Содержание
«Военная Литература»
Мемуары
Моим боевым друзьям, отдавшим жизнь за Советскую Родину, посвящается эта книга

В родном имении

На дворе по-уральски трескучий мороз.

После ужина взрослые, как и всегда в долгие зимние вечера, заняты каждый своим делом. Тятя - так мы, дети, уважительно и с любовью называли в семье отца - катает валенки и рассказывает всякие поучительные случаи из своей жизни. Мать прядет. Сестры - Елизавета, Клавдия и Лидия - тоже сидят за прялками. Мы с братом Евгением помогаем тяте. Младший брат Виталик, кулачками потирая осоловевшие глаза, притаился у печи.

Скудно светит подвешенная на крюк у потолка семилинейная керосиновая лампа с экономно пригашенным фитилем.

На чисто вымытом полу расстелен холст. На нем высятся пышные кучки черно-серой овечьей шерсти летней стрижки, щедро посыпанные овсяной мукой.

В жарко натопленной избе густо пахнет сухой шерстью, битой на самодельной шерстобойке. Где-то над печью домовито трещит сверчок.

Тятя взбивает кучки шерсти, перекладывает их на стол и катает «закаткой» войлок для валенок или, как говорят в наших местах, «катанок». Вот он развернул войлок, поглядел на свет и опять двигает закаткой, продолжает прерванный рассказ. Мы соседские ребятишки, которые пришли на посиделки, притихли, ловим каждое его слово. Говорит тятя неторопливо, с остановками и раздумчиво, словно заново переживая событие, о котором ведет речь. Он только что закончил рассказ о том, как конфисковывали излишки хлеба у кулаков. Задумался, потом без всякого перехода вдруг сказал: [8]

- Что творится на белом свете, а? Немец-то точно ошалел.

Мы пока еще ничего не понимаем, но с интересом слушаем. Тятя продолжает:

- Вишь ты, чужие земли ему понадобились... Так, чего доброго, и до нас черед может дойти...

Тятя какое-то время молча шуршит «закаткой» по столу.

- Да а, дела... - говорит он, окидывая взглядом моих сверстников. - Вишь, как разошелся фашист! Остановить надо. Вам это предстоит... Боле некому...

- Дядя Флегонт, а кто такой фашист? - спрашивает соседская девчонка и стыдливо прячется за спину брата Евгения. Тот цыкает на нее, толкая локтем в бок:

- Помолчи, чего пристала? В школе что ли спросить не можешь?

- Фашист - это человек такой, - говорит тятя, будто не замечая колкости Евгения. - Вишь, на земле своей ему тесно стало, так он чужие оттяпывает. Как вор, берет там, где плохо лежит...

Мы с любопытством слушаем. А тятя продолжает:

- Зарвался фашист. Остановить надо...Да, кроме нас, навряд ли кто сумеет... Соседство у него больно хлипкое...

За окном раздается раскатистый, гулкий, похожий на пушечный выстрел, удар. От неожиданности вздрагиваем и вопросительно глядим на тятю.

- Лед на пруду треснул, - поясняет он, откладывая в сторону «закатку». - Время, однако. Пора спать. Утром вставать рано...

Соседские ребята шумно расходятся. Их говор минуту-другую доносится с улицы и потом затихает. Мы с Евгением смотрим, как сестры стелят себе постель на полатях, затем залезаем на печь. Отодвигаем подальше от края сонного Виталика, чтоб нечаянно не свалился на пол. Евгений вскоре тоже посапывает.

Тятя выходит во двор посмотреть овец, подбросить им на ночь корма. Мать, пригасив фитиль лампы, складывает в угол войлок, после какое-то время тихонько гремит ухватом у печи, готовится к раннему завтраку.

А я лежу на печи под впечатлением от тятиных рассказов. Поет сверчок. Мне почему-то вспоминается лето. Ранним утром., когда вся семья в сборе, тятя распределяет дела. [9]

- Пойдете на работу, - говорит он старшим сестрам Клавдии и Лидии. - Матери поможете, да и сами трудодни заработаете. А вы перед уходом натаскаете воды, - обращается он к старшим братьям Александру и Ивану. - Ну, а ты поливкой нашего огорода займешься, - отряжает он меня, - и за младшими, Женькой и Виталиком, присмотришь...

Мы слушаемся тятю беспрекословно, хотя он никогда не повышает голоса и его слова не звучат, как приказ. Мы его очень любим и уважаем за сердечность и доброту. Здоровье у него не ахти какое, часто прихварывает. Тяжело раненый вернулся он с первой мировой войны. Отделился от многосемейного, небогатого деда. Досталась ему при дележке только одна телка. Избу с грехом пополам новую построили. Лошади своей не было. Хозяйством обзавелись потом в колхозе, куда вступили наши родители.

Нас в семье восемь детей: три сестры и пять братьев. Жили мы тогда в своем «имении». Это изба с русской печью, полатями, столом и широкими лавками по стенам, а за избой огород. Стояло «имение» в живописном месте на берегу реки, неподалеку от мельницы.

Жили мы трудно. Рано начали работать по дому, и все рано приобщились к крестьянскому труду.

Самым тяжелым и нудным, пожалуй, было таскать воду для полива огорода. С двумя ведрами на коромысле поднимаешься из-под мельницы по отлогому берегу реки. Передохнуть бы, да самолюбие не позволяет. Впереди идет брат Иван, он постарше.

- Давай, давай! - подзадоривает он.

А когда на огороде выльем ковшом воду на грядки, Иван скажет:

- Ну, вот теперь отдохнем малость, - и мы наперегонки бежим уже к речке.

Старшие дети умели делать все, а н них глядя привыкали и младшие, хотя их работать и не заставляли. Бывало, поливаешь в огороде огурцы, а рядом младший брат Виталик не отстает ни на шаг и, улучив минуту, говорит:

- Дай я! - а сам смотрит просительно и цепко держит дужку ведра.

- Постой, отпусти! Смотри как это делается.

- Я умею...

- Смотри, смотри! [10]

Покажешь ему как поливать. Точь-в-точь повторишь тоже самое, что тебе когда ты был маленьким, показал брат Иван. А он в свою очередь научился от брата Александра...

Работе мы отдавали время, да находили и потехе час. Знакома нам была охота с ружьем в уральском лесу и детские забавы и шалости. Играли мы со сверстниками в казаки-разбойники. Взбирались на трехметровые «водяные» колеса мельницы, когда та останавливалась на ремонт. Летом до озноба плескались в реке, а зимой катались с горок на самодельных лыжах и досках-ледянках.

Как ни трудно было нашим родителям, все мы, однако, учились в школе.

Старшие братья и сестры окончили начальную школу, доучивались уже потом, когда стали работать.

Так же, как и первые навыки в труде, узнал я от братьев азбуку, научился читать и писать задолго до школы.

В деревне, где жила наша семья, была начальная школа. В одной классной комнате размешалось по два класса. По одну сторону сидели, например, ученики третьего класса, по другую - четвертого.

Однажды сижу на стороне третьеклассников, задание учителя выполнил и слушаю, как он объясняет урок четвероклассникам. Прозвенел звонок. Третьеклассников отпустили домой. Я остался в классе подождать сестер.

После перемены Константин Георгиевич - так звали моего первого учителя - предложил четвероклассникам задачу на проценты и стал вызывать к доске. Одного вызвал - не знает, другого - тоже... Тогда он обратился к ребятам:

- Кто знает?

Ребята молчали. Я поднял руку.

- Ты? - удивился учитель. - А ну-ка, иди сюда...

Я красный как рак, от смущения и неожиданной для самого себя дерзкой решительности, вышел к доске.

Решать задачку Константин Георгиевич мне не дал, видимо, из-за недостатка времени, а спросил только ход решения и, выслушав, как всегда чуточку наклонив голову набок, сказал:

- Молодец! Пересаживайся сюда... - он указал на парты, где сидели четвероклассники.

Так вот, месяца не проучившись в третьем классе, попал [11] я сразу в четвертый класс. Окончил его с похвальной грамотой.

В летние каникулы помогал родителям дома по хозяйству. А когда наступила осень, отец сказал:

- К ученью, говорят, ты способен. Дальше надо идти...

- Я согласен, тятя...

Отец - человек сугубо демократичный. Все делать привык без нажима и принуждения. Чаще всего он говорил нам: «Подумай. Решай сам». Побоев в семье никогда не знали. Наивысшей строгости наказанием было, когда раздосадованная и уставшая от забот мать не сдержит себя, да и замахнется (так, для острастки) на кого-нибудь полотенцем и... повесит его на прежнее место. А тятя был противником каких бы то ни было телесных наказаний. Сядет бывало, возле провинившегося, спокойно, рассудительно разложит по полочкам его ошибки. И так вразумит словом, что сразу и надолго становится стыдно...

- Согласный-то и я, да вот мошна тонка... - рассудительно говорит он. - А Пермь-то она во-она где... Рукой не достанешь, пешком не дойдешь...

Стою, молчу. Старший брат Александр пробовал было в Кунгуре учиться и работать, да не выдержал. Трудно очень. Школу пришлось оставить.

- Ну вот что, чтобы время зазря не терять, пойдешь опять к Константину Георгиевичу. Поговорю я с ним...

Так и пришлось мне прослушать программу четвертого класса второй раз. Правда был я на правах старшего ученика в классе. Константин Георгиевич поручал мне заниматься с ребятами из третьего класса. В шутку меня прозвали «вольноопределяющимся»...

Школа колхозной молодежи

Летом опять помогал родителям. Они к тому времени уже были в колхозе. А к осени в селе Кыласово открылась школа колхозной молодежи. Туда я и поступил.

В то время проводилась политехнизация школ. Эта школа специализировалась по сельскому хозяйству. Наряду с общеобразовательными предметами мы изучали [12] агротехнику, трактор и другие сельскохозяйственные машины. Потом формы политехнизации изменились, и школу назвали неполной средней.

Размешались мы в общежитии - большой и светлой комнате, с железной печкой посередине. Еду приносил каждый с собой на неделю из дома. У меня в основном это были хлеб, картофель да соленые огурцы. У некоторых ребят, чьи семьи жили получше, было и сало и мясо.

В общежитии самообслуживание. Сами мы носили воду из речки, пилили и кололи дрова. У каждого имелась своя посуда, своя соль - все хранилось в мешках или деревянных сундучках-чемоданах под кроватями.

Жили мы дружно. Ссорились редко. Все вместе учили уроки, ходили гулять по сибирскому тракту в долгие зимние вечера. Именно здесь впервые мы, деревенские ребята, приобрели навыки коллективизма. Только вот поначалу питались врозь, мешали, очевидно, остатки крестьянской психологии...

Но это продолжалось недолго. Бабушка, готовившая нам пищу, однажды сказала:

- Надоела мне возня с вашими горшками. Давайте все в общий котел или ищите себе другую стряпуху.

Деваться было некуда. Обобществили мы свои «запасы» и стали жить коммуной.

Здесь, в Кыласово, я впервые в жизни увидел настоящие, заводского производства коньки. Научился кататься. А когда в одну из суббот пришел домой, принеся с собой коньки, деревенские ребята сгорали от зависти и любопытства. Мы очистили лед на пруду от снега и устроили поочередное катание на диковинных стальных полозьях, прикручивая их к валенкам тут же на снегу и ветру.

Было у нас и другое зимнее развлечение. Через прорубь в пруду днем вбивался кол. За ночь он вмерзал в лед. На кол насаживалось колесо от телеги, к нему прилаживалась большая жердь. Конец жерди обхватывал кто-нибудь из ребят а все остальные гамузом раскручивали колесо. Достигалась огромная скорость. И тогда, оторвавшись от жерди, смельчак летел на коньках «по касательной к окружности», как полагается по законам физики, на многие сотни метров, если ему удавалось удержаться на ногах. Бывало и падали, и набивали синяки. Но все равно такое занятие доставляло нам большое удовольствие. Это было, пожалуй, моим первым примитивным испытанием воли и выдержки. [13]

В школе был великолепный учительский коллектив. Он состоял из людей интеллигентных, отлично знавших свой предмет, влюбленных в свою профессию и одержимых делом народного образования. Несмотря на их строгость и наши шалости, мы с уважением и благоговением относились к своим учителям.

Георгий Николаевич Селивановский преподавал нам биологию и географию. Уроки он вел увлеченно, рассказывал с жаром, подкрепляя свою речь выразительными жестами. Вместе с нами бродил целыми днями по полям и горным отрогам, рассказывая о животных, птицах, травах и деревьях, учил нас понимать и ценить родную природу.

Любовь к физике и математике привила нам Екатерина Федоровна Селивановская. Она училась на Высших женских курсах, была широко и всесторонне образована. Вместе с мужем приехала из города на работу в деревенскую школу. Спокойная и требовательная, но очень душевная женщина, с глазами излучающими много тепла, когда ученик правильно решал задачу или давал исчерпывающий ответ на вопрос. Она была довольна, видя, как мы тянемся к знаниям.

Русский язык и литературу преподавала нам Анна Тимофеевна (фамилии ее, к сожалению, не помню: выветрилась за долгие годы из памяти), чрезвычайно эмоциональная, любящая и знающая искусство и русскую словесность.

Учителя много и самоотверженно возились с нами, стремились передать свои знания, воспитывали любовь к Родине, наделяли лучшими человеческими качествами, учили правильно осмысливать происходившие классовые события в стране и за рубежом, понимать жизнь и активно участвовать в ее переустройстве.

Вечерами с учащимися часто занималась Анна Тимофеевна. Выучив домашнее задание, собирались мы в школе. Разжигали печку, покучнее усаживались на скамьи, поближе к огню.

Свои беседы Анна Тимофеевна начинала с кратких обзоров международных событий, сообщений из центральных газет, которые тогда поступали в школу считанными единицами и мы, конечно, их не читали, - за исключением «Пионерской правды», где, помимо всего прочего, печатались особенно интересовавшие нас научно-фантастические, приключенческие повести и рассказы. [14]

В один из таких вечеров рассказала она нам о бесправном положении трудящихся Германии, бесчинствах фашистов, пришедших к власти в этой стране, об арестах коммунистов, заточении их в тюрьмы и о бесчисленных невиданных по своей жестокости еврейских погромах.

Мы, естественно, тогда совсем не разбирались в политике, многого толком не понимали, но рассказ коммунистки-учительницы оставил неизгладимый след, пробудил первый интерес к политической жизни, породил первые ростки ненависти к несправедливому и уродливому миру капитализма. Для меня ее беседы были своего рода первоначальными шагами на пути классовой оценки жизненных событий.

А после краткой, а иногда и затянувшиеся беседы Анна Тимофеевна читала нам вслух стихи и прозу Пушкина и Лермонтова (очевидно своих любимых писателей). Мы в это время забывали обо всем на свете и превращались все в слух, сидели смирно, боясь пропустить хотя бы единое слово и наслаждаясь выразительным, будто у чтеца-декламатора, голосом своей учительницы. На всю жизнь запала мне в память начальная строка одной из повестей лермонтовского «Героя нашего времени»: «Тамань - самый скверный городишко из всех приморских городов России»... Мог ли я предполагать, что через несколько лет стану летчиком и судьба забросит меня в эти края, что именно на этом участке земли будут идти кровопролитные бои, что в одном из них мой самолет подобьют немцы, что моим товарищам по фронту придется с боями освобождать Таманский полуостров от немецко-фашистских захватчиков.

«Вечера у камина» как мы называли между собой эти сборы в школе, были, пожалуй, в зимнее время самым примечательным событием нашей жизни. А вообще-то жизнь небольшого уральского села ничем не отличалась от жизни других деревень России. Жители поздно ложились спать и рано вставали. Электрического света не было. Вечера коротали в работе, при лампах. Размеренную, обыденную жизнь временами оживляли заезжая кинопередвижка да шум моторов изредка проносившихся по тракту автомашин.

Был, правда, случай, внезапно нарушивший спокойствие. Из Перми прикатили на аэросанях двое мужчин в кожаных шлемах и комбинезонах. В сопровождении вездесущих мальчишек они вдруг остановились посреди [15] заснеженной улицы. Механик несколько раз пробовал завести мотор, но тщетно. Собралась толпа. Пришли чуть ли не все сельчане. Наконец мотор застрекотал и аэросани с треском и шумом умчались в морозную дымку. Мы с восхищением смотрели им вслед.

Самолет я увидел впервые, когда ездил в гости к брату Александру в Пермь. Был погожий августовский день, праздник авиации. С ровной площадки взлетел самолет У-2, таща за собой планер. Самолет вскоре сел, а планер еще долго парил в воздухе.

Плотное кольцо людей окружило самолет. Я протиснулся поближе, потрогал крыло руками. Думал, что самолет металлический, и разочаровался: это было дерево, обтянутое полотном и выкрашенное серым лаком.

Первое знакомство с самолетом почему-то в моей ребячьей памяти не оставило заметного следа. Поразили меня лишь летчики, стоявшие возле самолета. Были они огромного роста, в кожаных регланах, и оттого казались сказочными, словно пришельцы из других миров.

В отличие от моих сверстников первое знакомство с самолетом не пробудило во мне желание стать летчиком, хотя дух и захватывало от любопытства. Я просто не осмеливался об этом даже мечтать. Считал, что на самолетах летают какие-то необычные, особенные люди, и это для меня совершенно недоступно.

Учеба в школе подходила к концу. Ребята определялись: кто возвращался домой, а кто думал идти дальше учиться.

На выпускном вечере Анна Тимофеевна мне сказала:

- Учиться бы тебе... Способности у тебя есть. Кое-кто из твоих товарищей едет в техникум. Шел бы с ними...

- Я не против. Надо, однако, спросить у тяти...

Авиатехникум

Тятя одобрительно отнесся к моему желанию поступить в техникум.

- Учиться это дело, - сказал он. - Поможем, чем сможем. Однако больше на себя надейся: работник я сам знаешь какой...

Подоспело время. Собрала мне мать котомку с бельем [16] и харчами. Отец выделил на первый случай три рубля денег. И поехал я со своими товарищами искать счастья в Пермь.

Техникум не выбирали. Кто-то из ребят постарше назвал авиационный. Туда и пошли всей, как говорится, капеллой.

Разместили нас в деревянном одноэтажном доме с длинным коридором. Стали мы готовиться к экзаменам. Допоздна засиживались за книжками. Благо, что здесь имелось электрическое освещение и не надо было экономить керосин, как в Кыласово. Сообща разбирали сложные разделы математики и решали возможные варианты задач.

Экзамены сдал на «хорошо». Ну, думаю, теперь все в порядке. Да не тут-то было. Читаю список принятых в техникум, меня почему-то там нет... Обращаюсь за справкой в канцелярию.

- Тебе шестнадцать исполнилось?

- Нет еще...

- Вот поэтому и не приняли тебя.

Вышел из канцелярии, ничего перед собой не видя, и заплакал от горькой обиды. Навстречу мне идут два человека: один высокий и тонкий, другой маленький и толстый, как колобок.

Позже я узнал, что это были два закадычных друга - преподаватель физики Бабин, второй заведующий учебной частью техникума Озерков.

- Чего ревешь, словно у Земли украли Солнце? - спрашивает завуч.

Я молчу, душат слезы, потом говорю:

- Не приняли...

- Ай-я-яй! - участливо восклицает высокий мужчина. - Так хорошо отвечал мне по физике, а не приняли... Ты куда смотришь, Кирюха? - обратился он к своему спутнику. - Не порядок это. Или я больше не веду курс физики?

«Колобок» сказал, обращаясь ко мне:

- Приходи завтра с утра, что-нибудь придумаем...

Наутро, в конце заседания педагогического совета, решалась моя судьба, а я, волнуясь, ждал в коридоре своей участи. Наконец дверь распахнулась, и улыбающийся Озерков сказал:

- Ну, брат, повезло тебе: приняли на химическое отделение. Там можно быть и помоложе. Физическая нагрузка [17] поменьше. Но стипендии пока не будет: всю уже распределили.

Обрадованный и взволнованный, я даже не сообразил поблагодарить завуча и побежал в группу к своим ребятам.

Учеба мне давалась легко. Успевал я по всем предметам. Только вот жить было не на что. Поселился я временно у старшего брата Александра на готовый харч. Однако у него жена, ребенок. Заработок небольшой. А тут еще лишний рот... Месяц, второй живу. Чувствую, трудно ему становиться кормить меня. А аппетит, как назло, как у молодого волка!

- Давай-ка, проси стипендию, - посоветовал мне Александр, - не скромничай, не хуже других учишься.

Подал я заявление. Прошу или дать стипендию или отчислить из техникума. Немогу больше без стипендии учиться.

- Какие у него оценки? - спросили у Озеркова на комиссии по стипендиям.

- Почти все отличные...

- И вот, наконец, я получаю стипендию, целых 60 рублей! Перебираюсь в общежитие. Началась моя самостоятельная жизнь.

Шестьдесят рублей - это и много и мало. Много, потому что впервые в моем распоряжении такие деньги. Мало, потому что выходит по два рубля на день. Их вполне хватает на питание, но только на наш «стандартный» студенческий рацион: килограмм серого хлеба - 1 рубль 10 копеек, да двести грамм сахару - девяносто копеек. А на «приварок» - горячая вода из титана в неограниченном количестве. Жить можно. И мы не унываем. Однако вкусный запах котлет так и манит нас в подвал, где размещалась студенческая столовая. Но эта роскошь была не для всех из нас доступна...

- Сколько же можно сидеть а воде с хлебом?! - возмутился однажды Коля Семериков. - Что мы без рук, подработать не можем?

Посоветовались с более опытными в этой части товарищами со старших курсов. Оказалось, что здесь не было особой проблемы.

- Баржа пришла с дровами!

Тотчас организуется бригада. Пять человек на пристани грузят дрова, другие пять разгружают их во дворе техникума. [18]

За одно воскресенье каждый из нас заработал по 14 рублей. Вот это да! И на борщ, и на котлеты хватит. Еще и в кино раз-другой сходить можно...

И опять новая идея у Коли Семерикова:

- Что это мы все горбом зарабатываем? Или у нас головы нет на плечах? Кто со мной проводку перетягивать?

И мы после занятий ремонтируем или ставим новую проводку в частных домах на окраине города.

Иногда за неимением другой работы подряжались сбрасывать с крыш снег.

Не чурались мы и другого приработка: исполняли немые роли в Пермском драматическом театре. В «Анне Карениной» имитировали за кулисами шум паровоза. А в одной из пьес (сейчас уже не помню какой) мне пришлось выходить на сцену лакеем с подносом. И за это платили 3 рубля 50 копеек - деньги по тем временам вполне приличные.

Учиться в техникуме было трудно, но интересно и увлекательно. Мы восхищались любопытнейшими экспериментами Бабина и приключенческими рассказами его коллеги Казанцева, виртуозно игравшего на скрипке. Нас покоряла блестящая логика Елизаветы Антоновны Александровой, преподавательницы математики, самой молодой и самой требовательной из всех преподавателей техникума. Как зачарованные сидели мы на занятиях по истории, которые вела Лидия Владиславовна Отарская. Ее уроки - поэзия. Слушать мы их готовы были целый день.

После классных занятий еще нужно было очень много заниматься самостоятельно. Преподавательница математики задавала на дом решать десятки задач. Другие преподаватели тоже помногу задавали. Каждый наставник хотел видеть нас и физиком и математиком, и химиком, и историком. И мы, грешные, сидели за учебниками до полуночи и первое время никак не успевали осилить всего заданного... Трудно было, очень трудно, но мы коллективно преодолевали трудности, тянулись друг за другом, осиливали все же непривычную нагрузку и в большинстве своем успешно закончили первый год учебы.

Наконец наступила пора лабораторных работ. Они были для меня одним из любимых занятий и отдыхом. Какое увлекательное дело открывать для себя неизвестные элементы в пробирках! Химик Афанасий Петрович [19] Уральский, бывало, намешает винегрет различных элементов, а вместе с ними выдаст пробирку с дистиллированной водой. Попробуй разберись! Качественный анализ - прелюбопытнейшая штука, а количественный - так уж совсем фантастика!

С трепетом подходишь к плотно прикрытой дери таинственной весовой комнаты. Тихо входишь внутрь. На столах выстроились, словно на параде, блестящие под стеклом аналитические весы. Находиться здесь может не более трех человек, чтобы не нарушить температурный режим и точность взвешивания. Все ведут себя спокойно, передвигаются тихо, даже разговаривают впоголоса.

Лабораторией заведовал «главный химик техникума» Тихонравов, ученик Дмитрия Ивановича Менделеева. В техникуме он был также знаменит, как его учитель Менделеев на Руси. Это был глубокий старик с шаркающей походкой, всегда спокойный и молчаливый, великолепно знавший предмет и очень требовательный к себе и учащимся.

Лаборатория богато оборудована. Здесь имелось много разных приборов и редких реактивов. Лаборатория оснащалась на личные средства Тихонравова. Он собственноручно выдавал преподавателям дефицитные реактивы, ровно столько, сколько нужно было для лабораторной работы или демонстрации опыта.

Свою долгую жизнь Тихонравов посвятил химии. Он был добрым человеком, но при опросе от него не было пощады. У него не было любимчиков. Ко всем он относился ровно и очень требовательно. Мы, конечно, здорово его побаивались и всегда с особым усердием готовились к урокам по химии.

Наш химик большую часть своего времени находился в лаборатории. Помимо химии он до самозабвению любил музыку. Часто по воскресеньям он устраивал для нас своеобразные концерты классической музыки. В лаборатории имелся старинный граммофон с деревянными иголками, чтобы не допустить искажения звука и не испортить уникальные пластинки.

Нередко нас приглашали слушать Чайковского, Баха, Бетховена. Были дни, когда мы знакомились с русскими романсами в исполнении замечательного певца Собинова.

Сам хозяин лаборатории обычно садился в свое рабочее кресло, закрывал глаза и, не шелохнувшись, слушал [20] музыку. Изредка он, словно очнувшись от забытья, негромко восклицал:

- Это, скажу я вам, превосходно!

- Что может быть лучше музыки!

- Музыка очищает душу тонизирует жизнь!

Мы с восхищением и благодарностью смотрели на своего учителя, слушали, как зачарованные, не всегда понятную нам музыку. Необычность обстановки, мелодичность звуков, словно из глубины веков, благоговейные восклицания Тихонравова, - все это приводило нас в восторг, и мы невольно для себя начинали смутно понимать таинственное, неповторимое в звучании сонат и симфоний...

В своем преподавателе Тихонравове видели мы не только великолепного специалиста, но и увлеченного человека. На свои деньги он покупал билеты в театр, раздавал их учащимся, особо преуспевшим в химии, чтобы они познакомились с оперным искусством. Два раза и мне довелось получить эту необычную и чуть-чуть таинственную, как сам Тихонравов, премию. Так впервые в жизни послушал я «Евгения Онегина», сидя во втором ряду партера.

Осмысливая годы своей юности, понимаешь: как важно иметь рядом наставника, более опытного и зрелого человека. Словно в боевом строю, предстают передо мной люди: одни - ведущие, другие - ведомые. В разное время каждый человек бывает и тем и другим. Вот такими ведущими для меня в ранние годы были отец, братья, учителя и мой товарищ по техникуму Николай Семериков. А потом у меня появились свои ведомые, которые со временем тоже стали ведущими. И так до бесконечности, как в цепной реакции жизни.

Николай Семериков

Счастливая судьба свела меня в техникуме с этим невысоким, энергичным, с умными серыми глазами парнем из шахтерского города Губахи.

Жили мы с ним в одной комнате общежития и как-то незаметно подружились, хотя и учились в разных группах. Он был механиком, я - химиком.

Однажды я готовился к последнему экзамену за первый [21] курс техникума. Вдруг пришел Семериков и стал что-то мастерить в углу на столе. Подхожу к нему, спрашиваю в шутку:

- Трактор собираешь?

- Нет, радиоприемник...

- Не может быть.

- Может, да еще как! Если хочешь помогай.

Сказал он это без насмешки и вызова. Так, как будто мы с ним сызмальства вместе работали.

Николай до техникума был киномехаником и, по-видимому, кое-что смыслил в радиотехнике. Помогал ему, чем мог. А когда радиоприемник был готов, Николай сказал:

- Теперь попробуй сам собери такой. Свободного времени летом будет много.

Дал мне Николай журнал со схемой и описанием приемника.

- Света небось в деревне нет? - спросил он. - Тогда сделаешь на батарейках, как на схеме показано, только радиолампы надо раздобыть.

- Где их возьмешь?

- Попроси у физика. Он тебе не откажет.

Преподаватель физики Бабин весьма поощрительно отнесся к нашей затее. Он разыскал где-то у себя в лаборатории две лампы панель от старого радиоприемника, катушку проводов и, передавая мне, сказал:

- Весь свет прослушать можно. Люблю когда московские куранты бьют...

В первый же день каникул я засел за работу, и недели через две радиоприемник был собран. Работал он от трех батареек от карманного фонаря. Для нас это была, несомненно новинка, хотя и примитивная.

Вдвоем с братом Евгением установили на крыше избы первую в деревне антенну.

Что такое радио односельчане конечно знали. Однако первый в деревне радиоприемник они восприняли почти как первый спутник в небе. Антенна, точно магнит, притягивала к нашей избе любителей радио. Как бы там ни было, а все же диковинка!

По вечерам около радиоприемника собирались односельчане, чтобы послушать радиопередачи, в том числе и о волновавших нас событиях в Испании.

Помню как сейчас, когда я ехал на каникулы домой, то на стене в зале для пассажиров пермского вокзала [22] видел большую карту Испании с красными флажками, обозначавшими линию фронта.

Возле карты стояли два лейтенанта, военных летчика. Комментируя события, они говорили между собой:

- Трудно небось достается республиканцам...

- Вот бы пойти им на помощь...

- Думаешь пошлют?

- Попытка - не пытка...

Постояв в раздумье минуту-другую, они направились к выходу. А мы с ребятами молча смотрели им вслед. Нам тоже очень хотелось помочь республиканской Испании. В душе мы уже ненавидели фашизм. Но тогда мы еще не думали о том, что спустя всего несколько лет многим из нас придется лицом к лицу встретиться с немецко-фашистскими захватчиками.

После каникул, когда мы учились уже на втором курсе техникума, Николай затащил меня в аэроклуб. Там увидели мы ребят в синих комбинезонах.

- Кто это такие? - спрашиваю у друга.

- Аэроклубовцы. Учатся летать. Вот бы куда нам податься...

Глаза у Николая засветились.

У дежурного по аэроклубу инструктора мы спросили о правилах приема.

- Физподготовка у нас требуется крепкая, - особо обратил он наше внимание. - Перегрузку на самолете выдерживают только хорошо натренированные. Если к нам хотите, то надо подзаняться.

Решили мы пойти в аэроклуб. Целый год потратили на физическую подготовку. Занимались в секции тяжелой атлетики, делали по утрам зарядку с гантелями. Через год действовали более уверенно. Мышцы наши немного окрепли, да и в осте мы заметно прибавили.

В аэроклуб на этот раз пришли гурьбой, человек около десяти. Прошли медицинскую комиссию и были зачислены в курсанты.

Сам факт приема в аэроклуб был для меня важным радостным событием. Николай же воспринял это как должное.

- Разве мы хуже других? - только и услышал я от него.

А на другой день, когда мы шли из техникума, Николай вдруг воскликнул: [23]

- Знаешь, мысль одна пришла! В мехцехе, по-моему технология устарела. Что, если вот так сделать?

Он палочкой на земле рисует схему расстановки станков с новыми приспособлениями.

- Поможешь вычертить?

- Конечно.

Мой друг всегда бредил какими-то идеями. И вот сейчас, несмотря на прием в аэроклуб и занятия в техникуме, он беспокоился о заводской технологии. И его энергии на все хватало с избытком.

В школе крылатых

Началась трудная, до предела насыщенная жизнь. Мотор, самолет, теория полета, аэронавигация, метеорология - все для нас было ново, все необычайно волновало и шаг за шагом приближало к осуществлению заветной мечты. Даже воздух учебных классов аэроклуба, пропитанный стойким запахом авиационного лака - эмалита, постоянно напоминал, что мы - авиаторы, что мы хотим летать! Четыре раза в неделю по десять часов занятий в день: шесть - в техникуме и четыре - в аэроклубе. Да надо еще и выполнить домашние задания, и сдать по деталям машин курсовой проект лебедки в срок, и в кино сходить на последний сеанс. И все успевали, откуда только бралась энергия!

К маю успешно закончили теоретический курс и сдали зачеты. Десяти курсантам, в том числе и мне, в виде поощрения, разрешили полет с инструктором за «пассажира» на очередной их тренировке.

Приехали на аэродром. Руководитель полетов нас распределил по самолетам.

- Семериков и Сивков - на четверку, - сказал он. - Инструктор уже ждет.

Подошли к самолету. Николай подталкивает меня. Вижу : у крыла стоит девушка, небольшого роста, в кожаном реглане. Узнаю в ней инструктора Аню Богачеву. Вот тебе, думаю, с кем лететь придется... От неожиданности растерянно попятился было назад. А она кричит:

- Чего остановились!? - Голос у нее звонкий и совсем не как у начальницы. Годами она чуть постарше нас. - Или самолет первый раз увидели?! [24]

Николай молча смотрит на нее. Я сконфуженно улыбаюсь.

- С тебя, что ли, начнем? - спрашивает, не то утверждает она и машет мне перчаткой. - Полезай!

Николай смеется и подталкивает меня. Забираюсь в заднюю кабину. Впереди меня садится Аня.

- Ничего не трогай! - кричит она мне и делает выразительный жест в сторону оборудования кабины.

Понимаю, что мне еще рано браться за управление самолетом.

Заработал мотор. Ничего не стало слышно, кроме рева и треска.

Разбег и взлет.

Сделали круг над аэродромом и сели.

Когда самолет зарулил на линию старта, вылезая из кабины, я удивленно спросил инструктора:

- Так мало?

- Хорошенького по чуть-чуть, - улыбаясь ответила она.

- Поздравляю с воздушным крещением! - пожал мне руку Николай. - Как прошел первый полет?

- Не понял еще как следует...

- А зря. Такая дивчина была за извозчика, а он не понял!

Мой первый полет за «пассажира» действительно меня ничем не поразил. Слишком он был коротким.

Под впечатлением разговоров о первом полете я готовился к значительно большему и поэтому успел лишь заметить, что все предметы на земле стали маленькими, словно игрушечными, и двигались медленно-медленно, хотя самолет летел со скоростью 100 километров в час!

Самым сильным впечатлением от первого полета было, конечно, что в качестве пилота-инструктора летела девушка, везла меня, здоровенного парня, тогда, как мне казалось все должно было быть совсем наоборот...

В тот же день мы полетели с другим инструктором - Георгием Сирицким в зону на пилотаж. Вот тут уж я почувствовал все «прелести» фигурного полета. Когда самолет, накренившись на крыло почти на 90 градусов, входил в вираж, то мне казалось, что земля словно наклоняется на бок, слева образуется огромная гора, а справа виднеется одно чистое небо. Однако я все же понял, что это и есть глубокий вираж. От ощущения перегрузок, чувства [25] беспокойства, быстрой смены положения земли и неба перехватывало дух, учащенно стучало сердце.

«Петля» обошлась как-то сама собой, без особых для меня приключений. «Переворот» и «штопор» я совсем не успел понять. Небо и земля менялись местами; мотор то оглушительно ревел на максимальных оборотах, то затихал совсем еле дыша; а меня самого или прижимала к сиденью неведомая сила, или я почти свободно повисал на привязных ремнях. Теоретически я и раньше представлял себе все фигуры пилотажа. Но все эти быстро меняющиеся ощущения не давали никакой возможности уследить за действиями моего инструктора. Я уже и не пытался угадать ту или иную фигуру. «Безнадежное дело, - думалось мне, - разберусь потом, когда привыкну к этой свистопляске».

Несмотря на полную «потерю ориентировки», я был все же доволен: выдержал весь замысловатый каскад фигур и вылез из кабины самолета почти в нормальном состоянии. Правда, слегка шумело в голове и покачивало из стороны в сторону, когда шел от самолета к своим товарищам. Я уже приготовился к залпу возможных острот, но... мои друзья почему-то стояли с серьезными лицами. Двое курсантов после полета бледные лежали на траве и держались за животы. Оказалось, не всякий без тренировки может перенести такое «удовольствие», как первый полет в зону на пилотаж.

А вскоре началась наземная подготовка к учебным полетам. Самолет был установлен на «штыре» - это специальное приспособление, которое позволяло поворачивать самолет вправо и влево на любой угол, создавать крен до 30-40 градусов, поднимать или опускать нос машины соответственно набору высоты или снижению.

Курсант садился в кабину и по команде инструктора управлял самолетом, отклоняя рули. А его товарищи, поддерживая самолет в равновесии, реагировали на отклонение рулей в соответствии с их значением. Отклонился скажем, руль высоты вниз, они приподнимали хвост, - значит самолет шел со снижением. Так отрабатывались до автоматизма все движения при управлении самолетом.

Наконец настало время учебных полетов. Николай попал к инструктору Боеву, а меня направили к Сирицкому.

Разные люди, разные приемы обучения.

Уравновешенный Сирицкий перед взлетом спокойно произносил: [26]

- Начинаем взлетать вместе.

Резкий Боев, положив руки на борта кабины, коротко бросал Николаю:

- Взлетай!

Самое главное - правильно удержать скорость полета. Если она станет ниже положенного предела, то можно сорваться в штопор. Реакция на ошибки курсантов у Боева тоже была особенной, в отличие от других инструкторов.

- Скорость, - спокойно напоминал Боев, заметив некоторое отклонение от нормы.

- Скорость! - твердо предупреждал он, если курсант за 15-20 секунд не успевал исправить ошибку.

- Скорость!!! - орал страшным голосом Боев, видя, что отклонение от заданного режима продолжало увеличиваться, и сопровождал свою речь крепким словом.

После этого курсант уже запоминал, что значит не выдерживать скорость - важнейший элемент техники пилотирования.

Таков уж был Боев. На земле человек как человек. Тихий, обходительный, грубого слова никогда от него не услышишь, а вот в воздухе, будто кто его подменял... И несмотря на это, к нему с большим уважением относились курсанты и коллеги по аэроклубу.

День за днем продолжаются полеты. Уже осваиваем самое сложное в пилотировании - посадку самолета. Впереди желанный момент - первый самостоятельный полет. Каждый летчик запоминает его на всю жизнь.

Кажется, все делаешь сам: и взлет, и развороты, и заход на посадку. Даже при посадке инструктор держит теперь руки на бортах кабины. И тем не менее это еще далеко не самостоятельный полет. Ты знаешь, что инструктор все время пристально наблюдает за поведением самолета и за приборами. Хотя он и не вмешивается в управление, но в любую секунду готов прийти на помощь, если это потребуется. Здесь нет полного чувства самостоятельности. А вот когда впервые совсем один летишь, то это совершенно другое, неповторимое чувство.

Первый самостоятельный выход в небо - непередаваемое ощущение. Ты чувствуешь уверенность, что небо тоже становиться для тебя точкой опоры, как и земля.

Слетали Саша Кадочников и Володя Лаптев. Подошла, наконец и моя очередь. Перед тем у курсанта тройная проверка: инструктор - командир звена - начальник [27] летной части. С каждым из них слетал «по кругу». Требование одно: все три полета должны быть безукоризненными. Лишь после этого дается команда:

- Несите «пассажира»!

В переднюю кабину кладется мешок с песком для сохранения центровки самолета. Последние напутствия моего инструктора Сирицкого:

- Спокойно. Делай все, как раньше. Давай!

Сирицкий спрыгивает с крыла и провожает самолет до линии исполнительного старта.

Поднимаю руку, прошу разрешения на взлет. Стартер машет мне белым флагом. Сирицкий дублирует его сигнал и отходит от самолета.

Бросаю последний взгляд вокруг и даю газ. Самолет начинает разбег. Я взлетаю самостоятельно первый раз в жизни! Невольно сливаешься с машиной, относишься к ней как к живому существу, как к послушному твоей руке и воле коню. А радость и удивление не покидают тебя.

Слегка отжимаешь ручку от себя и влево - первый разворот. В передней кабине не вижу привычной головы инструктора. Я один в бескрайнем небе! От восторга хочется петь!

Но как бы не прозевать момента второго разворота. Вот уже приближается и третий разворот. Теперь надо точно вовремя убрать газ и перейти на планирование.

Четвертый разворот. Приближается земля. Отлично вижу посадочное «Т» и, кажется, расчет правильный: самолет должен приземлиться у посадочного знака.

Теперь все внимание земле. Начинаю выравнивать. Посадка - ювелирная работа. Движения ручки должны быть точны до миллиметра, а самолет подводится к земле с точностью до 10-20 сантиметров. Кажется, все в порядке. Слева промелькнуло и ушло назад белое полотнище посадочного "Т" Легкий толчок. Самолет катится по земле на трех точках и замедляет бег. Уф!.. Вот это да!

Сладкое чувство твердой под ногами земли и грусть по упругому, податливому и просторному небу. Совершенно новое, ни с чем не сравнимое чувство первого самостоятельного полета!

Заруливаю на линию предварительного старта и выключаю мотор. Подходит с очередным курсантом Сирицкий. Вылезаю из кабины и докладываю ему:

- Первый самостоятельный полет выполнен. [28] Нормально, Сивков, - говорит инструктор. - Отдыхай, подробности позже, на разборе.

Николай Семериков взволнованно жмет руку:

- Ловко у тебя получилось!

Другие ребята тоже поздравляют а первым самостоятельным полетом. А мне как-то не верится, уж не во сне ли все это?

После разбора полетов ребята столпились вокруг Боева.

- Да вождение самолета - искусство. Худо летать нельзя. Лучше быть хорошим шофером на земле, чем плохим летчиком в небе. Воевать, ребятки, нам рано или поздно придется... Фашизм сам собой не отомрет, его уничтожить нужно. - Боев в раздумье умолкает, а потом снова убежденно: -Война не за горами. А мы - это военные летчики. И поэтому мотайте на ус, осваивайте получше летное дело. В схватке побеждает умелый...

Год напряженных занятий - и аэроклуб позади. Выстроили нас по-военному. Объявили приказ: всем, окончившим аэроклуб, присвоено звание пилота запаса.

Счастливые, мы неохотно, однако, расстаемся с инструкторами, аэродромным персоналом и самолетами, на которых впервые поднялись в воздух.

- Теперь прямая дорога в авиационное училище., - напутствовал нас погрустневший Боев. - Вы уж того... не обижайтесь, если что не так было...

Боев говорил с нами как с равными.

- Не подкачаем, - отвечает за всех Семериков. - Будем стараться.

Боев крепко пожал каждому из нас руку.

- Может, еще встретимся, - сказал он на прощание. - Земля, она круглая: откуда вылетишь, туда и вернешься.

Свидеться с Боевым не пришлось. Говорили, погиб он на фронте в первые дни войны...

Некоторые ребята, окончившие аэроклуб, ушли из техникума в военное авиационное училище.

Была такая попытка и у меня.

- Ты это брось! - отрезал Николай Семериков. - Не дело это: не кончив одного, начинать другое. Так поступают слабохарактерные люди. Техникум надо закончить! [29]

Убедил меня Николай. Предостерег от возможной ошибки.

Однажды, это было в начале четвертого курса, комсорг техникума спросил у меня:

- Слушай, я что-то не помню, ты комсомолец?

- Нет еще...

- Как же это так?

- А вот так, - включился в разговор Николай. - Мы с тобой виноваты: не вовлекли.

- Это дело поправимое.

- Конечно, - поддержал комсорга Николай. - Рекомендующих я ему помогу найти. Заявление он сам напишет. А уж устав ты возьми на себя.

Через месяц рассматривалось мое заявление о вступлении в комсомол. Готовились тщательно. На собрании группы все прошло гладко. А вот на комитете комсомола райкомовский парень задал каверзный вопрос:

- Почему так долго не вступал?

Я не знал что и как ответить.

- Почему да почему, - выручил меня Николай, - просто не додумались мы раньше. Вот и весь сказ.

Члены комитета рассмеялись и единогласно приняли меня во Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи.

Вскоре началась преддипломная практика и работа над дипломными проектами.

К защите мы с Николаем подготовились основательно. Хотя у нас и были разные специальности, но мы помогали друг другу. Сделали расчеты. Написали пояснительные записки. Подготовили листы с чертежами. Прослушали консультации преподавателей.

Николай защитился блестяще. Ему задавал много разных вопросов. Отвечал он кратко и вразумительно. Ко мне тоже были вопросы по теме дипломного проекта, по химии и технологии. Ответы мри вроде понравились государственной комиссии. Все в порядке, думаю, защитился. Но женщина, представительница райкома партии, вдруг спросила:

- Что вы скажете на события на Халхин-голе?

Всего можно было ожидать, только не этого вопроса. Я немного растерялся, потом собрался с мыслями и ответил:

- На Халхин-голе Красная Армия бьет японских захватчиков. [30]

Ответ вызвал оживление, понравился комиссии. Защита дипломного проекта получила высокую оценку.

Пермская авиационная школа

Осенью, после окончания техникума, нас направили работать на завод. Николая - мастером в механический цех, а меня в центральную лабораторию.

В термическом отделении лаборатории в то время осваивался процесс газовой цементации. Это было ново и интересно. С большим удовольствием и рвением я включился в экспериментальную работу.

А мысль о небе не давала покоя. Прием в летную школу будет зимой. Почти каждый день ходил с Николаем на аэродром. Иногда удавалось полетать в тренировочном отряде аэроклуба.

Мучил нас основной вопрос: как уйти с завода? Два года мы обязаны по положению отработать после техникума на производстве...

Деревья сбросили пожелтевшие листья. Похолодало. Настала пора нудных дождей.

- Надо действовать! - говорит Николай. - На носу прием, а мы еще не знаем, отпустят ли нас с завода.

Написали заявления, отнесли в отдел кадров.

- Люди нам самим нужны, тем более техники, - сказал лысый мужчина в очках, самый главный начальник по кадрам, и положил заявление в папку.. - И не просите, не отпущу...

Ушли мы удрученные и растерянные от такого неожиданного поворота дела.

- Махнем в аэроклуб? - предложил Николай. - Там наверняка помогут.

На следующий день после работы пошли мы к начальнику аэроклуба. Встретил он нас как старых знакомых, с шутливой ноткой в голосе спросил:

- По второму заходу в аэроклуб решили пойти?

- Нет в авиашколу хотим, а заводское начальство не отпускает. Как быть с документами? Подлинники ведь нужны? А они на заводе. [31]

- Подождите, это я сейчас выясню, - сказал начальник аэроклуба и позвонил в летную школу.

Он разговаривал по телефону, мы не сводили с него глаз.

- Для поступления в авиашколу достаточно тех документов, которые на каждого из вас находятся в аэроклубе, - сообщил он нам результат своего телефонного разговора. - Я перешлю их в летную школу. А уж дальше решайте сами...

Вышли мы от начальника аэроклуба озадаченные. И вот тут созрело у нас решение уйти в авиашколу без оформления увольнения с завода. Это было единственным выходом из создавшегося положения. Иначе путь в небо был закрыт.

- Явимся прямо на сборный пункт для отправки в авиашколу, - говорю неделю спустя Николаю. - И все тут. Больше ничего от нас не требуется.

- Знаешь я передумал...

- Почему?

- Идея одна пришла. Пока не апробирую в заводских условиях, никуда не пойду...

Николай стал с жаром рассказывать о приспособлении к металлорежущему станку.

- Как знаешь, - говорю ему. - Оставайся. А я хочу летать!

Вместе с группой аэроклубовских ребят в одно из воскресений пошел я на сборный пункт. Нас остригли наголо под нулевку. Выдали обмундирование. Разместили в казарме школы. На заводе никого заранее не предупредили. Поступок наш нельзя, конечно, назвать правильным. Но по молодости лет и горячности характера нам казалось, что мы правы - ведь следовали призыву : «молодежь, на самолет!».

В понедельник нас стали разыскивать. Чрезвычайное происшествие: комсомольцы не вышли на работу. Семь человек - и все окончили аэроклуб. Искать больше негде, как в авиашколе.

Вечером заводские ребята принесли нехорошую весть:

- За самовольный уход с работы вас хотят отдать под суд...

- Что мы, на рыбалку за карасями уехали?

Недели две длилась тяжба между начальством завода и авиашколы. А тем временем мы привыкали к военной службе. [32] Расчет на заводе нам, конечно, оформили. Увидев нас в курсантской форме, начальник отдела кадров вышел из-за стола, приветливо улыбаясь.

- Вот ваши документы. А деньги вам выдадут в кассе.

Мы поблагодарили его и, получив полный расчет, распростились с заводом.

Было это в первое увольнение в город, после положенного карантина. Я поехал к родным. Отец с матерью тогда уже жили в Перми у брата Ивана. Он вернулся с военной службы, воевал на Хасане, получил квартиру от завода.

Мать, увидя меня в военной форме, всплеснула руками, заплакала. Старший брат Александр заметил:

- Ты поправился и порозовел немного. Видно, служба тебе на пользу.

- Ну как начальство? - спросил отец. - Строгое?

- В меру...

Отец угощает вином.

- Мне не положено, - говорю, отодвигая стакан. - Двое ребят по кружке пива выпили, отчислили из школы...

- Это верно, сынок. Опасное это дело, летать-то? И служба дело нелегкое. Ты уж старайся. Хорошим солдатом будь. С немцем-то, видно, еще раз воевать-то придется...

- Постараюсь. По своему выбору пошел в авиашколу.

Когда мы пришли в Пермскую авиашколу, она сделала лишь первые выпуски военных летчиков, но уже имела свои традиции и пользовалась известностью среди других подобных военных учебных заведений.

В школе был твердый, раз и навсегда заведенный порядок, как и полагалось по уставу. Во всем соблюдалась железная дисциплина и строжайший режим. Занятия были весьма напряженные. День - теория, день - полеты.

Самолеты к полетам готовили сами курсанты, сами занимались ремонтом машин. Все делалось под непосредственным руководством и началом опытных командиров.

В зимнее время курсанты жили в казармах, летом - в палаточном лагере. Раз в месяц мы имели право на увольнение в город.

Установленный распорядок дня выполнялся с точностью [33] до минуты. На личные дела курсанту отводилось 45 минут в сутки.

Школа была укомплектована опытными квалифицированными преподавателями. Среди них и бравые строевые командиры, и знатоки летного дела, и великолепные педагоги по теории полета, и сильные политработники. Начальник школы - строгий и справедливый полковник Карпов. Теорию полета нам преподавал Галинский. Летали мы с хорошими летчиками: инструктором Матвеевым и командиром звена Вайгачевым. Эскадрилья наша была вверена опытному командиру Елисееву. Фамилий других своих наставников я, к сожалению, не помню. Может, потому, что срок общения с каждым из них был не такой уж длительный, но скорее всего от того, что в армии командира называют не по фамилии, а лишь по воинскому званию. И тем не менее я помню, как будто это происходило вчера, кряжистого, со шпалой в петлице, русоволосого человека с синими глазами, - комиссара училища. Он присутствовал у нас на политзанятиях.

Комиссар молча внимательно слушал объяснение лейтенанта, проводившего занятия. Утвердительно кивал, подтверждая ответ курсанта на заданный вопрос. Хмурился, когда один из курсантов мямлил. А когда занятия подошли к концу, он поднялся, подошел к кафедре и совсем по-штатски сказал:

- Какие ко мне, товарищи, будут вопросы?

Короткое замешательство. Потом Сергей Аблеев попросил:

- Расскажите нам про «национал-социалистов».

- Этот тема следующего занятия, - поспешно уточнил лейтенант. - Мы еще не готовились...

- Такую тему нужно без подготовки знать, - возразил ему комиссар. - Ну что же, давайте сообща рассмотрим, если хотите этот вопрос. Итак, начнем.

Он прошелся между столами аудитории.

- Прежде всего давайте себе уясним, что разговор у нас пойдет о фашизме. Фашисты - это те же империалисты, но наиболее хищнические и разбойничьи среди всех империалистов мира. А слова «национал-социализм» специально придуманы фашистскими идеологами, чтобы затуманить мозги простым людям.

Комиссар сделал паузу, обвел изучающим взглядом аудиторию, очевидно, проверяя, как доходят до слушателей его слова. [34]

- Кто же такие «национал-социалисты»? - задал он вопрос и сам ответил на него: - Это те же гитлеровские фашисты. Они, видите ли, обижаются, когда, мы, коммунисты, их так называем. И пытаются уверить мир, что партия гитлеровцев - партия социалистическая. Так ли это?

Комиссар саркастически улыбнулся.

- Нет, товарищи, это далеко не так! Давайте разберемся. Гитлеровцы ограбили почти всю Европу. Разве может быть партия угнетателей и грабителей - партией социалистической? Конечно, нет! Гитлеровцы - заклятые наши враги, враги социализма.

Комиссар изучающе смотрел в глаза курсантов.

- Может быть гитлеровцы защищают национальные интересы? То же нет! Пока они собирали и воссоединяли немецкие земли их еще можно было с известной натяжкой назвать патриотами Германии. Но когда они стали стремиться поработить народы Европы, захватить чужие территории и добиваться мирового господства немецкой нации прежде всего над славянскими нациями, то они предали национальные интересы своего народа, превратились в националистов и шовинистов. Это захватчики, угнетатели других народов.

Вот, послушайте, что говорит Гитлер в своей книжке «Моя борьба»: «Надо любыми средствами добиваться того, чтобы мир был завоеван немцами. Если мы хотим создать нашу великую империю, мы должны, прежде всего вытеснить и истребить славянские народы - русских, поляков, чехов, словаков, болгар, украинцев, белорусов. Нет никаких причин не сделать этого».

- Вот видите, какова фашистская идеология? - обратился он к нам и продолжил: - Послушайте что еще проповедает Гитлер. Для него совесть - «унижающая химера», а образование по его мнению, только калечит человека.

Комиссар опять сделал паузу, а потом сказал с жаром, рассекая рукой воздух:

- Вот она, фашистская мораль. Мораль врагов демократических свобод, средневековой реакции и черносотенных погромов. Именно в этом состоит разбойничья империалистическая сущность фашистов, прикрывающихся флагом «национал-социализма».

Наступила пауза. Комиссар задумчиво сказал:

- А вообще-то, друзья мои, скажу я вам: национализм, [35] какой бы он ни был, это, пожалуй одна из самых страшных злокачественных опухолей нашего века.

Вы можете спросить, а как же только что заключенный пакт о ненападении между Германией и СССР? Пакт нам предложила Германия, и Советское правительство, проводя миролюбивую политику, не могло отказаться от такого пакта, тем более что ни прямо, ни косвенно не затрагивает территориальной целостности, независимости и чести нашего государства.

Итак, подведем итоги: «национал - социализм» - есть тот же фашизм или разбойничий империализм - самый зловещий наш враг, враг социализма.

Вот почему мы всегда должны быть в состоянии боевой готовности, чтобы обезвредить и уничтожить эту коричневую чуму.

А после занятий, уже в казарме, мы с товарищами, взбудораженные речью комиссара, допоздна обсуждали международные проблемы и дали клятву друг другу быть непримиримыми и стойкими бойцами против фашизма и, если потребует того обстановка, отдать за это свою жизнь.

Занятия в авиашколе подходили к концу. После успешной задачи экзаменов нам присвоили звание младших лейтенантов. Моя служба после школы продолжалась в Киевском военном округе, в отдельной корпусной эскадрилье. Здесь проходили мои первые тренировочные полеты на самолете Р-5, старом, деревянной конструкции биплане-разведчике.

Шел уже предгрозовой, 1940 год.

Вместе с новыми товарищами по эскадрилье мы продолжали совершенствовать свое летное мастерство, готовили себя к неумолимо надвигавшимся грядущим военным событиям.

Боевая тревога

Близилась война.

Наша отдельная авиаэскадрилья располагалась в бессарабском селении Чадыр-Лунге, в тридцати километрах от государственной границы. Летный и технический состав эскадрильи - на редкость дружный и сплоченный. [36] К тому же здесь были ребята из Пермской авиашколы.

Павлуша Старцев - из бывших беспризорников, отчаянный парень. Волевой, но всегда с доброй улыбкой. Работал он на Уралмаше, откуда и пошел в летную школу. Блестящий летчик. Великолепно пел русские песни, аккомпанируя себе на гитаре. Игорь Сократов - человек положительный во всех отношениях, да и летчик прекрасный, спокойный рассудительный сибиряк, всеми уважаемый в эскадрилье; омич Евгений Мыльников - остроумный весельчак, душевный, с широкой натурой; молчаливый украинец Иван Крамаренко, добродушный, хозяйственный хлопец; предприимчивый Иван Усов; красавец блондин, весьма авторитетный Петр Толмачев; лучший спортсмен эскадрильи Тимофей Сагайдак; москвич Юрий Мальцев, красивый, любивший прихвастнуть. Летать он умел хорошо, но с дисциплиной жил не в ладах. Был он прирожденным рассказчиком: один жест, одно слово - и все катаются по полу от смеха. Нередко подшучивал он над ребятами.

Жили мы в экадрилье единой семьей. Несли нелегкую солдатскую службу. Помогали друг другу. Делились радостями, а случалось и горем.

К тому времени участились учебные тревоги. Обычно в общежитие, где был расквартирован летный состав, прибегал посыльный:

- Тревога!

Мы собирались по отработанной до автоматизма системе и мчались к штабу. Там нас уже ожидал командир эскадрильи капитан Ищенко, чернявый среднего роста, живой, с цепким умом человек.

После обычной церемонии построения и рапорта мы обступали своего командира. Он неторопливо, с сильным украинским акцентом рассказывал нам, молодым летчикам, разные поучительные случаи из жизни военных летчиков. Нередко кому-нибудь из нас доставалось от него за ту или иную оплошность. Ищенко в таких случаях останавливал иронический взгляд и говорил, например:

- Товарищ Мыльников, вы опять водку пили? Чтоб это было в последний раз...

Острый на язык Женя Мыльников, как его звали в эскадрилье ребята - «светский парень», любивший водить компании, краснел и виновато молчал.

Мы всегда с большим уважением относились к капитану Ищенко, а особенно полюбили его после одного [37] пятнадцатикилометрового марш-броска, в котором он шел вместе с нами, подбадривал веселой шуткой уставших, своим примером собранности и выносливости увлекал нас вперед.

Накануне войны, 21 июня, в субботу, ребята договорились с местными девчатами поехать в лес на пикник.

Воскресенье, 22 июня 1941 года. 7 часов утра. Проснулись. Лежим, балагурим. Слышим стук в окошко.

- Кого это спозаранку занесло? - ворчит Павел Старцев. - Поспать вволю не дадут... - Он отворачивается к стене и накрывается с головой одеялом.

За окном слышатся шаги.

- Кто там?

- Девушки, кто же еще, - рассудительно говорит Игорь Сократов. - Встретить бы надо выйти.

- Женька, это по твоей части! - кричит Юрий Мальцев.

Евгений Мыльников не спеша оделся и, пританцовывая, вышел на улицу.

Он скоро возвратился назад и тихо, спокойно сказал:

- Тревога.

А сам завалился на кровать. Мы тоже лежим. Он кричит:

- Тревога!

- Чего орешь?! - говорит ему Иван Краморенко.

- Тревога!!! Черт вас возьми! Вставайте!

- А сам чего развалился?

- Я-то уже одет...

Вскакиваем, быстро одеваемся и бежим в штаб. Там никого. Вскоре появился командир эскадрильи.

- Кто объявил тревогу?!

- Дежурный по части...

Мимо нас строем прошли саперы. От них узнаем о нарушении нашей государственной границы.

Позже, уже в 12 дня, по радио из речи В.М. Молотова нам стало известно, что фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз.

- Война!!!

А день на редкость солнечный, безветренный. Кипенно-белые домики. Бледная зелень молодых виноградников. Упирающиеся в небо пирамидальные тополя. И жуткая, словно отстоявшаяся тишина, немая, как в картине «Над вечным покоем» художника Левитана. Ее режет возникший вдалеке глухой гул самолетов. Гул усиливается, и мы [38] уже видим группу приближающихся двухмоторных машин. Вот они над нами, летят совсем низко, метрах в семистах от земли. И вдруг среди завывающего гула моторов раздается чей-то крик:

- Кресты на крыльях! Смотрите, кресты!

Отчетливо видим кресты с желтой окантовкой. Острой болью доходит до сознания: «Это чужие самолеты! Это враг!»

Какая-то чудовищная нелогичность: в нашем небе и вдруг эти черные кресты?! Зачем они к нам пришли?! Что им здесь нужно?! И словно в ответ слышится отдаленный раскатистый гром взрывов. Фашисты сбрасывают бомбы на станцию Бессарабская.

- Бомбят, гады!

- Эх, дать бы им сейчас прикурить!

А лететь не на чем. Эскадрилья ожидала новые боевые машины. На аэродроме было всего три учебных самолета...

Смешанное чувство ненависти и горечи.

В ту пору мне было 20 лет. И я как-то в тот день не сразу понял, что такое война хотя и готовился к ней, чувствовал, что предстоят большие боевые события. Но никак не думал, что се случиться вот так, как случилось.

Когда же увидел немецкие самолеты, идущие на бомбежку, во мне разгорелось чувство жгучей ненависти к врагу и было одно желание: как можно скорее вступить в бой.

Обращаемся к капитану Ищенко:

- Когда будут самолеты?

- Подождите трошки, хлопцы. Скоро будут...

На рассвете следующего дня на наш аэродром прилетели истребители И-16, перехватчики. Командует ими комиссар. Командир ранен во вчерашнем бою.

Вслед за истребителями сел связной самолет УТ-2. Прилетевший на нем молодой летчик-истребитель доставил пакет.

- Вызывают в политотдел, - говорит комиссар, вскрыв пакет и пробежав бумагу глазами. - Слетаю на твоем утенке», через час вернусь, - обращается он к молодому летчику и направляется к самолету.

Комиссар улетает. Мы продолжаем поджидать вчерашних бандитов.

- Идут! - кричит наблюдатель. - На этот раз вместе с «мессерами»! [39]

- Запуск! - командует заместитель эскадрильи.

Закрутились винты истребителей. Через минуту они уже в воздухе и, делая на малой высоте пологий разворот, ложатся на курс перехвата.

Мы с завистью глядим вслед своим истребителям. Молодой летчик поглядывает на стоящий неподалеку самолет комиссара.

- Чего смотришь? - кричим парню. - Лети, твои друзья уже дерутся!

Парень надел парашют, мигом вскочил в самолет, запустил мотор и на взлет. Быстро набрал высоту и с ходу пошел в атаку на «хейнкель».

Тем временем другой, подбитый нашими «хейнкель» загорелся и упал неподалеку от аэродрома.

А парень вплотную подошел к первому «хейнкелю». Он, очевидно, решил бить наверняка. Раздаются пушечные очереди: ду-ду-ду... ду-ду-ду...

Но что это? Истребитель, окутанный дымом, валится на крыло. Парень выпрыгивает с парашютом. И вскоре приходит на аэродром.

- Что случилось? - спрашиваем парня.

- Своя зенитка била по «хейнкелю», а попала в мой самолет. Вот ведь какое горе случилось...

До 11 июля эскадрилья находилась в Чадыр-Лунге. Каждый день спрашиваем своего командира, когда же будут самолеты?

- Дайте нам любое оружие. Больше невозможно ждать. В воздухе не на чем, так на земле воевать будем!

Наконец выехали в учебно-тренировочный центр, переучиваться на новые самолеты СУ-2. Это ближний бомбардировщик, неплохой по тому времени самолет. Он был вооружен шестью пулеметами «шкас», имел скорость 400 километров в час и бомбовую нагрузку 600 килограммов. Маневренный, легкий в управлении самолет. Вот на нем то несколько позже и началась наша фронтовая летная жизнь.

А пока были учебные полеты. Мы осваивали новые самолеты и... отступали. Перелетали с одного аэродрома на другой, все дальше и дальше на восток. Остановились на станции Котельниково, между Сталинградом и Сальском. Оттуда после тренировочных полетов в декабре 1941 года несколько наших экипажей, в том числе Старцев, Мельников [40] и я, получили назначение в 210-й ближнебомбардировочный авиационный полк.

На боевое задание нас сразу не пустили. Сначала надо было изучить район полетов и сдать зачет по знанию инструкции экипажу самолета. Затем проверили технику пилотирования и дали возможность потренироваться.

Полк был сформирован незадолго до начала войны из пилотов гражданской авиации. В основном это была молодежь. Ребята воевали с июля 1941 года, и весьма успешно. Они сделали уже много боевых вылетов на СУ-2.

Летный состав полка имел хорошую подготовку. Потери были сравнительно небольшими. Среди летчиков - много награжденных орденами, что тогда, в начале войны, было еще большой редкостью.

Командовал полком майор Володин. А когда его назначили командиром дивизии, обязанности командира полка временно исполнял начальник штаба майор Ильенко. Волевой, спокойный, умный воспитатель молодых летчиков. Правда отчитывал он нерадивых хлестко.

За глаза летчики звали майора Ильенко (как и во многих авиасоединениях в то время звали своих любимых командиров ) - «Батя». Был он суровым и справедливым человеком, и за это все его любили в полку. Даже когда он стал начальником штаба в другой дивизии, мы к нему продолжали ездить в гости.

Эскадрильей нашей командовал капитан Сурай. Высокий, неторопливый в решениях, волевой командир. Все он делал обдуманно, без ошибок. Уважаемый, авторитетный человек в полку.

Мы, новички, «молились» на своих командиров, как на богов. Они были великолепными летчиками, отважными и очень дружными между собой людьми.

Воевали в нашем полку два воздушных «аса», два Ивана, разные по характеру, закадычные друзья: москвич Иван Ерошкин и украинец Иван Раубе.

Иван Раубе - высокий, спокойный, чуточку, пожалуй, флегматичный, блондин, пел чудесным тенором украинские песни. Боевые задания он выполнял образцово и был лучшим летчиком в полку.

Иван Ерошкин - плотный, среднего роста, веселый, живой по характеру и тоже хороший летчик.

С ними летали штурманы Тима Гуржий и Саша Иванов - непревзойденные снайперы бомбометания. Как говорили [41] у нас в полку, бомбили они не по прицелу, а «по унте».

В бомбардировочной авиации существует закон: на боевом курсе командует штурман, хотя летчик и является командиром экипажа. Когда самолет идет по прямой, штурман смотрит в прицел. Бомбить с оптическим прицелом можно весьма точно. Но слишком много с ним возни и слишком мало у штурмана для этого времени. На боевом курсе самолет находится всего 10-15 секунд. Да и на поле зрения в оптическом прицеле маловато, и за воздухом надо смотреть, чтобы не попасть под внезапный огонь вражеского истребителя.

Так вот Тима и Саша придумали свой, более надежный способ. Когда перед бомбометанием открываются люки, то через «окно» в полу кабины, закрытое прозрачным плексигласом, видна земля. Ребята ставили к «окну» ногу, обутую в меховую унту, и смотрели вниз. Цель подходила к носку унты, - и тогда они нажимали кнопку электросбрасывателя. Бомбы ложились точно.

У каждого штурмана была своя прицельная высота, только с нее они поражали цель без промаха. У Тимы Гуржия - 1100 метров, у Саши Иванова - 1700 метров. Число сотен в этих цифрах - нечетное, и это не случайность. Градуировка на лимбе прицела немецкой зенитной пушки была рассчитана на каждые 200 метров высоты. По нечетной отметке высоты зенитчики не могли вести точный прицельный огонь. Вот этот конструктивный недостаток на прицеле немецкой зенитной пушки и использовали Тима Гуржий и Саша Иванов.

Все летчики полка имели хорошую довоенную подготовку, летали вслепую по приборам. Мы, новички, еще тогда этого не умели и с доброй завистью, большим уважением смотрели на своих более опытных товарищей.

210-й ближнебомбардировочный

На второй или третий день после нашего приезда опытный штурман Иван Корень поведал нам боевую историю полка. Вечером в землянке Иван рассказывает.

К концу декабря 1940 года закончилось формирование 210-го ближнебомбардировочного полка. Командиром полка назначен майор Кожемякин, комиссаром - старший политрук Порт, начальником штаба - майор Ильенко, заместителем начальника штаба - капитан Провоторов, командирами эскадрилий - капитаны Бугаенко и Сурай. Все - опытные командиры.

Личный состав полка в подавляющем большинстве своем был из только что окончивших военные училища и школы. Исключение составляли летчики, прибывшие из гражданского воздушного флота, как мы их называли «гэвээфовцы»: Саша Гуржиев, Иван Раубе, Саша Павличенко, Вася Морозов, Федя Картавенко, Иван Карабут, Сергей Корниенко, Ваня Сухарев, Гриша Кучеренко и Петя Васильев. Все они не один год летали, имели хорошую летную и теоретическую подготовку.

В начале января 1941 года мы, получив от командования гарнизона необходимые служебные помещения, оборудовали классные комнаты для проведения командирской учебы. И продолжали совершенствовать свои знания по теории полета, аэродинамике, штурманской и бомбардировочной подготовке, стрелковому делу. Важно место отводилось изучению материальной части самолета, мотора, бомбового и другого оборудования. Здесь большую роль сыграл технический состав: инженеры Афанасенко, Новиков, Бабенко, техники Малютенко, Пучков, Лязин, Нестеров и Токов. Несмотря на недостаток наглядных пособий, наши инженеры и техники сумели в короткий срок наладить техническую учебу в полку.

Командирская учеба проходила по группам: летного, штурманского и технического состава. Все мы старались получить максимум знаний и относились к занятиям со всей серьезностью.

В полку было две эскадрильи.

- Когда полк начал боевые действия? - спросил Женя Мыльников.

Иван Корень свернул цигарку, прикурил и не спеша продолжил:

- 30 июля 1941 года полк получил приказ перебазироваться на аэродром Алексеевка, неподалеку от Первомайска, и приступить к боевым действиям. Во второй половине этого же дня была получена боевая задача: двумя эскадрильями нанести бомбовый удар по скоплению танков противника, северо-западнее местечка Голованевск. [43]

На всю жизнь запомнился нам день первого боевого крещения. В указанное время все экипажи произвели взлет, построились в звенья, эскадрильи и взяли курс на запад, к линии фронта.

Стоял теплый, пасмурный день. Небо заволокли многослойные облака. Внимание летчиков было приковано к строгому соблюдению места в строю. Штурманы наблюдали за воздушным пространством. В любую минуту могли появиться «мессершмиты». При подходе к цели начал моросить дождь, ухудшилась видимость. Вскоре мы увидели очертания Голованевска и лесной массив, где укрывались танки.

Противник нас обнаружил и открыл ураганный зенитный огонь. Впереди сплошной стеной висели черные шапки от разрывов снарядов. Мы продолжаем полет в строгом боевом строю. Ведущий открыл бомболюки. Вот оторвалась и пошла вниз первая бомба. Одновременно посыпались бомбы из люков ведомых. Разворачиваемся и делаем заход для повторного бомбометания. В районе цели появились очаги пожаров и клубы дыма. Выполнив второй заход, взяли курс на свой аэродром. Спустя некоторое время благополучно произвели посадку. Зарулили на стоянки, выключили моторы. К самолетам спешат однополчане - техники, механики, мотористы. Поздравляют с первым вылетом.

Иван раскурил цигарку, обвел взглядом ребят. Все внимательно слушают. Он рассказывает дальше:

- А вскоре весь летный состав собрался около самолета командира эскадрильи Сурая. Каждый высказывал свои впечатления. Говорили о количестве зенитных батарей и качестве их стрельбы, об эффективности нанесенного удара. Потом на КП полка состоялся разбор боевого вылета. Вначале командир полка майор Кожемякин поздравил нас с успешным выполнением задания и пожелал дальнейших боевых успехов в борьбе с фашизмом. Первым боевым вылетом командир был доволен. Однако отметил и недостатки: некоторые летчики не выдерживали свое место в боевом порядке при полете от цели. На это командование обратило самое серьезное внимание.

После разбора мы отправились в столовую, где нас ожидал первый фронтовой ужин.

Женя Мыльников усмехнулся и опять хотел было спросить о чем-то Ивана, но Павлуша Старцев предусмотрительно стиснул Женин локоть. Иван продолжал: [44]

- Следующий день проходил в напряженной работе. После очередного вылета группа производила посадку. Внезапно появилась пятерка «мессеров» и атаковала. Самолет летчика Мальцева и штурмана Кравченко с большим креном врезался в землю на границе аэродрома. Самолет с экипажем Мохов - Денищук был атакован в момент приземления.

С турельных установок самолетов, находившихся на стоянке, штурманы открыли по «мессерам» пулеметный огонь. Производить атаку по аэродрому фашисты не решились и, набрав высоту, ушли на запад.

Гибель Мальцева, Кравченко и ранение Денищука послужили всем горьким уроком. За воздухом было установлено постоянное наблюдение, вплоть до заруливания самолетов на стоянку.

1 августа к исходу дня опять появилась пятерка «мессеров». В воздух тотчас поднялись два истребителя, прикрывавшие наш аэродром. Завязался неравный бой между двумя нашими «ястребками» и пятью «мессерами», продолжавшийся не менее получаса. Фрицы отказались от атаки аэродрома и ушли. Наши истребители совершили посадку.

Поступило тревожное сообщение. В семи километрах западнее Алекссевки обнаружены мотомехчасти противника. К утру возможен их выход в район аэродрома. Принято решение срочно перебазироваться на аэродром Ново-Красное.

К середине дня техники осмотрели и заправили самолеты. Получено боевое задание. Силами экипажей подвесили бомбы и спешно вылетели.

Удар по колонне автомашин с войсками и техникой противника провели успешно. Все наши самолеты благополучно возвратились на аэродром.

3 августа после выполнения задания, произвели посадку в Ново-Полтавке. Обстановка на фронте менялась очень быстро и вынуждала нас к частым перебазированиям.

Закончилось формирование и обучение третьей эскадрильи. В одном из боевых вылетов ее командир, капитан Герасимов, после бомбометания принял решение пулеметным огнем нанести штурмовой удар по противнику. Во время атаки его самолет попал в зону сильного зенитного огня. Штурман капитан Аленин был убит, Герасимов тяжело [45] ранен в ноги. Истекая кровью и превозмогая боль, Герасимов привел самолет в расположение своих войск и произвел посадку в поле. Капитан Аленин похоронен в месте приземления самолета, а Герасимов отправлен в тыл на излечение. Командование третьей эскадрильей принял ее комиссар, политрук Володин.

5 августа ведем боевую работу с аэродрома Баштанка, оказывая поддержку войскам правого крыла Южного фронта.

8 августа в разведывательный полет ушли два экипажа : ведущие Клочко и Аврунов, ведомые Суслов и Шарапа.

Подходит время их возвращения. В нетерпеливом ожидании смотрим на запад. Появилась точка на горизонте. И над аэродромом уже проносится СУ-2. По номеру на киле узнаем самолет Суслова. Он шел на «бреющем» полете, с полувыпущенными шасси, открытыми бомболюками и без фонаря кабины летчика. Сделав круг, пошел на посадку и приземлился на фюзеляж. С предчувствием недоброго бежим к самолету и бросаемся к задней кабине. Страшная картина. На полу кабины - пробитое снарядом тело Шарапы.

Начальник штаба Ильенко тихо, почти шепотом, говорит:

- Эх, Шарапа, Шарапа! Что с тобой сделали фашистские стервятники.

Вылезший из кабины Суслов доложил:

- Товарищ майор! Шарапа вел бой до последней минуты! Он погиб как герой.

Иван Корень глядел молча на погасшую цигарку, заново переживая гибель своих друзей.

- После приземления Клочко выяснилось: в полете они были атакованы «мессерами». Суслов и Шарапа отвлекли истребителей на себя и позволили ведущему продолжить разведку противника.

Командование полка, получив разведданные от экипажа Клочко, направило для уничтожения обнаруженных вражеских войск группу самолетов. Полет проходил на небольшой высоте, и все, что творилось на земле, хорошо наблюдали экипажи. С севера на юг большими колоннами проходили вражеские войска. Сделав два захода, группа успешно отбомбилась по цели и благополучно возвратилась на аэродром. [46]

С упорными боями наши войска все дальше отходили на восток, - продолжал свой рассказ Корень. - Враг почти полностью занял правобережную Украину. Полк за короткое время сменил пять точек базирования. Мы все спрашиваем комиссара Тимченко:

- Сколько еще будем отступать?

- Этого требует обстановка, -отвечает, бывало, он. - Главное сейчас - выстоять, не дрогнуть, накопить силы и затем перейти в наступление.

Непрерывно меняя места базирования, полк не прекращает выполнять боевую задачу. В роли истребителей наши бомбардировщики прикрывают переправу наземных войск через реку Днепр. Полк действует на участке от Каховки до Днепропетровска. Летный состав совершает по четыре-пять боевых вылетов. Летчики и штурманы сами заправляют самолеты, подвешивают бомбы, заряжают пулеметы.

Утром 21 августа поступает тревожное сообщение. С юга немцы готовят удар по Днепропетровску. Вторая эскадрилья улетела бомбить скопление вражеских войск южнее Днепропетровска, в районе села Сурско-Литовское. Правым ведомым нашего звена летит комиссар Тимченко со своим штурманом, начальником связи Якутиным. Подходим к цели. Впереди строя появились разрывы зенитных снарядов. Цель очень близко. Еще минута - и вниз полетели бомбы. С правым разворотом уходим из-под огня зениток и берем курс на свой аэродром.

Из района цели поднимаются клубы дыма, видны очаги пожара.

Зона зенитного огня позади. Летим над широким, могучим Днепром.

Нас атакуют «мессеры». Одному «худому» - так мы называем «мессершмитов» - удается подбить отставший самолет Тимченко. Это произошло в районе аэродрома Подпильня.

Свой аэродром мы проскочили и произвели посадку на аэродроме соседней истребительной части.

Тимченко среди нас не оказалось. Быстро заправив самолеты, летим на свою точку. Видим, как на дымящейся машине комиссар заходит на посадку. Выполняя четвертый разворот, самолет резко, с креном пошел к земле и сгорел.

После траурного митинга захоронили мы на сельском кладбище останки боевых товарищей - [47] комиссара эскадрильи Тимченко и начальника связи Якутина. - Иван Корень прервал рассказ, минутой молчания чтя память своих боевых командиров.

- Под Днепропетровском идут упорные, ожесточенные бои. Противник вводит все новые и новые соединения танков и авиации. Теперь почти каждый вылет сопровождается воздушным боем. В одном из них погиб полковой баянист, штурман Федя Ефремов.

В боевых экипажах не хватает штурманов. На задания стали летать оружейники. Во второй эскадрилье много боевых вылетов сделал механик по вооружению Сережа Малютенко.

26 августа под прикрытием ночи немецко-фашистские войска начали переправляться через Днепр. На ликвидацию переправы вылетели все исправные самолеты. Точным бомбовым ударом переправа разрушена. Гитлеровцы, переправившиеся на левый берег, сброшены в Днепр и уничтожены.

Последующие дни, вплоть до 30 августа, эта переправа находилась под постоянным контролем авиации. Попытки немцев овладеть левым берегом Днепра в эти дни успеха не имели.

На участке фронта от Никополя до Каховки идут упорные бои. Наши войска обороняются на левом берегу Днепра. В первых числах сентября получили задачу: штурмовыми действиями нанести удар по вражеской кавалерийской дивизии, расположившейся в районе сел Большая Лепетиха и Малая Лепетиха. Для штурмовых действий это была отличная цель.

Рано утром с аэродрома Веселое вылетели на задание. С нескольких заходов сбросили бомбы. После бомбометания перестроились в колонну одиночных самолетов и начали штурмовку. С малой высоты летчики устремляли самолеты к земле, огнем передних установок поливали противника. После атаки уходили на второй круг. В это время штурманы из люковых пулеметов вели огонь. Так продолжалось несколько заходов. Израсходовав весь боекомплект, делали еще один заход и сбрасывали листовки.

Вскоре на аэродром Гоголевка с завода прибыла группа новых самолетов. На этой серии для защиты штурмана была установлена броня - стальной щит, расположенный сзади штурманской кабины по всему диметру фюзеляжа и нескольких защитных щитков у турели.

На новых самолетах пять экипажей улетели бомбить [48] скопление живой силы и техники противника в населенном пункте Любимовка под Каховкой.

Высота полета небольшая. Бьют зенитки. Накрыв цель бомбами, с левым разворотом берем курс на свой аэродром. В это время появляются истребители противника и занимают положение для атаки.

В момент разворота, выполняя противозенитный маневр, второй правый ведомый резко уклоняется влево и грозит столкновением с нашим самолетом. Уйти влево нельзя. Там место ведущего. Во избежание явного столкновения Вася Морозов резким пикированием уходит вниз под группу.

Четыре «хейнкеля» набрасываются на наш самолет. Удачно маневрируя и ведя пулеметный огонь нам удалось благополучно уйти от пяти атак фрицев. При шестой атаке мы с Васей ранены, самолет получил серьезное повреждение. Только благодаря хорошей слетанности, взаимопониманию, надежной бронезащиты нам посчастливилось остаться в живых.

Врач Зотова обработала и забинтовала раны. У Васи из-под правой лопатки извлечена пуля и несколько осколков. Из моего левого плеча вытащены шесть осколков, один извлечь не удалось.

В лазарете мы были окружены исключительным вниманием и заботой однополчан. В конце каждого фронтового дня к нам приходили боевые друзья, командиры, делились последними новостями с фронта.

11 сентября при очередном посещении лазарета ребята сообщили печальную весть. С задания не вернулись экипажи Кабанова и Каюнчина, Аринушкина и Черняева. А на другой день ушел на разведку и не прилетел обратно экипаж Клочко.

К исходу дня совершил посадку самолет с необычным экипажем в составе: Клочко, Аврунов, Кабанов. При выполнении полета 11 сентября самолет Кабанова получил повреждение, штурман Каюнчин погиб. Кабанов произвел посадку в Мелитополе. Похоронил боевого друга Ивана Каюнчина. Поврежденный самолет сдал ремонтникам гарнизона и собирался возвращаться в свою часть. А в это время экипаж Клочко совершил вынужденную посадку в Мелитополе и встретил там Кабанова. Устранив неисправность, экипаж Клочко вместе с Кабановым возвратился в свою часть. Как было установлено позже, экипаж Аринушкина и Черняева погиб. [49]

Вместе с полом на санитарной машине мы перебазировались в село Большой Токмак.

Экипажам по-прежнему ставится разведывательная задача - уточнить передний край наших обороняющихся войск. Для успешного ее выполнения полеты производились на малой высоте и при любых метеоусловиях.

В октябре Морозов, Кабанов и я после лечения в доме отдыха летного состава в Домодедове, под Москвой, вновь возвратились в родной полк. Было это осенним дождливым днем. Технический состав заканчивал подготовку самолетов к утренним боевым вылетам. У скирды хлеба, прячась от дождя, оружейники приводили в порядок боевое оружие. Рядом, в автобусе, проходило партийное собрание эскадрильи. Известие о нашем возвращении мгновенно облетело стоянку, и со всех сторон к нам потянулись боевые друзья. Мы очутились в объятиях своих командиров и наставников: Сурая, Ерошкина, Франчука, Загорулько, Паршинцева, Афанасьева, Бабенко, Малютенко, Первушина.

За время нашего короткого отсутствия в полку произошли большие изменения. Много погибло однополчан в жестоких боях с врагом. Командование полком принял майор Володин. Майор Кожемякин выдвинут на должность заместителя командира штурмовой дивизии.

6 ноября перебазировались на аэродром Белая Калитва. Вечером состоялось торжественное собрание личного состава полка, посвященное 24-й годовщине Октября. После собрания большой группе однополчан были вручены ордена и медали.

9 ноября в полку собирались чествовать экипаж Мизюряева и Цымбала, ушедшего в сотый боевой вылет. В столовой повара готовили именинный пирог и торжественный ужин. Для приветствия были приглашены представители Бело-Калитвинского райкома комсомола. Но экипаж с боевого задания н вернулся ни в тот, ни в последующие дни. Как выяснилось позже, в своем сотом вылете Николай Мизюряев и Иван Цымбал героически погибли.

20 ноября 1941 года полк перебазировался ближе к фронту, на аэродром Буденновка. Боевые вылеты проходят в сложных метеоусловиях. Чтобы держать аэродром в постоянной боеготовности, привлекается [50] весь личный состав полка и обслуживающих частей. Помогает мирное население.

В условиях низких температур, сами знаете, большую трудность представляет подготовка и запуск двигателей. Организуем ночные дежурства технического состава. Дежурный техник эскадрильи по очереди запускает и прогревает все двигатели. Так обеспечиваем постоянную, круглосуточную боевую готовность материальной части.

Кроме боевых вылетов, проводим большую работу по совершенствованию своих знаний и обмену боевым опытом. У нас крепкая дружба с местным населением, комсомольцами. С лекциями и докладами выступают в местном клубе наши политработники, агитаторы, комсомольцы, экипажи, отличившиеся в боях.

Вот вкратце такова история полка, наша фронтовая жизнь.

С большим интересом и вниманием выслушали мы, необстрелянные юнцы, рассказ Ивана Кореня, бывалого штурмана. Многому нам еще надо учиться у наших боевых товарищей. Как-то пройдет наш первый боевой вылет?

Комиссар эскадрильи

Морозным утром капитан Сурай на аэродроме собрал свою эскадрилью. Представил личному составу каждого из нас, вновь прибывших, и скомандовал:

- Разойдись!

Капитана Сурая вызвали на КП. Техники и оружейники стали готовить самолеты, а летный состав в ожидании боевой задачи разместился в землянке.

Затопили печку, сидим, обмениваемся первыми впечатлениями.

- Комэск, видать, суров, - раздумчиво говорит Павел Старцев. - На разговоры скупой.

- Да, к нему прежде, чем обратиться, десять раз подумаешь, - замечает Евгений Мыльников.

- Командир у нас дело свое знает, порядок любит, - говорит нам летчик Саша Гуржиев, такой же высокий и чернявый как комэск. - Летчик он отважный и мужик что надо. С ним хоть в огонь и в воду.

Через полчаса в землянку пришли командир эскадрильи и штурман [51] эскадрильи. Все разом затихли в ожидании приказа.

Капитан Сурай сел к столу.

- Получена боевая задача, - объявил он. - Группу - восемь самолетов поведет экипаж Раубе - Гуржий. Прошу достать карты. Цель - танки на западной границе деревни Орловка-Ивановка. Боевой расчет старый. Штурман продиктуйте уточнение линии боевого соприкосновения.

Экипажи придвигаясь ближе к свету лампы, зашелестели картами, нанося уточненные данные линии фронта. Капитан Сурай окидывает коротким взглядом улетающих на боевое задание и говорит:

- Через пятнадцать минут по самолетам. Запуск и выруливание по зеленой ракете. Я пошел на старт.

Вскоре землянка опустела. Проводив взглядом взлетевшие самолеты, мы, новички, возвратились назад и занялись изучением района полетов.

А вечером в хату, где мы разместились, зашел капитан в меховом комбинезоне.

Мы вскакиваем:

- Сидите, сидите! - говорит он, проходя ближе к столу и снимая шапку.

- Узнаю в пришедшем рослого, под стать командиру эскадрильи, человека, который рядом с капитаном Сураем молча стоял перед строем, переводя изучающим взгляд с одного летчика на другого.

- Комиссар эскадрильи, - представился он. - Фамилия - Лещинер, зовут Зиновий.

Положив шапку на стол, вынул кисет и стал набивать трубку. Старцев выразительно посмотрел на трубку и подмигнул Мыльникову.

- Закуривайте, - комиссар протянул кисет. - Вот только бумаги не держу.

Ребята скромно взяли по щепотке табаку. Мыльников оторвал кусок газеты и свернул цигарку толщиной в палец.

- Что бы и на завтра хватило, - пояснил он ребятам.

- Берите, берите, - дружелюбно подбодрил комиссар нашего нахрапистого дружка. - У меня еще есть пачка «Звезды».

Он высек огонь из зажигалки, протянул ребятам, потом стал раскуривать трубку. Пока он это делал, я поближе рассмотрел его. Интеллигентное лицо, спокойное, доброе, изрезанное легкими морщинками. Голубые, словно [52] незабудки, глаза. Мягкая улыбка с ямочками около полных губ. Было в комиссаре что-то далекое, штатское и вместе с тем близкое, словно мы знаи его всю жизнь.

- Будем знакомиться! - сказал он, сделав глубокую затяжку. - Начнем с вас, - указал он на Павла. - Расскажите, пожалуйста о себе.

Младший лейтенант Старцев. 1920 года рождения. Работал на Уралмаше. Окончил, как и все мы Пермскую авиашколу.. - Павел кивнул на сидевших ребят.

- Родители ваши где?

- Детдомовский я...

- Ясно. А вы откуда? - обратился он к Мыльникову.

- Из Омска я.

- Сибирь-матушка, - заметил комиссар. - Широка и богата, как вся наша страна, и также сильна.

Он сделал глубокую затяжку и закашлялся.

- А что отступали мы долго, так ведь немец пока сильнее нас. Напал внезапно.

- Силу немалую скопил... - включился в разговор Старцев.

- Совершенно правильно вы говорите, - согласился со Старцевым комиссар и потянул трубку. - Почти всю Западную Европу Гитлер ограбил, заставил гнуть спину на войну. Только просчитался он сильно. Россия ему не Бельгия и не Голландия... А главное - Советская Россия. Не внял советам Бисмарка, предостерегавшего немца от войны с Россией.

Мы слушаем комиссара, а он продолжает:

- Территория у нас огромная. Никакая молниеностность нам не страшна. Нынешняя война - это война длительная. Это, если хотите состязание двух систем - социалистической и капиталистической. Войну, что марафонский бег, выигрывает тот кто мобилизовал волю, сохранил ритм дыхания и на весь путь рассчитал свои силы. Силы у нас есть. Воля к победе у народа огромная, его морально-политическое единство крепко, как гранит. Мы обязательно победим, друзья мои! Может не всем придется пройтись по парадному ковру победы, но мы победим: иначе быть не может.

Мы согласны с комиссаром. Он замолчал, окинул нас задумчивым взглядом и убежденно сказал:

- Да, да, мы разгромим врага! Вот прочтите на досуге. - Он вынул из кармана, положил на стол брошюру с докладом И.В. Сталина «24-я годовщина Великой [53] Октябрьской социалистической революции». Здесь все сказано. Задачи четко сформулированы.

Комиссар подкрепляет свои слова легким постукиванием ладони о стол и смотрит на лампу, вокруг которой кружатся синие нити табачного дыма. Мыльников нарушает короткую паузу:

- Можно вопрос, товарищ комиссар?

- Конечно можно. - У улыбчивых губ комиссара появились обескураживающиеся ямочки. - Отчего ж нельзя? Спрашивайте. Если смогу, то отвечу сейчас. Если нет, то завтра или послезавтра.

- Вы вот здорово обо всем толковали, о нас все узнали...

Мыльников стеснительно прервал речь.

- Говорите, говорите, пожалуйста, - подбодрил его комиссар и опять дружелюбно улыбнулся.

- А о себе ни слова не сказали..

- Вон оно что! - оживился комиссар. - Понимаю, понимаю. Так это поправимо. - Он посмотрел на часы. - Но поздно уже. Как - нибудь в другой раз...

- А может сейчас? - не отступал Мыльников. - Ребята, чего молчите?

- Время детское, - отозвался Старцев. - Спать все равно рано.

- И покурим опять же по второму заходу, - не упустил случая Мыльников сострить. Он потянулся к кисету.

- Женя у тебя в кармане запасец такой, что на троих хватит, - напомнил друг Старцев о недокуренной папиросе.

Мыльников без стеснения ответил:

- Это НЗ. На утро припасен, - и стал свертывать новую цыгарку.

- Курите, курите, пожалуйста, - улыбаясь сказал комиссар.

Ребята с нескрываемым любопытством смотрели на комиссара. Паша Старцев задумчиво подпер скулы кулаками. Женька Мыльников потихонечку покуривал и отмахивал в сторону едкий дым. Я смотрел на лицо комиссара и ловил себя на мысли, будто бы мы с ним раньше где-то встречались...

Комиссар раскурил трубку, с наслаждением, как заядлый курильщик, затянулся.

- Мне тридцать лет. Родился на Киевщине. В семье нас росло десять братьев. Работать начал с четырнадцати [54] лет на мельнице у кулака. Позже уехал в Николаев, устроился на завод в котельный цех, «глухарем», - так тогда называли котельщиков... В комсомоле с 1928 года. Член партии с 1932 года.

Учился я на рабфаке, на курсах штурманов и в промакадемии. Был пограничником и комсомольским работником. Затем работал в горком партии. В августе этого года а Политуправлении Южного фронта получил назначение в наш 210-й авиаполк. Вот коротко и все.

Комиссар аккуратно выбил погасшую трубку, положил е в карман и, попрощавшись с каждым из нас за руку ушел.

Позже в разных фронтовых ситуациях мы еще ближе познакомились с комиссаром Лещинером. И всегда он оставался для нас наставником, доступным товарищем, обаятельным и очень обходительным человеком.

Первый боевой вылет

Наконец наступил долгожданный день - 28 декабря 1941 года - день моего первого боевого вылета.

Настроение у меня, как и у всех ребят, было радостное. Совсем недавно начался разгром фашистских захватчиков под Москвой. Враг бежал бросая технику, оставляя наши города и села.

Мы сидим в землянке вблизи от стоянки самолетов. Жарко палит печка-буржуйка. На нарах аккуратно постлана солома. Маленький стол, на котором подмигивает походная лампа сделанная техниками из гильзы снаряда.

Немногословный и сосредоточенный капитан Сурай смотрит на карту, развернутую на столе.

- Идете девяткой. Ведущий Раубе - Гуржий. Ведомые: справа - Дорогавцев, слева - Ерошкин.

Напряженно слушаю капитана, ем, как говорится, его глазами, а в голове одна мысль: «Пошлет или нет...»

- Правый ведомый в третьем звене - экипаж Сивкова - Земякова, - слышу свою фамилию.

Вот оно, первое боевое задание, взволнованно думаю про себя и оглядываюсь на штурмана Петю Землякова. Он слегка раскраснелся - тоже волнуется, понимающе кивает и переносит взгляд на карту. [55]

- Задача - бомбить танки противника, на окраине населенного пункта Медведково, вот здесь, - капитан показывает на карте. - Две зенитные батареи противника расположены в пяти километрах севернее цели. Вас прикрывают четыре истребителя И-6 из полка Тараненко. Все! Задача ясна?

Командир группы Иван Раубе отвечает за всех:

- Ясна!

- Выполняйте!

Капитан Сурай выходит из землянки. Командир нашей группы Раубе уточняет боевую обстановку, а ведущий штурман Гуржий - линию боевого соприкосновения. Затем Раубе объявляет свое решение:

- Идем строем «клин». Делаем над аэродромом своих истребителей два круга. Если «ишаки» взлетают, идем вместе, если нет - одни, без прикрытия.

Он задумывается, глядя на карту, потом говорит:

- Выруливаем на старт по зеленой ракете. Взлет по одному. Сбор группы над аэродромом.

С напряженным вниманием слушаем командира группы:

- На цель заходим с левым разворотом. Боевой курс 180 градусов. После бомбометания снижаемся с левым разворотом, уходим домой. Вопросы есть?

Вопросов, конечно, нет.

- По самолетам! - командует Раубе и вместе со штурманом Гуржием выходит из землянки. Следом за ними - все мы, экипажи боевого расчета.

Умрачное утро встречает зябкой тревожной прохладой. Молча расходимся по воим машинам. У моего самолета техник-лейтенант Королев докладывает:

- Товарищ младший лейтенант, самолет к боевому вылету готов!

- Хорошо, спасибо, Миша!

Он улыбается в ответ.

Волнуюсь, конечно. Надеваю парашют. Сажусь в кабину. Привычный осмотр приборов и агрегатов, проверка исправности действия рулей. Застегиваю замок привязных ремней.

Штурман Петя Земляков проверяет тем временем подвеску бомб. Залезает в свою кабину. Проверяет пулемет. Готовит карты.

Все в порядке. Ждем сигнала. Стремительно взлетает зеленая ракета.

Запускаем мотор. Выруливаем на старт. [56] Комэск Сурай уже на старте. Взмахом белого флажка он выпускает каждого из нас в воздух.

Взлетаем. Волнение кончилось. Просто некогда волноваться. Работы в воздухе много и все надо успеть сделать вовремя: после отрыва от земли надо убрать шасси, а потом закрылки, увеличить шаг винта, проверить показания приборов, следить за скоростью и без опоздания сделать первый разворот. Кроме этого, нужно видеть все пространство вокруг.

Вижу самолет ведущего Раубе и все самолеты группы. Петя делает обзор своей зоны. Прислушиваюсь к двигателю. Работает нормально. Срезая круг, пристраиваюсь к ведущему. Постепенно все самолеты занимают свои места.

 

Деловито и мерно гудит мотор. В памяти четко встают слова командира группы, которые нам Иван Раубе часто повторял на учебных полетах: «Хочешь жить, держись в строю!»

Стараюсь точно сохранять место в строю. Зорко слежу за самолетом ведущего. Раубе слегка покачивает самолет с крыла на крыло.

- Внимание!

- Подходим к линии фронта! - говорит Петя по СПУ{1}.

У ведущего открылись люки. Даю команду штурману:

- Открыть люки!

Слышу в ответ:

- Люки открыты!

С самолета ведущего посыпались бомбы. Нажимаю на боевую кнопку. Бомбы летят на танки противника. Все время не отрываю глаз от ведущего. Весь строй, как единое целое, управляемое ведущим, делает левый разворот со снижением, на курс 90 градусов.

Справа сзади видим черные клубки дыма - разрывы зенитных снарядов противника. Чужих истребителей не видно.

Через полчаса - мы дома. Над аэродромом ведущий дает сигнал внимания, делает резкий отворот в сторону. Самолеты эскадрильи расходятся и по очереди заходят на посадку.

Произвел посадку, зарулил на стоянку. Здесь уже [57] встречает моторист Иван Михайлов, поздравляет с боевым вылетом и спрашивает:

- Как мотор?

- Нормально, Ваня! Спасибо!

К самолету подходит комиссар эскадрильи капитан Лещинер.

- Пройдем на правую сторону самолета, - говорит он.

Мы с Петей Земляковым, ничего не понимая, растерянно идем за капитаном. Обошли самолет вокруг хвоста, остановились.

- Поздравляю с первым боевым вылетом! - протягивает комиссар руку.

Отвечаю:

- Спасибо, товарищ капитан, - потом спохватившись, чеканю во весь голос, прикладывая руку к шлемофону: - Служу Советскому Союзу!

Рядом на треноге щелкает фотоаппарат. Комиссар Лещинер широко улыбается.

- Получите на память фотографии, ребята...

Вот и состоялся первый боевой вылет. Ощущение от него - это сложная смесь чувства долга, страха и жажды схватки с врагом. Главным в полете было не потерять самообладания. Оказалось, что я был готов к этому.

Семья, школа, комсомол, аэроклуб и великолепные командиры-наставники подготовили меня к первому боевому вылету.

Ненависть к врагу, пришедшему на родную землю, - имела и в подготовке к полету и в самом полете огромное значение. Это не книжная фраза. В условиях войны ненависть к врагу имеет сой смысл. Она цементирует волю, учит мгновенно принимать решение и четко действовать. Ненависть к врагу мобилизует все силы бойца в единый порыв - победить во что бы то ни стало!

В первый свой боевой вылет я не увидел еще войны, не понял ее смертельной опасности. Разве что заметил клубы зенитных снарядов. Все мое внимание было сосредоточено на ведущем и подчинено одному: точно сбросить бомбы на вражеские танки.

- Разве это война?! - разочарованно сказал я товарищам в землянке после первого боевого вылета.

Иван Ерошкин иронически улыбнулся. А Иван Раубе сурово посмотрел на меня и сказал: [58]

- Погоди, еще увидишь, что такое война... Воевать нам придется не один день и не два...

В ходе последующих боев узнали мы, как война, словно зазубренным раскаленным лемехом прошлась по жизни миллионов людей, на долю которых выпали жестокие, невыносимые страдания, вырвала навсегда из нашего строя многих и многих боевых товарищей.

Вслед за первым вылетом в этот же день последовало еще два, а на следующий день еще три боевых задания.

Дальше