Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава пятая.

Восемнадцатый год

1

Одесса эвакуировалась. Но, разумеется, не вся. Холеные буржуа в цилиндрах, смокингах и накрахмаленных манишках, черносотенные молодчики и переодевшиеся золотопогонники, еще вчера поджимавшие хвосты в подворотнях, упитанные купчики — борода лопата — в старомодных темных поддевках со сборками, а с ними и поборники «полной демократии» — меньшевистские златоусты — все, кому рабочая власть оказалась не по нутру, заметно оживились, осмелели на одесских проспектах, предвкушая удовольствие от скорой встречи со вчерашними врагами. Пусть немцы, лишь бы не диктатура этой неуемной черни, этих бушлатников, этих вечно недовольных докеров. Но «эти самые» знали, почему их так провожают. Они и не рассчитывали на что-то другое, а уверенно грузили на корабли и пароходы ценности Одессы: хлеб, металл, а напоследок — и нехитрый скарб своих первых, ставших родными советских учреждений.

Перед отъездом в Москву нам, бывшим членам армейского комитета, посоветовали в Румчероде запастись провиантом.

— Товарищи, — объявил нам бывший тыловик Простосинский, — Румчерод распорядился выдать каждому делегату часы на память.

Мы пошли на эвакуирующийся склад, честь по чести расписались в ведомостях и получили модные по тому времени механизмы Павла Буре.

До Николаева добирались пароходом, а оттуда до Москвы — поездом. После того как гайдамаки были рассеяны, их бесцеремонные шайки всадников уже не беспокоили поезда, шедшие по Украине. Ехали мы без приключений, в разговорах почти все время мусолили одну [107] и ту же тему, которой жила страна, — надо было или не следовало подписывать Брестский мир.

Откроем на минуту труднейшую страницу истории нашей Родины. Состояние войны с Германией, ее союзниками, как известно, мешало упрочению Советской власти. С первых же дней партия повела борьбу за всеобщий мир без аннексий и контрибуций. Но Антанта отказалась от мира: ей нужна была война. Тогда наше правительство, выполняя волю народа, подписало перемирие с немцами и начало переговоры о заключении мирного договора. Германские империалисты, пользуясь создавшейся в России обстановкой, предложили грабительские, унизительные условия. Принятие их означало закабаление захваченных немцами Польши, Литвы, части Латвии, Белоруссии; с помощью буржуазных националистов из Украинской рады империалисты стремились оторвать от Советской России и Украину. Чтобы спасти Советскую республику, надо было пойти и на этот вынужденный мир. Старая армия развалилась и противостоять немецким войскам не могла, а новую мы создать еще не успели. Нужна была мирная передышка, чтобы Советская власть накопила силы. Пуще всего боялись этого свергнутые эксплуататоры и их верные холуи — эсеры и меньшевики. Они злобно выступили против мирных усилий нашего молодого государства, рассчитывая, что, продолжив войну, оно попадет в ловушку и сломает себе шею.

Весь конец семнадцатого и начало восемнадцатого года прошли в острейшей борьбе Ленина за немедленное заключение сепаратного, пусть самого аннексионистского мира. Этому препятствовали Троцкий и «левые коммунисты» во главе с Бухариным и его единомышленниками. Мастера благовидной, уходящей от сути дела фразы, они разглагольствовали о том, что в Германии в ближайшее время разразится революция и немцы наступать все равно не смогут. В правительстве же и в Советах борьбу против ленинской политики мира вели левые эсеры, являвшиеся тогда временными и ненадежными союзниками. Последние в свою очередь втайне блокировались по этому же вопросу с правыми эсерами и меньшевиками, которые также до 14 июня 1918 года входили в некоторые Советы и даже во ВЦИК.

В этих сложных и трудных условиях Троцкий, возглавлявший предпоследнюю советскую мирную делегацию в [108] Брест-Литовске, несмотря на прямую директиву ЦК РКП(б) и Совнаркома, повел себя как предатель и отказался подписать мирный договор на германских условиях. Пресловутая тактика «ни мира, ни войны» привела к тому, что германские империалисты разорвали соглашение о перемирии и 18 февраля начали военную интервенцию. Понадобилось всего несколько дней, чтобы кайзеровские войска заняли всю Латвию и Эстонию, значительную часть Белоруссии и Украины, Псков и другие города, создав реальную угрозу не только Петрограду, но и всей Советской республике. Новые переговоры о мире возобновились по настоянию В. И. Ленина только в конце февраля 1918 года. Когда немецкие оккупанты предъявили новый ультиматум, Чичерину, возглавлявшему последнюю делегацию, пришлось подписывать мир на еще более унизительных условиях — оставить неприятелю всю Прибалтику, Белоруссию, Украину и Финляндию.

Как теперь ликвидировать последствия ужасного мира? К этому были устремлены наши думы. Ехавшие с нами левые эсеры, в частности Дегтярев, рьяно стояли за революционную войну, бурно выражая свои в ту пору вполне понятные чувства. Мы с Кагановичем старались умерить его пыл, показать, что революционную войну можно вести лишь при условии, когда для этого имеются реальные силы. Тогда Дегтярев стал превозносить партизанскую борьбу, которая может вспыхнуть в тылу наступающих немцев. Дебаты велись до той минуты, пока наш оппонент не сошел на нужной ему станции где-то под Киевом.

Курский вокзал, куда мы приехали, был забит пассажирами. Люди спешили кто куда: в продовольственные пункты, за кипятком, на посадку в поезда. Многие сидели сутками на узлах. Вагоны набивались пассажирами до отказа, к выходу можно было пробиться чуть ли не по головам. И каким уютным показалось после вокзала общежитие на Садово-Каретной, где нам отвели койки с матрацами и белыми простынями! Сущий рай! Как ни хватали столицу за самое горло мокрая мартовская стужа и длинные очереди за хлебом, люди не сдавались. В говорливом потоке москвичей мы сразу же двинулись искать мандатную комиссию съезда. Она размещалась в доме, расположенном поблизости от здания Большого театра. Оформив полномочия, узнали, что как раз в это [109] время там собралась фракция большевиков. Направились туда.

При входе в зал, где заседала фракция, я увидел сослуживца Сашу Писарева: вместе с ним мы были членами бюро парторганизации Суджанского полка. Обнялись. Писарев вкратце сообщил, что покинул полк полгода назад и теперь работает в аппарате ЦК партии.

— Впрочем, сейчас не до рассказов, Егор, — многозначительно сказал Саша, понизив голос. — Проходи, послушай, о чем говорят в зале. О Брестском мире. Такая, брат, загвоздка. Жаль, что опоздали, товарищи южане. Ведь уже выступил он. Всего минут пять тому назад. Видишь, сидит в президиуме за столом...

Подталкиваемый Сашей под локоть, я тихонько прошел в просторный зал, заполненный почти до отказа, и стал осматривать людей, сидевших в президиуме. Конечно, Писареву можно было не называть его. Во всех уголках России трудовые люди уже успели создать его зримый образ. И, надо сказать, каждый на свой лад. Не обходилось, конечно, без преувеличений, подчас даже несуразных, которыми охотно пользовались в своей борьбе с Лениным наши недруги. Но в целом образ Ленина, созданный народом, был обаятельным и, прямо скажем, притягательно романтичным. «Душевный, простой, умница. И слова не скажешь, а он уже твои мысли знает», — вспомнились слова одного питерского рабочего, приехавшего на Румынский фронт.

Однако этот, казалось бы, устоявшийся образ был отличен от того живого Ленина, который в тот мартовский день сидел за столом, внимательно слушая всех выступающих. Обыкновенный, земной, он вместе с тем обладал особой притягательной силой, казался самым близким и дорогим человеком. Как же мы досадовали на себя за то, что опоздали его послушать!

А неизбежные истины утверждались тогда в острой борьбе. Фракция большевиков приняла решение ратифицировать Брестский договор. За это было подано 453 голоса, но 36 были против и 8 делегатов воздержались.

Во время перерыва я нашел Писарева и попросил его объяснить, почему отдельные члены ЦК, казалось бы видные деятели, не считают для себя обязательным защищать решения VII съезда партии по вопросу о Брестском договоре. Эту ли закавыку Писарев имел в виду? Александр [110] перешел на деловой тон и, впервые назвав меня по имени и отчеству, сказал:

— В партии есть группа «левых коммунистов», не согласных с решением седьмого съезда. Вот они и пытаются опротестовать его перед членами нынешней фракции, чтобы воспрепятствовать ратификации договора съездом Советов.

«Фракция во фракции», — с горечью подумал я. Писарев рассказал, что вопрос о мире вот уже несколько месяцев не сходит с повестки дня заседаний ЦК партии. Ленинской позиции противостояли сторонники Бухарина, выступавшие за революционную войну, и Троцкий. Были дни, когда Ленин оказывался в меньшинстве, проявляя величайшую выдержку.

Но никто из осведомленных друзей не мог ввести нас в курс событий так, как это сделал сам Чрезвычайный съезд Советов.

Заседания IV Чрезвычайного Всероссийского съезда Советов проходили в Большом театре. На съезде присутствовало 1204 делегата с правом решающего голоса. Преобладали представители большевиков — 795. На втором месте по численности посланных делегатов были левые эсеры — 284. Кроме того, прибыло 80 человек с совещательным голосом, в том числе и автор этих строк.

14 марта Большой театр задолго до открытия съезда был буквально осажден массой людей. Произошло много волнующих встреч товарищей по борьбе. Съезд открыл Я. М. Свердлов, появившийся, если не ошибаюсь, в своей обычной кожаной куртке. В помещении было прохладно, и многие сидели в верхней одежде.

В президиум избрали 15 большевиков, 5 левых эсеров и одного меньшевика. Утвердили повестку дня: 1) ратификация Брестского договора; 2) перенесение столицы; 3) выборы.

С информацией по первому вопросу выступил заместитель Наркома иностранных дел Г. В. Чичерин. Около получаса он рассказывал об условиях Брестского договора, текст которого был роздан нам накануне. Для Большого театра голос Чичерина оказался слабым — его почти не было слышно. К тому же в зале стоял шум, с которым председателю трудно было сладить. Выкрики меньшевиков, эсеров и других противников Брестского договора прерывали Чичерина несколько раз. [111]

Затем с докладом по этому вопросу выступил В. И. Ленин. Тогда я и услышал впервые выступление вождя трудящихся. Впоследствии я много раз видел и слышал Владимира Ильича, даже разговаривал с ним, но это его выступление особенно крепко врезалось в память.

Объявление председательствующего о том, что слово предоставляется товарищу Ленину, было встречено бурными аплодисментами большевиков и злобными выкриками и свистом меньшевиков, социалистов-революционеров и других противников договора.

Но напрасно усердствовали меньшевики и эсеры. Неприкрытая злоба противников еще больше сплачивала сторонников Ленина. Мы жадно ловили каждое его слово, внимательно следили за энергичными жестами Ильича, его взглядом и выражением лица.

Досадно, что, имея в руках розданные делегатам блокноты и карандаши, мы не позаботились о том, чтобы подробно записать личные впечатления о Ленине и его облике, детали реакции делегатов на его выступление. Да и беглые записи со временем затерялись. А как бы пригодились они сейчас!

Свой доклад о ратификации договора Ленин произносил не с трибуны, а спокойно прохаживаясь по сцене. В одной руке он держал небольшой блокнот, в который изредка заглядывал, а другую то засовывал в карман брюк или за вырез жилетки, то закидывал за спину. Выразительно жестикулируя, Ленин усиливал впечатление от сказанных им слов. Он говорил быстро — по подсчетам стенографисток от ста до ста двадцати слов в минуту, — но каждое из них доходило до слушателей. Вначале шум и выкрики правого крыла прерывали речь Владимира Ильича, но вскоре сильный голос вождя, а главное, убедительность выступления заставили всех внимательно слушать его. И партер и ярусы театра запестрели трубками, свернутыми из газет. Делегаты прикладывали их к ушам, чтобы лучше слышать Ленина.

Временные отступления перед хищниками международного капитала не поколебали нашей уверенности в правильности политики большевистской партии и триумфе Советской власти. Владимир Ильич снова провел аналогию между Брестским договором и Тильзитским миром, который в свое время завоеватель Наполеон навязал прусскому и германскому народам. Но это сравнение не [112] только не удручило нас, а, наоборот, еще больше утвердило уверенность каждого в нашей конечной победе. Владимир Ильич вдруг открыл нам истину: по сравнению с тяжелыми условиями, в которые попали немцы сто с лишним лет тому назад, трудная обстановка, в которой происходит упрочение Советской власти, при всей похабности навязанного ей мира, более благоприятна. Октябрьская революция имеет величайшего союзника во всех западноевропейских странах в лице международного социалистического пролетариата. Он непременно поможет ей.

Многое из того, о чем мы спорили в вагоне, показалось теперь несуразным, а левые фразы о революционной войне выглядели жалкими. Ведь эти фразы были характерны и для других революций, когда они переживали тяжелые моменты. Наша революция столкнулась с силами международного империализма, и мир, в какой-то мере подобный Тильзитскому, стал неизбежной реальностью. Пустые фразы в этот период были особенно нетерпимы.

В те дни история делала семимильные шаги. На съезде Ленин дал понять нам, что наступил поворот от русской революции к европейской, которая будет проходить с гораздо большими трудностями. И вождь партии убедил нас в этом. К событиям надо подходить не с чувственной, а с исторической точки зрения. Русская буржуазия, желая нашего поражения, толкает нас на революционную войну. Враги хотят, чтобы Советская власть попала в западню. За «эту революционную войну стоят люди, которые в то же время, от кадетов до правых эсеров, встречают немцев при их наступлении и торжественно говорят: вот немцы, и пускают своих офицеров гулять с погонами в местностях, занятых нашествием германского империализма»{39}.

Очень убедительно Владимир Ильич разоблачил клеветнические фразы наших недругов о том, что мы якобы предали Украину и Финляндию. Он подчеркнул, что с подписанием Брестского мира финляндские друзья получили передышку, помощь, а не гибель.

После Ленина с докладом выступил левый социалист-революционер Б. Д. Камков {40}. Сперва он для вида слегка [113] покритиковал правых эсеров и меньшевиков за участие их в правительстве Керенского и за соглашательство с Францией, Англией и Америкой, но в основном его речь была направлена против ратификации Брестского договора. В заключение Камков заявил, что ввиду несогласия с Брестским договором представители левых социалистов-революционеров выходят из состава Советского правительства. Соглашение с левыми эсерами о сотрудничестве с Советским правительством было расторгнуто.

Ленин в заключительном слове не стал отвечать на очевидные провокационные выпады эсеров и меньшевиков, а подверг особенно резкой критике содоклад Камкова. Тот, находясь в партере, несколько раз подавал с места, и довольно громко, реплики, но Ленин не реагировал на них. Тогда Камков вскочил и, размахивая газетой, начал что-то кричать, стараясь заглушить голос Ленина. Председательствующий принялся наводить порядок.

Владимир Ильич, продолжая критиковать выступление Камкова, привел его вопрос относительно срока передышки и с лукавой усмешкой заметил: «Один дурак может больше спросить, чем десять умных ответить». Ответ Ленина вызвал аплодисменты в зале.

Как известно, 15 марта IV Чрезвычайный Всероссийский съезд Советов 724 голосами против 276 при 118 воздержавшихся ратифицировал Брестский мирный договор. Такова была сила ленинских доводов.

Делегатов-одесситов особенно порадовала осведомленность В. И. Ленина. В заключительном слове Владимир Ильич, призывая не поддаваться на всякие провокации, заметил, что ему хорошо известно, почему ликовала буржуазия в Пскове и Одессе, чему радовалась буржуазия винниченков, украинских керенских, церетели и черновых. Мы еще ехали с Юга в Москву, а Ленину, оказывается, было уже известно о том, что происходило в Одессе. Так и хотелось в тот же миг крикнуть меньшевикам, которые больше всего распространялись о «хаосе» в столице: «Будьте покойны, господа, Москва никогда не потеряет верного руля».

Время, как показал Ленин, действительно работало на нас. Брестский мир не оправдал надежд германского империализма. Все больше немецких солдат узнавали правду о Советской власти, о том, что отобранная у помещиков земля бесплатно роздана тем, кто ее обрабатывает, о том, [114] что фабрики и заводы перешли под контроль рабочих. И в германских воинских частях появились революционные организации.

В ноябре 1918 года в Германии вспыхнула революция. Хотя рабочие и крестьяне не одержали там полной победы, но своим подвигом они оказали большую помощь молодой Советской стране. Наши надежды на поддержку со стороны пролетариев других стран оправдались. Решением от 13 ноября 1918 года ВЦИК аннулировал все условия Брестского договора. Недействительными стали и обязательства Советской власти об уплате контрибуции и о чудовищных территориальных уступках.

Надо быть гением, чтобы все это предвидеть. Владимир Ильич Ленин был именно таким провидцем.

2

Дом, в котором я проживаю{41} в Москве у Большого Каменного моста (улица Серафимовича, 2), храпит тепло многих былых встреч. У его подъезда на стенах кроме мемориальной доски в память о человеке, чьим именем названа улица, такими же реликвиями увековечены Г. И. Петровский, Е. Д. Стасова, М. Н. Тухачевский, II. Н. и О. Б. Лепешинские, П. П. Постышев, Г. М. Димитров, М. Г. Цхакая, К. И. Николаева. В разные годы они жили здесь, вот так же, как я теперь, выходили на Берсеневскую набережную, любовались центром столицы — Кремлем или спешили туда по делам.

Но есть одна надпись на мраморе, которой хочется коснуться именно сейчас по ходу воспоминаний: «В этом доме жил с 1938 по 1948 год председатель Военно-революционного комитета в Петрограде в октябре 1917 г. выдающийся организатор Красной Армии Николай Ильич Подвойский». Когда я смотрю на барельеф Николая Ильича, он, словно живой, встает в моей памяти: стройный, чуть выше среднего роста, с усиками и бородкой клинышком, с пытливым прищуром глаз. Военная форма очень шла ему.

Вся четверка недавних членов комитета 6-й армии сразу после IV съезда Советов была приглашена к Подвойскому. Тогда он являлся председателем Всероссийской [115] коллегии по формированию частей Красной Армии. Ознакомившись с нашими анкетами, Николай Ильич сказал:

— Из четырех товарищей три бывших офицера, партийца. К тому же имеется опыт формирования. — Немного помолчал и задумчиво добавил: — Да это же сущий клад! Куда же вас послать?

— Нельзя ли, — робко заметил я, — всех четверых направить в одно место?

— Думаете, дела пойдут лучше? — переспросил он. — Это еще как сказать. — И снова задумался. — Хорошо, прикинем, где вы нужней, — заключил он. — Ждите. Вызовем.

На вид Подвойскому, при всей его стройности, можно было дать лет сорок, хотя тогда ему исполнилось тридцать восемь. Дали знать о себе бессонные ночи, скудное питание и, конечно же, трудности прожитых лет. Став на рубеже века (в 1901 году) социал-демократом, он совсем молодым{42} окунулся в революционную работу на Украине, потом вел ее в Ярославле, Иваново-Вознесенске, Костроме, Баку, Петербурге и других городах. В 1905 году он бежал из ссылки и эмигрировал за границу. Но вскоре вернулся в Петербург и находился в подполье, участвовал в организации газет «Звезда» и «Правда». Потом его снова арестовали, и до Февральской революции он просидел в тюрьме.

Участие в боях с царскими войсками и полицией позволило Николаю Ильичу приобрести определенный военный опыт. Этот, казалось бы, сугубо штатский человек в 1917 году руководил военной организацией при ЦК партии, был председателем Военно-революционного комитета, одним из организаторов отпора мятежникам Керенского — Краснова. Именно ему, Подвойскому, ЦК партии, Ленин поручили создание Народного комиссариата по военным делам, Всевобуч и, наконец, пост председателя Всероссийской коллегии по формированию частей Красной Армии.

И вот нас снова вызвали к Подвойскому. Не успели мы переступить порог его кабинета, как он встал и шагнул нам навстречу.

— Вот наступил и ваш черед, — негромко сказал Николай Ильич, пожимая нам руки. — Вы, конечно, привыкли [116] служить в регулярной армии, считаете ее более крепкой военной организацией. Все это так. Без такой организации и нам, по-видимому, не обойтись: над республикой все сильнее сгущаются тучи. А обстановка вынуждает нас пока громить белых добровольческими отрядами. Иные создавать еще рано. Вот расформируем до конца старую армию, вернется в село мужик, разомнет на ладошке землю, почувствует, что ему дала Советская власть, и неизбежно придет к выводу, что завоеванное надо защищать. Работа эта, как видите, идет полным ходом. К тому времени мы органы военного управления создадим. К принципу обязательной воинской повинности народ сам вернется. Без регулярной армии трудно будет выстоять. Ленин это прекрасно знает. — Добродушно улыбнувшись, Николай Ильич заключил: — Будете пока, как и прежде на Юге, формировать части на добровольных началах. Порядок и условия, надеюсь, вам ясны? Все вы назначены в Уральский военный округ.

В Екатеринбург{43} мы прибыли в апреле. Тогда он считался уездным городом Пермской губернии, но был уже крупным железнодорожным узлом. После 3-го областного съезда Советов уральских губерний, состоявшегося 24 января 1918 года, он стал центром Уральской области, в которую вошли Пермская, Уфимская, Вятская и Оренбургская губернии.

Декретом Совнаркома от 8 апреля 1918 года для формирования Красной Армии, обучения трудящихся военному делу, учета годного к службе населения были учреждены волостные, уездные, губернские и окружные комиссариаты по военным делам. Комиссариат Уральского областного военного округа возглавил профессиональный революционер, член партии с 1903 года Ф. И. Голощекин. Военными комиссарами стали также С. А. Анучин и Н. И. Уфимцев, а военруком — бывший генерал царской армии Д. Н. Надежный.

Обстановка в Екатеринбурге оставалась крайне напряженной. На Урале насчитывалось около 4000 левых эсеров. В мае они собрали конференцию и, одобрив выход Камкова и К° из правительства, открыто перешли в лагерь врагов Советской власти и новой армии.

Среди самих большевиков бушевали фракционные [117] страсти. После VII съезда партии, принявшего решение о ратификации Брестского мирного договора, «левые коммунисты» Преображенский, Сафаров и другие поместили в «Уральском рабочем» ряд статей, крикливые названия которых говорили сами за себя: «Легенды о передышке», «На опасном пути», «За революционную войну». Чтобы отразить их атаки на решения VII съезда партии, нам поневоле пришлось снова включиться в дискуссию. На IV областной конференции, открывшейся 25 апреля, «левые коммунисты» даже взяли верх: провели резолюцию, осуждающую ратификацию Брестского договора. И это тогда, когда он уже был ратифицирован съездом Советов.

Основные белоказачьи войска атамана Дутова к апрелю были разгромлены, а их остатки бежали в Тургайские степи и до мая 1918 года не проявляли активности. Несмотря на козни эсеров, обстановка в Приуралье позволяла формировать Красную Армию. Мы и занялись вплотную решением этой задачи. По командировкам окружного военного комиссариата наши люди выезжали в уезды и помогали местным работникам создавать на заводах и фабриках добровольческие отряды Красной Армии. Организовывались также дружины для обучения населения военному делу. Из них затем формировались армейские подразделения. Учебу вели военруки, выделенные из наиболее подготовленных солдат и младших командиров, в основном фронтовиков.

Попытались привлечь к этому делу бывших офицеров. Филипп Иванович Голощекин, собрав их, призвал до конца признать непобедимую силу рабоче-крестьянской власти и добровольно вступить в ряды Красной Армии. Затем на собрании выступил бывший генерал Надежный.

— Против кого будет воевать Красная Армия? — раздался голос из зала.

Все насторожились, некоторые ухмыляются. Что-то ответит «бывшим» тоже «бывший» Надежный. Тот решил ударить по военной струнке.

— Вы офицеры и обязаны знать уставы, — сказал он. — В уставах всех армий мира указывается, что основная их задача — защищать свою страну от внешних и внутренних врагов.

— Хитро, но неубедительно! — раздалась снова реплика из зала. — А кого вы считаете внутренним врагом нашего государства? [118]

Надежный и все мы почувствовали, что какая-то часть сидящих в зале завтра же и будет ярым внутренним врагом.

— Это уже дело политики, — дипломатично ответил Надежный, — а мы сюда собрались заниматься не политикой, а вопросами организации Красной Армии. Нам нужна армия, а внешних и внутренних врагов укажет нам правительство.

— А нам хочется поговорить о политике, — снова, но уже настойчиво прозвучал чей-то голос.

Пришлось вторично выступать Филиппу Голощекину. Не скрывая своей антипатии к инакомыслящим, он в конце своей речи прямо заявил:

— А мы заставим и вас защищать Советское государство.

Ответ прозвучал несколько странно. Собрание оказалось всего лишь разведкой. И действительно, из сотни собранных офицеров ни один не изъявил согласия добровольно вступить в ряды Красной Армии.

Сам же бывший царский генерал Надежный стал сознательно служить новой России. В 1919 году он командовал нашими войсками под Петроградом в боях против Юденича. В мирное время он до конца своей жизни преподавал военные дисциплины в советской военной академии.

* * *

...Первые части Красной Армии на Урале создавались по-разному. Так, 16 декабря 1917 года сюда прибыл из-под Риги 17-й Сибирский стрелковый полк. В период керенщины контрреволюция расстреляла 16 большевиков этой части. В октябрьские дни ее солдаты все, как один, перешли на сторону Советской власти. Названный 17-м Уральским, полк стал первой регулярной частью Красной Армии на Урале.

Под руководством Реввоенсовета Уральского военного округа части формировались губвоенкоматами. Из коренных жителей Приуралья мы создали 1-й Уральский полк, который размещался в Екатеринбурге. 12 мая 1918 года он был отправлен на фронт сражаться против новых банд атамана Дутова.

Типична история возникновения 1-го Екатеринбургского полка, которым я впоследствии командовал. В город [119] пришла весть о победе вооруженного восстания в Петрограде. 28 октября рабочие Сысертского завода взяли власть в свои руки и начали создавать цеховые отряды Красной гвардии. Потом они были сведены в красногвардейскую сотню, которую возглавил рабочий Кузьма Иванович Темерев. После кратковременного военного обучения это подразделение приняло боевое крещение в борьбе с бандами Дутова и, разгромив их, вернулось на родной завод.

Но вскоре у ворот города появился новый враг: белочехи. На тракте Челябинск — Екатеринбург был создан сводный отряд П. И. Жебенева, в который наряду с другими вошла и сотня сысертской Красной гвардии. Из добровольцев завода стали формироваться новые воинские подразделения. Сюда стала прибывать и молодежь из окрестных селений. Деревня Верхобоевка, например, дала 12 бойцов, а в селе Арамиль организовался даже отряд из 57 человек. Командовал им В. Е. Горчаков. Сысертские отряды Красной гвардии послужили основой для формирования 1-го Екатеринбургского полка. Его вторая рота состояла из рабочих Арамилъской суконной фабрики. Первым командиром части избрали Андрея Трофимовича Кочеткова, бывшего унтер-офицера царской армии, а первым комиссаром — солдата Федора Федоровича Болотова, выходца из крестьян деревни Кожукель Челябинской области.

Таким же образом в мае формировались 2-й и 3-й полки в Екатеринбурге, 4-й в Шадринске, 5-й — в Камышлове, 7-й — в Перми. Воинские части создавали рабочие Вятки, Уфы, Челябинска и других городов.

Страна уже переходила к обязательной воинской повинности, о которой говорил нам Подвойский. В постановлении ВЦИК от 29 мая 1918 года об обязательном наборе в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию указывалось, что переход от добровольческой армии к всеобщей мобилизации рабочих и беднейших крестьян настоятельно диктуется всем положением страны, необходимостью отражения внешней и внутренней контрреволюции. 12 июня Совнарком РСФСР объявил первый призыв пяти возрастов в трех военных округах, в том числе и в Уральском. Эта мобилизация и положила начало созданию той регулярной армии, о которой шла речь на приеме у Подвойского в Москве. [120]

Можно назвать полки, но никак не перечесть подвиги заводских рабочих, героев-добровольцев и тех, кто помогал им громить врагов. Пленных тогда ни враги наши, ни мы еще не брали. Добровольцы шли в бой, хорошо зная, что в случае неудачи они не получат пощады точно так же, как не дадут сами ее. Око за око, жизнь за жизнь. И только так. Когда я думаю об этом, передо мной всегда встает образ одного из старейших коммунистов города Троицка товарища Иванова, а вместе с ним и того, кто рассказывал о нем сначала в беседе со мной, а потом в статье, напечатанной в газете «Уральский рабочий» за 19 октября 1918 года. Я имею в виду одного из моих боевых друзей — Николая Гурьевича Толмачева, прославленного героя-политработника. Иванов в период борьбы с дутовщиной был председателем комитета небольшой железнодорожной ветки, а Толмачев — комиссаром одной из дружин алапаевских рабочих. Николай близко сталкивался с советскими железнодорожниками и знал, чего стоила им работа в тех условиях. Казаки очень часто портили путь, выводили из строя связь, терроризировали рабочих и служащих. Топлива не хватало, а созданным воинским отрядам требовался транспорт для постоянных передвижений. Оборудовались и бронепоезда. Революционный дорожный комитет во главе с Ивановым прилагал огромные усилия для обеспечения бесперебойных перевозок, организовал дружину по охране пути, которая участвовала в отражении налетов белоказаков.

После занятия Троицка белоказаки выследили Иванова и арестовали. Над ним учинили суд. Товарищ Иванов отказался от всяких объяснений и защиты, а когда палачи приговорили его к смерти, он смело бросил им в лицо: «А все-таки вам, гады, у власти не быть!» Так умели умирать рабочие за Советскую власть. Из таких Ивановых прежде всего и формировались добровольческие отряды и полки.

...Много лет спустя, когда разразилась Великая Отечественная война, я по дороге с фронта в наркомат заглянул домой. И вдруг встречаю на улице Николая Ильича Подвойского. Разговорились, вспомнили и о том, как на Урал одесситов посылали.

— А ведь я тогда и с инспекцией там бывал, — сказал Подвойский.

— Жалею, что не встретил вас, — ответил я. [121]

— Почему?

— Помню, много сложных вопросов скопилось. Как-никак создавали первые регулярные полки. Красная Армия и старая царская отличались друг от друга как небо и земля.

— Это так.

С тех пор наши встречи стали регулярнее. Николай Ильич многое вспоминал за чашкой чая, в том числе и то, как в сорок первом лично участвовал в земляных работах, в создании оборонительных рубежей на подступах к Москве. Не раз вспоминались и первые полки.

3

Вместе с Простосинским мы прибыли в Челябинск. Нам поручили проинспектировать местный военный комиссариат. Главным объектом проверки являлся Всевобуч. Военруком в то время здесь работал бывший подполковник царской армии Садлуцкий. Познакомились. Он предложил остановиться у него. Проживал военрук в доме владельца нескольких мукомольных мельниц на Каме и торговца мукой.

— Увидишь хозяина — присмотрись, — бросил он, когда мы вышли из военкомата. — Душа нараспашку.

Хозяином оказался крепкий мужчина лет шестидесяти. В большом двухэтажном доме он жил один с прислугой.

— Все к вашим услугам, господа товарищи. Библиотека уж какая есть, — запричитал бывший «отец» города, разглаживая жиденькую бородку. — Пожелаете, можно сесть и за пианино-с. Только соловья, говорят, баснями не кормят. Не угодно ли с дороги подкрепиться?

Наше молчание было знаком согласия. А старик все причитал:

— Чем бог послал, господа товарищи, чем бог послал... Эй, Оксана, накрывай гостям!

Запасы торговца, по всему было видно, еще не иссякли.

Не успели мы расположиться за столом, как к Садлуцкому заявился Василий Константинович Блюхер. Несколько раньше он тоже останавливался в этом доме.

— Проездом на фронт, — коротко пояснил Блюхер. — Пока поезд стоит, думаю, заскочу к вам.

Я и Простосинский были уже знакомы с Василием Константиновичем. Несколько дней назад, 10 мая, на совещании [122] у областного военного комиссара мы слушали его доклад о боевой обстановке на дутовском фронте. Василий Константинович обоснованно доказывал, что атаман накапливает силы и будет угрожать Оренбургу. Тогда я было решено для борьбы с бандами Дутова направить в распоряжение Блюхера из Екатеринбурга только что сформированный 1-й Уральский полк Красной Армии, из Челябинска — батальон пехоты и четырехорудийную артиллерийскую батарею.

В тот же день мы с Блюхером наведались в казармы полка и побеседовали с красноармейцами. Вечером провели совещание комсостава. Все в полку остались довольны беседой с Блюхером. Ладный, среднего роста, с наголо обритой головой и небольшими усиками, Василий Константинович быстро располагал к себе людей, с которыми ему приходилось встречаться.

Блюхер задавал бойцам самые разнообразные вопросы. Кого из семьи оставил дома? Против кого будем воевать? Освоил ли трехлинейку? Метнешь ли гранату? Что будешь делать, если подвернется «максимка», знаешь ли пулемет?

И у Василия Константиновича осталось хорошее впечатление от знакомства с полком. Основу его составляли добровольцы, бывшие солдаты старой армии. Командир полка, командиры батальонов и большинства рот, хотя и служили в прошлом офицерами, все же добровольно вступили в Красную Армию.

— Товарищ Софронов, — обратился ко мне Блюхер, — мне еще никогда не приходилось иметь в подчинении столько «бывших». Многие из них знают военное дело лучше, чем я. Даже разговаривать с ними по многим вопросам следует осторожно, чтобы не попасть впросак.

Откровенность Блюхера мне очень понравилась.

— Возможно, что и так, — согласился я, — но ты же большевик. Партия доверила тебе руководство операцией по разгрому банд Дутова, и бывшие офицеры должны будут выполнять твои приказы. Так что теряться перед ними нам не пристало.

— Что верно, то верно. Самое страшное, если среди них окажутся изменники.

— Могут и такие оказаться, — ответил я. — И все же следует доверять им. Да, доверять! Им ведь тоже будет не сладко работать без доверия. И так красноармейцы [123] посматривают на них как на вчерашних золотопогонников. Вот и командуй. Надо создать им такие условия, чтобы они окончательно стали советскими командирами.

В ту пору, конечно, трудно было полностью полагаться на военспецов. Назначая их на те или иные должности, мы стремились выяснить, можно ли им доверять. Я рассказал Блюхеру о том, как комплектовался этот полк. Принятые в Красную Армию бывшие офицеры — выходцы из местных жителей. Все проверены соответствующими органами. Красноармейцы знают их. Назначение всех командиров одобрено на ротных собраниях. Добровольцами к нам в основном идут бывшие прапорщики и подпоручики. Они понимают, что у нас для них есть богатая служебная перспектива. Можно стать и командиром батальона и даже полка. А у белых они могли быть, как правило, рядовыми.

— Георгий Павлович, — спросил Блюхер, — а были случаи, когда красноармейцы не соглашались признавать назначенного им командира?

— Да, были. Одна рота 1-го Уральского полка выдвинула своего кандидата на должность командира — известного своей храбростью георгиевского кавалера, бывшего младшего унтер-офицера. Предложение бойцов поддержала партийная организация полка. Мы в областном военкомате тоже с ними согласились.

И вот Блюхер снова среди нас. Заглянул к нам по пути на фронт. Мы обменялись мнениями о постановке Всевобуча в Челябинске. Как сообщил Садлуцкий, многие бывшие офицеры руководили военными занятиями спустя рукава. Лишь бы день прошел да паек был получен. Я предложил провести и для инструкторов Всевобуча показное занятие по тактике. Согласились. Надо сказать, сами рабочие старательно проходили строевую подготовку, учились стрелять, действовать в наступлении и в обороне.

Я откровенно сказал Василию Константиновичу:

— Смотришь на иного инструктора из «бывших» и думаешь: вложить бы в твою грудь сердце уральского рудокопа, как бы оно забилось на занятии! Ведь изучается не что-нибудь, а наука защищать родную власть.

Блюхер всецело разделял мою досаду на «бывших». Забегая вперед, скажу, когда Челябинск взяли белочехи, многие наши инструкторы перебежали к ним. [124]

В комнату, где нам накрыли стол, вошел хозяин. Мы и без него разговаривали тихо, а при нем перевели разговор на отвлеченную тему. Когда хозяин удалился, чтобы дать распоряжение Оксане, чем угостить «господ товарищей», Василий Константинович заметил:

— Вроде заправского официанта держится старик. Как думаешь, спроста? Нет, прислуживает из убеждения.

— В чем же он убежден?

— В том, что белые Советскую власть никогда не одолеют. Никогда. Иначе бы он давно повернулся к нам спиной или удрал бы.

Мы пробеседовали около двух часов.

* * *

...На запасных путях станций Челябинска, Пензы, городов Сибири, Владивостока чехословацкие эшелоны стояли без движения. Среди находившихся там солдат были люди, насильственно призванные в армию императора Франца-Иосифа. Они не пожелали проливать кровь за Австро-Венгрию, подавившую национальную свободу чехов и словаков, и сдались в плен русским войскам. Временное буржуазное правительство при содействии Антанты сформировало почти пятидесятитысячный чехословацкий корпус. Вначале предполагалось перебросить его на Западный фронт, во Францию. Когда же произошла Октябрьская революция, правительства США, Англии и Франции решили задержать переброску корпуса и начали готовить его для контрреволюционного выступления против Советской власти.

Правда, после Брестского мира чехословаки получили разрешение Советской власти выехать через Сибирь, Дальний Восток якобы для переброски на Западный фронт. На самом же деле Антанта и зависимое от нее корпусное командование решили воспользоваться этим соглашением и расставить свои войска во всех важнейших пунктах Транссибирской железной дороги. К концу мая это было сделано, и интервенты развязали антисоветский мятеж корпуса. Поводом к выступлению послужило требование советских органов сдать лишнее оружие и удалить с командных должностей русских контрреволюционных офицеров, как предусматривалось соглашением.

18 мая посол Франции в России Нуланс уполномочил майора А. Гинэ, французского представителя при корпусе, [125] передать его командованию, что «союзники решили начать интервенцию в конце июля и рассматривают чешскую армию вместе с прикомандированной к ней французской миссией в качестве авангарда союзных войск»{44}.

А союзные войска — это десант, высаженный в марте 1918 года английскими, американскими и французскими империалистами в Мурманске, десанты японцев, а потом англичан, высаженные в апреле того же года во Владивостоке. Интервенты и белогвардейцы, подняв мятеж, начали занимать города и районы Поволжья, Урала, Сибири и Дальнего Востока. Вместо советских органов одно за другим возникали марионеточные буржуазные правительства.

В это же время под пятой германских оккупантов и их союзников оставались народы Прибалтики, Белоруссии, Украины, Грузии, Армении, Азербайджана... Черные тучи над республикой сгустились так, что просветы в них могли видеть только такие дальновидные политики и величайшие оптимисты, как Ленин и его соратники.

Находясь в Челябинске, мы тогда не предполагали, что дремлющие на запасных путях эшелоны чехословаков нависнут над нами грозовой тучей. К тому же мы знали: шесть тысяч чешских солдат покинули корпус и вступили добровольцами в Красную Армию, чтобы вместе с нами бороться против врагов трудящихся. И тем не менее офицерам удалось заморочить голову большинству чехословацких солдат. Главным козырем в их агитации было запугивание: «Не сдавайте большевикам оружия. Они вас перестреляют». Действительное отношение Советской власти к чехам и словакам было скрыто от них.

И вот 25 мая части чехословацкого корпуса военнопленных восстали. На следующий день пал Челябинск, а за ним Пенза, Сызрань, Омск, Томск. Заклятые враги Советской власти и их прихвостни — эсеры и меньшевики ликовали. Они вместе с кадетами, игравшими решающую роль в лагере внутренней контрреволюции, и другими врагами Советской власти начали создавать местные контрреволюционные правительства, реставрировать буржуазные порядки и формировать контрреволюционные армии для борьбы с Советской властью. Все это подготовило условия для слияния этих правительств осенью 1918 года в единое [126] сибирское (омское) правительство и провозглашение военной диктатуры Колчака.

Не подозревая о мятеже, Простосинский и Садлуцкий, провожавшие меня три дня назад, сами не успели выехать из Челябинска и остались в тылу у белых. Надо отдать должное хозяину: он несколько дней прятал их на чердаке своего дома, а затем организовал побег через фронт в Екатеринбург.

Для борьбы с восставшими чехословаками 29 мая в Екатеринбурге был образован революционный штаб Уральской области. Началась мобилизация на фронт коммунистов и комсомольцев.

По сообщениям командования Урало-Оренбургского фронта, только из рабочих Симского горного округа был сформирован и 29 мая отправлен на фронт отряд добровольцев в составе 4200 человек{45}. Для борьбы с чехословаками отряды добровольцев формировались в Екатеринбурге, Мотовилихе, Надеждинске, Алапаевске, Лысьве, Камышлове, Ирбите, Каслях, Вятке и других городах.

На Урале находилось около 20 000 военнопленных — участников первой мировой войны. Еще в апреле Уральский обком партии большевиков созвал в Екатеринбурге конференцию военнопленных. На нее приехали представители 312 организаций социал-демократов{46}. Затем была образована коммунистическая партия иностранных рабочих Урала.

Под руководством венгерского революционера Бела Куна{47} для борьбы с контрреволюцией из военнопленных начали формироваться добровольческие отряды. Среди них своей собранностью выделялся венгерский, которым командовал большевик Ференц Мюнних, ставший впоследствии видным государственным деятелем Венгерской советской республики. Этот отряд прибыл на Урал из Сибири, пройдя с боями путь от Томска до Екатеринбурга. Сформировался также отряд китайских добровольцев, выросший [127] сначала до батальона, потом до полка. Бойцы-интернационалисты были нашими верными товарищами по оружию.

Белочехи, захватившие Челябинск, двинулись на север (Кыштым — Екатеринбург), на запад (к Златоусту), на восток (к Кургану и Омску), чтобы соединиться с сибирской группой мятежников.

Все более активизировались действия местных сил контрреволюции. Удалось значительно увеличить свои отряды белоказачьему атаману Дутову. На глазах росла подлость эсеров и меньшевиков. Играя на перебоях в снабжении и недовольстве отсталых рабочих мобилизацией, они организовали 4 июня восстание в автомобильных мастерских Невьянска. Эти мастерские во время войны находились на Северо-Западном фронте, после революции их эвакуировали из города Луги на Урал. Во главе их стояли офицеры. К восставшим присоединились местные белогвардейцы и кулаки. Мятежники арестовали Совет и парализовали работу горнозаводской железной дороги.

Спекулируя на трудностях, которые действительно были, и пользуясь тем, что значительная часть передовых рабочих, партийного и советского актива ушла в Красную Армию, левые эсеры подняли против нас отсталую часть рабочих Кушвинского, Рудянского, Шайтанского, Юговского, Сеткинского, Каслинского и других заводов{48}.

13 июня Уральский обком партии и представители Высшей военной инспекции