Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава VI.

Ой, Днипро, Днипро...

Длительное время после войны я нес свою службу на берегах красавца Днепра. На моих глазах выросли Каховская, Киевская, Кременчугская, Каневская гидроэлектростанции. На ленте могучей реки гигантскими жемчужинами заблестели полноводные рукотворные моря, до неузнаваемости изменившие пейзажи воспетого поэтами всех веков седого Славутича...

Послевоенная судьба Днепра как бы стала и моей судьбой - сына далекой и столь же древней матушки-Волги.

И каждый раз, вдыхая свежий воздух Днепра, проносясь над ним на сверхзвуковом реактивном истребителе, я переживаю такое же волнение, какое испытал в тот незабываемый день, когда впервые увидел его величавый простор.

На своем фронтовом пути мы форсировали многие реки. И такие, как Кубань и Дон. Однако все они воспринимались нами как сложные водные рубежи, за которые придется вести тяжелые, изнурительные бои. Днепр же вставал в нашем сознании еще и как символ прекрасной украинской земли. Выйти к Днепру, испить священной воды, утолявшей жажду Ярослава Мудрого, Богдана Хмельницкого, Тараса Шевченко,- это стало нашей сокровенной, заветной мечтой.

Битва за Донбасс завершалась, грандиозное сражение за Днепр только разворачивалось.

В полку состоялся митинг.

- "Товарищи коммунисты и комсомольцы! Бесстрашные летчики-истребители! - читал зычным голосом подполковник И. Егоров обращение командования и политотдела армии к нашим воинам. - Вступая в новый этап освобождения Советской Украины - битву за Днепр, - смелее бейте врага, ищите его змеиные гнезда, обрушивайте на них шквал смертоносного огня..." [117]

Воодушевленные этим призывом, выступили многие летчики, техники, механики. И каждый давал клятву не жалеть сил, крови и самой жизни для разгрома фашистского зверя на Днепре.

Чувствую, как гулко бьется сердце. Иду на стоянку. Там меня встречает техник звена лейтенант Николай Тонкоглаз. Он был на этой должности у Володи Евтодиенко, и вот он в моем звене. Все, кому доводилось с ним вместе служить, были о нем самого лучшего мнения, дорожили им, любили его. Я тоже относился к нему с большой теплотой. Тонкоглаз часто появлялся у моего самолета, спрашивал у Мартюшева, не нуждается ли тот в каких-либо запчастях. Самой ценной запчастью считались тогда свечи к авиационным моторам, потому что от них иной раз зависела жизнь летчика: барахлит свеча - мощность мотора снижается, скорость падает, а это всегда на руку противнику.

- Срочный вылет? - спросил Тонкоглаз, поспешая со мной к самолету.

Тем же вопросом встретил меня и Мартюшев. Я ответил:

- К шести утра самолет должен быть как штык. Предстоит очень ответственное задание.

- Будет сделано, товарищ командир! - четко отвечает механик. Он всегда такой - другого ответа у него нет. Впрочем, как и у остальных. И мы ценили это, свои успехи делили с ними.

- Не беспокойтесь, - добавил Тонкоглаз, - все будет так, как надо. - И тут же полез в бездонные карманы своего комбинезона за новыми свечами...

На стоянку прибыл старший сержант А. Вайнер - парторг эскадрильи. Собрались летчики, техники, механики. Сама собой возникла непринужденная политбеседа, в которой то и дело слышалось: Днепр, Днепр.

Да, им жили сейчас все.

Слушал я разговор, а у самого приятно замирало сердце: завтра одним из первых увижу Днепр. Что карта? Может ли она передать всю его красоту? Какой он там живой, настоящий? Много ли общего у него с моей Волгой?

Ночью сон был каким-то на редкость беспокойным. Все время чудилось, что я проспал, прозевал вылет.

Задолго до условленного часа уже был на стоянке. [118]

Вскоре там появился и незнакомый мне старший офицер.

- Я из штаба дивизии, - представился он, назвав свою фамилию. - Должен уточнить вам задачу. Некоторые наши подразделения форсировали Днепр. Но связи с ними нет. Мы ничего не знаем об их положении. Необходимо выяснить, где они, что с ними...

Значит, наши уже на той стороне. Третий Украинский форсировал Днепр! Это же потрясающая новость, и мне посчастливилось услышать ее одному из первых.

На востоке появился первый проблеск зари. Рождался новый день. Радостно возбужденный, я даже не предполагал, каким он окажется трудным и как необычно завершится.

Взлетаем с Овчинниковым - моим прикрывающим - и уходим в рассветное небо. Василий - надежный, проверенный в боях ведомый. Хотя сначала не все шло у него ладно: бывший летчик-инструктор никак не мог избавиться от "элементов академизма". Ему хотелось все делать, как говорится, "по науке". Но наука у него была не боевая - учебная... Зато когда он вошел в строй, им восхищались. Никакие силы не могли оторвать его от ведущего, помешать ему защитить своего командира. Как раз то качество, которого так и не приобрел Валька Шевырин: увлекшись схваткой, он мог уйти в сторону и потеряться.

Через двадцать минут относительно спокойного полета мы увидели Днепр.

Он поразил меня своей величавостью и тишиной - нигде не видно ни одной лодки. И тут же вспомнилось выученное наизусть еще в школе: "Чуден Днепр при тихой погоде..."

Спокойствие, размеренность великой украинской реки были сродни волжскому нраву и потому сразу передались мне. Я внимательно осмотрелся вокруг. В правый крутой берег словно упирались солнечные лучи - точь-в-точь такую же картину видел я однажды на Волге между Саратовом и Камышином. От этого воспоминания потеплело на сердце.

Разрывы зенитных снарядов насторожили меня.

Резко бросаю машину вниз. Овчинников - за мной. Прижимаемся почти к самой воде. Зенитки умолкли - тут им нас не достать. Днепр приходит к нам на помощь. [119]

Мы с Васей понимаем: раз били зенитки, - значит, тут гитлеровцы. А где наши?

Проносимся над водой прямо по середине Днепра. Кажется, что от винтов разбегаются в разные стороны испуганные волны. Позади - Днепропетровск, впереди - Запорожье. Река круто поворачивает вправо, - вот та самая излучина в районе Волосское-Войсковое, где, по имеющимся сведениям, и высадились наши передовые подразделения.

Тщательно осматриваем берег. Замечаем каких-то людей. Никто не стреляет. Подходим ближе - нам машут. Кто такие, чего хотят? Делаем отметку на карте и берем курс домой: на малой высоте расход горючего повышенный, оно уже на исходе, подзаправимся - и снова сюда. На аэродроме нас поджидал офицер штаба дивизии. Выслушав доклад, он сказал:

- Пока ничего существенного, но кое-что есть... Изучайте район дальше.

Мы пересекли излучину Днепра, углубились километров на пять в степь. Обнаружили землянки, костры. Шли ва высоте метров двести, и тут ударили зенитки, один снаряд попал в самолет Овчинникова и повредил управление. Снова сделали пометку на карте - и в обратный путь.

Овчинников сменил машину - и мы отправились в третий разведрейд. На этот раз обнаружили в лесу четыре танка. Чьи? Установить трудно. Но танковые пушки смотрят на запад. А вот, в сторонке, еще один - его пушка повернута на восток. Ну-ка, снизимся, присмотримся. За танком растянулась перебитая гусеница, на его бортах кресты. На броне сидит человек. Он вроде бы даже приветствует нас.

Как же установить, кто здесь?

Не стреляют. А где начинают бить зенитки? Попробуем чуть подняться и отойти в сторонку. Ага, вот и они, голубчики, огненные шарики. Чуток вниз, ближе к танкам - все прекращается. Несколько таких маневров, и на карте вырисовывается линия боевого соприкосновения с противником. Только вот надо все точно установить. Дело-то чрезвычайно серьезное. Жаль, горючее быстро расходуется.

Во время четвертого полета мы обнаружили еще четыре замаскированных танка. Снизились до пяти метров, чтобы получше рассмотреть их. Наши, точно наши! Танкисты [120] в темных комбинезонах прыгают, что-то кричат, бросают вверх шлемы.

Пятый вылет. Нас атакуют "мессеры". Одного из них Овчинников поджег, но и сам попал под вражеские огненные трассы, они повредили его самолет. Однако мы вернулись с полным, четким докладом о местонахождении наших подразделений, выяснили линию боевого соприкосновения с противником.

Выслушав нас, тут же доложили в штаб армии. Приказали еще раз уточнить все данные. Овчинников сел в третий самолет, и мы снова ушли по знакомому маршруту. Раздобыли новые сведения. Но теперь на окончательной проверке данных настаивал уже штаб фронта.

Седьмой вылет. Гитлеровцам мы, наверное, уже до чертиков надоели. Они открыли бешеный зенитный огонь. Однако мы уже научились избегать их "гостинцев". Снизились до десяти метров - и все нам нипочем. Еще раз облетели весь "подопечный" участок, запаслись новыми важными наблюдениями и - назад.

Только приземлились - а было это уже в сумерках, - как меня сажают на По-2 и везут прямо в штаб фронта.

В темнеющем небе тарахтит наш "кукурузник". Пытаюсь собраться с мыслями, но все тело сковывает усталость, и я против своей воли задремал. Проснулся от толчков.

- Слышишь, разведчик, ждут, - будил пилот. Сначала представляют меня начальнику разведки фронта. Тот дотошно, скрупулезно выспрашивает обо всем, что я видел. Потом уходит, и вскоре меня приглашают к начальнику штаба фронта генералу Корженевичу. Снова такие же детальные расспросы. Каждое мое слово записывают офицеры для особых поручений.

- Вот вам листик, вспомните все, что видели, и набросайте схему, - сказал генерал.

Я старательно изобразил линию боевого соприкосновения с противником, расположение наших танков, которых в общем обнаружил одиннадцать штук, систему оборонительных укреплений, огневые точки.

Взяв нарисованную схему, генерал приказал порученцу позаботиться о моем отдыхе и ушел. Порученцем генерала оказался чудесный парень - майор Федор Мартынюк. [121]

После ужина меня снова пригласили к начальнику штаба. Там я впервые увидел генерала армии.

"Командующий фронтом Малиновский",-успел шепнуть сопровождавший меня Мартынюк.

От неожиданности я растерялся, стушевался, собрался было представиться, но командующий добродушно улыбнулся, махнул рукой:

- Присаживайтесь и рассказывайте.

Я повторил все сначала.

- Так, - задумчиво произнес Малиновский. И повернулся к генералу Корженевичу: - Есть ли какие-либо сведения оттуда?

- Пока что нет, товарищ командующий! Они продолжали о чем-то говорить, несколько раз прозвучало "САУ-76", все это было для меня непонятно, я решил, что со мной разговор окончен, вопросительно взглянул на Мартынюка. Тот подошел поближе:

- По твоим докладам, через Днепр перебросили целый батальон. Теперь вот ждут данных.

- А что такое САУ-76? - спросил я тихо.

- Самоходные артиллерийские установки. Ты на той стороне мог видеть их, а не танки. Тебе они, наверное, незнакомы?

- Впервые о них слышу.

- То-то, учись...

Между тем Малиновский, закончив беседовать с Корженевичем, снова перевел на меня взгляд и неожиданно спросил:

- А что это у тебя, братец, такой комбинезон? Я весь сжался - комбинезон, позаимствованный у оружейницы, был не по мне, в обтяжку, рукава и штаны короткие.

- Нет другого на складе, товарищ командующий, - ответил я, волнуясь.

- Надо найти, негоже так. Кто по должности?

- Заместитель командира эскадрильи, товарищ командующий.

- Командир, значит. Тем более надо заботиться о внешнем виде.

Сам командующий фронтом в этом мог служить образцом. Все на нем сидело ладно, было чистым, отутюженным, сапоги, пуговицы, пряжки прямо-таки сияли. [122]

Ладно, это так, к слову, - продолжал Малиновский. - А воюете как?

- Сбил десять самолетов, товарищ командующий!

- Вот как?! Тогда такой комбинезон совсем не годится. Подберите ему у нас что-либо подходящее, - сказал он Мартынюку и тут же направился к выходу из кабинета. Корженевич последовал за ним.

Федор схватил меня за рукав:

- Пошли, сейчас так тебя одену - закачаешься.

"Закачаться" не пришлось - нашли самый обычный комбинезон, но моего размера. Я переоделся, уставился на Мартынюка:

- Что дальше?

- Будем ждать.

Только в 4 часа 30 минут, после того как мои данные подтвердились, разрешили убыть в свой полк. Я попрощался с Мартынюком и улетел. Встретился с ним вновь уже после войны в академии имени М. В. Фрунзе, где, работая с картами, мы часто вспоминали ту памятную ночь и мое наивное: "А что такое САУ-76?" Между прочим, именно после этого случая я всерьез подумал об изучении основ общевойскового боя. Это и привело меня в конце концов в общевойсковую академию.

...На рассвете прибыл на свой аэродром уставшим, измотанным.

- Отдохни хорошенько, завтра пойдешь на новое ответственное задание, - сказал Мелентьев.

Так закончилась моя первая встреча с Днепром, принесшая много забот, волнений и радость сознания честно выполненного воинского долга.

"Каким же будет новое задание? - подумал я, укладываясь спать. - Неужели снова разведка? Так совсем переквалифицируюсь".

Но на этот раз задача оказалась совсем необычного характера.

Речь шла о Днепрогэсе. Враг готовился смести с лица земли энергетический гигант первых пятилеток.

Согласно разведданным, в потерне - узком коридоре, идущем через все тело плотины и под зданием электростанции, находилось громадное количество взрывчатки, сто пятисоткилограммовых авиационных бомб. [123]

Спасением Днепрогэса занимался лично Верховный Главнокомандующий. К нему стекались все сведения относительно этого грандиозного по тем временам сооружения. Командующий фронтом потребовал от генералов М. И. Неделина - командующего артиллерией фронта, Л. 3. Котляра - начальника инженерных войск фронта и В. А. Судца - командующего нашей 17-й воздушной армией сделать все для сохранения Днепрогэса.

Так получилось, что мы с Овчинниковым тоже оказались причастными к большому, государственной важности, делу. Нам было приказано несколько раз сфотографировать плотину и подходы к ней. Нас предупредили: придется преодолевать чрезвычайно сильную противовоздушную оборону. "Ясно, - подумал я, - значит, мы не первые и, конечно же, не последние. Нужно собрать достаточное количество данных, чтобы на основании их принять какое-то определенное решение".

Днепрогэс... С ним у каждого из нас было связано очень и очень многое. И прежде всего - представление о Советской власти, социализме, ленинском плане электрификации страны. Пуск этого днепровского гиганта по своему воздействию на умы и сердца людей был равнозначен запуску в космос первого советского спутника земли. Это если смотреть с высоты сегодляшнего дня. А тогда-то, пожалуй, нелегко было найти событие, равное пуску Днепрогэса.

Невозможно было подумать, что в судьбе Днепрогэса случится вот такая лихая година, когда за него будет тревожиться вся страна. Мог ли я предположить, что и мне придется принимать участие в его спасении? Строилась-то плотина на века, и, казалось, не было в мире силы, способной разрушить ее.

...Снова дружно взлетаем с Васей Овчинниковым.

Степная ширь. Приднепровское синеватое раздолье. Но земля неухоженная, редко где увидишь пахоту, не зеленеют озимые всходы. Проклятые фашисты! На всем видна печать их злого присутствия.

Выходим к Днепру. Вот она, плотина Днепрогэса!

Темно-серая, пустынная. В разрушенных пролетах пенится вода. Белые буруны летят к массивному каменному утесу и потом до самого острова Хортица, на котором маячат стальные мачты, вода закручивает воронки. [124]

С восточной стороны мы благополучно достигаем середины реки. Пока - тихо. Даже странно как-то, что никто не стреляет. Только это продолжается недолго - внезапно на нас обрушивается бешеный шквал огня. Да такой, в который еще ни разу не приходилось попадать. Огонь настолько плотный, что увернуться от разрывов очень трудно. Маневр по курсу и по высоте нам противопоказан: загубим фотопленку, не выполним задание.

Да, в таком почти безнадежном положении я оказался впервые, хотя совершил уже более двухсот боевых вылетов. Будет ли судьба милостива ко мне и на этот раз? Или, в лучшем случае, придется искупаться в осенней днепровской воде?

Но, кажется, один заход нам уже удался. Ныряю вниз, набираю скорость, иду на полупетлю, и снова, как на лезвие ножа, становлюсь на боевой курс, но теперь уже в обратном направлении. Овчинников преданно следует за мной. Не сворачивая, не уклоняясь в сторону, проходим сквозь сплошные разрывы зенитных снарядов. Есть еще фотопленка! Может, достаточно заходов? Нот, для гарантии надо сделать еще один.

Встаю в разворот и вдруг слышу встревоженный голос Овчинникова:

- Слева и справа "мессеры".

- Вижу, - отвечаю как можно спокойнее. Мне нужно совсем немного времени, чтобы еще раз произвести фотографирование.

- Скоморох, "мессеры" атакуют! Еще немного выдержки, и дело сделано. И тут вокруг потянулись шнуры эрликонов. Три пары "мессеров" остервенело набросились на нас, решив любой ценой рассчитаться с нами.

Драгоценными фотопленками мы не могли рисковать.

- Вася, уходим!

Затяжелил винт, сектор газа - полностью вперед. Фашисты преследуют нас. Бьют из всех пушек. А тут еще и горючее на исходе. В голове одна мысль: неужели на этот раз не выкручусь? Нет, нет, - нас ждут на аэродроме. Резко перехожу в набор высоты. Овчинников - следом. Отлично держится! Но "мессеры" не отстают. С пяти тысяч очертя голову бросаюсь вниз. А где Овчинников? Потерялся? Что-то на него не похоже. Ага, он перешел на другую сторону, так ему удобнее наблюдать. [125]

Пока искал ведомого, следил за "мессерами", не заметил, что до земли рукой подать, еще секунда - и врежусь.

С такой силой я никогда раньше не рвал ручку на себя. В глазах потемнело. На мгновение потерял сознание. Пришел в себя - самолет странно покачивается, плохо повинуется. Что такое? Смотрю - капот вспух, на плоскостях обшивка висит клочьями, элероны тоже "раздеты".

Нет, и на этот раз вражеские снаряды меня миновали. Просто я превысил все нормы перегрузок. Зато своего достиг: фашистские летчики, расстреляв боеприпасы, ушли восвояси. Мы с Овчинниковым благополучно вернулись домой. Правда, мой самолет больше в воздух не поднимался - его списали. Расставаясь с ним, я мысленно говорил: "Прости меня, верный друг, надежно послуживший, но пойми, воздушный боец не только тот, кто сбивает, но и тот, кто умеет сам не быть сбитым".

Наши пленки немедленно отправили в вышестоящий штаб. Дай бог, чтобы они оказались полезными - слишком дорого нам достались. Так дорого, что меня начало знобить. Я сказал об этом Овчинникову, тот в ответ пошутил:

- Пройдет, командир, с вас-то обшивочку не сорвало, значит, все в порядке.

А через два часа звонок из штаба армии:

- Пару Скоморохова срочно отправить на повторное фотографирование с той же высоты, с того же направления, под тем же ракурсом.

Понятно - нужны какие-то уточнения.

А у меня впервые в жизни пропало всякое желание что-либо делать. Хотелось лечь и забыться. Чувствую температуру. Что делать? Когда дана команда на вылет - поздно идти к врачу, объяснять свое самочувствие. Тем более что требуются именно наши повторные снимки. Кто их сделает? Овчинников ведь меня прикрывал - он не помнит точно, как мы заходили на съемку.

Деваться некуда - летим.

Над плотиной повторяем все точь-в-точь, что делали раньше. И все события повторяются: на третьем заходе нас снова атакуют "мессеры". А на меня нашло полное безразличие ко всему, в глазах плывут и плывут какие-то желтые круги, стала одолевать дремота. [126]

- Вася, со мной что-то неладное. Какая у нас высота?

- Две тысячи, командир. Держите курс на аэродром, буду отбиваться.

- Ищи посадочную площадку, я не могу вести машину.

- Скоморох, продержись немного, - перешел Вася на "ты",- я попробую отогнать "мессеров", тогда что-нибудь придумаем.

- Ладно, действуй...

А силы мои тают. Начинаю снижаться, искать, где бы приземлиться. Сознание то и дело пронизывает мысль:

"Снимки! Снимки! Их ведь ждут".

Передал по радио Овчинникову:

- Ищи посадочную площадку, ищи.

Сколько после этого прошло времени - не знаю. Передо мной вдруг возник силуэт самолета Овчинникова, я услышал голос ведомого:

- Следуй за мной, идем на посадку...

Это было как нельзя кстати - внизу я ужо ничего не видел.

- Вась, высота?

- Пятьдесят метров.

- Становись рядом, подсказывай высоту.

- Хорошо, командир.

Он тут же пристроился крыло в крыло.

- Чуть ниже, выпускай щитки, убирай обороты. Десять метров, пять метров, чуть ручку на себя...

Что было дальше - не помню.

Очнулся от ласкового прикосновения чьих-то теплых рук. Открыл глаза - надо мной миловидное девичье лицо.

- Где я, что со мной?

- В госпитале, милый. Была очень высокая температура. Теперь все проходит.

"Малярия", - мелькнула мысль. Снова дала знать о себе - я болел ею еще в детстве.

Пролежал всего три дня - заботливые медсестры, врачи хорошее лечение быстро сделали свое дело. За мной прилетел сам комэск - Михаил Устинов. Устроил меня в фюзеляже Ла-5 и доставил в полк. От него я узнал, что мой самолет yжe стоит на своей стоянке целый и невредимый. Пленки в тот же день были отправлены по назначению. [127]

Все кончилось благополучно благодаря Василию Овчинникову. Он еще раз доказал, что с ним можно идти в огонь и в воду.

В полку мне дали два дня - отдохнуть, набраться сил.

В те дни решилась судьба Днепрогэса. Множество фотоснимков, добытых не менее дорогой ценой, чем те, что доставили мы с Овчинниковым, помогли изучить все подступы к плотине, определить места, где могли быть проложены кабели, заложена взрывчатка. После этого штурмовики буквально "перепахали" подозрительные места, чтобы нарушить взрывную систему.

Пока действовали штурмовики - не дремали саперы. Под взрывами бомб, свистом осколков они находили и резали провода, обезвреживали заряды. Все это в темную осеннюю ночь, в холодной воде.

А на КП фронта с нетерпением ждали вестей.

"Нервы были напряжены до предела, - писал впоследствии В. А. Судец, - казалось, ночь никогда не кончится. В эти долгие тревожные часы я поделился с М. И. Неделиным воспоминаниями своей юношеской поры. Ведь тут, в Запорожье, я знал каждую пядь земли, каждый камень и куст. Мальчишкой рыбачил в этих местах, а стал постарше - ходил сюда в походы с друзьями.

Наши отцы и старшие братья громили здесь в годы гражданской войны врагов революции, а в июле - октябре 1941 года насмерть стояли отважные советские воины, остановившие танковые орды генерала Клейста. А теперь мы опять ведем бой - бой за Днепрогэс..."

К этому остается добавить, что Владимира Александровича Судца боевая судьба снова привела в те места, где он со своим авиационным корпусом сражался в 1941 году. Теперь крылья его армии несли освобождение родному краю.

В эти боевые дни к нам на полевой аэродром в Близнецы приехали артисты из Горького. Среди них много совсем еще молоденьких, симпатичных волжанок. Все торопились закончить свои дела, чтобы вечер провести с гостями.

Вместе с артистами прибыл и командир корпуса со своей юной красавицей дочкой. Естественно, всем хотелось посмотреть на нее, а при случае и потанцевать. Все желали отдохнуть, повеселиться, просто побалагурить с новыми знакомыми. [128]

Солдаты сделали помост, натянули брезентовые кулисы, установили скамейки. Настоящий летний театр.

Встреча с артистами радовала, настраивала на веселый лад. И когда мне приказали быть готовым к вылету, я подумал, что это розыгрыш. Начал отшучиваться. Но лететь пришлось.

Возвращаясь после выполнения задания, я понял, взглянув на часы, что концерт уже идет. И тут во мно проснулось желание показать и "свой номер". Километров за десять до аэродрома перевел самолет на снижение, на бреющем вывел его прямо на наш импровизированный летний театр и совершил над ним крутую горку. Сильной струей воздуха сорвало брезент. Все бросились врассыпную.

Как мне потом рассказывали, никто не успел сообразить, в чем дело. Все решили, что это "фоккер". И если бы я догадался сразу уйти в сторонку, а вернуться и приземлиться только через некоторое время, - никому бы и в голову не пришло, что все это моя работа.

Ну и лютовал же генерал Толстиков! Его, всегда выдержанного, спокойного, как будто подменили. Да и понятно: приехали артисты, на концерте присутствует сам командир корпуса, а тут вдруг такая выходка.

Не знаю, чем бы все закончилось, если бы в дело но вмешались артисты. Кто-то сказал им, что я волжанин, и они, окружив Толстикова, стали просить за меня.

- Нам даже интересно это, - говорили они, - хоть немного почувствовали боевую обстановку, настоящий фронт.

Смягчилось сердце комкора, артисты сразу же подхватили его и меня под руки и повели к "театру". Инцидент исчерпан, концерт продолжается!

...Полевые аэродромы. Сколько их было на нашем боевом пути! Все похожие друг на друга и все такие разные по событиям, которые пришлось пережить. Ныне многие из них перепаханы, превращены в сады. Нам, ветеранам, порой трудно определить их прежнее расположение, и помочь в этом могут только местные старожилы. Но сколько воспоминаний - самых разных - хранится в памяти!

Из Близнецов мы перелетели под Синельниково. [129]

30 ноября 1943 года отсюда в вышестоящий штаб пошло следующее донесение: "Три Ла-5 сопровождали девять Ил-2 в район Кашкаровки. По пути встретили восемнадцать Ме-109 и девять ФВ-190, с которыми вели бой в течение 15 минут. В результате противник в районе цели два Ил-2 сбил и два подбил. Истребители потерь не имели. Лейтенант Скоморохов сбил один Ме-109".

Это был самый тяжкий день в моей фронтовой жизни.

Все происходило так.

Мартынов, Володин, Любимов и я отправились на прикрытие группы Ил-2, которую возглавлял штурман полка А. Заболотнов. Вскоре после взлета на самолете младшего лейтенанта О. Любимова забарахлил мотор. Он вернулся. Мы остались втроем - начало малоутешительное.

Пересекли линию фронта, подошли к цели. И тут как снег на голову - целая свора "мессеров". Со многими из них сразу схватились Мартынов и Володин. Я держусь ближе к штурмовикам, прикрываю их.

Об этой схватке трудно связно рассказать. В ней ничего нельзя было предвидеть, невозможно было вести ее по какому-то плану. Требовалось защитить "горбатых". И мы вошли в какую-то невообразимую карусель.

Первый заход штурмовикам удался - они свое сделали. Собрались было уходить, вдруг слышим голос командира дивизии:

- "Горбатые", повторите заход.

Заболотнов обращается ко мне:

- Скоморох, как ты? Где твои? Обеспечите нам второй заход?

- Ведомых не вижу. Ваш удар пришелся по цели. Может, нет смысла его повторять?

Доложили комдиву. Тот ответил:

- Ребята, нужен еще один заход. Пехота очень просит.

Если нужно - так нужно!

Пошли "илы" на второй заход. "Мессеры" еще больше остервенели, набросились на нас. Появились Мартынов и Володин в окружении стаи "мессеров".

- Уходите в сторону, оттягивайте их, - успел сказать я и увидел, что мне в хвост заходят два "мессера". Ныряю под "горбатых", те открывают огонь, и фашистские летчики уходят в разные стороны.

Начинаю косой петлей выходить к "илам" - и вижу, [130] как к одному из них пристраивается стервятник, вот-вот откроет огонь. Упреждаю его - даю очередь чуть выше "мессера". Фашист отжал ручку. Я снова посылаю такую же очередь - он еще ниже опускает нос. Я стреляю - он отжимает. Чем это кончится? Не даю противнику выйти из пикирования, держу перед его носом пушечную трассу до самой земли. Он врезается в гребень бугра, не решившись прорвать мою огневую завесу.

Но радоваться победе не пришлось - одновременно с "мессером" рухнули на землю и два "ила". Дело в том, что к месту боя подошла девятка "фоккеров". Пользуясь численным превосходством, фашисты сбили двух "горбатых", двух подбили.

Приказ командира дивизии был выполнен, но мы возвращались на аэродром в омраченном настроении. Злость, недовольство собой терзали каждого. Сердца переполняла ненависть к врагу, упорство которого сейчас возрастало обратно пропорционально численному перевесу. Один на один он уже в бой не вступал. Даже в паре фашисты избегали встреч с одним нашим. А вот восемнадцать, двадцать семь против троих - тут они распоясывались. Ну, ничего, скоро и этому придет конец!

Заболотнов переживал то же самое, что и мы. В наушниках вдруг раздался его густой баритон:

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна,
Идет война народная,
Священная война!

Мы все подхватили нашу любимую песню. Ей аккомпанировали моторы пяти штурмовиков и одного истребителя.

"Пусть ярость благородная вскипает, как волна...",- звучало в эфире как клятва, как призыв к мщению за наших боевых друзей.

На аэродроме меня встретили Мартынов и Володин. Их машины были изрядно потрепаны огнем противника.

...Октябрь - ноябрь - месяцы замечательных побед Красной Армии. Освобождены Днепропетровск, Днепродзержинск, Запорожье. 6 ноября, в канун 26-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, наши войска вошли в столицу Советской Украины Киев. Мощными салютными залпами отмечены эти победы в Москве. [131]

А в Тегеране идет конференция глав правительств трех держав - СССР, США и Великобритании. Она о многом говорила: наши успехи на фронтах заставляют всех считаться с нами, поднимают престиж Страны Советов. Все это радовало, вселяло в нас уверенность в завтрашнем дне, вызывало прилив бодрости и энергии.

В крестьянской хате, где устроились Устинов, Мартынов, Шевырин и я, оживленно обсуждали последние события. К нам присоединились и хозяин с хозяйкой.

- Скорише, синки, кинчайте з Гилером, може, доньку нашу повернете... - вздыхали они.

Их семнадцатилетняя дочь была угнана в рабство в Германию. Двадцатый век - и рабство. Казалось бы, несовместимые понятия. Но факт оставался фактом.

Мы как могли утешали хозяев, обещали поскорей добраться до фашистского логова и освободить из неволи их дочь. Никто из нас не сомневался, что именно так и будет: мы уничтожим фашистского гада там, откуда он выполз.

Но это все еще впереди...

В декабре вся наша дивизия расположилась на полевых аэродромах вокруг Днепропетровска.

Погода не баловала нас. Боевая активность авиации снизилась. Казалось, пришло время передышки. Но передышка на войне - понятие относительное.

Как-то вернулся назад наш По-2. Летчику было поручено доставить секретные пакеты в штабы полков.

- Страшный туман - не мог пробиться, - доложил он.

Пакеты были из штабов 3-го Украинского фронта и нашей армии. Не доставить их к месту назначения - значит сорвать какую-то операцию, а это грозило большими неприятностями.

Начальник штаба дивизии полковник Д. Русанов велел выполнить приказ любой ценой, отправив летчика на боевом самолете. Выбор пал на меня.

Сунув пакеты за пазуху, я взлетел. Туман - не видно ни зги. Пришел в район полевого аэродрома, а где он - определить не могу, хотя мне приходилось летать сюда на разведку. Вышел на Днепр, пронесся на малой высоте вдоль реки, заметил знакомый глубокий овраг, он и вывел меня почти к месту посадки, пришлось лишь немного довернуть, Сел с трудом, а потом долго соображал, [132] куда рулить - видимость плохая. Вскоре появляется подполковник В. Шаталин - он тогда командовал полком.

- Ты что, приблудился?

- Да нет, пакет вам доставил.

Из бедой мглы выскочил газик командира дивизии полковника А. Селиверстова. Оказывается, не надеясь, что я пробьюсь сквозь туман, он лично приехал сюда.

- Ехать тяжело, а как же вы летели? - удивился комдив.

- Ползком по оврагам, товарищ полковник! - ответил я, и все рассмеялись, приняв мои слова за шутку.

- Разрешите следовать дальше? - обратился я к комдиву. - Надо еще один пакет доставить.

- Выждем немного. Может, распогодится? Часа два спустя, когда снегопад немного уменьшился и видимость чуть улучшилась, Селиверстов сказал:

- Даже сейчас рискованно посылать тебя, а нужно.

- Пробьюсь как-нибудь!

- Ну что ж, давай. Только будь осторожен... в оврагах.

Прежде чем взлететь, решил кое-что уточнить на земле. Мимо Кайдаков проходят шоссейная дорога и линия электропередач на Запорожье, Никополь. Развернул самолет параллельно им. С трудом оторвался от земли. И тут же пошел сильный снег, облепил машину. Набрал высоту метров двадцать пять. Боялся только одного - зацепиться за провода и потерять их из виду.

Помню: к полевому аэродрому примыкает лощина. Но как ее найти? Снег совершенно залепил переднее стекло. Смотреть можно только в боковые, да и то трудно что-либо разглядеть. В такую непогоду я еще никогда не летал. Где же спасительная лощина? Вот что-то темнеет внизу. Лощина? Да, это она! Выпустил шасси, щитки. Вижу - впереди купол церкви. Так и должно быть. Доворот вправо. Посадка. Рулить снова невозможно - дальше носа ничего не видно. Спасибо, товарищи включили прожектора.

Командиром здесь Григорий Денисович Онуфриенко. К нему бы я пробился сквозь огонь ада. Он же был немало удивлен. Смотрел на меня и глазам своим не верил. А когда поверил - только и сказал:

- Не будь рядом самолет, ей-богу, решил бы, что ты пешком притопал. [133]

Утром следующего дня я собирался домой, а полк Онуфриенко отправлялся на штурмовку переднего края противника в районе Кривого Рога. Туда же следовал и полк Шатилина. Вот какая тайна хранилась в пакетах.

Что же касается летчиков нашего полка, то им пришлось срочно заняться совершенно необычным по тем временам делом - обучаться ночным полетам. Большая часть полка во главе с Мелентьевым перебазировалась на полевой аэродром в Павлоград.

Вызвано это было тем, что в Синельникове штаб 3-го Украинского фронта несколько раз подвергался ночным бомбардировкам. Нужно было принимать какие-то меры. К нам прибыл командир корпуса.

- Что будем делать? - спросил он.

- Учиться летать ночью, - ответили мы хором.

- А кто хоть раз был в ночном небе?

- Мне дважды пришлось... за пассажира, - заявил я под общий смех товарищей.

- За пассажира, говорите? Тогда, пожалуй, с вас и начнем. Первый полет в сумерках, а потом - в темноте.

В тот же день был подготовлен старт: разложили костры, расставили ниточкой фонари для обозначения взлетной полосы.

В сумерках никаких затруднений я не испытал. При ночном взлете уклонился в сторону на разбеге. Обошлось благополучно.

Но однажды случилось совершенно неожиданное. Меня вдруг ослепили прожекторные установки нашей системы ПВО. Схватили и не выпускают из своих цепких, ярких лучей. Не хватало еще, чтобы свои зенитки открыла огонь. Пришлось уйти в сторону Запорожья, а оттуда украдкой, чтобы, не дай бог, снова не заметили прожектористы, возвращаться домой.

Не было у нас никакого опыта ночных полетов, не знали мы тогда, что организация их требует четкого взаимодействия с войсками ПВО. Я оказался не единственным летчиком, которому пришлось вступать в единоборство с прожекторами.

На этом наша учеба закончилась - следующей ночью мы уже несли боевое дежурство. Я провел первый в своей жизни ночной бой, в котором лично чуть было не стал жертвой своих зенитчиков. "Хейнкель" рванулся в сторону и выскользнул из объятий прожектора, а мой истребитель [134] тут как тут. И хоть зенитчики были предупреждены о наших действиях, однако еще не умели различать ночью свои и чужие машины - всему нужно учиться - и открыли по мне бешеный огонь. Вырваться из огневого кольца удалось чудом.

И все же эти испытания не прошли даром - пару вражеских машин наши летчики сразили и тем самым заставили противника отказаться от ночных бомбардировок. Мы же убедились: на войне, когда требует обстановка, все можно достичь и освоить, но лучше готовиться к любым действиям заранее. Сейчас даже курсанты летных училищ осваивают ночные старты. Могли овладеть ими и мы - хотя бы в запасном полку. Тем более что тогда уже знали: немцы летают ночью. К сожалению, наверстывать упущенное нам пришлось в боях.

3-й Украинский фронт ведет упорную борьбу за расширение плацдармов на правом берегу Днепра. К концу года, когда враг был отброшен да 20-30 километров севернее Марганца, наступление на кировоградском и криворожском направлениях приостановилось. Но воздушные бои не прекращались. Они были насыщены всевозможными драматическими ситуациями, в них проявлялись исключительное самообладание и мужество.

Как-то к нам пришли свежие армейские газеты с портретами гвардии лейтенантов Петра Кальсина и Георгия Баевского. Крупным шрифтом было написано: "Геройский подвиг комсомольца Кальсина". Газета рассказывала о том, что 12 декабря 1943 года оба летчика вылетели на задание в район Никополь - Кривой Рог. В воздушном бою самолет Баевского был подбит, стал снижаться. Приземлился на территории, занятой противником. Летчику грозил плен. Но находчивый лейтенант Кальсин приземлился рядом с подбитым самолетом товарища, поднялся с ним со вспаханного, мокрого поля и вернулся домой.

Тогда же по всей армии прогремело и имя Николая Краснова. На наши позиции в районе Запорожья двигалась целая армада бомбардировщиков. И неожиданно сверху свалился на них неизвестно откуда взявшийся юркий краснозвездный истребитель. Он с ходу поджег одного "юнкерса", затем второго. [135]

На помощь ему подоспели другие истребители. Противник, сбросив бомбы на свои же окопы, ушел, не досчитавшись четырех самолетов.

В тот же вечер в штабе нашего корпуса раздался настойчивый звонок.

- Скажите, как фамилия летчика, который дрался сегодня с бомбардировщиками? - спросил пехотный командир. - Краснов? Объявите ему от всех нас сердечную благодарность.

Всего в боях за Запорожье Герой Советского Союза капитан Н. Краснов уничтожил одиннадцать самолетов противника.

Узнали мы в те дни и имя еще одного героя - уроженца Днепропетровщины лейтенанта Г. Кучеренко. Случилось так, что он был сбит над родными местами. С большими трудностями, измученный, окровавленный, возвратился к своим, снова сел за штурвал истребителя и сразил в боях восемь фашистских самолетов.

"За 3 дня 6 побед", - так называлась корреспонденция в армейской газете, посвященная Олегу Смирнову, позже ставшему Героем Советского Союза.

В небе Украины доблестно сражались верные сыны социалистической Родины - представители многих национальностей. Лейтенант А. Суворов - русский - уничтожил десятки немецких танков, младший лейтенант В. Кривонос - украинец - поджег на фашистском аэродроме несколько самолетов. Лейтенант Султан-Галиев - татарин - вогнал в приднепровскую землю восемь стервятников. Старший лейтенант Е. Савельев - родом из Карелии - в боях за Левобережную Украину заслужил звание Героя Советского Союза.

:Наступал Новый, 1944 год.

Каждый мысленно оценивал пройденный боевой путь, свой вклад в общее дело борьбы с фашистами.

Более двенадцати месяцев я на фронте. Хотелось разобраться, какие перемены произошли во мне, каким я стал?

В последнее время думал о том, что мое прежнее мальчишество бесследно улетучилось. А вот признаков чисто юношеского возраста что-то не замечал. По-моему, война всех нас перебросила через эту прекрасную пору, сразу [136] ввела в мир взрослых мужчин. Юноша - мечтатель, романтик. На фронте этого почти не было. Там царил один жестокий закон: не мы врага - так враг нас. И вся энергия ума, все физические силы уходили на то, чтобы все-таки повергать, а не быть поверженным. Согласитесь: такое - не для юношей, такое - удел зрелых мужей.

Но нам ведь было по двадцать два... По виду мы оставались совсем молодыми парнями, а внутренний мир далеко не соответствовал нашим юным годам.

У каждого - пять, десять, пятнадцать сбитых самолетов. Мой счет в небе Украины доведен до тринадцати. Подводя итоги боевой работы за год, командир эскадрильи капитан Устинов отметил, что мною не потерян ни один ведомый и моего боевого самолета не коснулся ни один вражеский снаряд.

Где ты, прежний, адлеровский Николай Скоморохов? Где ты, желторотый птенец, не умевший постоять за себя? Правду говорят, что за одного битого двух небитых дают.

Я еще не знаю, как сложится моя дальнейшая фронтовая судьба, что ждет меня впереди. Но у меня уже не бегают мурашки по спине при встрече с фашистской воздушной армадой, а это позволяет сохранить ясность мысли, трезвость расчета, спокойствие и выдержку.

Мне удалось открыть для себя простую истину: проигрывает тот, кто ошибается. В бою это стоит жизни. Ставка слишком большая. Значит, надо научиться не ошибаться, использовать каждый промах врага.

Приоткрылась и другая истина: можно отлично владеть самолетом, умело строить маневр, метко стрелять, но не обладать главным качеством летчика-истребителя - боевой активностью, - и победы не видать.

А ведь, как это ни странно, именно об этой черте воздушного бойца нам меньше всего говорили. А, оказывается, надо было. Зачем заново открывать то, что уже известно? Был опыт воздушных боев в Испании, на Халхин-Голе, в период финской кампании. Но, к сожалению, до нас, курсантов, он почему-то не дошел. И мы, как говорится, начинали с нуля.

Нас приучали к летной дисциплине. Это было верно. Прежде чем научиться писать, читать - надо освоить азбуку. Но наше обучение и воспитание заканчивалось, если можно так выразиться, чистописанием. В училище мы [137] не шли дальше. Оно и понятно - времени у нас было в обрез. Однако "только чистописание" слишком дорого нам обходилось. Ибо с первых же дней участия в войне убедились: учебные полеты и боевые - это небо и земля.

В бою, помимо всего прочего, сражаются характеры. А характеры - это воля, самообладание, дерзость, инициатива. Многим из нас вначале очень недоставало этого. И выживал тот, кто уже в жестоких схватках сумел развить в себе необходимые бойцовские качества.

У каждого из нас был в жизни священный момент - принятие военной присяги. Мы клялись защищать социалистическую Родину мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения победы над врагом.

Верность присяге - большая вдохновляющая сила в мирной учебе и в дни тяжелейших испытаний. Но она, эта верность, имеет замечательное свойство: окрыляет лишь того, кто клятву свою подкрепляет высоким личным мастерством.

На фронте иногда говорили: этому везет, тому не везет. И там же, на фронте, мы убеждались: успех не приходит сам по себе, как случается это в лотерее. Человек - творец своей судьбы, в том числе и боевой. И каждый из нас творил ее по мере сил и возможностей.

...Мы отпраздновали еще один Новый год военной поры.

Отпраздновали его на украинской земле, у крутых берегов Днепра Славутича.

1944-й вел нас дальше - снова к Черному морю.

Что же сулит нам третий год войны?

Дальше