчик», произнес Борис Михайлович. - Что значат ваши звонки и один и тот же вопрос? Не понимаю, чем это вызвано?

И тогда я, не переводя дыхания, доложил обо всем, что стало мне известно. В трубке на несколько томительных секунд воцарилось молчание.

- Верите ли вы этим данным, не ошиблись ли ваши летчики? - спросил наконец Б. М. Шапошников.

- Нет, не ошиблись, - ответил я решительно. - За достоверность сведений отвечаю, за летчиков ручаюсь...

- Мы таких данных не имеем... это невероятно... - озабоченно произнес Б. М. Шапошников и положил трубку...

Не зная еще, как оценить такое неожиданное завершение беседы, все же почувствовал некоторое облегчение, словно бы с плеч свалился груз столь трудно давшегося решения. Так что же дальше?

Через три-четыре минуты раздался звонок «кремлевки». Снимаю трубку, слышу чей-то хорошо поставленный голос:

- Говорит Поскребышев. Соединяю вас с товарищем Сталиным.

Через несколько секунд - другой голос, хорошо знакомый:

- Телегин?

- Так точно, товарищ Сталин.

- Вы только что докладывали Шапошникову о прорыве немцев в Юхнов?

- Да, я, товарищ Сталин!

- Откуда у вас эти сведения и можно ли им доверять?

- Сведения доставлены лучшими боевыми летчиками, дважды перепроверены я достоверны...

- Что вы предприняли? [60]

Подробно доложил и об этом.

Сталин внимательно выслушал, одобрил и спросил, где Артемьев.

- Артемьев в Туле, организует оборону города, - ответил я.

- Разыщите его и пусть он немедленно возвращается в Москву. Действуйте решительно. Собирайте все, что есть годного, для боя. На ответственность командования округа возлагаю задачу во что бы то ни стало задержать противника на пять - семь дней на рубеже Можайской линии обороны. За это время мы подведем резервы. Об обстановке своевременно докладывайте мне через Шапошникова!

Положив трубку, я тяжело опустился в кресло. Сознание того, что сигнал тревоги воспринят Верховным Главнокомандующим, сняло первое нервное напряжение, но физически я на минуту почувствовал себя совершенно разбитым.

Да, все сразу завязалось в предельно тугой узел, но это было лучше, чем томительная неизвестность. Тут же приказал послать в Тулу за П. А. Артемьевым самолет У-2, позвонил В. Г. Жаворонкову, попросил его помощи в розыске командующего и собрал начальников управлений и отделов штаба округа.

Сообщив об указаниях Верховного Главнокомандующего, предложил всем собравшимся принять самые неотложные, а если понадобится, то и крайние меры для сбора сил и вывода их в район Юхнова, не считаясь теперь ни с какими ведомственными интересами. Совещание продолжалось 15-20 минут, все присутствовавшие на нем немедленно приступили к выполнению приказа. Все центральные управления Наркомата обороны буквально без минутной задержки начали выполнять наши, Московского военного округа, заявки по вооружению и экипировке формируемых частей и подразделений. Командования военных академий выделили максимально возможное для них количество хороню подготовленных командиров и политработников.

Что же происходило в это время юго-западнее столицы?

К 17 часам передовые танковые отряды врага начали выдвижение из Юхнова в направлении реки Угра. Летчики доложили о скоплении сил противника западнее Юхнова. [61]

К сожалению, в те часы ни мне, ни работникам штаба округа ничего не было известно о положении дел на Западном и Резервном фронтах. Однозначно понимали только одно - враг предпринял решительное наступление, войска этих фронтов ведут тяжелые бои, возможен прорыв гитлеровцев к можайскому рубежу обороны, их удары надо отразить силами, имевшимися в распоряжении Московского военного округа. Держать жесткую оборону придется примерно неделю, пока не подойдут дивизии резерва Ставки и танковые бригады, часть которых, как уже было сказано, готовилась в Московском военном округе.

В ночь на 6 октября наконец вернулся в Москву П. А. Артемьев, и я облегченно вздохнул: теперь все стало как бы более устойчивым. Что ни говори, а командовать должен командующий.

Павел Артемьевич немедленно позвонил в приемную И. В. Сталину и, доложив о возвращении из поездки в Тулу, спросил, нужен ли он Верховному Главнокомандующему. Получив отрицательный ответ, пригласил генералов Белова и Кудряшова, обстоятельно рассмотрели и обсудили создавшуюся обстановку, а около четырех утра П. А. Артемьева вызвал на доклад И. В. Сталин.

Моим надеждам на то, что возвращение командующего внесет облегчение в работу, не суждено было сбыться. Павел Артемьевич, вернувшись от Верховного Главнокомандующего, тут же отдал приказ начальнику училища имени Верховного Совета РСФСР полковнику И. С. Младенцеву немедленно двинуть курсантский полк численностью в 1500 человек на Волоколамск с задачей не позднее утра 7 октября занять там рубеж обороны.

После этого он проинформировал руководящий состав округа о том, что Верховный Главнокомандующий приказал привести в боевую готовность все части на можайском рубеже, перекрыть подступы к нему инженерными заграждениями, дороги заминировать, мосты и перемычки противотанковых рвов подготовить к взрыву - словом, сделать все возможное, чтобы выиграть хотя бы пять суток, необходимых для переброски сюда резервов Ставки.

Решив несколько не терпящих отлагательства вопросов, связанных с формированием резервных частей, командующий вызвал машину и выехал, как он меня информировал, сначала в Калужский укрепрайон, а затем в Малоярославецкий и Можайский. Вернувшегося из поездки [62] своего заместителя генерала Никольского командующий без промедления направил в Малоярославецкий укрепрайон для оказания помощи коменданту района в, укреплении обороны.

Я снова остался вместе с Беловым и Кудряшовым на «хозяйстве», получив от командующего весьма внушительный перечень важнейших мероприятий.

В течение 6-8 октября, в дополнение к батальонам подольских военных училищ и курсантского полка полковника И. С. Младенцева, на можайский участок были выведены сводные батальоны слушателей Военно-политической академии имени В. И. Ленина и курсантов Военно-политического училища имени В. И. Ленина, а также несколько строевых частей.

Однако все эти занявшие рубеж войска ни количественно, ни по своему боевому оснащению не гарантировали прочности обороны, и мы предпринимали все меры к выявлению возможностей формирования новых частей, способных уплотнить пока еще только обозначенный оборонительный рубеж.

Вполне понятно, что штаб округа и лично его начальник И. С. Белов делали все возможное для того, чтобы уточнить положение на фронтах, но результаты их усилий долгое время оставались более чем скромными. Только к концу 7 октября обстановка на Западном фронте несколько прояснилась: Генеральный штаб сообщил, что 19-я и 20-я армии Западного и 24-я и 32-я армии Резервного фронтов отрезаны противником. Выяснение подробностей оказалось затрудненным из-за крайне неустойчивой связи.

Пока на самом можайском рубеже командующий войсками округа принимал меры по переформированию части рабочих батальонов в боевые подразделения, их вооружению, в штаб округа вечером приехали А. С. Щербаков и В. П. Пронин. Были обстоятельно рассмотрены все оборонительные возможности военных и гражданских учреждений; Вывод был таков: на случай чрезвычайной ситуации Москва располагает тремя дивизиями оперативных и внутренних войск НКВД. В двух из них имелись танковые полки, артиллерия. Могли внести свой вклад в оборону столицы не только в воздухе, но и на земле два корпуса Московской зоны противовоздушной обороны. Уже прошли обучение и были достаточно хорошо вооружены истребительные батальоны, насчитывавшие в своих рядах более 10 тысяч человек. Удалось вскрыть и кое-какие [63] другие резервы. Следует еще раз подчеркнуть, что все события той поры, решение жизненно важных вопросов обороны столицы связало неразрывными узами Военный совет округа, его штаб, управления, всех коммунистов окружного аппарата с Московскими городским и областным комитетами партии. Мы с командующим входили в состав этих руководящих партийных органов, очень часто к нам обращались за решением вопросов работники райкомов партии.

Именно в то время, в связи с захватом противником ряда территорий западной части Московской области, многие партийные работники переходили на нелегальное положение, формировали партизанские отряды. Всего за сравнительно короткий срок в Подмосковье было создано 12 подпольных партийных комитетов, сформировано 25 партизанских отрядов, 377 диверсионно-истребительных групп. Коммунисты Московского военного округа внесли свой посильный вклад в оснащение партизанских формирований всем необходимым для боевых действий в тылу врага.

Однако наше главное внимание тогда было обращено на события, происходящие на можайском рубеже обороны. Здесь на многих участках, особенно на левом крыле, были отмечены многочисленные попытки противника прорвать уже занятые нашими войсками позиции. Бои в ряде мест приобретали исключительно ожесточенный характер, однако воины курсантских батальонов действовали с отвагой и мужеством, свойственными будущим командирам Красной Армии, и все попытки передовых отрядов противника продвинуться вперед не достигали цели.

В ночь на 8 октября, как сообщили из Малоярославца, туда неожиданно для всех прибыл генерал армии Г. К. Жуков. Нам тогда было известно лишь, что он командовал Ленинградским фронтом.

О подробностях своего появления в тот день на рубеже Можайской линии обороны много позже он мне рассказывал, удивляясь, кажется, не меньше меня превратностям военной службы. Но сейчас, чтобы быть точным в описании этого эпизода, я лучше сошлюсь на его личную запись в книге «Воспоминания и размышления». В ее 14-й главе Г. К. Жуков повествует о том, как, вызвав к себе на квартиру, И. В. Сталин подвел его и карте и сказал: [64]

«Вот смотрите. Здесь сложилась очень тяжелая обстановка. Я не могу добиться от Западного и Резервного фронтов исчерпывающего доклада об истинном положении дел. А не зная, где и в какой группировке наступает противник и в каком состоянии находятся наши войска, мы не можем принять никаких решений. Поезжайте сейчас же в штаб Западного фронта, тщательно разберитесь в положении дел и позвоните мне оттуда в любое время. Я буду ждать»{3}.

Приезд Г. К. Жукова породил у нас достаточно обоснованные надежды на изменение положения дел к лучшему. Он прибыл на рубеж с личным указанием Верховного: «Все решения тов. Жукова в дальнейшем, связанные с использованием войск фронтов и по вопросам управления, обязательны для выполнения»{4}.

Л 8 октября, словно торопясь опередить наши мероприятия по сбору войск и укреплению обороны, враг, теперь уже широким фронтом, начал накатываться на оборонительные линии можайского рубежа.

Сколько-нибудь определенных данных об изменениях в положении войск Западного фронта нам все еще не поступало. Стало лишь известным, что в районе Вязьмы армии Западного и Резервного фронтов продолжают вести мужественную борьбу в окружении.

Между тем наступил пятый день непосредственного участия войск Московского военного округа в обороне Москвы. Слово Ставки было крепким. Уже 9 октября подошли и стали под выгрузку первые эшелоны ее резервов. Это были полки 32-й Краснознаменной стрелковой дивизии полковника В. И. Полосухина. За ними прибыла 316-я стрелковая дивизия генерал-майора И. В. Панфилова. На ближних подступах к Москве выгружались прибывшие с севера первые эшелоны с войсками 312-й стрелковой дивизии.

Получив доклад о прибытии долгожданных подкреплений, мы с начальником политуправления Н. М. Мироновым отложили все дела и выехали на встречу с прибывшими - в 32-ю Краснознаменную стрелковую дивизию к В. И. Полосухину и в 316-ю к И. В. Панфилову.

Уже первые минуты общения с комдивом полковником Виктором Ивановичем Полосухиным, с командирами [65] и политработниками, о воинами прославленной в боях на озере Хасан 32-й Краснознаменной стрелковой дивизии как-то по-особому обрадовали и обнадежили.

Сам командир дивизии чуть выше среднего роста, плотный, аккуратно подтянутый, умные глаза мягко сощурены. Он сразу понравился нам своим немногословием, но в то же время ненаиграиным вниманием к собеседникам. Этот опытный и знающий свое дело командир, как выяснилось в ходе беседы, тщательно изучал фронтовой опыт, на его основе готовил личный состав к тяжелым испытаниям.

Состоявшийся чуть позже разговор о комиссаром дивизии полковым комиссаром Г. М. Мартыновым и начальником политотдела старшим батальонным комиссаром Г. Г. Трифоновым, его заместителем батальонным комиссаром В. И. Ярцевым убедил нас в том, что прибывшая дивизия по высокой боевой выучке и крепкому моральному духу способна выдержать самые ожесточенные удары врага. Это убеждение еще более окрепло после знакомства с личным составом одной из стрелковых рот прославленной дивизии.

Вот уже много лет минуло с той поры, а впечатления от этого знакомства с воинами дивизии остались удивительно яркими. Чем-то широким, русским повеяло от бравых сибиряков, крепких, как на подбор, неторопливо приветливых в разговоре, уверенных в своей силе и правоте святого дела, которое прибыли защищать.

Дивизии была поставлена задача занять оборону на историческом Бородинском поле, там, где русская армия совершила великий подвиг в Бородинском сражении 1812 года. Расценив этот приказ как выражение личному составу дивизии особого доверия, Виктор Иванович тогда сказал:

- Эту высокую честь и доверие личный состав оправдает. Будем сражаться не на жизнь, а на смерть, но задачу свою выполним!

От имени Военного совета я пожелал командиру дивизии самых больших успехов в выполнении этой почетной и ответственной задачи, попросил передать всему личному составу соединения наше приветствие и уверенность, что слава хасановцев будет приумножена в боях с немецко-фашистскими захватчиками.

Забегая несколько вперед, могу засвидетельствовать - слово своего комдива дивизия сдержала с честью, вписав [66] в историю обороны Москвы замечательные героические страницы.

Должен сказать, что самые хорошие впечатления остались у нас и после пребывания в 316-й стрелковой дивизии.

Одновременно с подходом пополнений с востока выходили из окружения и занимали места в боевых порядках обороны на можайском рубеже хотя и сильно потрепанные, но все же сохранившие знамена, оружие и боеспособность части ряда соединений. Например, под Медынью пробилась к своим 53-я стрелковая дивизия 33-й армии. Несмотря на заметно усилившиеся удары фашистской авиации по станциям выгрузки и дорогам, наши силы на рубежах обороны нарастали.

Трудно представить себе, какого напряжения, какого размаха организаторской работы потребовала обстановка от Центрального Комитета нашей партии, Советского правительства, наркоматов, местных партийных и советских организаций. В те исключительно опасные для Родины дни они поднимали в тылу страны новые людские и материально-технические резервы, быстро перебрасывали их под Москву для укрепления ее обороны. Можно было без преувеличения сказать, что на защиту Москвы поднялась тогда вся страна. Однако положение у нас продолжало осложняться, ибо активные действия противника все еще опережали наращивание наших сил. Прибывающим на рубеж войскам и курсантским батальонам приходилось с ходу вступать в бой и сражаться со значительно превосходящими как численно, так и технически силами противника. Враг прорвался на стыке Можайского и Малоярославецкого укрепрайонов, создав угрозу охвата этих районов с флангов и тыла.

Особую опасность представлял прорыв противника под Боровском, поскольку, кроме всего прочего, он препятствовал сосредоточению войск на этом важнейшем в тот момент направлении. Военный совет округа поставил перед командованием Московской дивизии особого назначения имени Ф. Э. Дзержинского, а также перед командованием корпуса ПВО и Московской зоны ПВО задачу - срочно сформировать отряды с сильной артиллерией и по готовности выдвинуть их в район Боровска для совместных действий с частями Можайского укрепрайона. Боровск и Верею удерживать до подхода 110-й и 113-й стрелковых дивизий резерва Верховного Главнокомандования. [67]

9 октября Ставка приняла решение о создании франта Можайской линии обороны (командующий П. А. Артемьев, член Военного совета К. Ф. Телегин, заместитель командующего генерал-майор артиллерии Л. А. Говоров, начальник штаба генерал-майор А. И. Кудряшов). Все - по совместительству, кроме генерал-майора артиллерии Л. А. Говорова.

Здесь стоит отметить, что буквально полчаса спустя после получения этого приказа мы получили еще одну директиву: Московскому военному округу от имени Наркома обороны предписывалось его силами немедленно приступить к строительству в глубоком тылу округа трех оборонительных рубежей общей протяженностью более чем в тысячу километров!

Я связался с командующим и сообщил ему о директиве Ставки. Отложив принятие практических мер по этим двум документам до возвращения командующего, мы все внимание сосредоточили на вопросе переброски на передовую новых резервов. Ночью П. А. Артемьев вернулся в Москву, а рано утром 10 октября мы подписали первый приказ о вступлении в должности. Подписав приказ, немного помолчали, вдумываясь в то, что последует за столь простой внешне процедурой. А потом, словно читая мои мысли, Павел Артемьевич произнес:

- Думается, что все это не надолго. Сейчас Георгий Константинович Жуков соберет все силы в одни руки и образуется единый фронт обороны Москвы. - Он на минуту задумался, раскурил папиросу. Стали еще заметнее уже привычные глубокие складки под глазами - следы нечеловеческой усталости на его обветренном лице. - А нашу Можайскую линию обороны мы должны уже сейчас превратить в неприступный рубеж. Эта задача на нашей совести.

Не сразу, но довольно скоро убедился, что мнение Артемьева, которое я вполне разделял, оказалось если и не пророческим, то хорошо обоснованным. Однако до этого пришлось пережить еще одну серьезную перестройку. Едва я успел, вернувшись в свой кабинет, ознакомиться с оперативными документами, решить некоторые вопросы по удовлетворению самых неотложных нужд рубежа, как позвонил Артемьев и попросил срочно зайти к нему.

- Вот, познакомьтесь. Только что получено, - сказал командующий, протягивая новую директиву Ставки.

Читаю: «Военным советам МВО, Западного фронта и [68] командиру 1-го гвардейского стрелкового корпуса об образовании Московского резервного фронта и 5-й армии. 9 октября 1941 года.

Для лучшего управления войсками Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

1) Командующего войсками Можайской оборонительной линии генерал-лейтенанта Артемьева с его аппаратом управления переименовать в управление Московского резервного фронта...»

Далее следовали указания об образовании к 11 октября в Московском резервном фронте 5-й армии, ее составе и назначении командующим ее войсками генерал-майора Д. Д. Лелюшенко и по ряду других вопросов, не имеющих прямого отношения к нам.

Признаюсь, не слишком уютно себя чувствуешь, когда с такой калейдоскопической скоростью рождаются и исчезают фронты. Но быть может, этот Московский резервный окажется более стабильным? Как бы то ни было, надо срочно входить в новые роли, решить, с чего начинать...

Пока мы с П. А. Артемьевым намечали последовательность действий, направленных на претворение требований директивы в жизнь, в кабинет быстро, один за другим вошли И. С. Белов и А. И. Кудряшов.

- Новая директива Ставки! - почти торжественно произнес А. И. Кудряшов и положил перед командующим раскрытую папку. П. А. Артемьев начал читать вслух. Речь в директиве шла о выводе из состава войск Западного фронта пяти стрелковых дивизий и сосредоточении их 11-13 октября на Можайской линии в районах Волоколамска, Можайска, Боровска, Звенигорода.

Снова все сразу! Примерно два часа ушло у нас о Н. М. Мироновым на обсуждение первоочередных мероприятий по политическому обеспечению всех этих перемен. Когда основные разделы плана были уже набросаны на бумаге, позвонил командующий и попросил срочно зайти к нему.

П. А. Артемьева я застал хотя и несколько озадаченным, но в добром расположении духа.

- Вот, Константин Федорович, уже третья за сегодняшний день директива... Руководство боевыми действиями на можайском рубеже берет в свои руки штаб Западного фронта во главе с новым командующим генералом армии Георгием Константиновичем Жуковым. Управление Московского Резервного фронта, - Артемьев машинально [69] повел рукой в сторону лежавшей на столе папки, видимо, с предыдущими директивами, - расформировывается, войска его объединяются о Западным фронтом.

Однако это было пока только общее решение. О передаче войск в директиве не было ни слова. А если войска не переданы кому-то конкретно - они находятся в чьем-то подчинении, в данном случае нашем. Кроме того, многие части перечисленных в директивах соединений находились на марше и при всем нашем желании просто не могли быть кому-либо переданы. К тому же связь с штабом Западного фронта продолжала желать много лучшего. Было лишь известно, что из-под Можайска командный пункт фронта переместился в Алабино, а несколько позже - в Перхушково.

Что говорить, подобного рода быстрота в изменении нашего положения, прав и круга обязанностей не радовала, однако можно было понять и Ставку, которая в этот критический момент искала наиболее радикальные решения острейших проблем, в частности рационального использования наличных сил, наиболее удобных форм управления войсками, часть которых отходила с боями к Москве, другая уже размещалась на можайском рубеже, прикрывая подходы к столице, а третья еще только выдвигалась из глубины страны на передовые позиции. Но пока все это приводилось в надлежащее состояние, мы конечно же продолжали нести полную ответственность за прочность Можайской линии обороны, как там ее ни переименовывай.

А бои, и к тому же на редкость ожесточенные, шли, можно сказать, уже по всей Можайской линии обороны. Только два примера из сотен подобных - просто для того, чтобы облегчить читателю понимание характера действий на дальних подступах к столице войск, подчиненных все еще командованию Московского военного округа.

Генеральный штаб несколько раз напоминал нам о необходимости сосредоточить особое внимание на районе Боровска. При выводе на этот участок частей Московской дивизии имени Ф. Э. Дзержинского первым вступил в бой под деревней Дылдино батальон 2-го полка под командованием капитана И. П. Ключко.

Противник атаковал с использованием большого количества танков. Артиллеристы, входившие в состав этого батальона, с ходу развернули орудия и, замаскировав их на опушке леса, открыли по вражеским танкам губительный [70] огонь. Сразу же загорелись два танка, потом еще два. Воспользовавшись замешательством в стане врага, воины-чекисты совместно с подоспевшими из Боровска бойцами 32-го истребительного отряда перешли в контратаку.

Враг встретил наших воинов пушечно-пулеметным огнем из замаскированного в кустарнике танка, прижавшим их к земле. После этого бронированная машина выползла из-за укрытия и, продолжая вести огонь, двинулась на дзержинцев. За ней двинулись густые цепи вражеской пехоты. Но в тот момент, когда танк уже почти наполз на наших залегших бойцов, навстречу ему поднялся комсорг сержант Илья Никоненко. Под гусеницы танка полетела связка гранат, а на башню - бутылка с горючей жидкостью. Объятая пламенем, машина замерла на месте, многие из следовавших за ней автоматчиков были уничтожены. Однако последней пулеметной очередью из танка Илья Никоненко был убит.

Крепко отомстили врагу дзержинцы за смерть своего комсомольского вожака! Дружной атакой они выбили противника из деревни Дылдино и гнали его три километра до деревни Ищеино.

Так повсеместно дрались с врагом защитники можайского рубежа.

На калужском направлении противник силами двух армейских корпусов и при активной авиационной поддержке развивал наступление на Детчино и Калугу. Оборудование Калужского УР к этому времени не было завершено, обороняли его две наши дивизии, отдельные части и подразделения. Превосходство в силах у противника было огромное. На одном из участков обороны 4-й батальон курсантов Подольского пехотного училища предпринял решительную контратаку и выбил врага из населенного пункта Устье, захватив при этом две штабные автомашины с радиостанцией, оружием и документами.

События тех дней изобилуют яркими примерами массового героизма защитников Можайской линии обороны. Мои личные записи, материалы из газет того времени, архивные документы сохранили описания отважных действий целых подразделений и частей, героизма бойцов, командиров и политработников. Немало в них и скорбных страниц о потерях, о героической гибели многих защитников столицы, грудью закрывших врагу дорогу на Москву. [71]

Подвиги их незабываемы и память о них священна!

После выхода в свет второго издания моей книги «Не отдали Москвы» мной были получены сотни писем от участников оборонительных боев на дальних подступах к столице, от родственников воинов, сложивших там свои головы, с выражением искренней благодарности за то, что сохранились имена и память о делах близких им людей и товарищей по оружию. Однако на одной из читательских конференций совсем еще молодой человек задал мне вопрос примерно такого содержания: «Судя по изложенному в книге ходу событий судьбу обороны Москвы в те дни решило участие в ней курсантов нескольких военных училищ и нескольких частей, срочно сформированных и не менее срочно выведенных на рубеж? Но ведь был еще Западный фронт, его войска. Почему вы не пишете ничего о них? Разве враг, подошедший к Москве, был так слаб, что не мог преодолеть оборону курсантских батальонов?»

Перечитав после этого разговора свою книгу, так сказать, глазами этого любознательного юноши, должен был признать, что сложившаяся тогда ситуация требует более подробного разъяснения.

Тот факт, что ни пятого, ни шестого, ни даже седьмого октября мы не могли добиться от Генштаба сколько-нибудь ясной ориентировки о положении дел на Западном и Резервном фронтах, объясняется тем, что войска, сражающиеся там, как это выяснилось позже, оказались в тяжелейшем положении. И только спустя значительное время удалось расставить все по своим местам.

Как известно, гитлеровское командование после провала попытки с ходу через Смоленск захватить Москву не отказалось от этого замысла. По плану операции, имевшей кодовое название «Тайфун», «группа армий «Центр» должна была тремя мощными ударами танковых группировок из районов Духовщины, Рославля и Шостки в восточном и северо-восточном направлениях расчленить оборону советских войск, окружить и уничтожить войска Западного и Резервного фронтов в районе Вязьмы и Брянского - в районе Брянска, затем сильными подвижными группировками охватить Москву с севера и с юга и одновременно фронтальным наступлением пехотных соединений овладеть советской столицей»{5}. [72]

Для осуществления этого плана группа армий «Центр» на 1 октября имела в своем составе 1 800 000 человек, свыше 14000 орудий и минометов, 1700 танков, 1390 самолетов.

Группе армий «Центр» на 30 сентября противостояли 95 советских соединений, составлявших примерно 30 процентов состава нашей действующей армии. Часть соединений была укомплектована не полностью, многие из них, особенно дивизии народного ополчения, не имели боевого опыта, были слабо вооружены.

Всего в составе трех фронтов - Западного, Резервного и Брянского насчитывалось около 1 250 000 человек, 7600 орудий и минометов, 990 танков, в основном легких, устаревших конструкций, 677 самолетов.

Положение наших войск было осложнено еще двумя обстоятельствами. Во-первых, командованию фронтов не удалось своевременно вскрыть группировки и намерения войск противника, что привело к их размещению, не в полной мере соответствующему интересам обороны. Во-вторых, войскам ощутимо не хватало боеприпасов, горючего и транспортных средств.

Операция «Тайфун», названная гитлеровским командованием «решающим сражением года», началась 30 сентября в полосе Брянского фронта. 2 октября наступление развернулось против Западного и Резервного фронтов. Здесь на стыке 30-й и 19-й армий противнику удалось в первый же день вклиниться в нашу оборону на 15-30 километров.

3 и 4 октября командование Западного фронта силами армейских и своих резервов нанесло контрудары по прорвавшимся вражеским войскам, но успеха эти удары не имели, поскольку осуществлялись без должной артиллерийской и авиационной поддержки.

6 октября войска противника подошли к Вязьме с севера, охватив значительную часть войск Западного фронта.

Также, развернув 4 октября наступательные действия вдоль Варшавского шоссе, противник 5 октября овладел городами Спас-Деменск и Юхнов. Его соединения охватили вяземскую группировку наших войск с юга, создав угрозу ее полного окружения.

Ставка Верховного Главнокомандования разрешила командующим фронтами в ночь на 6 октября отвести армии на ржевско-вяземский оборонительный рубеж, но это оказалось уже невыполнимым. К 7 октября 19-я и [73] 20-я армии Западного фронта, а также 84-я и 32-я армии Резервного фронта были окружены западнее Вязьмы.

Прочность, присущая сплошному фронту, нарушилась, значительная часть войск оказалась в окружении, резервы Ставки были практически исчерпаны. Так создалась реальная угроза прорыва противника к Москве.

Именно в этой сложнейшей оперативной обстановке Центральный Комитет партии и Государственный Комитет Обороны мобилизовали на защиту столицы силы народа и ресурсы страны, активно участвовали в организации и осуществлении обороны и воины МВО.

Немецко-фашистское командование ошиблось, считая, что наши войска перед фронтом группы армий «Центр» разгромлены и можно продолжать безостановочное движение к Москве, не ожидая подхода сил, действовавших против окруженных в районах Вязьмы и Брянска советских дивизий.

Окруженные советские войска не сложили оружия. Они вели с противником упорные бои, в первые дни приковали к себе силы 28 дивизий противника, причем 14 из них не смогли освободиться до середины октября. Гитлеровцы потеряли тысячи солдат и офицеров, много боевой техники. Именно этот выигрыш времени, за который бойцы и командиры окруженной группировки заплатили десятками тысяч жизней, дал возможность подвести из глубокого тыла стратегические резервы Ставки и разместить их на Можайской линии обороны, создать новый фронт обороны Москвы.

Еще раз подчеркну, что если бы противнику удалось быстро развязать себе руки под Вязьмой, то события на Можайской линии обороны могли приобрести значительно более драматический характер.

Москву закрыла грудью вся страна, весь советский народ, руководимый славной ленинской партией. И в этом всенародном подвиге обороны Москвы от начала и до последнего дня каждому история определила свое место, и каждый защитник нашей славной столицы достоин самого глубокого уважения.

Важной и памятной вехой в деятельности Военного совета, штаба и управления МВО и Московского Резервного фронта стала директива Ставки, согласно которой предлагалось о 23 часов 50 минут 12 октября 1941 года слить Московский Резервный фронт с Западным фронтом, передать (только теперь!) войска, стоявшие на Можайской линии обороны, Западному фронту. Командованию [74] МВО этой директивой предписывалось немедленно приступить к строительству оборонительных рубежей Московской зоны обороны{6}.

Теперь предстояло уже на ближних подступах к Москве создать систему оборонительных инженерных сооружений, включающую полосу обеспечения и два оборонительных рубежа-главный (подмосковный) и городской{7}.

В ночь на 13 октября были подготовлены все необходимые документы, намечены и в возможной мере уточнены работниками инженерного управления позиции рубежей обороны. В райкомах партии разворачивалась работа по мобилизации сил на их строительство.

Исключительно важную, организующую роль сыграло проведенное днем 13 октября собрание партийного актива Москвы.

Этому событию суждено было оказать решающее влияние на всю работу по укреплению обороноспособности столицы.

Вспоминается переполненный притихший зал. Здесь собрались члены Московского городского и Московского областного комитетов партии, советские работники, командование округа, командиры и комиссары частей и соединений, директора и парторги крупнейших предприятий столицы, руководители военных и гражданских высших учебных заведений, представители крупнейших научны:! учреждений Москвы.

С докладом «О текущем моменте» выступил А. С. Щербаков.

Говорил он спокойно, только временами повышал голос - с намерением подчеркнуть какую-то важную мысль. Разговор вел откровенный и доверительный. [75]

У меня сохранились записи его выступления, к сожалению, неполные, поскольку заносил в тетрадь только самое главное, касавшееся в первую очередь задач округа. Очень сейчас сожалею об этом, потому что Александр Сергеевич не обошел своим вниманием ни одну из сторон жизни столицы, ставшей уже фактически прифронтовым городом. Обращаясь к активу Москвы и области, докладчик не скрывал ни сложности, ни опасности сложившейся обстановки.

- Мы вступаем в полосу наиболее тяжелых испытаний, - говорил Александр Сергеевич. - Москва находится в непосредственной опасности. Идет жестокий бой под Можайском и Малоярославцем. Враг занял Калугу, подходит к Боровску и Верее!

Он подробно обрисовал обстановку в городе, рассказал о самоотверженной работе москвичей по укреплению обороны. От имени Центрального Комитета партии А. С. Щербаков поставил перед партийным активом задачи, которые я и хочу перечислить:

- поднять Москву на строительство оборонительных сооружений на ближних подступах, превратить город в неприступную крепость;

- считать всех коммунистов и комсомольцев мобилизованными, призвать трудящихся к оружию, приступить к формированию в каждом районе коммунистических рот и батальонов;

- организовать на предприятиях, в учреждениях, в жилых домах отряды и дружины истребителей танков, пулеметчиков, гранатометчиков, снайперов, минеров;

- каждое предприятие, мастерская должны наладить производство продукции для оборонительного строительства и защиты города, для помощи фронту;

- установить трудовую повинность для всего трудоспособного населения;

- каждый коммунист должен проявлять железную дисциплину, вести решительную борьбу с малейшими проявлениями паники, малодушия, трусости, с дезертирами и шептунами;

- всем трудящимся проявлять высокую бдительность, максимум твердости духа и организованности.

Как торжественная клятва прозвучали слова принятого активом постановления: «...московская партийная организация на протяжении всей своей истории всегда была боевым отрядом нашей партии, верной опорой ЦК, умела с беспредельной стойкостью и самоотверженностью [76] работать и бороться за революцию, за Советскую власть в любых, самых трудных и опасных условиях.

Актив выражает уверенность, что и в этом новом испытании московская организация покажет себя как подлинно большевистский отряд нашей партии, сплотит трудящихся Москвы на упорную и беспощадную борьбу против немецко-фашистских захватчиков, на организацию победы».

И как-то особенно торжественно, исполненные сурового смысла, прозвучали под сводами зала, где проходило заседание партактива, слова партийного гимна: «Это есть наш последний и решительный бой!»

Немедленно после партийного актива началось претворение его решений в жизнь. За какие-нибудь несколько часов были созданы и начали действовать городской и районные штабы формирования коммунистических и рабочих боевых подразделений.

Районным штабам было предписано - для начала сформировать по одной роте. Однако уже к концу дня, после окончания работы, к штабам прибыло такое количество добровольцев, что во всех районах сразу приступили к формированию батальонов. В течение нескольких дней в Москве было сформировано 25 отдельных коммунистических и рабочих рот и батальонов, укомплектованных на три четверти коммунистами и комсомольцами.

В связи с тем, что число добровольцев продолжало все увеличиваться, Военный совет по согласованию с горкомом партии дал указание штабам приступить к формированию дружин различного боевого назначения, но уже без отрыва от производства вступивших в них бойцов. Предлагалось также развернуть на всех предприятиях и учреждениях усиленную военную подготовку по специально разработанной программе.

В эти дни трудящиеся столицы с особым вниманием прислушивались к радиосообщениям о положении на фронтах. 15 октября радио передало сводку Совинформбюро: «В течение ночи положение на Западном фронте ухудшилось».

16 октября газета «Правда» в передовой, озаглавленной: «Враг продолжает наступать! Все силы на отпор врагу!» - призывала: «Пусть же в эти грозные дни вся мощь и сила нашей организованности, все мужество советских людей, бесстрашие и самоотверженность коммунистов и комсомольцев и всех трудящихся великой нашей [77] столицы и всей нашей страны будут брошены на отпор гитлеровским бандитам!»

А в это время через Сибирь, Урал, Поволжье на курьерской скорости приближались уже к Москве 82-я мотострелковая дивизия генерал-майора Н. И. Орлова, 78-я стрелковая дивизия генерал-майора А. П. Белобородова, 50-я генерал-майора Н. Ф. Лебеденко, 108-я генерал-майора И. И. Баричева, 144-я генерал-майора М. А. Пронина.

Войска подходили почти одновременно. В день прибывало по нескольку частей. Требовалось их принять, временно расквартировать, доукомплектовать всем необходимым и без задержки направить на фронт.

По предложению начальника политуправления бригадного комиссара Н. М. Миронова Военный совет установил порядок, по которому работники политического управления и привлеченные пропагандисты выезжали навстречу прибывающим воинским эшелонам и уже на подходе к Москве развертывали политическую работу, рассказывали о положении в столице и на фронте, о трудовых и ратных подвигах трудящихся и защитников Москвы.

Одновременно с этим Военным советом и штабом округа были приняты меры к созданию в местах временного расквартирования проходящих войск пунктов материального и технического снабжения. На эти пункты заблаговременно, в меру наших возможностей завозились все виды вещевого довольствия, а также стрелковое вооружение и боеприпасы. Наличие под рукой всего самого необходимого значительно ускоряло доукомплектование частей маршевого пополнения и существенно повышало пропускную способность пунктов временного расквартирования проходящих войск.

В октябре 1941-го мы все вынуждены были считать время не сутками, а буквально минутами, понимая, что крайне важно с предельной точностью определить ключевые звенья работы, обеспечить оперативное решение тех вопросов, от которых в первую очередь зависела прочность обороны города.

Главными для Военного совета округа, работников политуправления и управлений штаба были вопросы организации и боевого совершенствования обороны непосредственно в частях и соединениях столичного гарнизона, работы военкоматов Московской и прилегающих областей, боевой и политической подготовки личного состава [78] запасных бригад на территории Московского военного округа.

Вечером 15 октября П. А. Артемьеву позвонил А. С. Щербаков и сообщил, что Центральный Комитет партии и Государственный Комитет Обороны приняли решение об эвакуации из Москвы некоторых учреждений и предприятий. В Куйбышев эвакуировалась часть партийных и правительственных учреждений, дипломатический корпус, вывозились на восток оставшиеся еще в городе крупные оборонные заводы, научные и культурные учреждения.

- Какие же руководящие органы остаются в Москве? - спросил я.

- Остаются почти в полном составе Политбюро ЦК, ГКО с необходимым аппаратом, Ставка Верховного Главнокомандования, основной оперативный состав Генерального штаба. В каждом наркомате остаются оперативные группы во главе с наркомами. Московским организациям разрешено эвакуировать часть актива и документы с необходимыми техническими работниками.

- Когда начнется эвакуация?

- Без промедления, сегодня же...

А. С. Щербаков подчеркнул, что на Военный совет Московского военного округа возлагается ответственность за поддержание революционного порядка в городе, предложил нам продумать меры.

День 16 октября, как и следовало ожидать, оказался на редкость трудным. Начавшаяся с рассветом эвакуация сразу нарушила многие установившиеся связи, весь трудовой режим города, работу связанных с нами учреждений.

Эвакуация шла в основном организованно. На Ярославском, Казанском и Курском (горьковское направление) вокзалах, на их товарных и пассажирских платформах, не прерываясь ни на минуту, шла погрузка эшелонов с оборудованием заводов, имуществом учреждений и людьми.

По магистралям города, выводящим на шоссе восточного направления, уже с рассвета заметно уплотнилось движение автомобильного и гужевого транспорта. Здесь, правда, не обошлось без нарушений порядка, однако наряды милиции и воинских частей быстро приводили ситуацию в норму.

Все эти события, сопровождавшиеся усилением налетов авиации противника, породили провокационные слухи [79] о якобы готовящейся сдаче Москвы, явно кем-то подогреваемые. Это оказывало негативное влияние на моральное состояние населения.

С целью пресечения слухов 17 октября по столичной радиотрансляционной сети выступил А. С. Щербаков. Не скрывая от москвичей нависшей над городом серьезной угрозы, он от имени Центрального Комитета партии, Советского правительства, Московского городского комитета партии со всей решительностью заявил:

- Москвы не сдадим! За Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови. Планы гитлеровцев мы должны сорвать во что бы то ни стало.

А. С. Щербаков и выступивший за ним председатель Моссовета В. П. Пронин призвали москвичей встать на защиту своего родного города, проявлять революционную выдержку, соблюдать спокойствие, активно участвовать в строительстве оборонительных сооружений вокруг столицы.

18 октября на заседании Военного совета с участием А. С. Щербакова после обстоятельного обсуждения обстановки было принято решение обратиться к Государственному Комитету Обороны с просьбой о введении в Москве осадного положения.

Не знаю точно, успел ли по нашей с П. А. Артемьевым просьбе А. С. Щербаков доложить Центральному Комитету партии сформулированные накануне наши предложения, но поздно вечером 19 октября П. А. Артемьева и меня срочно вызвали в Кремль на заседание Государственного Комитета Обороны.

С немалым волнением вслед за П. А. Артемьевым я впервые переступил порог кабинета И. В. Сталина, впервые в жизни встретился с ним, членами Государственного Комитета Обороны.

Выслушав наши доклады о прибытии по вызову, Сталин сразу же задал вопрос:

- Каково по вашему мнению положение в Москве? П. А. Артемьев четко доложил:

- Положение тревожное. Необходим более строгий порядок эвакуации. Паникеры будоражат население, это может дезорганизовать жизнь города.

- Что предлагаете?

- Военный совет считает необходимым ввести в Москве и пригородах осадное положение.

Сталин задумчиво прошелся по кабинету, потом произнес, как о деле давно решенном: [80]

- Правильно!

Тут же под его диктовку было записано постановление ГКО.

«Сим объявляется, - значилось в принятом постановлении, - что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100-120 километров западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии т. Жукову... Оборона города на его подступах возлагается на начальника гарнизона города Москвы т. Артемьева...

В целях тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил:

1. Ввести с 20 октября 1941 года в городе Москве и прилегающих к городу районах осадное положение... Нарушителей порядка немедленно привлекать к ответственности с передачей суду Военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте...»{8}.

Слушая эти слова, я испытывал какое-то необычное напряжение. Не потому, что на Военный совет ложилась основная тяжесть осуществления всех мер, вытекающих из этого решения. Нет, ответственности мы не боялись и сами шли к ней, внося предложение на заседании ГКО. Взволновали меня сама обстановка, в которой все это происходило, и сам факт, что такое решение принято ГКО. Из этого состояния меня вывел вопрос Сталина, заданный членам ГКО:

- Есть ли возражения и замечания? Согласны ли с таким текстом?

Текст одобрили единодушно, и Сталин подписал его.

- Не позднее пяти часов утра поместить во всех газетах, объявить по радиотрансляционной сети, расклеить по городу и в пригородах, - отдал И. В. Сталин распоряжение вызванному секретарю.

Вышли мы с заседания ГКО глубоко взволнованные участием в решении столь важных вопросов, самой атмосферой заседания.

С выключенными фазами, медленно, словно на ощупь, катилась по московским улицам машина. [81]

- С чего начнем? - спросил я П. А. Артемьева, чтобы прервать сосредоточенное молчание командующего.

- С наведения порядка в Москве. Сил у нас прибавилось, теперь мы можем распоряжаться и оперативными войсками НКВД, и флотским экипажем НК ВМФ, и всеми другими частями, которые до сих пор удерживались разными ведомствами. Подумаем, как по-новому организовать комендантскую службу. Ну а главная задача все та же - всемерно укреплять оборону города. Этими вопросами мы и займемся с тобой сейчас же...

* * *

21 октября штаб представил Военному совету подробный план сооружения оборонительных рубежей. По этому плану кроме упомянутых ранее трех радиальных полос укреплений создавались опорные пункты вдоль всех сквозных улиц, с размещением огневых средств в полуподвалах, цокольных этажах, на балконах зданий и на чердаках.

Несколько позже Военный совет принял решение свести части, уже сформированные и занимавшие боевые участки, в три боевые группы - Северо-Западную, Западную и Юго-Западную. На базе этих боевых групп, после усиления их истребительными батальонами Московской области, 28 октября были созданы дивизии полевого типа - Московские стрелковые дивизии. Одна из них, получившая название 3-й Московской Коммунистической стрелковой дивизии, была сформирована из коммунистических и рабочих батальонов. 4-ю и 5-ю Московские стрелковые дивизии было решено сформировать из истребительных батальонов, 2-ю - за счет мобилизованных контингентов москвичей, владимирцев и ярославцев.

Эти четыре соединения насчитывали в своем составе 39023 человека. В них было 9190 коммунистов и 10572 комсомольца.

В те же дни московские организации спешно готовили второй эшелон защитников Москвы - отряды и боевые дружины. На 20 октября было создано 169 боевых дружин общей численностью в 7000 человек, в их числе 300 девушек. В отрядах истребителей танков обучалось 2059 человек. Таким образом, трудящиеся Москвы и Подмосковья вновь собрали и поставили на защиту родного города 50000 воинов.

Личный состав этих формирований отличался высоким боевым настроем, пониманием исторического значения [82] происходивших событий, готовностью любой ценой отстоять родную столицу.

К началу ноября Московские дивизии были полностью сформированы и выведены на внешний оборонительный рубеж. 3-я Коммунистическая перекрыла входы в город по Ленинградскому и Волоколамскому шоссе; 4-я - магистраль Москва - Минск; 2-я прикрыла Поклонную гору, Потылиху, Калужскую заставу; 5-я - Наро-Фоминское шоссе от Кунцева до Люберец.

Ближние подступы к Москве прикрывались противотанковыми препятствиями общей протяженностью 324 километра, противопехотными препятствиями протяженностью 256 километров. Здесь было возведено 3800 огневых точек, из них 1500 железобетонных; установлено 37 500 металлических сварных ежей и железобетонных надолбов, на окраинных улицах возведены прочные баррикады. В этих работах участвовало более 100000 добровольцев и мобилизованных Московским областным советом.

Однако, пожалуй, именно здесь следует подчеркнуть, что Москва не была неким изолированным участком огромного фронта, протянувшегося от Северного Ледовитого океана до Черного моря. Москвичи в те трудные и напряженные до предела дни жили заботами ближних и дальних своих соседей, понимали, что стойкость защитников Москвы - это живая питательная сила мужества и героизма защитников Родины, что к судьбе столицы приковано внимание всего советского народа как на фронтах, так и в тылу. С разных мест, с разных участков битвы с фашизмом шли в Москву ободряющие письма, поднимавшие боевой дух москвичей.

В конце октября немецко-фашистские войска были остановлены на рубеже Волжское водохранилище, восточнее Волоколамска, по рекам Нара и Ока до Алексина.

Однако, овладев аэродромами в непосредственной близости от Москвы, фашистские бомбардировщики получили возможность осуществлять налеты в сопровождении истребителей, что значительно осложнило защиту московского неба. Теперь налеты следовали не только ночью, но и днем. В воздухе то и дело возникали ожесточенные бои, воздушные тревоги объявлялись иногда по несколько раз в день. Но ни страха, ни смятения у москвичей они давно уже не вызывали - Москва продолжала свою напряженную трудовую и ратную жизнь. Судя по всему, особую досаду врага вызывал спокойный и размеренный [83] ход эвакуации из Москвы наиболее важных промышленных объектов.

Последние дни октября были отмечены стремлением врага во что бы то ни стало вывести из строя жизненные центры столицы и железнодорожные объекты, наносить удары не по площадям, а по конкретным целям.

Иногда это удавалось, что свидетельствовало об отборе для решения поставленных задач наиболее опытных экипажей, о назначении каждому из них определенной цели.

В самых последних числах октября нас с командующим поздним вечером вызвали в здание ЦК партии к А. С. Щербакову для доклада об организации обороны города.

Вечер выдался ясный, и безлюдные улицы Москвы в лунном свете выглядели совсем по-мирному.

В кабинете А. С. Щербакова, когда мы там появились, уже находились секретари горкома и обкома партии, председатель Моссовета В. П. Пронин.

Развесив карты и схемы, П. А. Артемьев приступил к докладу.

Доклад уже подходил к концу, когда раздался огромной силы взрыв. Здание задрожало и, казалось, готово было рухнуть. Стекла окон разнесло на мелкие осколки. Свет погас, кабинет начал заполняться едким дымом. Двери кабинета оказались плотно заклиненными и не открывались.

Высвободили нас подоспевшие пожарные - они просто выломали дверь запасного выхода, и мы все вышли в коридор, помогли выйти А. С. Щербакову, которого сильно контузило, поскольку он ближе всех сидел к окну.

Теперь мы услышали шум с нижнего этажа - там занялся пожар, и его тушили прибывшие пожарные.

Выяснение обстоятельств этого чрезвычайного события показало, что служба ВНОС своевременно предупредила главный пост о подходе на большой высоте одиночного самолета противника. Но на главном посту ПВО решили, что это разведчик, поэтому огня не открывали, тревоги не объявляли, а подняли на перехват истребители. Решение это было в какой-то мере обоснованным, ибо частые воздушные тревоги нарушали рабочий ритм на предприятиях Москвы, изнуряли летный состав и зенитчиков войск ПВО. Кроме того, заградительный огонь, который открывали батареи по воздушной тревоге, требовал большого расхода снарядов. Уже были случаи, [84] когда при появлении одиночных самолетов тревоги не объявляли, а с непрошеным гостем разделывались истребители.

Но в данном случае, как выяснилось, на Москву шел не просто пилот-разведчик, а матерый гитлеровский ас со специальным заданием - нанести удар по зданию ЦК ВКП(б). Избежав встречи с истребителями, самолет пробился к центру Москвы, и с небольшой высоты прицельно сбросил бомбу. По счастливому стечению обстоятельств бомба упала в стороне от цели в Варсанофьевском переулке.

Во дворе мы увидели такую картину. Взрывной волной перевернуло машину А. С. Щербакова. На наших с П. А. Артемьевым машинах выбило стекла, водителю старшине В. П. Михайлову осколками стекла поранило лицо. Особенно сильно была у него травмирована переносица, что, кстати сказать, в дальнейшем помешало ему продолжать занятия боксом, лишило возможности отстоять звание первой перчатки страны.

В это сложное время вся страна готовилась к достойной встрече 24-й годовщины Великого Октября. На предприятиях и в учреждениях, во всех воинских частях проходили предпраздничные митинги и собрания, на которых принимались решения, выражавшие волю москвичей к победе над заклятым врагом.

Москвичи не спрашивали, будет ли традиционное торжественное заседание, военный парад. Понимали - враг близко, не до торжеств. И все-таки этот день ожидали с каким-то особым волнением.

В самых последних числах октября П. А. Артемьева вызвали в Ставку. Вернулся он оттуда непривычно взволнованным.

- Не знаю, как и сказать тебе о своем состоянии! - произнес он, входя не раздеваясь, в мой кабинет. - Мне поручено подготовить части Московского гарнизона к параду на Красной площади.

Далее П. А. Артемьев поведал, как в ходе обсуждения вопроса он попытался доложить, что войска гарнизона заняты выполнением конкретных боевых заданий по обороне неба Москвы и поддержанию в столице революционного порядка, на что И. В. Сталин ему сказал:

- Вы недооцениваете значимости этого мероприятия. Парад должен состояться, необходимые для этого войска следует найти. [85]

Свой рассказ П. А. Артемьев закончил так:

- Одним словом, парадом командовать приказано мне. О подготовке парада докладывать маршалу Буденному, который будет его принимать. До ночи 6 ноября о подготовке к параду должен знать самый ограниченный круг лиц.

Спустя несколько часов нами был составлен перечень частей - участников парада. В их числе было названо подразделение, которого еще не было, но которое следовало специально для этой цели создать как символ преемственности поколений защитников Родины - батальон бывших красногвардейцев.

Позвонил А. С. Щербаков и сообщил, что Центральным Комитетом партии принято решение кроме парада войск провести еще 6 ноября в 18 часов торжественное заседание Московского Совета о представителями трудящихся Москвы и доблестной Квасной Армии, посвященное 24-й годовщине Великого Октября. Заседание состоится на станции метро «Маяковская».

Военному совету округа поручалось принять меры к поддержанию в праздничные дни спокойствия и порядка в городе, совместно с ВВС Красной Армии обеспечить надежное его прикрытие с воздуха.

Александр Сергеевич сообщил в заключение, что заседание будет транслироваться по радио, и просил принять все необходимые меры к тому, чтобы доклад И. В. Сталина был прослушан всеми воинами округа. При этом предупредил, что дата, время и место проведения заседания не подлежат разглашению.

Сразу же после окончания этого разговора Военным советом, политуправлением были срочно оповещены командиры, комиссары и политорганы частей и соединений округа, войск, проходивших через Москву на фронт.

А далее произошли события, поистине незабываемые.

В 6 часов вечера из репродукторов радио, включенных повсюду постоянно, прозвучали волнующие слова Левитана:

- Говорит Москва! Передаем торжественное заседание Московского Совета с представителями трудящихся города Москвы и доблестной Красной Армии, посвященное 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции!

Это был убедительный ответ на многочисленные вопросы о положении под Москвой и вообще на фронтах Великой Отечественной войны. [86]

Мы отдавали себе отчет в том, что противник использует все средства, чтобы попытаться осквернить праздник советских людей. В ожидании вероятного массированного воздушного налета Военный совет предупредил командование ПВО столицы о повышении бдительности, о необходимости привлечь к защите праздничного московского неба все наличные силы противовоздушной обороны.

Предупреждение было своевременно. До 250 вражеских самолетов пытались прорваться к центру Москвы, но были встречены таким плотным огнем зенитчиков, такими яростными, стремительными атаками наших ночных истребителей, что были вынуждены обратиться в бегство. Ни одному самолету противника в ту ночь не удалось сбросить бомбы на густонаселенные районы столицы.

Только после того, как мы вернулись с торжественного заседания, командующий вызвал к себе всех командиров и комиссаров частей, назначенных к участию в параде.

Трудно передать словами реакцию собравшихся на сообщение командующего о том, что именно завтра на Красной площади состоится парад.

Видимо, все же следует сказать и о том, что наряду с естественными чувствами гордости и радости нас не оставляла и тревога. Удастся ли, в частности, свести в стройные колонны подразделения и части, личный состав которых имеет слабую строевую подготовку. Ведь их командиры ни разу не участвовали в парадах такого масштаба. К тому же еще танковая бригада, предназначенная для участия в параде, только выгружалась из железнодорожного эшелона и ей было необходимо за считанные часы преодолеть расстояние до Красной площади, определить и занять свое место в парадном строю, усвоить порядок прохождения.

Но, естественно, больше всего нас волновал вопрос: как поведет себя противник? Ведь Гитлер на весь мир заявил, что 7 ноября он проведет в Москве парад своих «непобедимых» войск. Веря его обещанию, интендантская служба вермахта доставила на склады второго эшелона парадное обмундирование. Знали мы и о приказе Гитлера - в ближайшие дни во что бы то ни стало захватить Москву. Солдатам было обещано размещение на теплых квартирах, владение всем имуществом города, отпуска в фатерланд. Фашистская пропаганда вбивала в [87] головы своих солдат мысль о том, что захват Москвы будет означать конец войны, победное возвращение домой.

В первую очередь мы учитывали вероятность воздушного налета противника и приняли самые решительные меры к повышению боеготовности частей ПВО. Все намеченные действия наземных и воздушных сил противовоздушной обороны столицы были согласованы с Генеральным штабом и ВВС Красной Армии. Перед рассветом 550 самолетов стояли на аэродромах в готовности ?1.

В эту ночь нам так и не удалось отдохнуть. К 6 часам утра Павел Артемьевич выехал на Красную площадь - проверить ход сбора войск - участников парада, проследить за порядком и размещением частей в строю. Меня он попросил остаться на время парада в Военном совете, принять все необходимые меры для обеспечения порядка и спокойствия в городе.

Как нам стало известно, уже к 5 часам утра к Красной площади начали стекаться колонны участников парада. В предрассветной тишине от Московского комитета партии, от райкомов на автомашинах, снабженных особыми пропусками, во все концы столицы помчались посыльные с именными пригласительными билетами на парад. Можно себе представить счастливое удивление, радость людей, разбуженных перед рассветом или работавших у станков в ночную смену, когда им вручался поистине драгоценный пригласительный билет.

В 8 часов утра начинался парад, а за несколько минут до этого по радио над всей страной прозвучал торжественный голос диктора:

- Говорят все радиостанции Советского Союза... Начинаем передачу с Красной площади о параде частей Красной Армии, посвященном 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции...

Вся страна, затаив дыхание, слушала звучание фанфар, звуки команд и слова обращения И. В. Сталина к войскам:

- На вас смотрит весь мир как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощенные народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойны этой миссии!.. - Торжественно над притихшей Красной площадью прозвучали слова Верховного Главнокомандующего: - Пусть вдохновляет [88] вас в этой войне мужественный образ наших великих предков - Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!..

В репродукторе послышались приглушенные расстоянием слова команды, несколько искаженный высокий, взволнованный голос командующего парадом, громыхнули аккорды марша «Прощание славянки», исполненного, как в бесконечно далекое мирное время, сводным оркестром Московского гарнизона. Когда же послышались шаги проходивших мимо трибуны Мавзолея колонн защитников Родины, признаюсь, что в эти минуты почувствовал, как волнение невольно сдавило горло. Не скрою, что позавидовал П. А. Артемьеву и многим другим участникам этого волнующего события.

Возвратившись с парада, командующий со все еще не отпускавшим его волнением, поведал мне о незабываемом впечатлении, которое производили колонны участников, прошедшие перед Мавзолеем, продемонстрировавшие хорошую строевую подготовку.

Слушая рассказ П. А. Артемьева, я по его интонациям, непривычно возбужденной речи ощутил, какое сильное эмоциональное воздействие произвел парад буквально на всех. Удивил и его ответ на мой вопрос, не помешал ли прохождению войск по Красной площади обрушившийся на столицу обильный снегопад?

Павел Артемьевич ненадолго задумался, словно бы восстанавливая в памяти то, чему недавно был свидетелем, и произнес с заметным смущением:

- Знаешь, Константин Федорович, этот первый снег, падая на плечи людей, на крупы коней, на технику, не таял и придал всему какие-то сказочные очертания. Когда колонны тронулись, мне на минуту показалось, что мимо проходят не части Московского гарнизона, а чудо-богатыри, наследники ратной славы тех самых великих предков, о которых напомнил в своем выступлении товарищ Сталин, явившиеся по зову народному на защиту нашей древней столицы.

Необычным в этом ответе было то, что я до этого знал П. А. Артемьева как человека далеко не сентиментального, мыслящего рационально и высказывавшего свои мысли, пожалуй, даже несколько суховато. А здесь если и не лирика, то вдохновение, душевный подъем просматривались достаточно отчетливо. [89]

А Павел Артемьевич, опять немного помолчав, добавил:

- Незабываемое событие и незабываемое зрелище!

Как известно, 15-16 ноября командование немецко-фашистских войск начало новое наступление на Москву. Советские войска на каждый маневр гитлеровцев отвечали контрманевром, на каждый удар - контрударом. Потерпев неудачу на северных и южных подступах к столице, противник 1 декабря осуществил отчаянную попытку прорваться к Москве в центре обороны Западного фронта. Враг нанес сильные удары в районе Наро-Фоминска и несколько потеснил оборонявшиеся здесь советские дивизии. Потеряв в ходе упорных и напряженных боев почти половину танков, гитлеровцы повернули на восток, в район станции Голицыне. Однако и эта попытка довести до победного завершения операцию «Тайфун» закончилась провалом.

Подтянув свежие силы, использовав резервы 33-й и 5-й армий, советское командование подготовило сокрушительный контрудар, в результате которого наши войска не только восстановили положение, но и улучшили свои позиции.

...Рубеж, которого противнику удалось достигнуть 2 декабря, оказался пределом его наступательных возможностей. Гитлеровские соединения с танками и артиллерией буквально метались с одного участка на другой в поисках слабого места в обороне защитников Москвы. Но теперь все удары врага повсеместно заканчивались неудачей.

Под влиянием успехов наших войск под Каширой, Дмитровом и Яхромой, под Белым Растем, Красной Поляной и Крюковом, под Кубинкой гитлеровское верховное командование вынуждено было отдать приказ о переходе к обороне северо-западнее Москвы с 5 декабря, а с 8 декабря - по всему советско-германскому фронту. Но было уже поздно! Советские войска перешли в решительное контрнаступление, и «непобедимое» воинство Гитлера сперва попятилось, а затем и обратилось в бегство, оставляя на поле боя тысячи убитых, раненых, боевую технику и имущество...

* * *

В конце декабря, когда военная ситуация под Москвой решающим образом изменилась в нашу пользу, пришла пора подвести итоги важнейшего этапа в жизни [90] МВО и Московской зоны обороны. Этим вопросом и занялись коммунисты зоны на своей первой партконференции.

Конференция открылась 26 декабря. В ее работе приняли участие А. С. Щербаков, председатель исполкома Моссовета В. П. Пронин, секретари Московского комитета партии, руководители исполкома Московского областного совета, представители Главного политического управления Красной Армии.

С докладом «Об итогах работы и основных задачах парторганизации Московской зоны обороны» Военный совет поручил выступить мне. Тогда же, при обсуждении основных положений доклада, Военным советом было рекомендовано сосредоточить главное внимание на вопросах боевой готовности войск МЗО, на анализе недостатков в организации боевой подготовки личного состава, партийно-политической работы в частях и соединениях.

Доклад, выступления командующего П. А. Артемьева, начальника политуправления Н. М. Миронова настроили делегатов на самокритичное рассмотрение итогов своей работы, на глубокий всесторонний анализ положения дел в частях и соединениях.

Выступавшие говорили о боевых подвигах защитников столицы, приводили примеры, на которые следует равняться, прямо и принципиально вскрывали недостатки, предлагали пути к их быстрейшему устранению. С большим интересом делегаты конференции выслушали выступление секретаря парторганизации 250-го зенитно-артиллерийского полка старшего политрука Артемова, рассказавшего, как коммунисты этой части помогали командирам повышать эффективность борьбы с фашистской авиацией, добиваться высокой организованности, дисциплины, развивать чувство ответственности бойцов за образцовое выполнение воинского долга. В этом полку за шесть месяцев войны было принято в члены ВКП(б) 40 человек, в кандидаты - 125, во всех подразделениях созданы партийные организации, партийные группы.

В выступлениях начальника политотдела 5-й Московской стрелковой дивизии батальонного комиссара И. И. Белова, начальника политотдела МЗО полкового комиссара Я. И. Чистогова, ответственного редактора окружной газеты «Красный воин» полкового комиссара Я. М. Ушеренко и других резко критиковалась деятельность тех политработников, которые, ограничиваясь разноской газет и читкой сводок Совинформбюро, решением [91] не имеющих к ним отношения административно-хозяйственных вопросов, не проявляли в то же время инициативы в своей главной работе.

Командующий II. А. Артемьев в своем выступлении призвал собравшихся не успокаиваться на достигнутом и от подготовки одиночного бойца переходить к планомерной и всесторонней подготовке подразделений, частей и соединений, уделив особое внимание обучению наступательным действиям и управлению в бою, поднять качество подготовки соединений МЗО на уровень лучших кадровых, ибо не далеко то время, когда Московские дивизии дойдут по нелегким дорогам войны до нашей полной победы.

На конференции Военный совет выразил благодарность всем работникам военкоматов Московского военного округа, самоотверженно выполнившим свой долг, всему личному составу комендантской службы, бойцам, командирам и политработникам Особой Московской стрелковой дивизии особого назначения НКВД им. Ф. Э. Дзержинского, обеспечившим строгий порядок и спокойствие в столице и прилегающих районах.

Партийная конференция в своем решении записала торжественное обязательство превратить подмосковные рубежи в еще более могучий бастион и подготовить части к выполнению любого задания партии и правительства.

Все выступавшие на конференции с вдохновенными словами благодарности обращались к родной партии, к ее Центральному Комитету - организатору победы наших войск у стен столицы.

Разгром немецко-фашистских войск под Москвой положил начало коренному повороту в ходе войны. Героические действия Красной Армии воочию убедили весь мир в том, что есть сила, способная дать сокрушительный отпор агрессору. Этими действиями была развеяна легенда о непобедимости фашистского воинства. Советский народ полностью разрушил надежды правящих кругов фашистской Германии на молниеносное осуществление своих военных намерений. Победа под Москвой имела большое международное значение. Укрепилась антигитлеровская коалиция, ослаб блок фашистских государств, воздержались от вступления в войну правительства Турции и Японии, еще больший размах приобрело освободительное движение порабощенных народов Европы. [92]

...Дивизии противника, разбитые наголову, обращенные вспять в ходе контрнаступления и общего наступления, вынуждены были откатиться на 100 и более километров. По всем данным, которыми мы располагали, возобновление наступления противника на Москву в зимних условиях исключалось. Однако не вызывало сомнений и то, что гитлеровская клика не смирится с поражением, предпримет все от нее зависящее для восстановления своего пошатнувшегося военно-политического престижа.

Учитывая достаточно реальные перспективы повторения удара на Москву, как только враг сочтет это для себя возможным, Ставка Верховного Главнокомандования предписала Военному совету Московского военного округа и Московской зоны обороны осуществить ряд мероприятий по дальнейшему значительному укреплению Можайской линии обороны.

С другой стороны, Московский военный округ оставался одним из главных центров подготовки войск для фронта, что выдвигало перед его командованием и политорганами очередную группу неотложных задач. Однако все это уже входило в рамки повседневной и естественной для военного времени напряженной деятельности руководства тылового округа. Правда, теперь его название «Московский» было овеяно и боевой славой. [93]

Дальше