Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава V.

Небо Курска и Донбасса

Жизнь на войне полна неожиданностей. Наутро, после партийного собрания, я проснулся с мыслью о боевых вылетах, а тут на пороге дежурный офицер:

- Старший сержант Скоморохов, в штаб!

- Зачем? - механически спросил я.

- Там все узнаете...

"Что еще стряслось?" - екнуло сердце.

Наскоро умывшись, спешу в штаб.

Там меня встречает улыбчивый майор Бравиков.

- Поздравляю, Скоморохов! Ты назначаешься заместителем командира эскадрильи и направляешься в тыл на курсы начальников воздушно-стрелковой службы полков.

Опешив от таких новостей, я не сразу сообразил, что у меня больше оснований огорчаться, чем радоваться. Повышение по службе всегда приятно, но когда оно связано с отправкой на шестимесячные курсы, которые не имеют никакого отношения к твоим новым должностным обязанностям, тут поневоле задумаешься.

Я бросился к командиру полка.

Алексей Дмитриевич встретил меня с невозмутимым видом. Он сказал: [90]

- Другого выхода нет. На курсы нужно послать опытного, боевого командира эскадрильи или равноценного заместителя. А я не могу никого отпустить - назревают очень большие события. Ослабить сейчас руководящий состав эскадрилий было бы непростительной ошибкой. Вот и пал выбор на тебя. Поучишься, вернешься - будет у тебя новая должность.

- Значит, назревают большие события, а меня - в тыл... Чем же я заслужил такое?

- Заслужил. Кроме тебя, мне некого сейчас повысить в должности, чтобы послать на курсы. А приказ надо выполнить.

Никакие мои доводы не могли поколебать Мелентьева в правильности принятого им решения. Удрученный таким поворотом дела, я про себя решил: "Ладно, деваться некуда. Поеду. Но любой ценой вырвусь обратно".

Командир полка, видя мое состояние, как бы между прочим заметил:

- У тебя ведь на Волге старики живут?

- Волга большая, а мои родители - в Астрахани.

- Ничего страшного. Сколько дней дали тебе на дорогу?

- Три.

- Скажи Бравикову, пусть добавит еще два, навестишь стариков.

Ух, и хитрюга наш комполка! Рассчитал точно: кто же откажется от такого?

Но... назревают большие события. А я в стороне... Мелентьеву нетрудно было догадаться, о чем я думаю:

- Хватит, Скоморохов, и на твою долю больших событий. Езжай, учись. Передашь начальнику штаба курсов полковнику Мееру привет от меня. Он был начальником авиационного училища, когда я там служил командиром отряда.

"Обязательно передам... Меер мне и поможет", - подумал, прощаясь с командиром.

И вот я снова в городе моего детства. Милые сердцу кривые улочки, знакомая до боли облезлая, покосившаяся мазанка... Я приближался к ней, сдерживая себя, [91] чтобы не броситься вприпрыжку, как в детстве. А сердце стучит все учащеннее, и трудно его унять.

Святое чувство возвращения к родному очагу... С чем сравнишь его, как расскажешь о нем?

Я толкнул рукой дверь - и только сейчас заметил замок. Душу наполнила тревога. Тут появилась у калитки мать Жени Чайкина.

- Вам кого, молодой человек?

- Да вот хотел повидать Михаила Ивановича и Елену Лазаревну...

- Так они на реке, с полчаса как ушли. А вы кто же им будете?

- Да так... - ответил я и бросился к Волге. По дороге оглянулся - Чайкина застыла, пораженная: тропинку, по которой я побежал, знали только жившие здесь мальчишки.

Вот он, родной берег моей любимой реки! На мгновение забыто все, чем я жил последние три года. Только Волга и я. Она неудержимо манила к себе ласковым накатом волны, солнечной отмелью, речным раздольем!

- Дядя, дядя, вы с войны? - вдруг дернула меня за гимнастерку чья-то слабая ручонка. Оглянулся - большеглазая белокурая девочка.

- Тебя как звать?

- Маша.

- Маша?!

- Да, а что?

- Ничего, девочка, на вот тебе шоколадку, беги домой...

Малышка понесла домой подарок.

Почему такой теплотой отдалось в груди имя Маша? Я хотел встретиться с ней, как с другом детства. А тут неведомая до сих пор волна обдала всего томительно-сладостным жаром...

Бегу вдоль берега Волги. Вот уже знакомое устье речушки Дармы - обычно в ней мы ловили рыбу.

Да, но где же отец с матерью?

Вот она, наша лодка! Отец на веслах, мать - на корме, правит. Кричу, чтобы пристали к берегу.

Услышали меня, приблизились:

- А что там, подвезти вас? [92]

У меня словно комок в горле застрял, не могу слова сказать.

Не узнали меня. Да и как узнать - уехал от них оборванцем, а тут стоит стройный худощавый военный, в портупее, добротных сапогах...

Материнское сердце - чуткое.

Лодка вдруг резко развернулась. Пошла к берегу.

Слышу взволнованный голос матери:

- Греби скорее, отец, это наш Коля.

Я почти на руках вынес мать из лодки - какая же она маленькая, худенькая... Помог сойти на берег отцу. Трудно им жилось. Или, может быть, это я так окреп?

Скорее всего - и то и другое.

Слезы, объятия, опять слезы. Я как мог успокоил родителей, снова усадил их в лодку, налег на весла, и мы направились домой. Очень хотелось половить рыбу, но разве до этого!

Дома отец и мать не знали, куда меня усадить, чем угостить. А я, осмотревшись-освоившись, стал рваться на улицу, к знакомым, к Маше.

Удивительно: пока ехал - встреча с Машей представлялась мне делом простым и обычным. А вот сейчас вдруг почувствовал робость. Что случилось со мной, куда девалось прежнее спокойствие?

Эх, юность, юность... Даже пройдя горнило войны, она остается робкой и беззащитной перед нежными ростками первой любви...

Быстренько переодевшись в то, что нашлось у отца, я снова, как мне казалось, превратился в прежнего мальчишку.

Отец молча наблюдал за мной. Потом подошел, ощупал мои руки, ноги.

- Ты в самом деле цел, невредим?

- Ни одной царапины, батя!

- А как же домой попал? - Я заметил его серьезный и пристальный взгляд.

- В краткосрочный отпуск... На полтора дня.

- А за что такая честь?

- За пять сбитых фашистов... Мать всплеснула руками.

- Коля, это правда? - спросил отец.

- Правда, батя.

- Ну, спасибо тебе, сынок, обрадовал. - Отец обнял [93] меня и сказал: - А теперь иди, искупайся в Волге, чтобы счастье тебе не изменяло.

Поцеловав родителей, я выскочил на улицу. И снова тут как тут соседка Чайкина.

- Колька, чертенок! Что ж ты сразу не признался? В военном тебя трудно узнать. Скажи хоть, как в края наши попал? Двое моих воюют, а вот ни один не заглянул.

- Да и я случайно... Завтра уезжаю.

- Как это "случайно"? - округлились соседкины глаза. - Ты ведь не первый приезжаешь. Только те были в ранах или все в наградах. А у тебя, смотрю, ни того, ни другого. Парень - кровь с молоком и... случайно.

- Ну не совсем случайно - еду за новым самолетом, крюк сделал.

- Так что ж ты сразу не сказал? Это совсем другое дело. Ну иди, иди к дружкам. Жаль, Женьки нет...

Ну и Чайкина! Или грудь в крестах, или голова в кустах! Третьего не признает.

Вот какие мы, люди волжские!

Наплававшись, нанырявшись всласть, лег на спину, и меня понесло течение. Вокруг - звенящая тишина. Небо бездонное, голубое.

Почему раньше не слышал этой тишины, не замечал этой пронзительной голубизны? Да просто не знал им цены. Это как в детстве бывает: узнаешь, насколько дорога тебе игрушка, когда ее теряешь. Тишина и небо - вот она, прекрасная жизнь. Потерять это -потерять все.

- Колька-а-а, вылазь, хватит купаться.

Я посмотрел на берег. Кричит мой старый дружок Сергей Ларин. Мы с ним были в Батайске. Его вместе с другими взяли в пехоту, он был ранен и списан.

Спешу на берег. После крепкого рукопожатия Сергей рассказал об участии в боях за Кавказ, начал изливать свою душу: теперь, мол, все с оружием в руках, а он на счетах щелкает...

Я посочувствовал ему, как мог утешал, и мы пошли в заводской поселок.

Мне все время хотелось спросить, что он знает о Маше, видел ли ее. Сергей как будто прочел мои мысли.

- Ты Марийку Князеву помнишь? - спросил он.

- Помню, - насторожился. - А что? [94]

- Да ничего особенного, просто мы, как-то случайно встретившись, говорили с ней о тебе.

Снова в сердце ударила теплая волна.

Удастся ли мне увидеть Машу? Домой к ней ни за что не пойду - с ее матерью незнаком. Да и не представляю себя в роли нежданного гостя. Сергей может оказать мне услугу, но... просить не стану, мало ли что подумает.

Вот ситуация!

Выручило одно непредвиденное обстоятельство: слух о моем приезде молниеносно прошел по всем улицам. Докатился он и до Маши. Мы встретились в городском парке, в том уголке, где гурьбой собирались до войны.

Нежная, кудрявая, в простеньком платьице, в туфельках на среднем каблучке, она застенчиво смотрела на меня. Мы не бросились друг к другу. Сдержанно поздоровавшись, произнесли несколько малозначащих фраз, а глаза наши, сердца наши вели совсем иной разговор.

Догадливый Сергей, сославшись на какую-то причину, скоро ушел.

Мы остались вдвоем.

Листья астраханского парка шептали нам, что мы любим друг друга. Но мы сами признаться в том не смели.

Когда опомнились - полночь!

- Ой, я никогда еще так поздно не гуляла, достанется мне от мамы.

Перед лицом опасности женщины всегда решительнее нас, мужчин. Прощаясь, Маша неожиданно поцеловала меня в губы и легкокрылой птичкой влетела в дом.

Я стоял в растерянности, ждал, не выйдет ли Маша. В окне погас свет, и я, счастливый, медленно пошел домой.

На следующее утро до последней минуты ждал на вокзале Машу. Она так и не пришла. Наверное, мать наказала ее за вчерашнее опоздание, не пустила.

Грустно было покидать родной город.

Вернусь ли?

...По дороге на курсы снова и снова перебирал в памяти все подробности краткого отпуска. Вспоминал пристрастные расспросы отца и соседки о причинах моего приезда. Это еще больше укрепило мою решимость вырваться на фронт, к моим боевым друзьям. [95]

В указанный день представился начальнику штаба курсов полковнику Мееру, вручил ему командировочное предписание, а личное дело оставил пока у себя. Завязалась беседа, я передал ему привет от Мелентьева. Он заулыбался:

- Как же, помню, помню, один из лучших командиров отряда.

Когда шел к Мееру - готов был сразу просить его отправить меня на фронт. И вдруг понял: ничего не добьюсь, начальнику штаба курсов тоже ведь нужно какое-то основание, чтобы меня отпустить. Да и, наверное, подобные просьбы ему не в новинку. Нет, надо действовать как-то иначе.

На следующий день - медицинская комиссия. Прекрасно! Первому же врачу заявил, что у меня давно болит голова после удара при вынужденной посадке.

Не знал, что подобные заявления врачи выслушивали не раз. Сами они решений не принимали, но докладывали начальнику штаба.

При новой встрече Меер приятно улыбнулся, пожал руку:

- Хочешь снова на фронт?

- Так точно, товарищ полковник.

Он немного подумал, полистал лежавшие на столе бумаги.

Я, осмелев, сказал:

- Я один прибыл к вам в звании старшего сержанта. Все офицеры. Я же не имею никакого опыта. Я никогда не был заместителем командира эскадрильи. Меня ошибочно прислали к вам...

- Говорите, ошибочно? - прервал меня Меер. - А если мы вас не отпустим - все равно будете рваться на фронт?

- Буду, товарищ полковник! Сейчас надо сражаться. После глубокого раздумья он произнес:

- Ну что ж, передайте привет Мелентьеву. И скажите, пусть впредь не ошибается...

В эскадрилью я вернулся в разгар сражения на Курской дуге. Мелентьев этому обрадовался: и приказ выполнен, и летчик в боевом строю.

Фашистский фельдмаршал Манштейн сосредоточивал танковую армию в районе Прохоровки. Я отправился в первый боевой вылет после вынужденного перерыва. [96]

Досадно было сознавать, что отсутствовал в начале этой грандиозной битвы, хотелось хоть теперь наверстать упущенное.

Меня поразила битва под Курском. Горели земля и небо. Было такое впечатление, будто нырнул с открытыми глазами в илистое озеро или попал в песчаную бурю. В кабину проникали чад, гарь и пыль. Они лишали возможности искать врага, видеть ведомых и наблюдать панораму развернувшегося сражения.

Вылет прошел без особых приключений, если не считать того, что в воздухе сохранить боевой порядок не удалось - Попов, Мартынов, Овчинников потеряли друг друга и возвращались все на последних каплях горючего. Я, беспокоясь о товарищах, забыл выпустить шасси, стал заходить на посадку. И вдруг вспыхивают ракеты. Ничего не понимая, продолжаю планировать; и тут вижу, как на спину падает финишер и начинает вовсю дрыгать ногами. Я теперь понимаю, чего он хочет, - по газам и на второй круг. И тут с облегчением вижу: на аэродром вернулись все невредимыми.

Наша эскадрилья не имела потерь. Хотя гитлеровцам мы наносили урон ощутимый: уничтожали их самолеты в воздухе и на земле, штурмовали вражеские коммуникации, укрепления.

Фашисты изо всех сил пытались нам помешать. Один массированный налет на наш аэродром чуть не кончился для меня трагически.

Мы дежурили у самолетов. Стоял знойный полдень. Я пошел к бочонку с водой. Только прикоснулся губами к краю алюминиевой кружки - слышу крик техника Мазура:

- Они летят!

Все знали, какой необычный слух у Мазура: он улавливал гул вражеских моторов намного раньше, чем другие.

Я бросился на стоянку. Мне пришлось летать на разных машинах - моя находилась в ремонте с тех пор, как Жиряков в мое отсутствие посадил ее на "живот". Летчики знают, что к любой машине надо привыкать: освоиться, узнать норов - легка или тяжела в управлении, каков мотор, как ведет себя на взлете и при посадке? Самолет, на котором много летаешь, ты чувствуешь, знаешь его возможности. [97]

А сейчас мне пришлось иметь дело с "необъезженным" "ястребком". Заняв место в кабине, я, как всегда, пристегнул только поясные ремни.

Под бомбами начали с Шевыриным взлет. Снова у нас буквально под плоскостями хлопали "лягушки" - специальные бомбы с крыльчатками, взрывавшиеся от прикосновения к чему-либо. Их осколки попали в правое колесо моего истребителя. Но я не прекратил взлет.

Больше никто из наших не смог подняться в воздух. И нам с Шевыриным пришлось вдвоем вести бой над Нижней Дуванкой. В прошлый раз мы разделались с врагом, а как будет сейчас? "Мессеров" штук восемь. Я зашел в хвост четверке. Замыкающий гитлеровец чувствует, что вот-вот будет прошит свинцовой очередью, не выдерживает, ныряет вниз. Остальные трое взмывают ввысь. Мы с Шевыриным за ними. Настигаем, сближаемся. "Мессеры" энергичным переворотом уходят вниз. Мы - следом. Выполняем целый каскад фигур высшего пилотажа. А вокруг все пространство исполосовано шнурами трассирующих очередей. Каждая из них для кого-то предназначалась, но не достигла цели.

Когда гитлеровцы перешли в пикирование, я лег на спину: удерживая самолет в перевернутом горизонтальном полете, стал наблюдать за общей воздушной обстановкой.

И тут подвело мое незнание характерных особенностей машины, на которой я взлетел. Каждый Ла-5 имел свое лимитированное время полета в перевернутом положении, как только оно истекало - подача горючего прекращалась. Разница во времени незначительная, однако незнание ее чревато плохими последствиями.

Я передержал истребитель вверх колесами - мотор показал свой норов. Меня сразу понесло вниз. Пара "мессеров" тут же устремилась за мной. Шевырин отбивает их.

Пытаюсь запустить мотор - ничего не выходит. Немцы поняли это и увязались за нами целой вереницей. Верный мой друг Валентин... Как он управится с этой черной стаей? А мне что делать? Высота тысяча метров. Так можно и в землю врезаться. Осматриваю местность - нет подходящей площадки, да и не дадут фашисты приземлиться. Пожалуй, надо прыгать с парашютом. Рассчитать так, чтобы как можно меньше под куполом [98] находиться - иначе в воздухе расстреляют. Но затягивать чересчур нельзя - можно и не успеть.

Откидываю фонарь. Расстегиваю привязные ремни. Высвобождаю ноги из педалей. Приподнимаюсь и тут начинаю ощущать какую-то необычную легкость. В чем дело? В следующую долю секунды вздрагиваю, вспомнив, что парашют-то не пристегнул! Вывалился бы из кабины - и поминай как звали.

Скорей обратно в кабину. Но это не просто сделать: сильная воздушная струя так и стремится вытянуть меня из кабины.

Борюсь, напрягаю все силы, и вот снова в сиденье, беру управление, уменьшаю угол снижения, начинаю альвеером подкачивать бензин.

Земля уже близко.

Вокруг меня шнуры эрликонов. Прицельный огонь вести "мессерам" не дает Шевырин - сражается, как лев.

Эх, завести бы мотор!

Знаю, чудес на свете не бывает...

Но чудо свершилось - мотор заработал.

Ну, гады, теперь держитесь! Прижимаюсь к земле. Скорость! Скорость! Резко перевожу машину на горку. Враги, считавшие меня своей добычей, испуганно шарахаются в стороны. Валентин быстро пристраивается ко мне. Набираем высоту, занимаем выгодную позицию, преследуем фашистов, сближаемся...

- Атакуем! - передаю ведомому.

Вырвавшись из беды, я со всей накипевшей яростью всадил в первого попавшего в прицел стервятника смертоносную пушечную очередь. Он вздыбился, как остановленный на полном скаку конь, вошел в штопор.

В сторонке как-то странно "заковылял" второй "мессер" - его подбил Шевырин.

О случившемся со мной в том воздушном бою многие, с кем мы вместе служили, узнают, лишь прочитав эти строки: самыми тяжелыми переживаниями люди делятся неохотно. Я тогда еще раз заглянул смерти в глаза...

Мы будем участниками еще многих сражений и битв. Но Прохоровка с ее чадным, пропитанным резким запахом горящего металла воздухом, в котором нам пришлось действовать, останется неповторимой, единственной в [99] своем роде. Это было испытание, которое с честью выдержали советские воины. В нем в смертельной схватке столкнулось с обеих сторон около 1500 танков и самоходных орудий.

Броня на броню, огонь на огонь...

Мы гордились тем, что в достижение этой победы были вложены немалые усилия и наших авиаторов. С 5 по 16 июля летчики 17-й воздушной армии произвели 4230 боевых самолето-вылетов, уничтожили в общей сложности до 400 танков, 1050 автомашин, 12 переправ, 84 зенитных батареи... В более восьмидесяти воздушных боях было сбито 83 стервятника. Около 100 вражеских машин уничтожили прямо на аэродромах.

В те дни по всему фронту прокатилась слава о бесстрашном летчике гвардии старшем лейтенанте А. К. Горовце. В одном бою он сбил девять фашистских бомбардировщиков. Но и сам отважный летчик погиб в неравном бою при возвращении на аэродром, будучи атакован четверкой "мессеров". Ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

17 июля войска Юго-Западного фронта под командованием генерала армии Р. Я. Малиновского перешли в наступление из района Изюма на Барвенково. Прославившаяся в Сталинграде гвардейская армия генерал-лейтенанта В. И. Чуйкова форсировала Северный Донец, завязала упорные бои на берегу реки. Летчики 17-й воздушной армии в это время вели бои за Белгород, Харьков, Славянок, Барвенково.

Наш 164-й полк вернулся в те места, где получал очередное боевое, крещение. В 1942 году он действовал на харьковском направлении.

И вот теперь, накопив большой боевой опыт, полк осуществляет свою освободительную миссию. Оглядываясь на пройденный путь, очень радовались его ветераны: командир и комиссар, начальник штаба, Борис Кравец, Гриша Онискевич, Анатолий Морозов, Владимир Евтодиенко.

Что касается Евтодиенко, то он непрерывно пополнял счет сбитых самолетов, действовал решительно, напористо, часто прибегал к лобовым атакам. Два стервятника были уничтожены им и в районе Курской дуги. [100]

В это время Владимир Евтодиенко назначается командиром эскадрильи.

Совершенствуют свое боевое мастерство и другие летчики: Александр Белкин, Иван Алимов, Султан-Галиев, Иван Кольцов, Сергей Шахбазян.

30 июля 1943 года - радостный день: награждение летчиков орденом Красного Знамени. Высокой награды удостоился Владимир Евтодиенко. Мне тоже вручили первый орден.

Сражаясь, мы не думали о наградах. Но я не ожидал, что само награждение может так взволновать, обрадовать, окрылить. Приятно сознавать, что тебя ценят и отмечают твои боевые успехи. На полковом митинге выступили командир и комиссар, предоставили слово и орденоносцам. Мы заверили всех, что и впредь будем драться с утроенной энергией, беспощадно громить ненавистного врага в воздухе и на земле, не щадя своей крови и самой жизни.

После митинга наступили дни суровых испытаний. Мы поднимались в воздух по шесть-семь раз на день, встречались с целыми армадами бомбардировщиков, скрещивали огненные трассы с многочисленными "мессерами".

Небо над Курском, Белгородом, Харьковом, Изюмом, Барвенково было ареной напряженнейших кровопролитных воздушных схваток. Враг не мог примириться с поражением на Курской дуге. Мы старались не дать ему опомниться, бить его в хвост и в гриву, метким огнем гнать с нашей земли.

5 августа в столице нашей Родины Москве прозвучал первый в истории минувшей войны салют в честь освобождения Орла и Белгорода, успешного завершения грандиозного сражения на Курской дуге. С того дня салюты в честь ознаменования выдающихся побед Красной Армии стали традиционными.

Никому из нас не довелось видеть и слышать первый салют. Но сообщение о нем вызвало у наших авиаторов ликование.

- Слышал, Скоморох, как Москва нас благодарит?- спросил при встрече Володя Евтодиенко.

- Замечательный салют, здорово, - ответил я. - Весь мир о нем знает... [101]

Не думал я тогда, что это будет последний разговор с моим боевым учителем...

Прошло еще пять дней беспрерывных вылетов и боев, а на шестой Володя сложил крылья вблизи родного Ворошиловграда.

У меня в сердце как будто открылась рана - такими мучительными были мои переживания. А еще через неделю - новый удар: не вернулся из полета Сережа Шахбазян. Потом удар за ударом: потеряли Ваню Григорьева и Ваню Алимова.

Август вошел в жизнь полка цепью невосполнимых потерь. Война безжалостно, немилосердно вырывала из наших рядов лучших воздушных бойцов, требуя крови за каждый успех.

Непреходящая горечь в душе. И не только в моей. Сколько прекрасных товарищей уже ушло от нас... И кто знает, сколько еще верст отмерено военной судьбой и тебе...

Прибыли свежие газеты. Мы жадно набросились на них: что там нового, куда войска наши продвинулись?

- Ура! - восклицает Шевырин. - Скоро будет взят Харьков!

Я выхватил у него газету, стал читать. Мы все знали, что Харькову не везло - его уже один раз освобождали. Хотелось знать, как будут обстоять дела сейчас. Нет, теперь все будет по-иному.

Читая о событиях в районе Харькова, я никак не предполагал, что они коснутся и меня.

Но это произошло буквально в следующую секунду.

Ко мне подлетел запыхавшийся посыльный:

- Товарищ старший сержант, срочно к командиру!

"Неужели придумали еще какую-нибудь командировку? Нет уж, дудки, на этот раз не сдамся", - решаю про себя, следуя за посыльным.

Я не ошибся - мне действительно приказали быть готовым отправиться на новое место назначения. Но на этот раз не в тыл, а на самый передний край, под Харьков. И... во главе эскадрильи!

- А что случилось с Устиновым? - спросил я.

- Заболел. Будете временно его замещать, - сказал майор Мелентьев.

- Такое доверие - большая честь. Но справлюсь ли я? [102]

- Мне говорили, и я вам повторяю: не святые горшки обжигают. Идите готовьтесь, завтра - на новый аэродром, будете взаимодействовать с истребительным полком, которым командует Онуфриенко.

- Онуфриенко?! - невольно вырвалось у меня, но, тут же смекнув, что мой восторг может уколоть Мелентьева, я сбавил тон до обычного: - Мне еще ни разу не приходилось организовывать взаимодействие, как бы не наломать дров...

- Не наломаешь. Онуфриенко опытный командир, поможет...

Покинув штаб, я не шел - летел. Еще бы - снова встречусь с Онуфриенко! Пусть даже не на земле, а в воздухе - лишь бы побыть рядом с человеком, ставшим для меня крестным отцом.

Правда, я еще не знал, что Григорий Денисович был отцом для всего полка. И в воздухе, и на земле его иначе и не называли, как "отец Онуфрий".

Прощай, Нижняя Дуванка, и да здравствует майор Онуфриенко!

Прощай, Нижняя Дуваяка, ставшая заветным рубежом в моей жизни...

Эскадрилья приземлилась на полевом аэродроме между Купянском и Чугуевом. Прикрываем наши войска, штурмующие Харьков. Шевырин, Мартынов, Овчинников, Купцов и другие летчики эскадрильи буквально не покидали кабин истребителей. Возвращались на дозаправку горючим, пополнение боеприпасами и снова - взлет.

Мне тут впервые довелось столкнуться со всем многообразием командирских забот. Их круг оказался гораздо шире, чем можно было предполагать: от устройства ночлега до организации воздушного боя. Парторг эскадрильи временно отсутствовал. На мои плечи легла вся партийно-политическая работа.

Впервые я попробовал командирского хлеба и понял, что он далеко не сладок. Особенно на войне, где любая твоя ошибка, оплошность оборачивается жертвами. А у меня к тому времени уже складывалось твердое убеждение: жертв не должно быть, их надо избегать, упреждать. Ну как объяснить гибель Льва Шиманчика, на разбеге столкнувшегося с другим самолетом? Не сработали тормоза? Но ведь они-то отказали по чьей-то [103] вине. Значит, будь этот кто-то более внимателен-ничего подобного не произошло бы...

В авиации, как нигде, многое зависит от добропорядочности, добросовестности людей. Следовательно, чтобы умножались успехи, изживались неприятности - надо работать с людьми. Всегда и везде, постоянно и непрерывно.

На полевом аэродроме не было никаких удобств. Пришлось создавать их. Мы старались, чтобы каждый мог отдохнуть, позаниматься. Конечно, о четком распорядке дня можно было только мечтать. Но все же выкраивали время, чтобы поговорить, обменяться новостями, послушать радио, почитать газеты.

Мы наладили выпуск стенгазеты. В ней - вся наша летная жизнь: кто отличился в боях, кто "козла отмочил" при посадке, находится место и для серьезных материалов, и для юмора. Кажется, простое дело - стенгазета, а все-таки свою живую струю вносит в коллектив, формирует в нем определенное настроение.

...Наша грунтовая полоса напоминала конвейер. Никогда здешние места не оглашались таким непрерывным ревом моторов. Одни машины взлетали, другие садились, а курс всех полетов был один - небо Харькова.

Там - сплошные пожарища, черные столбы дыма. Как и под Курском, мы иногда не видим, что творится на земле. Все внимание - небу, врага стараемся замечать первыми и не давать ему спуску.

Атакуя стервятников, я все время думал: где же Онуфриенко, почему мы с ним не взаимодействуем?

И вот как-то, когда наша группа собралась уходить, увидели вдали восьмерку Ла-5. Кто такие? Подходят ближе. Вдруг слышу в шлемофоне:

- Молодцы твои, Скоморох, небо чистым держат! Я узнал голос майора Онуфриенко, очень обрадовался.

- Ждите, сейчас вернемся, вместе поработаем...

- В другой раз, Скоморох, - ответил Онуфриенко, и его восьмерка промчалась дружной стайкой.

Лишь потом мы узнали, что они наносили удар по вражеским аэродромам под Харьковом. Тогда было уничтожено на земле около 20 самолетов. Вот что означало наше взаимодействие: пока мы держали небо чистым, Онуфриеико "чистил" неприятельские аэродромы. Я жалел, [104] что нам не пришлось сражаться в воздухе вместе, крылом к крылу.

В ночь на 23 августа наш рабочий Харьков был освобожден. Вечером того же дня Москва салютовала в честь новой победы. Эскадрилья получила приказ перебраться на полевой аэродром в Кременную, где теперь разместился весь полк. Я решил, что на этом взаимодействие, встречи с Онуфриенко закончились. Но, к счастью, ошибся.

В Кременной увидел всех младших командиров, с которыми летал над Адлером, в погонах младших лейтенантов. Поздравил их, они - меня. Почему же тогда командир полка, выслушав мой доклад, ничего не сказал по этому поводу? Нет, здесь что-то не так. Некоторые говорили, что моей фамилии в приказе почему-то не оказалось. Однако идти выяснять неудобно. Продолжал ходить в погонах старшего сержанта.

И тут к нам прилетел командарм. Здороваясь с летчиками, заметил у меня на плечах сержантские погоны.

- Почему не сменил?

- Не могут офицерских раздобыть, - бухнул я, чтобы не подводить свое начальство.

- Чепуха какая-то... Майор Мелентьев, позаботьтесь о погонах для младшего лейтенанта Скоморохова, ему некогда это сделать...

Не знаю, как уж там штаб выкручивался, но к концу второго дня приказ был издан, я стал младшим лейтенантом.

Как и первый орден, первое офицерское звание подняло, возвысило меня в собственных глазах, придало больше уверенности и самостоятельности. "Летчик-истребитель сержант..." звучало не очень-то весомо и авторитетно. По положению - офицер, по званию - сержант, а кто на самом деле? Мы - командиры экипажей, а у многих подчиненные техники - офицеры. Тут явное несоответствие законам воинской службы.

Но, как говорится, все хорошо, что хорошо кончается. Мы стали офицерами, а это ко многому обязывало. И прежде всего - к новым победам в боях.

А они разгорелись здесь жаркие, похожие на кубанские, курские. Начиналась эпопея освобождения Донбасса, угольного края, которым мечтали владеть германские монополии. Просто так уступать его гитлеровцы не [105] собирались. Это мы почувствовали в первых же схватках: фашисты дрались упрямо, зло. Они стали часто прибегать к массированным налетам. При отражении одного из них нежданно-негаданно произошла наша встреча с Онуфриенко.

В небе, казалось, негде даже птице пролететь - его заполнили многоярусными косяками "хейнкели", "юнкерсы", "фоккеры", "мессеры". Все они направлялись в район Долгенького, где вела ожесточенные бои за расширение плацдарма на правом берегу Северского Донца легендарная гвардейская армия В. И. Чуйкова.

Фашистов - несколько десятков. Нас - восьмерка. А там, на берегу реки, сражающиеся гвардейцы.

Решение могло быть только одно - вперед на врага! Сорвать его замысел, спутать ему все карты, а там уж что будет. Это был как раз тот случай, когда достижение цели окупалось любой ценой. И мы все: Шевырин, Мартынов, Овчинников, Купцов, Султан-Галиев, Володин - были готовы так поступить.

Девять фронтовых месяцев не прошли для нас даром. Во всяком случае, сейчас, при виде всей этой смертоносной армады, с которой нам предстояло сразиться, у нас уже не бегали мурашки по спине, не потели ладони рук, сжимавших штурвалы истребителей. Боевая работа входила в привычку; проявление выдержки, стойкости, храбрости становилось обычной нормой поведения.

Спустя тридцать лет пионеры и комсомольцы при встречах с нами будут спрашивать:

- А не страшно вам было восьмеркой встретить сорок фашистских самолетов?

И не очень будут верить тому, что страха, в полном смысле этого слова, мы уже не испытывали.

Недаром говорится: привычка - вторая натура. Война перекраивала нас на свой лад.

...Окидываю строй группы. Все идут твердо, уверенно, держатся своих мест.

- Атакуем! - коротко бросаю в эфир.

Наша четверка устремляется к "мессершмиттам", вторая четверка во главе с Мартыновым вихрем врывается в строй "юнкерсов".

Невообразимая карусель. Наши самолеты словно растворились среди крестоносных машин - трудно было уследить, кто, где и что делает. Все же наша берет! [106]

Мы увидели, как вражеские бомбардировщики один за другим открывали люки, поспешно сбрасывали бомбы на свои же войска и тут же разворачивались, ложились на обратный курс. Их атаковали краснозвездные истребители, а тех, в свою очередь, "мессеры". Я, ведя бой, старался хорошенько наблюдать и, если замечал, что кому-то грозит опасность, посылал туда на подмогу истребитель из своей четверки.

Бой длился уже двадцать минут. И пока что никаких потерь ни с той, ни с другой стороны. Но зато от гвардейцев Чуйкова удар отведен. А это главное! Командир корпуса генерал-майор О. В. Толстиков учил нас: превыше всего ценится на войне взаимная выручка.

Пошла тридцать пятая минута, а в небе - стальной клубок.

В баках "лавочкиных" стало подходить к концу горючее. Постепенно приходится пару за парой выводить из боя, отправлять на аэродром. Наконец остались мы вдвоем с Овчинниковым. Держимся на последних каплях бензина, а тут несколько "юнкерсов" направляются в район Долгенького. Их плотным строем прикрывают "мессеры". Эх, сейчас бы чуток лишнего горючего. Рискуя, бросаемся в последнюю атаку, бьем из всего бортового оружия, видим, как один "юнкерс" задымил, стал терять высоту.

Порядок! И вдруг слышу голос Овчинникова:

- Еще несколько минут - и пойду на вынужденную...

Взглянул на свой бензомер - стрелка тоже тянется к нулю, но кое-что в запасе еще есть: у ведущего радиусы разворотов меньше и расход горючего тоже.

- Выходи из боя, - отвечаю Овчинникову.

"Легко сказать - "выходи из боя". А как выполнить такой приказ, если для этого нужно оставить командира одного?

Обычно тихий, исполнительный, Вася Овчинников вдруг запротестовал:

- Скоморох, не могу уйти, остаюсь.

Для уговоров времени нет. Резко бросаю:

- Вася, уходи, без горючего пропадешь! Уходи! Он взял курс на аэродром. [107]

Я связался с землей:

- Остался один, продержусь не больше пяти-шести минут.

Слышу взволнованный голос Толстикова:

- Понял тебя, держись! - Наступила пауза и снова: - Держись, очень и очень нужно:

Что это означает - представляю. Несколько дней назад мы с Мелентьевым побывали на НП 8-й гвардейской армии. И там смогли посмотреть, что за пекло наземный бой, когда один за другим вспыхивали встретившиеся в лобовой атаке наши и немецкие танки. А тут еще бомбежка - засыпанные траншеи и кладбище искалеченных, горелых машин.

"Держись, очень и очень нужно..."

Ясно было, что слишком туго пришлось пехотинцам, нельзя ни одного стервятника пропустить к нашему переднему краю.

Бросаюсь в новую атаку, но тут же вижу, что меня крепко взяли в клещи два "мессера". Попробовал ринуться влево, вправо - огненными трассами преграждают путь. Я круто переломил траекторию полета, взмыл ввысь. А там как раз выстраивались в колонну "юнкерсы", - врезался в нее. Строй снова распался, а мне от "мессеров" оторваться не удалось. Они, как привязанные, идут следом, вот-вот изрешетят мою машину.

Деваться некуда - как в бездну, бросаюсь вниз. А там поджидают еще два "мессершмитта".

- Скоморох, ты где? - вдруг услышал я знакомый голос.

Онуфриенко! Вот так встреча!

- Я - Скоморох, отбиваюсь от "мессеров".

- Вижу, иду на помощь...

У меня сразу приток новых сил. Как же все-таки много значит в бою чувство локтя...

Повинуясь моей воле, истребитель снова резко взмыл ввысь. Мы почти разминулись с преследовавшей меня на пикировании парой. Ну, теперь не возьмете, гады!

Но почему вдруг стало тихо вокруг? Почему машина начала заваливаться набок? Ах, черт! Горючее кончилось. В последние секунды я совсем забыл о нем.

- Скоморох, что с тобой? - слышу Онуфриенко.

- Баки высохли, иду на вынужденную.

- Тяни к Северскому Донцу, прикрою... [108]

Он отбивал наседавших на меня "мессеров". Я, стараясь приземлиться на своей территории, снижался пологим планированием.

До самой земли шел под надежной охраной своего крестного отца. Потом, занятый посадкой, потерял его самолет из виду.

Мне казалось, что внизу ровное поле - решил шасси выпустить, чтобы не вывести самолет из строя. Но я попал впросак: поле изрыто окопами. Пришлось лавировать, чтобы не угодить в них колесами, не сломать стойки. Но в конце короткого пробега правое колесо попало в окоп, машина круто развернулась и застыла на месте.

Все-таки недаром инструкции требуют в случае вынужденной посадки приземляться на "живот". Это спасало жизнь многим летчикам.

Мою машину сразу же облепили гвардейцы Чуйкова.

Они наблюдали за боем и теперь не столько спрашивали, сколько благодарили за то, что мы не позволили врагу отбомбиться. Я смог лично убедиться, насколько важно было держаться до последнего, не дать противнику осуществить его черный замысел. Теперь в небе Онуфриенко - никто сюда не прорвется. Спасибо ему, что вовремя подоспел, помог мне.

Пехотинцы взялись по телефонным линиям сообщить обо мне в полк, но им это долго не удавалось. Часа через два я включил приемник, стал прослушивать эфир. И уловил голос Толи Володина. Связался с ним, сказал, где нахожусь.

Через пятнадцать минут Володин разыскал меня, стал в круг. Передал, что в полку меня считали сбитым.

Договорились, что завтра сюда придет наш ПО-2.

Друзья-пехотинцы помогли мне устроиться на ночлег в копне сена. Под утро чувствую - какая-то сила стала поднимать меня. Проснулся - и тут уже услышал:

- Встать, руки в гору!

Я выбрался из сена и увидел бородатого старика, направившего прямо мне в грудь острые вилы.

- Кругом, диверсант, шагом арш! - скомандовал дед.

- Да свой я, летчик, - стал объясняться, улыбаясь. Но дед был неумолим.

- Знаем мы таких своих! Шагом арш, там разберемся... [109]

Теперь уже под стражей я снова предстал перед друзьями-пехотинцами.

Несмотря на усталость, крепкий сон, проснулись все, кто был в землянке. Смеялись долго, громко. А старик, ничего не понимая, только удивленно моргал глазами.

- Що, диду, набрали сина? - шутил круглолицый солдат.

Спать больше не пришлось. Совсем рассвело - затарахтел По-2. На нем прилетел механик, старший сержант Ларичев, привез три канистры горючего и баллон со сжатым воздухом. Вместе обследовали Ла-5. Не нашли на нем ни одной пробоины, даже царапины от пуль.

- Вы что, заколдованный? - изумился Ларичев.

- Сам удивляюсь, - пожал я плечами, - снаряды летят мимо. А вот вынужденная - третья...

Но и в этих случаях мне очень везло - ведь пока что ни разу не пришлось садиться на оккупированной врагом территории.

Гвардейцы-пехотинцы помогли нам выкатить машину на проселочную дорогу. Мы ее заправили, и я, устроив в фюзеляже Ларичева, взлетел. Сверху взглянул на поле - там совершал разбег юркий По-2.

Удивительно простая это, но надежная машина. Среди немцев ходила легенда о "бесшумном, сверхсекретном русском ночном бомбардировщике". Им и был наш У-2, позже переименованный в По-2. На нем прошли обучение тысячи летчиков, и я в том числе. А в войну этот "небесный тихоход" оказался просто незаменимым там, где требовалось взлететь и сесть в условиях крайне ограниченной площадки, произвести разведку, фотографирование, бомбометание с самой малой высоты... Связной, почтовый, спасательный, санитарный, разведывательный, боевой - все это знаменитый скромный труженик По-2.

Вот и меня он тоже выручил.

После доклада о случившемся отдыхать не пришлось - тут же новый вылет, новый бой.

А на следующий день к нам прибыл генерал Толстиков.

Собрав совещание всего летного состава, он зачитал нам благодарность генерала В. И. Чуйкова за обеспечение надежного прикрытия его армии, а затем передал просьбу командиров стрелковых дивизий о том, чтобы наши летчики находились не 25-30 минут над полем [110] боя, а минут 45. Как это сделать наилучшим образом - надо обсудить.

Думалось, что вопрос решится очень просто - располагать полк поближе к переднему краю. Если базироваться от линии фронта в 20 километрах - можно иметь сорок - сорок пять минут чистого боевого времени. Но это без учета высот и скоростей. А как только начинали в расчеты вводить всевозможные коэффициенты - они становились далеко не радужными. Среди "коэффициентов" были и такие, которые начинали нас раздражать.

С появления радио истребителей накрепко привязали к станциям наведения. Нам полагалось находиться на дистанции визуальной видимости с земли, на высоте 1,5-2 тысячи метров. Практически это означало, что мы должны были ходить в одном месте, по кругу со строго определенным радиусом. По этому поводу летчики шутили: "Не сражайся на ножах, а ходи в сторожах".

Между тем фашисты хоть и придерживались шаблонной тактики, но истребителю своему предоставляли полную свободу. Даже сопровождая бомбардировщиков, он имел право находиться там, где считал это выгодным. Многие ведущие наших штурмовых или бомбардировочных групп требовали, чтобы наши истребители обязательно находились в непосредственной близости от них, на дистанции визуальной видимости,

Все это сковывало нашу инициативу, лишало возможности активно искать врага, вынуждало занимать выжидательную позицию. Жизнь настоятельно подсказывала: истребитель рожден для активного боя - больше самостоятельности! Недаром к тому времени у нас уже стали появляться эскадрильи и целые полки свободного боя. Жизнь брала свое. Только нас это еще не коснулось. Правда, отдельные ростки пробивались сами собой. В полку Онуфриенко был капитан Николай Горбунов. Несколько раз встречался он с фашистским асом, летавшем на "мессершмитте", на котором был нарисован черный дракон: знак многих побед в воздушных боях.

Ас действовал очень расчетливо, у него была хорошо продумана тактика внезапных атак.

Горбунову несколько раз досталось от него. Но нашего летчика сковывали то станция наведения, то необходимость прикрытия штурмовиков, он не мог позволить [111] себе по-настоящему помериться силами с драконом. И тогда Горбунов попросил у Онуфриенко разрешения отправиться на свободную охоту. Тот дал согласие. В горячей изнурительной схватке черный дракон, был повержен. Счет сбитых Горбуновым самолетов достиг десяти.

Вот что значила свободная охота!

Пытаясь как-то развязать себе руки, мы тоже шли на всевозможные ухищрения. Станем в круг над станцией наведения, потом группа отправляется в район самых активных действий, а пара остается - она имитирует наше присутствие, совершая вертикальный маневр. Однако некоторые так втягивались в тактику "круга", что не могли от нее избавиться.

С такими "круговиками" истинные бойцы-летчики неохотно ходили на задание. "Что толку заглядывать в хвост?"- говорили они.

Как же вырваться из замкнутого круга?

И однажды мы начистоту поговорили с командиром корпуса.

Он выслушал нас внимательно, что-то записал в блокнот.

- Надо поразмыслить, - сказал комкор, - а сейчас готовьтесь к завтрашнему перелету на новый полевой аэродром.

Враг, отчаянно сопротивляясь, откатывался, оставляя нам опустошенные города и села. Он вывозил все что мог, а что оставалось - сжигал и взрывал.

А наш наступательный порыв нарастал. Боевой дух летчиков поднимали наши победы, проводимые в полку митинги, партийные собрания, выступления агитаторов, громкая читка газет, особенно нашей армейской - "Защитник Отечества", на страницах которой мы встречались с боевыми друзьями из соседних частей.

Партийная организация эскадрильи много внимания уделяла пропаганде боевого опыта лучших летчиков-истребителей, успехов наших наземных помощников- авиаспециалистов всех категорий. Доброе слово, вовремя сказанное, иной раз делало чудеса.

Коммунисты эскадрильи живо реагировали на все события. У нас сложился дружный, сплоченный коллектив.

Однажды на полевом аэродроме под Барвенково к нам пришли местные жители и рассказали, каким пыткам [112] подвергся взятый в плен в бессознательном состоянии советский летчик. По их описаниям мы поняли - это был наш Сергей Шахбазян. Мы подробно расспрашивали их. Но, к сожалению, слишком мало знали местные жители. Они слышали только стоны, когда фашисты пытали летчика. Палачи, ничего не добившись, отправили мученика в Кривой Рог.

В наших сердцах затеплилась надежда: Шахбазян жив и еще вернется к нам. Она жила в нас до освобождения Кривого Рога, пока здесь нам не рассказали, что похожего на Сережу Шахбазяна летчика зверски замучили гитлеровские палачи. Ему предложили перейти на сторону вермахта, и в ответ Сережа плюнул в лицо фашистскому капитану.

Сереже было 22 года.

Он до конца остался патриотом Советской Родины.

...Под Лозовой сталкиваемся с двумя необычными, новыми для нас тактическими приемами фашистов.

Гитлеровцы, которых мы били теперь в хвост и в гриву, преследуя их самолеты до самых аэродромов и там уничтожая, пустились на всевозможные ухищрения, коварные уловки.

Как-то при подходе четверкой к переднему краю я услышал в наушниках приятный женский голосок:

- Скоморох, Скоморох, ваш аэродром бомбят "юнкерсы", следуйте туда. Немедленно! Немедленно!

Что такое? Откуда взялись "юнкерсы", если мы в пути никого не встретили? А ну-ка, уточню.

- Я - Скоморох. Какой аэродром бомбят "юнкерсы"?

- Аэродром Нижняя Дуванка, срочно следуйте туда.

Может быть, и вправду там сейчас нужна наша помощь?

Связываюсь со станцией наведения. Слышу голос Толстикова:

- Скоморох, никого не слушай. Действуй по плану.

После выполнения боевого задания пришлось предупредить всех летчиков о гитлеровских провокационных штучках. Правда, их радистки весьма искусно подражали нашим, иногда трудно было узнать, кто говорит. Вначале это вызывало путаницу. Но потом уже ничто не могло сбить нас с толку.

А вскоре после этого наши летчики, возвращаясь с [113] заданий, стали рассказывать о странном явлении: когда мы атакуем фашистские бомбардировщики, то их прикрытие бездействует. Может быть, немцы обознаются? Принимают нас за своих? Такое бывало на фронте.

Однажды командир полка В. Шатилин и инспектор корпуса А. Муштаев поспорили: кто из них лучше стреляет в воздухе. Решили проверить это в воздушном бою и тут же отправились на поиски врага. Очень быстро нашли цель, подбили ее. Приземлились - ясности никакой: попробуй определить, кто первый стрелял. Спор вспыхнул с новой силой.

В это время на аэродром примчалась легковая машина. Из нее выскочил весь ободранный, черный как трубочист, разъяренный летчик.

- Где эти храбрецы, которые только что меня подбили? - загремел он, потрясая кулаками. - Что они - ослепли?!

Оказалось, этот летчик работал на английских "харрикейнах". Внешне этот самолет очень похож на "мессера"...

Может быть, и в стане врага что-то там путают?

Ясность внес подслушанный разговор по радио летчиков, которые прикрывали немецких бомбардировщиков. Летчики говорили на румынском языке.

Так у нас появились неожиданные помощники. Наши ребята, возвращаясь на аэродром, докладывали:

- Задание выполнено, под прикрытием румын сбили четыре "фоккера"...

Подобное поведение румын было добрым знаком: во вражеском лагере начинался разлад.

Сентябрь. Благодатная украинская осень. Сколько радости людям приносила она, урожайная, в предвоенные годы!

Сейчас осень тоже радостная - несет освобождение от фашистской неволи. Гитлеровцы делают все для того, чтобы омрачить эту радость: лютуют, зверствуют, опустошают нашу землю.

А мы усиливали удары.

Стало известно, что на станции Дубово, восточное Лозовой, скопилось много гитлеровских эшелонов. Туда направлялась девятка штурмовиков старшего лейтенанта [114] Н. Дьяконова. Мне, Мартынову и Шевырину приказано их прикрывать.

Под Лозовой находился немецкий аэродром. Не успели мы пройти вблизи от него, как вдогонку нам - "мессеры". Мы сразу же связали их боем, стремясь не дать им подойти к "горбатым" - так мы называли Ил-2.

Нас - трое, "мессеров" - шесть. Каждый должен драться за двоих. Штурмовики вышли на цель, нанесли один удар, стали снова заходить на бомбежку. И тут паре "мессеров" удалось прорваться к ним. Один Ил-2 почему-то чуть приотстал - немцы бросились на него, словно коршуны. Их, по всей вероятности, взбесили мощные взрывы на станции Дубово. Фашистские эшелоны пылали.

Увидев, что штурмовику грозит опасность, я оставил Шевырина и Мартынова для боя с "мессерами", а сам ринулся на выручку. Ил-2 вел Дьяконов. В его машину угодил снаряд, она еле держалась в воздухе, еще одно попадание и - рухнет.

Мы с Дьяконовым сразу же вступили в огневое взаимодействие. "Мессер" довольно ловко ускользал от моих очередей, но мне удавалось подводить его под огонь стрелка Ил-2. Раз, второй - безуспешно. На третий - стрелок сделал свое дело: "мессер" задымил, стал уходить в сторону. Но второй "мессер" не сдрейфил. Он тут же нанес ответный удар по кабине стрелка. Стволы пушек вздрогнули и застыли. Стало ясно: стрелок или тяжело ранен, или убит. Теперь Дьяконов совершенно беззащитен. Надо разделаться с оставшимся гадом. Осмотрелся - мои хлопцы оттягивали "мессеров." подальше от штурмовиков, с одной парой отчаянно сражался Шевырин, с другой - Мартынов. Штурмовики нанесли по станции повторный удар и теперь уходили. Только вот направились они почему-то не туда, куда следовало. Без ведущего потеряли ориентировку, что ли? Надо действовать. Энергичным доворотом преграждаю путь "мессеру", прицеливаюсь, жму гашетку... оружие молчит. Кончились боеприпасы. Ну что ж, тогда проверим крепость нервов у фашистского аса. Иду не сворачивая. 30... 20... 10 метров. Уже вижу побледневшее лицо вражеского летчика, его выпученные глаза: смотрит на меня, а не стреляет и не отворачивает. Что с ним? Его сковал страх. И лишь в последние доли секунды, опомнившись, поняв мое намерение, он ушел в сторону. Снова мелькнуло его перекошенное от ужаса [115] лицо, я успел ему погрозить кулаком. В ответ он прибавил скорость и исчез в дыму, который поднялся с земли.

Немцы знали, что советские летчики часто идут на таранные удары. Сами они никогда к ним не прибегали, очень боялись их. Поэтому, встретившись с нашим отчаянным истребителем, спешили уйти. Так поступил фашистский летчик и при встрече со мной.

Таран - оружие сильных духом, смелых, мужественных, отважных. Но это оружие особого - крайнего случая, когда врага нужно уничтожить любой ценой и все другие возможности для этого исчерпаны. Можно лишь в таком случае идти на то, чтобы платить смертью за смерть. Но если есть хоть малейшая возможность победить, оставаясь в живых, надо во что бы то ни стало воспользоваться этим шансом. И не ради собственного спасения, а чтобы, выживая, побеждать снова и снова. Иными словами, в основе даже такого наивысшего проявления героизма, каким является таран, должен лежать точный расчет. А для этого нужно обладать исключительной силой воли плюс блестящее владение самолетом, высокое боевое мастерство.

Ну, а как быть, если цель надо сразить во что бы то ни стало с первой атаки, а летчику, к примеру, сделать это огнем не удается? Идти на таран! Боевая задача должна быть выполнена любой ценой...

После боя Дьяконов по радио тепло поблагодарил меня, попросил передать спасибо моим товарищам, и мы, покачав друг другу крыльями, расстались. Мы так ни разу и не встретились с ним на земле. А летали вместе частенько. Я не знал, каков он на вид, что у него за характер. Но гордился им как подлинным мастером штурмовых ударов, мужественным человеком.

Вскоре я приземлился на своем аэродроме. Шевырин и Мартынов уже были там. Честно говоря, переживал за обоих, опасался, как бы с ними чего не стряслось. Но все обошлось благополучно.

Утром меня вызвали к командиру полка. Алексей Дмитриевич подозвал к столу, указал на карту с красной стрелой:

- По личному распоряжению начальника штаба армии вам предстоит произвести разведку в районе Днепра. Задание крайне ответственное, но и почетное. Вылет парой завтра ранним утром. [116]

"Вот и Днепр Славутич", - охваченный радостью, подумал я. В памяти невольно ожили слова прекрасной песни: "Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч..."

Дальше