Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Сорок второй...

После госпиталя мне было предписано явиться в Куйбышев, где формировались штурмовые полки. Я полагал, что меня тут же отправят на фронт. А оказался, к своему крайнему неудовольствию, в инструкторском составе. Едва сам овладел новой машиной - а уже в учителя.

Работы было много. Приходилось не только переучивать опытных летчиков, но и ставить на крыло новичков: иные-то до недавнего времени и самолета этого не видели. За считанные недели готовили мы штурмовиков и отправляли в штурмовые полки, которые нуждались в постоянном притоке свежих сил. Но сердце у меня не лежало к наставнической деятельности. И я, добросовестно исполняя обязанности инструктора, присматривал среди временно базирующихся на аэродроме летных частей полк, с которым бы удрал на фронт.

И приглядел. 504-й штурмовой авиаполк, которым командовал майор Ф.З. Болдырихин. Полк этот за три месяца боев на Ленинградском фронте совершил много боевых вылетов, вывел из строя около двухсот автомашин с грузами, до двух десятков танков, сжег тринадцать самолетов и уничтожил около тысячи шестисот солдат и офицеров противника. Комиссаром полка - тогда это было довольно необычно - был летчик Т. Левченко. Такой мог увлечь подчиненных не только словом, но и делом, личным примером. [37]

Полк состоял из двух эскадрилий. Одной командовал лейтенант Ф. Янченко, другой - капитан И. Иваха. Еще 504-й полк привлек меня тем, что среди летчиков полка нашлись старые знакомые. Они-то и свели меня с командиром.

При встрече Болдырихин спросил:

- Вы что - на фронт хотите?

- Так точно!

- Похвально. И должность подходящую небось потребуете? А я вам должности дать не могу. Рядовым пойдете?

- Да кем угодно!..

И Болдырихин взял меня командиром звена.

В начале марта 1942 года 504 штурмовой полк был включен в состав ВВС

Брянского фронта. Перелетев на полевой аэродром под Елец, мы начали готовиться к предстоящим боям.

И вот в апреле мой первый боевой вылет на "иле". Ходили мы тогда на задание в район Мценска - это на пределе горючего. Вел нас, помню, опытный летчик, штурман полка капитан Лыткин. Отштурмовались и вернулись домой благополучно - всей группой.

В мае войска Юго-Западного фронта перешли в наступление - дело было под Харьковом. Мы жадно ловили сводки Совинформбюро. Радовались. Тогда же началось создание воздушных армий, формирование крупных авиационных соединений. Наш 504-й штурмовой авиаполк включили в состав только что созданной 226 штурмовой авиадивизии, и полк перелетел на полевой аэродром Лачиново. С этой площадки мы совершили только два боевых вылета. Но такие, которые запомнились.

...Под Курском находился аэродром, на котором по данным разведки, было более шестидесяти самолетов. Аэродром - базовый, понятно, сильно защищен. Но мы знали, что нам его рано или поздно штурмовать. Единственное, чего мы не ведали - дня и времени вылета. И жили с постоянным ощущением: сегодня обязательно пойдем на боевое задание.

Переживали... А ожидание - вот-вот объявят вылет - растянулось на неделю.

Тут еще зачастил к нам дивизионный разведчик. Приходил порой по три раза на дню и непременно с новостями: мол пометьте на картах - ребята выявили еще одну зенитную батарею. Да куда уже было помечать! И так, по [38] его данным, на карте вокруг аэродрома сплошные зенитные батареи.

"Чего они там эти зенитные батареи, пекутся, что ли?!" - негодовали мы про себя, а однажды не выдержали и выпалили разведчику:

- Побереги наше здоровье. Не ходи! Еще одну батарею обнаружишь- побьем!..

Тревожило нас и такое обстоятельство: Лачиново находилось в районе Курской

магнитной аномалии, а это значительно затрудняло действия летчика - ориентироваться по компасу в тех краях практически невозможно. Поэтому вылет на задание требовал большого профессионального мастерства.

Думаю, не случайно накануне вылета у нас в полку и побывал командир дивизии полковник М.И. Горлаченко. В доходчивой форме, ничего не приукрашивая и не преувеличивая, он рассказал о фронтовой обстановке, которая сложилась на текущий день на фронте, о задачах, которые предстояло решать дивизии. Особый эффект на всех нас, летчиков, произвели боевые награды комдива - два ордена Красного Знамени, ценимые в войсках чрезвычайно.

А потом был полет на Курск. На подступах к нему нас встретил шквал зенитного огня. Несколько машин грохнуло наземь сразу. Но остальные прорвались и сожгли десятки вражеских самолетов.

Домой возвращались с приключениями. Из-под зенитно-артиллерийского огня выскочили и чувствуем, что заблудился наш ведущий. Пока не сознается, но что-то неуверенно ведет группу. Вдруг по рации:

- Кто знает, где идем? Выходи вперед!

Смотрю, никто не торопится вперед выходить. Тогда я прибавил газ, обхожу собратьев и незаметно доворачиваю влево, немного, градусов на десять. А через пятнадцать минут вывожу группу на свой аэродром.

Как мне это удалось? Я неплохо ориентировался без компаса - по железной дороге, в полукилометре от которой мы базировались. И весь полет держал в голове - по какую руку находится "железка". Как потом оказалось, ведущий наш знал, где мы идем, он просто решил проверить ориентировку своих заместителей.

После вылета на Курск меня назначили заместителем командира эскадрильи и доверили водить группы на задания.

А вскоре вызывает командир полка и дает такое задание: [39]

- В Ельце, в передвижных мастерских, отремонтировали четыре наших "ила". Перегоните их. - И сразу же предупреждает: - Не провороньте только!

Со мной поехали три летчика. На месте выяснилось, что ремонт самолетов еще не закончен. И вот я каждый день аккуратно посещаю мастерскую, обстоятельно интересуюсь ходом ремонта. Меня терпеливо выслушивают. Я терпеливо выслушиваю техников. Меня обнадеживают. И я, получив гарантии и клятвенные заверения, что они приложат все силы и даже больше, считаю свою миссию выполненной.

Назавтра это повторяется...

Начальника мастерских уже раздражают мои визиты, он багровеет при одном моем появлении и старается скрыться, ссылаясь на срочность каких-то заданий. Но меня, по-прежнему, обнадеживают.

В конце концов я начинаю догадываться, что тут что-то не чисто, и напрямик спрашиваю:

- В чем дело?

Начальник мастерских ничего определенного не ответил, но намекнул, что, мол все зависит от старших.

- От кого?

- От генерала Красовского!

Я в запальчивости бегу к генералу с твердой уверенностью разоблачить темные

махинации его подчиненных. А генерал, упредив меня, без всяких предисловий объявляет, что имеет свои виды на эти самолеты и предлагает нам остаться у него.

Ну и положение! И отказаться нельзя: Красовский только что назначен командующим 2-й воздушной армией. И согласиться нельзя: полку нанесу большой урон. Тут я вспомнил предупреждение командира полка и отвечаю как моно уклончивее.

Генерал вроде бы удовлетворен ответом:

- Можете идти. Загляните ко мне, когда машины отремонтируют.

Кроме нашей четверки, в Ельце не было летчиков-штурмовиков, а после "лечения" самолеты положено облетать. Так и сделали.

Когда ремонт подошел к концу, мы сделали несколько кругов над аэродромом. Потом я доложил генералу о результатах облета, о дефектах, которые обнаружил и которые требовали устранения. Красовский приказал продолжить облеты, начальнику мастерских, после [40] того как я покинул кабинет, велел за мной и моими товарищами поглядывать.

Не зря так не доверял нам командарм. Мы уже твердо решили улететь в свой полк. Так что, когда нам снова разрешили еще раз облетать машины, я собрал в воздухе группу и без лишних слов взял курс на свой аэродром.

Красовскому, понятно, сообщили о нашем "побеге". Как потом стало известно, генерал очень рассердился и наказал начальника мастерских. Но машины у нашего полка не отобрали - мы были не в его армии.

Из-под Харькова сперва солдатский телеграф, а затем и официальные сводки приносили недобрые вести. Несколько дней наши войска на определенном участке фронта действительно теснили врага и продвигались вперед. Но тем самым они влезали в подготовленный противником мешок, который ему потом удалось "завязать". В окружении оказалось много наших войск. Они несли тяжелые, бессмысленные потери и с тяжелыми боями пробивались на восток, к основным нашим силам.

В те дни Бодрихин и объявил полку, что наша дивизия поступает в распоряжение командующего ВВС Юго-Западного фронта генерала Т.Т. Хрюкина. Вскоре наш 504-й штурмовой полк перевели на полевую площадку несколько южнее Уразова. Некоторое время всем полком летали сбрасывать мешки с сухарями оказавшимся в окружении войскам. Я лично сделал восемь вылетов, под завязку груженый сухарями. Позже летали на другие боевые задания, штурмовали аэродромы врага, на которых находили пристанище "мессершмиты". Но вот один из самых вредных аэродромов уничтожить нам никак не удавалось. Расскажу подробнее.

Итак, аэродром находился в районе Граково, южнее Харькова. В этот район неоднократно вылетали группы, но всякий раз безрезультатно: не обнаружив самолеты, летчики штурмовали запасную цель и возвращались домой. Появилось сомнение в реальности существования аэродрома в указанном районе. Не напутала ли чего разведка? Не дезинформацию ли подбрасывает нам противник, что бы навести на ложный след, отвести внимание от подлинного-то аэродрома?

Нет, утверждала разведка, сведения получены из верных источников и даже перепроверены. Ищите! [41]

5 июня командир полка лично повел штурмовать заколдованный аэродром группу из девяти "илов". На меня была возложена задача доразведки цели.

- Всем наблюдать за землей! - приказал Болдырихин.

Вот и район Граково. Полусожженные деревни, перелески, поляны... Где-то здесь затаился враг...

Я вглядываюсь в зеленые, рыжие и черные пятна и думаю: "Это же не Бавария. Это там небось и у камня, и у земли баварский выговор, и я их речь без толмача не пойму. Тут - своя земля. Неужели она мне не шепнет, не выкрикнет, не подскажет как-то, где укрылась крылатая нечисть?"

Подумав так, я обрел уверенность. И стал искать на земле "знак" для меня.

Развернулся над поляной. Вроде поляна как поляна. Лесок окаймляет ее с трех сторон. Правда листва кое-где на деревьях пожухла. Странно. Рановато как будто, лето еще только начинается.

Не знак ли?

Внимательно разглядываю поляну. По краям ее на ровном зеленом фоне маленькие пятна - как штопка на носке. И вдруг в этой "штопке" я обнаруживаю совершенно очевидную закономерность, затем почти убежден - вот они места стоянок истребителей! Самолеты замаскированы срубленными деревьями. Оттого-то на них листва и пожухла, а рыжие пятна - это погоревшая трава при пробе моторов.

Даю пулеметную очередь в направлении цели, обозначая ее. Командир полка перестраивает штурмовики для атаки. На поляне появились султаны разрывов. Взметнулся один язык пламени, второй...

Два дежурных "мессершмита" выскочили на середину поляны и пошли на взлет, но поздно. Мой командир эскадрильи лейтенант Янченко меткими пушечными очередями свалил одного. Второй хоть и взлетел, да не отважился в одиночку атаковать штурмовиков и ушел в сторону.

Затем мы повторили атаку. После бомбежки цель атаковали реактивными снарядами.

На следующий день о нашем вылете сообщалось в сводке Совинформбюро. Нами было уничтожено и повреждено около двадцати самолетов противника! Правда и мы понесли боевые потери. [42]

В одном из вылетов у всех на глазах погиб командир эскадрильи Янченко. Когда его машина была подбита, он на горящем самолете врезался в скопление войск противника.

Группа отштурмовалась и вернулась домой. После посадки я пришел доложить о боевом вылете командиру полка. Тут же, помню, находился и комиссар полка Левченко. Мы молчали и курили. Потом командир сказал:

- Ну, хватит. Война - не мать родна. Товарищ Пстыго, принимай эскадрилью.

Между тем положение на фронте еще более осложнилось. Из окружения удалось выкарабкаться далеко не всем. Многих ожидали плен, концлагеря, расстрелы...

Измотанные в напряженных боях, войска Юго-Западного фронта отходили все дальше на восток. Дороги снова запрудили толпы беженцев. Отходившие кое-где не успевали уничтожить ценную технику, боеприпасы, горючее. Так на станции Приколотное врагу удалось захватить несколько наших эшелонов, причем два эшелона с горючим.

И вот, помню, к нам прилетел только что назначенный командующим 8 ВА генерал-майор Хрюкин. Человек легендарный, глубоко чтимый всеми, он был совсем молод. В 1942 году ему было тридцать два года, а он уже командовал армией.

Тогда, на аэродроме в Уразове, я видел Хрюкина впервые. Он собрал командный состав полка и поставил задачу: произвести налет на станцию Приколотное. Генерал мог просто приказать выполнить задание - и точка. А Тимофей Тимофеевич поинтересовался мнением летчиков: как лучше справиться с задачей - день серый, видимости никакой, шел мелкий, но частый дождь. Кто-то предложил посылать на станцию звено за звеном, мол, что они не доделают - другие довершат. Командир полка высказался за вылет всех самолетов одновременно и заключил:

- А ведущим - Пстыго.

Я воспротивился:

- Столько самолетов не поведу!

Хрюкин вскинул брови:

- Как "не поведу"?!

- При такой погоде я их не соберу, скорее - растеряю, товарищ генерал.

- Допустим. Дальше?.. Не останавливайтесь на полпути, [43] старший лейтенант. Отвергая чужое, утверждайте свое. Ваш план?

- Если позволите...

- Дозволяю!

- Мы бы втроем туда проскочили: я, Батраков и Докукин.

- И что вы там сделаете?

- Думаю, больше, чем 10-12 штурмовиков.

- Да... - с сомнением произнес Хрюкин, поразмыслил и разрешил: - Давай, старший лейтенант, дерзай!

И мы полетели втроем.

К станции мы подошли на малой высоте и сразу наскочили на длинные цепочки эшелонов. О стрельбе эрэсами не могло быть и речи - взрывная волна от реактивных снарядов повредила бы низколетящие наши же самолеты. Тогда я крикнул:

- Бомбы!..

А бомбы наши были с замедленным взрывом. Промахнуться практически нельзя: станция оказалась забитой эшелонами.

Сбросив бомбы, мы ушли на запад. Развернулись. Идем снова к станции, а там все рвется, горит. Пожар на станции был столь велик, что до висевших над нею облаков поднимался не только дым, но и пламя...

Теперь, много лет спустя, анализируя Харьковскую операцию 1942 года, наше поражение, не вижу для нее никаких оправданий! Это была переоценка своих возможностей и недооценка сил противника. Видимо, Хрущеву и Тимошенко удалось уговорить Ставку в том, что мы можем и должны наступать именно в этом районе. А между тем наступление именно здесь было преждевременным. Подобная крупномасштабная операция требовала колоссальной подготовки, всестороннего обеспечения. Ни подготовлено, ни должным образом продумано, ни обеспечено то наступление не было.

Это "наступление" могло иметь еще более тяжкие последствия, если бы не самоотверженность, мужество, стойкость наших воинов и ... немецкая педантичность. Ведь во время июньского и июльского отступления войск на большую глубину - до Волги! - и на территории по фронту в 300-350 километров сколь-либо серьезного прикрытия наших отходящих войск не было. Благо гитлеровские генералы в тактике придерживались шаблона: положено в сутки продвинуться на столько-то километров - [44] продвинулись. И дальше - ни шагу, если даже такая возможность была. Эта педантичность немцев помогала нам подтягивать войска и оказывать противнику нарастающее сопротивление в последующие дни, значительно замедляя его продвижение.

Неудачная Харьковская операция болезненно переживалась бойцами и командирами. После сокрушительного разгрома немцев под Москвой мы верили, что теперь медленно ли, споро ли, но постоянно станем наступать. И вдруг... В наши души невольно лезло горькое недоумение. Сколько же будем отступать? Когда же начнем гнать врага с родной земли?..

Я не набожный и не фаталист. Я убежденный атеист. И все-таки жизнь, ее перипетии заставили меня посмотреть на некоторые события с позиции судьбы.

В самом деле, 21 июля 1941 года, в одном строю шли на задание две девятки Су-2. Я вел левое звено. В схватке над переправой, по которой мы наносили удар, от зенитной артиллерии и истребителей противника мы потеряли 16 самолетов. Можно сказать, лишь полтора самолета - мой, невредимый, да Мальцева ( сам он был ранен, а штурман убит) - вернулись домой. Что это? Случай, судьба?..

Или вот такое. Южнее Уразова мы произвели посадку на один полевой аэродром - летели для участия в Харьковской операции. На аэродроме паника. Откуда-то стало известно, что ожидается налет противника на этот азродром. Какой-то начальник ездит по аэродрому в кузове полуторки и с бранью пытается разогнать нас, заставить улететь. Мы только прилетели, и моторы перегрелись на рулении по высокой и густой траве.

Естественно, мы никуда не улетели. Но в предвидении налета отошли от самолетов, оставленных в рассредоточенном порядке, и укрылись в ближайшую щель. Где-то далеко раздались взрывы бомб. Затихло. Мы всей эскадрильей вышли из этой щели, и, закуривая, удалились от нее метров на 20-30. И вдруг в это время из-за кучевых облаков на нас свалились "юнкерсы". Вместо того, что бы укрыться в туже щель, кто-то бросился бежать к другой, находящейся значительно дальше, но обозначенной шестами с соломой наверху. А бомбы уже свистят... [45]

Мы бежали быстро. Начали прыгать в щель, буквально друг на друга. Бомбы рвутся вовсю! Наконец, когда все закончилось, летчики выбрались из щели и стали выяснять, какой же чудак бросился бежать невесть куда. Ведь рядом была щель, в которой мы сидели при первой бомбежке...

Каково же было наше удивление, когда мы подошли к самолетам и увидели, что именно та, первая, щель начисто разнесена разбита прямым попаданием двух или трех бомб.

Что это - судьба или случай?...

Можно было бы привести много примеров и из послевоенной моей летной жизни, когда я попадал, как теперь говорят, в экстремальные ситуации: обледенение, грозы, отказы техники... Дидактические наставления в таких случаях отсылают в сторону специалиста, его опыта. Все это так. Но ведь есть что-то от везения, от судьбы. Согласен заменить слово "судьба" другим, равнозначным по смыслу. Лишь бы сам смысл не менялся по существу.

Однако вернемся к делу. Наш 504-й штурмовой авиаполк, понесший большие потери, переправился наземным транспортом в Борисоглебск за новыми машинами, получил там 21 сверкающий "ил" и 16 июля сел на полевом аэродроме в Песковатке, приютившейся между Калачом и Сталинградом, на берегу Дона. Собственно, с этого аэродрома и начались наши боевые действия на Сталинградском фронте.

Лето стояло знойное, жаркое. Жара выматывала. На завтраке в столовой мы ничего не брали, кроме компота. В обед тем паче ничего не лезло в глотку. Разве только за ужином от сознания, что уцелел, аппетит повышался. Вообще перебоев в сытном и добротном питании у нас не было. Случалось, что на аэродром садилось сразу три-четыре полка, тогда обед растягивался на три смены. Но вскоре все становилось на место, и все же все мы здорово худели, напоминая боевых петухов, на которых кроме шпор и мышц ничего не было.

На боевые задания мы в ту пору летали в задонские степи. Вылетов совершали много, но командарм почему-то был постоянно нами не доволен. Он иногда по связи выходил на командира полка, минуя дивизию, и, видимо, крепко ругал его. [46]

От Болдырихина то и дело приходилось слышать:

- Звонил командарм.. Не в духе! Разговаривал сердито. Досталось мне на орехи.

Командующий упрекал нас в том, что эффективность от наших "воздушных путешествий" незначительная - перевод горючего. Вскоре летчики убедились, что претензии его к нам не без оснований.

В одном из вылетов еще издалека мы заметили вражескую колонну, подошли ближе, и я скомандовал:

- Внимание, атакуем!

Точно в цель ударили наши "илы", уложили все бомбы. Заходим на второй круг, и тут, припомнив слова командарма, я впервые усомнился: " Да поразили ли мы ту цель? Пока ведь лишь можно утверждать, что побросали бомбы в пыль. А под пылью что?.."

Я занял место замыкающего группы, что бы проследить результаты работы ведомых. Штурмовики в атаке пронеслись над колонной. Потянул ветерок - образовались просветы. Смотрю внимательно и вижу, что к машине что-то прицеплено - будто борона. Зачем машинам борона? Да и борона ли это? И машины далеко одна от другой.

Положил самолет в левый крен. Поедаю глазами колонну. Мать честная, чего же это немцы удумали!.. А было так. Идет машина. На ней укреплен канат, на канате метрах в 10-15 объемные связки хвороста. Хворост этот волочится по дороге, от него идет пылища, да такая, будто дивизия прошла. На самом деле техники в колонне раз, два и обчелся.

Приказываю всем прекратить атаки. Нашли другую цель и по ней израсходовали остатки боеприпасов. Когда вернулись с задания, рассказал командиру о своих наблюдениях. Он - на телефон. Докладывает Хрюкину. Генерал хмыкнул в трубку:

- Хвалю за наблюдательность. Мне только что доложили о том же. Пошли-ка ты туда своих молодцов еще раз. Только пусть летят не вдоль какой-то отдельной колонны, а поперек всех колонн.

И вот со звеном мы пошли поперек дорог уточнить, что к чему. Оказалось, что параллельно "пыльным" колоннам двигаются не столь пыльные, зато насыщенные техникой. Дороги им иногда даже поливают специальные машины.

Таким образом, хитрый прием врага был раскрыт. В дальнейшем чересчур пыльные колонны нас сразу [47] настораживали. Хотя, конечно, крупные воинские соединения на марше не пылить не могут.

Говорят, век живи, век учись! А на войне особенно.

Враг с каждым днем приближался к Дону. Надвигалась не просто многочисленная орда - не в числе дело! - но орда, посаженная на машины, укрытая броней, имеющая достаточно совершенную технику и оружие для массового убийства. И если созидательная мощь человека, вооруженного энергией моторов, увеличивается в десятки и сотни раз, то разрушительная мощь - когда человек поставил себе целью уничтожение - в сотни, тысячи, десятки тысяч раз. Известно, ломать - не строить.

Конечно же моторизованную орду голыми руками не возьмешь. Технике нужно противопоставить только не менее эффективную технику, а она у нас к тому времени уже была - наши танки, самолеты. Правда в количестве мы значительно уступали противнику. И это сказывалось на боевых действиях.

Представьте себе, три штурмовика вышли на цель - колонну вражеских моторизованных войск, протяженностью до пятнадцати километров. Способны ли они уничтожить или хотя бы остановить ее? Ясно, что об этом не может идти и речи. Остается одно - нанести удар по наиболее чувствительному месту и тем самым рассеять, задержать продвижение противника. Мы подобные задачи решали, обрушивая на врага бомбы, а затем обстреливая колонну реактивными снарядами, пушечно-пулеметным огнем. Били, как правило по головам колонн.

Недостаток сил для поражения крупных целей наши летчики в какой-то мере компенсировали неожиданностью, дерзостью атак, точностью ударов, приводивших в смятение до зубов вооруженного врага. Не случайно гитлеровцы прозвали наш штурмовик "черной смертью".

Короче говоря, мы, как умели, изыскивали скрытые резервы. Где выручала смекалка, где боевой опыт и мастерство. Иван Докукин, например, частенько водил свою группу предельно низко над землей, мог спрятать самолет в низине, пойме реки, за перелеском и скрытно подкрасться к цели. В полете виртуозно огибал наземные препятствия. Внезапно появившись над вражеским объектом, нанеся по врагу удар, также внезапно, на "бреющем" уходил. [48]

В то время на фронте мы старались по-хозяйски относиться к имеющимся у нас штурмовикам, в тылу, в конструкторском бюро, специалисты размышляли о еще не выявленных возможностях этой нашей машины, ставили задачу выжать из нее все возможное и невозможное. В результате, помню, появился приказ Наркома обороны СССР об использовании наших самолетов как дневных бомбардировщиков. В нем говорилось: " Мы располагаем штурмовиками Ил-2, которые являются лучшими дневными бомбардировщиками против танков и живой силы противника. Таких ближних бомбардировщиков нет ни в одной другой армии.

Мы можем и должны значительно увеличить наши бомбардировочные дневные удары по противнику, но для этого надо немедленно покончить с вредной практикой недооценки самолетов Ил-2 как дневных бомбардировщиков и добиться того, что бы ни один самолет Ил-2 не вылетал в бой без полной бомбовой нагрузки".

Бомбовую нагрузку отныне предписывалось поднять сразу с четырехсот до шестисот килограммов. В полтора раза!

"Не резко ли? - брало сомнение. - Почему не постепенно, а вдруг?.." Понимали, предложенный вариант наверняка обкатан на испытаниях, но ведь машины, на которых проводились испытания, наверняка не были так разношены, не биты-перебиты. Кое-кто из бывалых летчиков полка полагал, что перегрузка, на предусмотренная при проектировании самолета, ухудшит его аэродинамические качества, его устойчивость, управляемость.

Тем не менее кому-то надо было начинать полеты с новой бомбовой нагрузкой, и командир полка, указав на меня, Докукина, Батракова, еще двух-трех летчиков, сказал:

- За вами - почин!

И мы взвалили на свои самолеты эти шестьсот килограммов.

Когда психологический барьер был снят, весь полк утяжелил свой боекомплект. Наши удары по врагу стали еще весомее. А затем у меня произошел случай, лишний раз убедивший в недюжинных возможностях ильюшинской машины.

При вылете на задание на разбеге я вдруг почувствовал несколько необычное поведение самолета он вяло поднимал хвост, медленнее, чем всегда, набирал скорость. Да и центровка показалась непривычной. Но [49] поскольку в работе двигателя и показаниях приборов отклонений не было, я набрал высоту, ушел на задание, отбомбился, отштурмовался и вернулся на аэродром.

Тут подбегает ко мне тот человек, который нагружает да оснащает самолет боеприпасами, - вооруженец, лицом, гляжу, бледен, губы трясутся.

- Товарищ старший лейтенант.. Честное слово, я - нечаянно! Клянусь, обмишурился! Вину готов искупить кровью! Товарищ старший лейтенант...

Я признаюсь, удивился:

- Ну и встреча! Чего хоть ты, парень натворил? Никак я что-то тебя не пойму. Отвечай толком!..

Оказывается, он по ошибке загрузил мне в бомболюки семьсот сорок килограммов бомб...

Конечно, я сгоряча изрядно сдобрил свою речь перцем. У вооруженца, наверное не только щеки, но и пятки пылали. Потом я поостыл и решил его не наказывать за халатность, а ограничился строгим внушением. Потому что, во-первых, повинную голову меч не сечет. А во-вторых, что мы имели в результате? Лишние сто сорок килограммов бомб по врагу, а это не так уж и плохо!

В донских степях продолжались ожесточенные бои. В районе Суровикино наш полк принимал участие в танковом сражении. Первый вылет моей группы был удачным - удалось уничтожить пять танков противника. А вот потом получилось не совсем удачно. Цель которую мы бомбили, оказалась сильно защищена: прорываться к ней пришлось через завесу очень плотного зенитного огня. Осколки снарядов настолько сильно изрешетили мою машину, что она стала малоуправляемой. Повреждения касались и мотора. Самолет терял высоту. Выход из подобного положения только один - сажать штурмовик прямо в степи, благо степь здесь - готовый аэродром. Но чья территория - наша, противника?..

Приземлился, оказалось, чрезвычайно удачно, неподалеку от позиций наших артиллеристов. В гостях у пушкарей засиживаться не стал и на перекладных добрался до своего полка. Самолет мой вскоре эвакуировали, отремонтировали, но вот вылет тот не забылся, и, оказалось не только для меня.

Как-то сидя в ожидании боевого задания, летчики завели разговор о непредвиденных ситуациях, которые не мешало бы все-таки предвидеть. Нашим личным оружием [50] был пистолет ТТ, который одной рукой не перезарядишь. "А вдруг руку в бою повредят - что тогда делать? Сдаваться в плен?" Возник вопрос, и беседа приняла иной поворот. Слово "плен" для нас тогда было, пожалуй, самым страшным и ненавистным. Мы летали и в комбинезонах, и в гимнастерках со знаками различия в петлицах, и с орденами, когда они у нас завелись. Для всех было ясно, что сделают немцы с летчиком, если вдруг им попадешься. Нет, такой вариант категорически исключался. А что же делать?.. И вот родилось деловое решение. Заряжать пистолет на один лишний патрон, который держать уже в патроннике. Тогда, в случае если одна рука будет отбита, остается взвести курок да нажать спусковой крючок другой рукой. На том и порешили . Может быть, не случайно за всю войну мы не знали ни одного случая пленения летчика нашей 1-й гвардейской Сталинградской штурмовой авиадивизии.

А боевые дела шли своим чередом. Как-то, вернувшись с задания, я поделился с командиром полка любопытным наблюдением. На оставленный нами и некоторое время пустовавший аэродром начали садиться транспортные Ю-52.

- Вы ничего не перепутали? - с недоверием спросил Болдырихин.

- Я для уточнения сделал специальный заход. И много их там?

- Сосчитать было сложно, но за то, что несколько десятков, - ручаюсь.

- Час от часу не легче! - И мы с командиром полка решили, что транспортные "юнкерсы" в районе Морозовской появились неспроста. Теперь жди боевых самолетов.

Гитлеровское командование для более эффективных действий своей авиации постоянно стремилось приблизить аэродромы к лини фронта. Поступали гитлеровцы в этих случаях с присущей им педантичностью. Сперва на новое место на транспортных самолетах доставляли команды наземных служб, все необходимое на первое время, а уже затем перелетали боевые самолеты.

Болдырихин сообщил обо всем в штаб дивизии. За Морозовским аэродромом было установлено пристальное наблюдение, и наш полк стал готовиться к удару по этому аэродрому.

Действительно, дня через два нам передают: сели боевые - не менее сотни. Вновь, как под Курском, [51] повадился к нам ходить к нам и наш разведчик. Правда, на сей раз он не пугал нас количеством зенитных батарей противника. И на самом деле, как позже выяснилось, их было намного меньше, чем в Курске.

А удар по тому аэродрому мы произвели двумя полками. Наш полк был головным. Прикрывала нас группа истребителей Як-1.

Тут я несколько отвлекусь от вылета в Район Морозовской. Должен сказать, что одной из острых проблем на всем протяжении обороны Сталинграда оставалось для нас, штурмовиков, прикрытие наших боевых порядков истребителями. Летая без прикрытия днем, когда с земли по тебе прицельно бьют, а сверху, сзади, с боков черными тенями шныряют "мессеры" и воздух вокруг кажется нашпигованным расплавленным свинцом, невольно думаешь: все ли сегодня вернутся на базу? Кого еще не досчитаемся в нашем редеющем строю?..

И сколько бы сберегли мы боевых друзей, если бы в каждом вылете были надежно прикрыты от атак истребителей противника! Ведь до конца 1942 года мы летали на одноместных штурмовиках, которые в лобовой атаке превосходили любой истребитель, а со стороны задней полусферы Ил-2 был беззащитен. Враг хорошо знал об этом. Поэтому-то наш командарм Хрюкин даже для прикрытия небольших групп "ильюшиных" при малейшей возможности выделял истребителей. Тогда значительно повышалась эффективность наших ударов, снижались потери штурмовиков. Это особенно было заметно, когда нас сопровождали летчики базировавшегося с нами в Песковатке истребительного авиаполка.

Тогда к Морозовскому мы шли с истребителями не прямо, а с некоторым маневром, чтобы ввести противника в заблуждение. Подкрались со стороны солнца. На высоте около двух тысяч метров приглушили моторы и в пикировании устремились на цель. Впереди, сковывая оборону противника, летели наши истребители.

Четыре "мессершмита" предприняли было попытку подняться в воздух. Трех из них "яки" уничтожили на земле, четвертого сбили на взлете. А мы нанесли удар фугасными, осколочными и зажигательными бомбами, затем отработали пулеметно- пушечным огнем и реактивными снарядами. Всего по аэродрому противника сделали три захода. Более двадцати самолетов врага горело прямо на стоянках! [52]

Опомнившись, немцы начали палить изо всех видов оружия: стреляли около шести зенитных батарей, пулеметы. Но мы вернулись с боевого задания без потерь. Соседний полк потерял два самолета, летчики остались живы.

Вечером того же дня мы еще раз нанесли удар по аэродрому. Надо полагать, не случайно после этих штурмовок в районе Морозовской наши фамилии появились в газете "Красная звезда". "Особенно отличились своей боевой работой старшие лейтенанты Пстыго, Зотов и капитан Лыткин", - писала газета. Доброе слово воодушевляло бойцов.

Надо сказать, несмотря на тяжелое положение на фронте, дух моих однополчан оставался твердым. Никакого уныния в нашем полку не наблюдалось. Все терпеливо делали свое дело. Может и было плохое настроение у отдельных людей, но боевой дух коллектива, его настрой оставался превыше всего.

Мне как-то доложили, что один вооруженец при налете немцев на аэродром основательно трусит, что после каждой бомбардировки он отсиживается в кустах и даже работать не может. Я решил помочь делу и вот при очередном налете противника на наш аэродром остался неподалеку от этого вооруженца. Гляжу засуетился, готовится в кусты бежать. Я тогда твердо и решительно приказываю:

- Лежи рядом. Побежишь - пристрелю!..

Залег служивый. С каким уж чувством находился рядом со мной - трудно сказать, но бежать больше не порывался.

После мы, командиры, разъяснили своим подчиненным, где опаснее во время налета: отсидеться ли в укрытии, отлежаться ли в складке местности, или бегать, ошалев, по полю. А вооруженец, получив от меня наглядный урок, не раз рассказывал своим товарищам:

- Меня, братцы, сам командир эскадрильи учил! От бомб погибну или нет - это еще вопрос, а вот комэск пальнул бы из пистолета - наверняка не промахнулся...

Признаюсь, я и сам испытывал страх при налетах противника на аэродром. Логика тут простая. В воздухе летчик играет активную роль, маневрирует и сам себе обеспечивает выживание. На земле же его роль пассивная. Не случайно и кажется, что каждая бомба со свистом летит именно в тебя. Тут смешение многих чувств, инстинктов, которые так прижимают тебя к земле, что кажется, лежа на ровном месте, ты сделал углубление. [53] И все же страх страхом, но его следует подавить, преодолеть волевыми усилиями - тогда все встанет на свои места.

Расскажу один эпизод, когда кое-кому было совсем не до аутотренинга. Впрочем...

Лето сорок второго набирало силу. Мы по-прежнему летали на задания и вот как-то отправились на "свободную охоту". Идем правым пеленгом. Ищем колонны противника.

Я, как ведущий, стараюсь больше смотреть влево, а мой заместитель, лейтенант В. Батраков, вправо. Время от времени переговариваемся.

- Как?

- А никак.

- И у меня никак...

И продолжаем наблюдение за землей. Вдруг Батраков передает:

- Командир!

- Что?

- Да посмотрите направо!

Я взглянул направо. Ба-атюшки!..

Вижу большое озеро - километра полтора в длину и метров двести в ширину. Скорее всего, это даже не озеро, а прут. А техники то, техники вокруг него!.. Сотни автомобилей, бензозаправщиков, мотоциклов. Озеро же все в головешках - немцы купаются.

Вражеская колонна, должно быть встретив на своем пути водоем, устроила здесь привал.

Ну, думаю, погодите, будет вам сейчас курорт! Устроим русскую баню! И командую:

- Разворот всем вправо - все вдруг. Пикируем на озеро!..

Промахнуться здесь было просто невозможно, и от первых же сброшенных бомб озеро закипело. В воде при взрыве может осколком убить, может звуком оглушить. Так что, думаю, враг с первых же минут многих не досчитался. Ведь мы и отбомбились, ударили и эрэсами, и из пушек. Затем перенесли удар по технике на берегу. Сколько пылало там грузовых машин, бензовозов!.. Гитлеровцы же, успевшие выскочить на берег, нагишом кинулись во все стороны!

Словом разгром врагу мы учинили полный. Полк вывели из строя или дивизию - кто знает. Чувствую, что горючее в баках истощается. Пора уходить. А ребята так разошлись - с трудом собрал да увел всех домой.

По нас тогда не было сделано ни единого выстрела. [54] Враг, вероятно, от самоуверенности потерял бдительность. Тут уж, прямо скажем, жди паники...

А вскоре в одном из боев случилось совершенно непредвиденное у нас. Группу вел командир полка Болдырихин. Я шел у него заместителем. Нашли цель и удачно атаковали ее. Истребителей противника, на редкость, не было. Зенитная артиллерия вела огонь средней интенсивности, но никого не повредила.

Через некоторое время после отхода от цели замечаю из мотора на самолете Болдырихина сначала жиденький, а затем все более интенсивный белый след. Пожара на самолете пока нет. Болдырихин по радио передает мне:

- Иван, иду на вынужденную посадку. Веди группу домой!

Я не тороплюсь. Гляжу выпустил Болдырихин шасси и с ходу произвел посадку в поле. Всей группой встали мы тогда в круг над самолетом командира, а Болдырихин поднялся во весь рост в кабине и машет руками, показывая в сторону нашего аэродрома. Сделали мы еще круг - убедились, что самолет целехонек, - и домой.

После посадки группы меня встречает комиссар полка Левченко и начальник штаба Дунаев. Не дожидаясь моего доклада, сразу спрашивают:

- Где командир полка?

Я, как могу спокойнее, объясняю:

- Жив командир. Сел на колеса, - и показываю на полетной карте район посадки. Однако Левченко в тревоге.

- Бери связной самолет и немедленно привези командира!

Со мной полетел инженер эскадрильи Пилипенко. После приземления рядом с машиной Болдырихина осматриваем его самолет - он весь в масле. Разрушился масляный радиатор. Мотор перегрелся. Мог оборваться шатун с последующим, как правило, пожаром. Но на сей раз обошлось все благополучно. Мы с Болдырихиным улетели в полк, а к инженеру эскадрильи тут же выслали группу специалистов. Самолет эвакуировали. Мотор заменили. Так, с боевыми радостями и огорчениями, текли будни войны пока еще в тяжелом отступлении...

Но июльский отход значительно уже отличался от июньского. Во-первых, подтянувшись, наши войска [55] начали вести на земле серьезные оборонительные бои. Каждый километр продвижения к Сталинграду давался противнику все труднее и труднее. У нас исчезали элементы неразберихи, и враг нес большие потери.

Наконец на близких подступах к Дону наши войска, попросту говоря уперлись. Причем это не было упорством какой-то отдельной части, полка, дивизии. Упиралась вся наша армия. И только благодаря превосходству в технике, энергетической оснащенности противник взламывал нашу оборону.

В конце месяца аэродром в Песковатке стал опекаться немцами слишком плотно. 27 июля враг блокировал наш аэродром с воздуха и "мессершмиты" подожгли только что прибывшие Як-1. Вечером того же дня дивизия перебазировалась на полевой аэродром Конная - это было уже в сорока километрах северо-западнее Сталинграда.

Именно тогда был издан приказ ? 227, известный своей жестокостью. Командиры эскадрилий получили текст приказа под расписку и зачитывали его перед строем. В категорической форме тот приказ требовал от войск усилить сопротивление врагу.

"Пора кончать отступление, - читал я своим подчиненным. - Ни шагу назад!.. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории. Цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности..."

Своей суровой прямотой, честной оценкой сложившейся обстановки, жесткой требовательностью приказ ? 227 произвел на всех нас очень сильное впечатление.

И вот вскоре - дело было 4 августа - меня срочно вызывают к командиру полка.

- Собирайся в разведку, - объявил Болдырихин. - Приказ командующего фронтом. Без данных не возвращаться!

И тут же посвятил меня в суть задания.

Гитлеровское командование, очевидно поняв, что Сталинград им с ходу не взять, что дела у них здесь застопорились, отделило от кавказской группы 4-ю танковую армию и бросило на усиление 6-й армии Паулюса. Командование нашего фронта, естественно, было обеспокоено появлением новой танковой армии противника. Но где находится она в настоящий момент - никто не знал. По всей вероятности, уже на подходе к фронту. Но в каком [56] месте? То ли в районе Тацинской? То ли у Цимлянской? То ли у Котельникова? Неизвестность, отсутствие сведений могли обернуться серьезными неприятностями: сосредоточив большие силы на определенном узком участке фронта, гитлеровцы могли нанести внезапный удар.

Меня и отправляли на поиски головных частей противника. Искать его предполагалось в квадрате Верхне-Кумоярский, Котельниково, Аксай.

- Начать, видимо, следует с Котельникова: он и близко расположен к Сталинграду, и через город проходит железная дорога, - заметил Болдырихин. - Высоту, маневры выбирай сам, сообразно с обстановкой.

И я взлетел. Со мной вместе на разведку пошли еще четыре летчика: три опытнейших, в том числе Батраков, и один новичок - Семенов. Для прикрытия нам дали одиннадцать истребителей.

На подходе к Котельникову показалась большая группа Ме-109. Она связала боем наших "яков". Таким образом, мы почти сразу лишились прикрытия и пятеркой продолжали следовать на задание.

Танки, если они хитро маскировались, разглядеть с воздуха довольно сложно. Они могут спрятаться где-нибудь в овраге или в садах станиц, или прямо в хатах - пробьют стену и стоят под крышей. Но вот на пути штурмовиков стали все чаще разрываться черно-белые шары. Вскоре уже казалось, что наши "илы" летят среди сплошных разрывов. "Значит район охраняется, - подумал я, - наверное неспроста..." И повел группу прямо на заградительный огонь...

А танки на этот раз не маскировались. Они колоннами двигались в направлении на Аксай, Абганерово, Плодовитое. Кроме танков мы обнаружили и большое скопление автомашин, пехоты. Я карандашом сделал пометки на карте и облегченно вздохнул: "Ну вот и все. Задание выполнено. Теперь пора и штурмануть"!..

Выбрали мы штабную колонну. Сбросили бомбы, израсходовали реактивные снаряды, проутюжили дорогу из пушек и пулеметов - на земле появились чадящие костры, густой черный дым пополз по степи.

Конечно, долго "без присмотра" мы оставаться не могли. Через некоторое время, когда группа уже повернула домой, на нас навалилось двадцать истребителей противника. Пришлось занять круг.

Круг - это наш тактический прием. Я уже говорил, [57] что штурмовикам частенько доводилось действовать без прикрытия истребителями, поэтому мы вынуждены были искать тактические приемы которые обеспечивали бы нам относительную безопасность, особенно после окончания атак.

Так в нашем арсенале появились маневры : змейка, круг, ножницы. Суть круга состояла в том, что каждый защищал хвост впереди идущего. Восьмеркой самолетов круг замыкался запросто, и мы обычно уходили от противника таким образом. Но нас-то на этот раз было пятеро. Круг в таком составе держать тяжело: крен очень велик. И все же мы решили держаться.

Крутанулись дважды. Я так делал круги, чтобы постепенно оттягивать группу на свою территорию, то есть продолжал движение вперед эллипсом. Сложность пилотирования при этом предельная. И вот молодой летчик Семенов на каком-то этапе не выдержал. Стоило ему уменьшить крен на два-три градуса, вывалиться из круга, как "мессершмиты" тут же на глазах у нас, расстреляли его.

Нас осталось четверо. Держимся в кругу. Понятно надежность не та. Чью-то машину покалечило. Остаемся втроем. Не успели поменять тактику, перейти к другой форме защиты, ведомый объявляет:

- Ухожу на вынужденную!..

Переключились на ножницы. Но недолго продержались - не помогло. Я оказался совсем один. Один против двух десятков "мессеров"...

И тут случилось нечто для меня непонятное. Вдруг, гляжу, какой-то шальной заходит мне прямо в лоб. Кто управлял тем самолетом - действительно мастер боя, ас? Или просто пьяный? С разными же приходилось встречаться. В общем идет немец в лобовую атаку. А ведь Ил-2 минутный залп имел в три с лишним раза мощнее, чем у любого другого самолета воюющих стран.

Но в первой встрече я промахнулся. Мы разошлись.

Немец снова атакует в лоб. Остальные "мессершмиты" тоже стреляют, но как-то лениво. Возможно наслаждаются "игрой". А меня опять постигла неудача - второй раз промазал.

Смотрю немец третью попытку делает. Я набираю высоту, а он на меня идет со снижением.

- Не балуй! - кричу я, точно он услышит. И взял его снова в прицел да на все гашетки как надавлю! Попал. Да так, что "мессер" до земли не долетел - в воздухе разнесло его взрывом в клочья. [58]

Тогда остальные истребители насели на меня скопом. И мало того, что машину изрешетили, так еще и лопасти винта отсекли целиком - сантиметров тридцать от комля осталось. Машину трясло, как больного лихорадкой. Штурмовик еле слушался рулей. Из одной пробоины текло масло, и струя воздуха гнала его барашками по плоскости к фюзеляжу.

Я прилагал все усилия, что бы удержать самолет в горизонтальном полете. Видя, что машина моя почти неуправляема, но сам я еще жив, какой-то "мессер" решил меня добить. Самолет же мой неудержимо тянуло вниз, он с каждой секундой терял высоту.

Перед тем, как приземлиться, а точнее, удариться о землю, мой "ил" еще зацепился о телеграфный провода. А "мессершмит" так увлекся погоней, что правым крылом треснул по столбу и отбил около метра консоли. С отбитым крылом он смог протянуть километра четыре (это выяснилось позже) и сел на нашей стороне.

Ну, а я при посадке ткнулся головой в приборную доску, рассек лоб и потерял сознание...

Вскоре после приземления, как рассказывали потом, к самолету подкатила легковая машина. Меня вытащили из кабины, усадили в легковушку. По дороге я и пришел в себя.

- Куда меня везут? - спрашиваю.

С переднего сидения оборачивается генерал:

- Очухался, орел?

Я представился и говорю:

- Товарищ генерал, мне в штаб надо.

- Туда и везу, - засмеялся он. - Я заместитель командующего воздушной армией Руденко. Куда летали?

- Танки искал.

- Так ты стало быть и есть воздушная разведка? Нашел танки?

Я начал докладывать, но Сергей Игнатьевич меня остановил и завез в какую-то медсанчасть. Там мне промыли ранки, перевязали голову, дали спирту. Минут через десять я отошел - хоть песни пой!

А в медсанчасть уже примчался подполковник за разведданными. Стал меня обо всем расспрашивать, знаки с моей карты на свою перерисовывать. Руденко сперва при беседе присутствовал и тоже вопросы задавал, а затем заторопился и уехал. Мы же с подполковником за выяснением деталей засиделись [59] так, что в тот день в свой полк я уже не попал. А надо бы...

Там дела разворачивались следующим образом. Штабу армии из нашей дивизии заготовили боевой донесение, которое гласило: "...пятерка летчиков-штурмовиков в неравном бою пала смертью храбрых". И отправили это донесение 4 августа.

Тут следует сказать, что в соседнем полку служил мой земляк - Борис Макеев. С ним мы вместе поступали в летное училище, вместе учились летать. Потом судьба нас развела. А под Харьковом буквально столкнула, да еще как!

Однажды перед вылетом на боевое задание, а я тогда должен был вести достаточно большое количество самолетов, мне говорят, мол, здесь к тебе присоединиться одна группа, а здесь - другая. "Хорошо", - отвечаю. Вылетели. Действительно, в назначенном месте ко мне пристраивается группа, и старший той группы по радио запрашивает:

- Кто нас ведет-то?

Позывных тогда не существовало. Я отвечаю открытым текстом:

- Пстыго.

- Иван?!

- Сам-то кто?

- Макеев я! - кричит из пристроившейся группы.

- Борис?! Жив!..

- Пока жив! А ты, земляк, гляжу, настоящим полководцем стал.. Вишь, какую армаду ведешь!..

Позже Макеева сбили, ранили. Он подлечился, но ходил с палочкой. Ему дали отпуск на родину. Как раз 4 августа он и приехал к нам на аэродром для следования домой, в Башкирию. Мы с ним немного переговорили - и я улетел на задание.

Дома при встрече с моим отцом Борис, понятно, рассказал обо всем. Так второй раз я был снова похоронен - слава богу, ошибочно.

Дома крепко горевали. Но об этом чуть позже...

К вечеру 22 августа к нам в Конную прилетел командующий 8 воздушной армией Тимофей Тимофеевич Хрюкин. Выслушав доклад командира полка майора Болдырихина, он быстро прошел в штабную землянку, сел за сбитый из досок стол, снял фуражку, расстегнул [60] ворот гимнастерки и, облегченно вздохнув, попросил карту. Начальник штаба Дунаев тут же развернул ее перед командующим.

- Вот здесь, - Хрюкин остро отточенным карандашом указал на Дон в районе хутора Вертячий, противник навел переправу. Ее надо немедленно уничтожить! Готовьте группу... Вылет назначаю, - он бросил взгляд на часы, - на двадцать часов.

Затем генерал спросил, кто поведет группу на это ответственное задание. Командир полка указал на меня, как на имеющего опыт уничтожения малоразмерных целей.

- Добро! - согласился командующий. - Старший инженер полка здесь?

- Есть! - поднялся со своего места военинженер 3-го ранга Б.Ф. Дзюба.

- К назначенному сроку чтобы все имеющиеся в наличии машины были готовы.

Полк к тому времени располагал всего двенадцатью - пятнадцатью самолетами и, Дзюба осторожно заметил:

- Товарищ генерал, машины только что с задания, побиты изрядно. Все не успеем подготовить..

- Как это не успеете?! - повысил голос Хрюкин. - Вы представляете какова цена каждого часа существования переправы? Повторяю : готовность - двадцать один час. Выполняйте!

- Понял, товарищ генерал! - и Дзюба ушел готовить машины.

Командир полка хоть и казался спокойным, но мы-то знали, что он был сильно встревожен. Подготовить полк к нвому боевому вылету в столь сжатые сроки не в силах никто. Авиатехники при всем старании смогут передать в руки летчиков лишь часть "илов".

Сказать о своих сомнениях командарму в эту минуту Болдырихин не отважился: Хрюкин был встревожен. Чтобы немного снять напряжение, командир полка стал рассказывать командующему как полк выполнял последние боевые задания. Воспроизводил в лицах эпизоды из нашей фронтовой жизни. Даже шутил.

Хрюкин слушал внимательно. Потом говорит Болдырихину:

- Уточните, сколько уже подготовлено машин.

Тот связался с Дзюбой и сообщил, что только три. [61]

- А остальные?

- Остальные к сроку подготовить не сумеют.

В штабе воцарилось молчание...

Наступила та минута, когда кому-то надо было брать на себя всю ответственность, и я обратился к командарму:

- Товарищ генерал, "тройка" для меня счастливое число. Разрешите лететь?

Хрюкин, видимо, меня узнал:

- Ты водил группу на станцию Приколотное?

- Так точно, водил.

- Вас тогда трое было?

- Так точно, трое.

Генерал вывел меня из штабной землянки и взял за руку:

- Ты вообще-то, старший лейтенант, понимаешь значение возложенной на тебя задачи?

- Понимаю.

- Это же основная переправа на Сталинград!

- И это понимаю.

- Но переправы не должно быть!

- Переправы не будет.

Вижу на лице генерала смятение (мои ответы его, очевидно, не очень убеждали), и разговор заходит на второй круг:

- Переправы, товарищ генерал, не будет.

Он еще сильнее сжимает руку, а силищи наш командарм был необыкновенной, и спрашивает:

- А если бомбами не попадешь?

- Все равно - переправы не будет!

Тогда командарм отпустил наконец мою руку и сказал убежденно:

- Я тебя понял, старший лейтенант, Благославляю!

...Летняя ночь. На небе луна вовсю светит. Мы с Иваном Докукиным и Василием Батраковым набрали высоту, как сейчас помню - 2250 метров, и увидели Дон издалека. А подошли чуть ближе и переправу разглядели - черная нитка натянута поперек реки. Немцы понтоны чуть притопили, вроде как для маскировки. Только с воздуха-то они все равно просматривались.

И вот расчетная точка. Ввожу самолет в пикирование - градусов шестьдесят. Это достаточно круто, особенно в ночных условиях. [62] Начал прицеливаться. Когда понял, что промахнуться не смогу, нажал на бомбосбрасыватель, одновременно взял ручку на себя, чтобы вырвать самолет из пикирования. Шесть соток легли в районе переправы. Из них две или три точно угодили в мост. Он развалился, и нам хорошо было видно, как поплыли понтоны.

Из пике я выводил машину со страшной перегрузкой. Мне казалось, что самолет вот-вот развалится: все в нем скрипело, скрежетало. Но тот скрежет потонул в радостных возгласах моих товарищей.

- Попал! Попал!.. - доносилось по радио, и, чтобы не тратить время попусту, я распорядился:

- Ударьте по войскам!

Василий с Иваном поняли меня с полуслова. Сбросили свой груз на скопление войск на берегу, и мы ушли в донские степи.

На нашем аэродроме горели костры. Нас ждали. Из кабины выбрался с трудом - усталость неимоверная. А тут сразу команда:

- Генерал ждет. Скорей на КП!

Командарм, не слушая рапорта, обнял нас, каждого, поблагодарил за службу, а потом отвел меня в сторону и говорит:

- А сейчас скажи, Иван Иванович, - имя и отчество мое он, видимо, узнал у командира полка, - что ты имел ввиду, когда обещал мне разбить переправу в любом случае?

- Известно, что... Но это, товарищ генерал, детали.

Что я мог ответить командарму? И что придумать, когда приказ надо было выполнить любой ценой...

А самолетов в полку оставалось все меньше и меньше. Мы перешли на боевые действия методом дежурства малой группы: оставляли экипажи по количеству исправных самолетов для вылета на задание, а всем остальным давали отдых. Для меня этот отдых недолго длился. 10 августа, помню, вызвал начальник штаба дивизии подполковник П.Г. Питерских, расспросил о самочувствии и тут же, как говорится озадачил:

- Немцы, вам известно, вытесняют нас с правого берега Волги. Командование армии в связи с этим приказало подготовить на левом берегу реки большой аэродром. - Он взял линейку, отмерив километров сто, поставил точку и затем от руки очертил вокруг этой точки [63] окружность радиусом 10-15 километров. - Вот примерно в этом районе вам поручается найти ровную площадку, желательно недалеко от какого-нибудь населенного пункта, а также от пруда или другого водоема.

На следующий день, чуть свет, - чтобы "мессершмиты" не слишком донимали, - я вылетел выполнять задание. Пересек Волгу, взял курс на восток пошел в назначенный район. Степь в тех краях ровная, но растительность бедная, да и та вся пожелтела, пожухла. Прошел километров сто. Вижу крупный населенный пункт. Рядом озерцо. Деталь важная: будет где воду брать, особенно для технических нужд. Верстах в полутора от села заметил крупное стадо коров. И место пастьбы ровное, словно столешница. Сделал круг, осмотрелся. Еще раз на бреющем над поскотиной прожужжал, стадо разбежалось на две стороны - в образовавший коридор и произвел посадку у поселка Житкур.

Один из подпасков по моей просьбе согласился проводить меня в сельсовет. В сельсовете оказалось много народа, все курили - дым коромыслом, шум, гам. Временно здесь расположились четыре правления эвакуированных колхозов - вот и решали свои проблемы.

- Здравствуйте! - говорю как можно громче. - Кто тут старший?

- Я, - отвечает пожилой, усталый мужчина, председатель местного сельсовета. - А это - товарищи с оккупированных территорий. Вот судим-рядим, куда и как всех размещать.

Установилась тишина.

- У меня, - говорю, - к вам просьба. Соберите всех, кто в силах работать граблями и лопатами. Там, где я приземлился, будем делать большой аэродром.

Председатель сельского Совета внимательно выслушал меня и говорит:

- Мы понимаем, что вы прилетели не зря. Сейчас объявим сбор людей с лопатами, граблями, мотыгами и сразу приступим к делу.

Сели мы с ним на одну телегу, за нами еще несколько подвод - это будущие бригадиры, которым предстояло руководить работами на аэродроме, - и на поле.

Я обрадовался такой оперативности. Надо сказать, везде, где бы не появлялись воинские части, подразделения, руководители различных организаций, да и все люди откладывали свои дела и немедленно выполняли просьбы и требования военных. Это, полагаю, был один из показателей [64] единства фронта и тыла. Все для армии! Все для победы!

Мы быстро нашли общий язык и в работах по подготовке аэродрома. Когда я стал показывать, как выровнять площадку, за что браться в первую очередь, председатель колхоза заметил:

- Товарищ командир, вы нам расскажите, что делать, а как делать мы сообразим!

К тому времени на поле подошло несколько сот мужчин и женщин. После разъяснения началась энергичная работа. Очертив параметры будущего аэродрома и убедившись, что все будет сделано хорошо, я распрощался с народом и улетел.

Через несколько дней наш полк уходил на пополнение.

- Ты открыл аэродром, ты и поведешь нас туда, - распорядился Болдырихин.

Вскоре на аэродроме Житкур начали собираться и другие полки - временами до десятка. Постепенно полевой аэродром обрастал укрытиями, складами, различными постройками и стал базовым аэродромом 8-й воздушной армии, на который приходило пополнение для воюющих полков. Мы с марта 1942 года и до конца Сталинградской битвы ни разу не уходили на переформирование, новые самолеты нам пригоняли так называемые перегоночные эскадрильи.

А в тот раз наш полк пополнился самолетами и летчиками и тут же перебазировался на аэродром Демидов, с которого мы летали на боевые задания до 22 ноября 1942 года.

Степные аэродромы с воздуха найти нелегко. Поэтому с Житкура многие полки лидировали на боевые площадки уже бывавшие там летчики. Мне было как-то приказано привести первую группу на аэродром Столяров. В эту группу входил командир полка и штурман. Прилетели. Командир остался обживать аэродром, а нм со штурманом полка капитаном Васильевым предстояло лететь обратно, в Житкур. Перед вылетом мы решили перекурить, и вот произошел курьезный случай. Надо сказать, спички тогда были редкостью. Васильев достал из кармана комбинезона кресало, специально подготовленный шнур и высек огонь. Покурили. Взлетели. Идем на Житкур. Я смотрю, что-то плохо идет Васильев в строю, то обгонит, то отстанет. На запросы по радио отвечает каким-то непонятным бурчанием или вовсе [65] молчит. Внимательно наблюдаю за ним. Вижу, штурман выпускает шасси и с ходу производит посадку. Я встал в круг над ним. А Васильев, не выключая мотор, выскочил из кабины и принялся выполнять какие-то странные движения. Разобраться, что он делает, с воздуха было невозможно. Но вот он садится в кабину и взлетает. После посадки а Житкуре я спрашиваю:

- Что у тебя произошло? Почему садился?

Он показывает мне руки. На них заметные ожоги и волдыри. Карман комбинезона выгорел. Оказывается, Васильев, не погасив шнур до конца, от которого прикуривал, затолкал его в карман, ну в воздухе шнур тлел, тлел и разгорелся. Когда же Васильеву совсем стало невмоготу, он вынужден был даже приземлиться вне аэродрома.

Случай этот вскоре стал известен всем, и летчики еще долго называли своего штурмана "пожарником".

Летом 1942 года отходить нам стало больше некуда. Оставить Волгу, Сталинград мы не могли, так что накал боев все возрастал и дошел до предела возможного. Но бойцы и командиры говорили: "Для нас за Волгой Земли нет", на собраниях принимали решения: "Единственной уважительной причиной выхода из боя может быть только смерть". И люди стояли за Отечество до последнего вздоха.

23 августа авиация противника нанесла массированный бомбовый удар по Сталинграду. Город загорелся. Горело все, что могло гореть. Практически пожары в Сталинграде не унимались до самого ноября. Напомню здесь, что лето и осень 1942 года в этом районе было безоблачным и безветренным. Жара. Сушь. Зной. А тут еще эти пожары, накал боев. Мне доводилось видеть много горящих городов и до Сталинграда, и после него, но таких пожарищ никогда более видеть не приходилось. Временами казалось, что вся площадь, занимаемая Сталинградом, - один сплошной огонь и дым.

Именно тогда стали известны всему Сталинградскому фронту и нам, летчикам, имена В.И. Чуйкова, М.С. Шувалова, Н.И. Крылова, командиров дивизий Батюка, Гурьева, Жолудева, Гуртьева, Горишного, части которых упорно и ожесточенно стояли за Сталинград. [66]

В этот период на пополнение войск 62-й армии пришла 13-я гвардейская дивизия генерала Родимцева. Трудно описать всю тяжесть и драматичность обстановки, в которой переправлялись части дивизии Родимцева, через Волгу. Противник занимал высоты на правом берегу, и весь левый берег просматривался, вся долина реки простреливалась артиллерией, минометами, а местами и крупнокалиберными пулеметами. Над Волгой непрерывно взлетали фонтаны брызг, вода кипела от взрывов. Наведенный мост часто разбивался снарядами противника. Тогда бойцы погружались на катера, баржи, порой просто хватались за подручные средства. Мужественно и решительно действовали матросы Волжской флотилии, они непрерывно доставляли через горящую и простреливаемую Волгу и части генерала Родимцева, и все необходимое для ведения боев в Сталинграде.

Ярость распаляла нас. В азарте боя, особенно когда мы атаковали колонны или скопления войск противника, летчики снижались до таких высот, что нередко привозили в маслорадиаторах, расположенных снизу самолета, части обмундирования, пилотки, а то и расколотые черепа гитлеровцев.

После таких атак техники самолетов с гадливостью очищали и отмывали радиаторы, потом свои руки, но в душе гордились нами:

- Ну, дают прикурить гадам наши пилоты! - и продолжали готовить самолеты к очередным вылетам.

Истребители Сиднева, Подгорного, Утина, Шестакова, Морозова отчаянно дрались с превосходящим воздушным противником. Бомбардировщики Полбина и Чучева наносили удары по гитлеровцам во вторых эшелонах. Штурмовики Горлаченко, Степичева, Болдырихина, Комарова, поддерживая пехоту, штурмовали противника непосредственно на поле боя, в том числе и в городе. Конечно, и раньше авиация действовала в интересах пехоты. Но то были эпизодические явления. Теперь это стало повседневным и обязательным. Появились пункты наведения (ПН) штурмовиков на цели. Дело совершенствовалось и постепенно нашло свое полное организационное выражение. Мне как-то пришлось участвовать в развертывании пункта наведения в дивизии Гуртьева, где я мог лично познакомиться с легендарным комдивом...

Партийно-политическая работа в нашем полку буквально била ключом. Комиссар эскадрильи В. Гонта, бывший директор средней школы, преподаватель истории, [67] был душой коллектива. Комиссар полка Левченко увлекал людей не только страстным словом, но и своими боевыми вылетами. Регулярно проходили у нас партсобрания. Запомнились повестки дня: "Роль коммуниста в бою", "Коммунисты всегда впереди", Как наиболее эффективно наносить удары по типовым целям". Выступления на собраниях носили форму конкретных предложений: что надо делать для улучшения боевой работы полка, как повысить боеготовность самолетов. Иной раз собрание прерывалось командой "По самолетам"! и, бывало, заканчивались не в полном составе: кто-то не возвращался .. с задания.

В 1942 году меня, молодого коммуниста, кооптировали в состав парткомиссии 8-й воздушной армии, и я, за редким исключением участвовал в ее заседаниях. Случалось, возвращаясь с задания, передавал группу заместителю, а сам садился на тот аэродром, на котором заседала парткомиссия.

Я много мог бы рассказывать о людях в серых куртках. Скромные и неутомимые труженики аэродромов - инженеры, техники, механики - своей работой на войне воистину совершали подвиг.

Помню, в нашей эскадрилье первым за успешные ратные дела и доблесть орденом Красного Знамени был награжден техник самолета Муштаков. И вот за что.

Как-то в полк прибыл главный инженер воздушной армии военный инженер первого ранга Сидоров. Собрал он техсостав полка и говорит:

- Наши истребители подбили новый модернизированный "мессершмит" - Ме-109 г-2. Подбитая машина приземлилась на нейтральной полосе. Кто из техников добровольно возьмется по-пластунски подползти к самолету и зацепить его тросом, а дальше лебедкой или трактором перетащим его к себе.

Наступила пауза. Затем поднимается техник Муштаков и говорит:

- Разрешите мне.

Тут же появились и другие желающие. Но остановились все-таки на Муштакове. Вернулся он в полк ровно через три дня. Лицо - в царапинах, руки в ссадинах и синяках, но цел и невредим.

- Дело сделано, - докладывает, - самолет на аэродроме, у истребителей.

Как потом выяснилось, ничего особенного этот самолет не представлял. [68]

А в Сталинграде продолжались ожесточенные уличные бои. Враг прорвался на территорию тракторного завода и заводов "Красный Октябрь" и "Баррикады". Там нашим войскам мужественно и доблестно помогали батальоны добровольцев из числа рабочих этих заводов. Наивысшего накала бои достигли в районе Мамаева кургана. Думаю, земля на этом кургане и вокруг него только наполовину из грунта, а наполовину из осколков бомб, снарядов и мин. Эта небольшая, но очень важная в тактическом отношении высота стала тогда главной высотой России.

В это время загремело, я не боюсь этого слова, зажглась звезда боевой славы заместителя командира истребительной эскадрильи старшего лейтенанта Михаила Дмитриевича Баранова. С нами рядом воевал авиаполк истребителей. И Баранов нередко сопровождал меня во время боевых вылетов. Он защищал нас штурмовиков от истребителей противника преданно и умело. Среднего роста, с виду не богатырь, с веснушками на лице, Баранов был чрезвычайно скромным и даже застенчивым человеком.

Сбив истребителя противника, пытавшегося атаковать штурмовиков, вечером, обычно за ужином (столовая у нас была совместная), Миша нередко просил подтвердить победу. Мы всегда это выполняли с охотой и воодушевлением. Как же красиво пилотировал истребитель Баранов!

Да и с "мессершмитами" дрался красиво. И вот что интересно: Баранов всегда имел, завоевывал тактическое превосходство над противником, даже если у того самолетов оказывалось в два-три раза больше. Его выражения: "Истребитель не считает противника, а бьет его", "Чем больше противника, тем лучше. Они в суматохе боя меня не собьют, а я зеваку всегда подловлю и собью" - стали у нас крылатыми.

В одном из полетов на обратном пути от цели домой нам попался немецкий связной самолет "физилер-шторх" - нечто вроде нашего По-2. Мы решили сбить его, сделали несколько заходов, но все неудачно. Он маневрирует, да летит. Баранов наблюдал эту картину и передает по радио:

- Горбатые, отойдите-ка в сторонку.

Мы отошли.

- Смотрите, как бьют эту дрянь, - снова передал [69] и открыл огонь. Тут "физилер-шторх" вспыхнул и сгорел.

Мы много на досуге обсуждали этот случай. Я любопытствовал у Михаила, а он меня учил - как грамотно брать упреждение, куда прицеливаться и многим другим профессиональным "тайнам". Школа Баранова пригодилась, пошла впрок.

В одном из воздушных боев с превосходящими силами противника Михаил Баранов сбил три Ме-109, но и его самолет подожгли. На горящем самолете он таранил четвертого "мессера", а сам выпрыгнул с парашютом и приземлился на нейтральной полосе. Наши наземные войска перешли в атаку и выручили его. По телеграмме командования фронта на следующий день летчику-истребителю Михаилу Баранову было присвоено звание Героя Советского Союза.

К концу августа 1942 года Баранов имел уже на своем боевом счету 24 сбитых самолета противника. Это был, конечно, большой мастер своего дела, ас! К сожалению он погиб в Донбассе. Такие люди, как я полагаю, заслуживают вечной памяти народа. О них бы писать книги, поэмы. Им сооружать памятники...

Не могу не вспомнить и других удивительных бойцов сталинградского неба. Как же самоотверженно дрались летчики полков Шестакова, Морозова! Всему фронту были известны имена истребителей Алелюхина, Лавриненкова, Амет-хана Султана, Степаненко, Бабкова, Ковачевича.

А в моей судьбе - рядового неба - в конце лета сорок второго произошли изменения. Как- то помощник командующего воздушной армией по воздушно-стрелковой службе полковник А.М. Янчук завел разговор о давно наболевшем. Не знаю, почему уж такое оказалось возможным, но не только наш полк, но и вся 8-я воздушная армия не имела инструкции, руководящего документа по боевому применению самолета Ил-2. Неизвестно было, существовал ли подобный документ в то время вообще. А раз так, то каждый командир, ведущий летчик действовал по своему разумению, применял, может быть, не самые рациональные, обоснованные способы атак и поражения различных целей, а те, которые ему казались лучшими, подчас были просто более привычными. [70] Для опытных летчиков отсутствие инструкции в какой-то мере - дополнительный допуск на инициативу, ничто не связывает параграфами. А для новичков?

Отсебятина, разнобой в понимании важнейших положений недопустимы в военной авиации даже в мирное время. Словом, следовало систематизировать накопленный боевой опыт боевого применения нашего самолета, особенно в качестве ближнего бомбардировщика.

Разгвор с Янчуком закончился тем, что меня тут же назначили на придуманную по ходу беседы нештатную должность - летчика - исследователя.

И вот на небольшом полигоне, вблизи Житкура, начались мои исследовательские полеты. По специально разработанной программе я выполнил более сорока вылетов на полигон - бомбил, стрелял, пускал реактивные снаряды, изменяя скорость, высоту, углы пикирования. А Янчук со своими подчиненными рисовали прямые и кривые линии, определяя точность попаданий, "считали", как они объясняли любопытным, " синусы и косинусы". Позже мы узнали, что такую же работу проводили и в 228-й штурмовой дивизии. Общее руководство по подготовке инструкции было возложено на заместителя 8-й воздушной армии генерала Руденко.

В результате этой работы было составлено временное руководство по боевому применению Ил-2. А затем и официальная инструкция последовала - из Москвы. Любопытно, что многие положения официального руководства совпали с нашими.

Исследовательские же полеты дали возможность по-новому оценить характеристики Ил-2, на котором я уже имел порядочный боевой налет. От некоторых сложившихся навыков пришлось отказаться.

Жизнь показала, что на войне, может быть как нигде, надо учиться. Мы практически всю войну учились - учились воевать. . Учились и воевали. Командарм Хрюкин даже в тяжелейшие дни сталинградских боев устраивал поучительные разборы боевых действий, совещания ведущих командиров-летчиков. Проводились летно-тактические конференции - по родам авиации, совместные.

На войне вообще очень многое надо было делать быстро и хорошо. Расскажу о простой солдатской палатке. Я уже упоминал о сухом и жарком летл сорок второго. [71] Так вот, чтобы уменьшить влияние жары, в земле выкапывался по размеру палатки котлован, и над тем уже котлованом укреплялись палатки. Они становились достаточно высокими - не надо было то и дело нагибаться. А, кроме того, в такой палатке заметно прохладнее. Кажется простая вещь. А как мы были благодарны неизвестному, умному и доброму автору этого неказистого изобретения.

То жаркое сталинградское лето напомнило мне о себе спустя десятки лет. В памяти восстановились подробности - словно все только вчера и было...

Как -то, закончив удачную штурмовку цели, мы возвращались всей эскадрильей домой. Еще при отходе наскочили на сильный зенитный огонь, и по радио я дал команду маневрировать. Огонь был так силен, что я невольно побоялся за ведомых - нагнулся сначала в правую, затем в левую форточку посмотреть - идут ли?

Не сбили ли кого? Вижу, дут. А все ли сосчитать не успел. В этот момент сзади справа раздался сильный взрыв, и меня будто обухом или молотком по голове. Обожгло правую нижнюю часть затылка, я понял, что царапнуло осколками.

Однако пришел домой. Произвел посадку. Заруливаю самолет, а ко мне санитарка несется. Я остановился. Пытаюсь открыть фонарь - не открывается. Механик Букин ломом поддел часть фонаря и сдвинул ее назад. Когда я выбрался из кабины, то почувствовал страшную усталость и слабость. Доктор полка Тамара Анискова удалила мелкие осколки, к слову сказать, без особых затруднений, так как я ходил стриженным наголо, по-солдатски. Потом мы осмотрели самолет. Промерили все и нашли, что, если бы я не нагнулся в кабине, быть бы убитым, как говорится, наповал.

Дня три-четыре так и ходил с перевязанной головой. На четвертые или пятые сутки командир полка Болдырихин спрашивает, смогу ли повести группу на задание. Я ответил, что смогу, ведущих то, кроме меня уже не было - кого сбили, кого ранили...

На мой ответ о готовности вести группу доктор Анискова выразила было протест. Но и командир, и я настояли на своем. Так и пошло.

Словом, ни на войне, ни после войны я не считал себя раненым. И лишь спустя много лет оказалось, что это не так: осколки-то дали о себе знать. [72]

В сентябре сорок второго начались упорные уличные бои. Бойцы и командиры двух наших армий - 64-й под командованием генерала М.С. Шумилова и 62-й - В.И. Чуйкова, вели ожесточенные бои за каждый квартал, каждый дом, каждый этаж. По мере вступления врага в город темпы его продвижения уменьшались, силы противника таяли, требовались резервы, а их становилось все меньше. Но временами и наши силы были на пределе. Мы штурмовали врага вблизи линии фронта, тесно взаимодействуя с пехотой, артиллерией, танками. Работы хватало, но не хватало самолетов.

Как-то в середине сентября и всех летчиков эскадрильи, которой я командовал, вызвал майор Болдырихин. Когда мы предстали перед ним, он сказал:

- Трудную мы сегодня получили задачу...

Это никого не удивило. Простых и легких задач на фронте не бывало. А Болдырихин продолжил:

- Вражеские танки прорвались на улицы Саратовскую и Коммунистическую и разрезали нашу группировку. Нам приказано найти эти танки и уничтожить...

Значительно позже из уст Маршала Советского Союза Василия Ивановича Чуйкова я услышал о сложности и драматичности той обстановки. А тогда мы многого не знали и знать не могли, но все насторожились.

- Задачу выполнять вам, товарищ Пстыго, - заключил Болдырихин и приказал готовиться к вылету.

К этому времени я уже имел солидный опыт боевых действий. Но вот чтобы в огромном дымящемся городе, в сплошных развалинах найти такую малую и подвижную цель - с подобным я столкнулся впервые.

"С чего начинать?" - прикидывал я и решил, что поиск начну от железнодорожного вокзала. В Сталинграде он большой, с воздуха хорошо виден. Ну а где Коммунистическая и Саратовская улицы? Этого никто не знал.

На всякий случай наметили возможный маневр в районе цели. Уточнили порядок радиосвязи. Уже запустили моторы и вырулили для взлета. Вдруг, гляжу, на старте что-то забеспокоились, а по взлетной полосе, прямо нам в лоб, мчится машина.

Остановилась возле моего самолета. Из машины выскакивает начальник связи дивизии подполковник Питерских, складывает руки на уровне головы крестом, мол, выключай [73] моторы. Выключаем. Тогда Питерских быстро поднимается ко мне и передает в кабине план Сталинграда:

- Вот, нашел! А пока ехал обвел красным карандашом кружок, где твоя цель. Теперь действуй!..

Время подпирало. Мы взлетели и взяли курс на Сталинград. Конечно, самолетом надо управлять, но меньше всего меня волновало тогда пилотирование.

Почти целиком мое внимание было поглощено планом Сталинграда и кружком, обведенным красным карандашом.

Мне казалось, что до подхода к городу я достаточно серьезно успел освоить карту. Ко мне постепенно вернулись обычные спокойствие и уверенность. Я подтянул группу, как мог приободрил летчиков и пошел на цель от железнодорожной станции. Как, однако мудры русские пословицы и поговорки! "Начинай плясать от печки". В Сталинграде именно такой печкой для нас явился городской вокзал. От него мы отыскали Саратовскую и Коммунистическую улицы. Но где танки?.. Снова забила тревога. Однако не надолго. Танки обнаружили в тени домов, скорее, в тени того что осталось от домов. Насчитали их больше десятка, точнее считать некогда было...

Все видимое мною на земле быстро и кратко передаю своим летчиком по радио. Перестраиваю боевой порядок. Место цели обозначаю взрывом бомбы. К нашему удовлетворению, истребителей противника в этом районе не было, а зенитная артиллерия, видимо не успела за прорвавшимися танками - огнь вела издалека и неэффективно.

А мы последовательно - по одному из боевого порядка круг - пикировали и штурмовали танки, из пушек и пулеметов почти в упор обстреливали отходящих фашистов. Получился настоящий уличный бой штурмовиков. Позже так и говорили: "уличный бой штурмовиков".

И вот, вижу, задымился один танк, второй, третий... Нас подбодрили с земли: "Атакуете хорошо! Еще заход..." Кто-то крикнул по радио: "Отходят! Отходят!"

Действительно, уцелевшие танки, прикрываясь дымом пожаров, начали отходить. А мы продолжали их атаковать. Все летчики сделали по восемь заходов, израсходовали все бомбы, РБСы, большую часть пушечных снарядов. Боевую задачу мы выполнили блестяще и без потерь своих самолетов.

Ну а дальше события развивались следующим образом. Оказалось, что за нашей работой наблюдал [74] командующий фронтом А.И. Еременко, командующий 8-й воздушной армией Хрюкин и командование 62-й армии во главе с Чуйковым. Нам передали по радио благодарность за отличные боевые действия. По голосу я узнал, что это был наш командарм Хрюкин.

В бою перемена настроения идет одновременно с изменениями динамики боя. Так было и тогда. На душе стало радостно. Признаться, я даже встревожился, как бы после такого успешного боя не расслабился кто по пути домой, не упустил бы пилотирования самолетом.

Ну вот произвели посадку. Идем докладывать командиру полка Болдырихину. Помню, только я произнес слова:

- Товарищ майор, старший лейтенант... - как он довольно резко прервал доклад:

- Отставить!

Я осмотрел себя, поправил обмундирование и снова:

- Товарищ майор, старший лейтенант...

Тут Болдырихин не сдержал улыбки и говорит:

- Иван Иванович, да вы - капитан! - он тепло поздравил меня и других летчиков группы с выполнением задания.

Поздравили нас комиссар полка Левченко, начальник штаба Дунаев, пилоты - однополчане.

Позже нам стало известно, что, пока мы возвращались с боевого задания, командующий вызвал на телеграф командира нашей дивизии полковника Горлаченко и коротко передал, что группа действовала отлично, и просил всем летчикам объявить благодарность Военного Совета фронта. Затем Хрюкин поинтересовался : "Кто водил группу?" Горлаченко ответил: "Пстыго". А кто он у вас по должности?" - "Командир эскадрильи". "А по званию?" - "Старший лейтенант". - "Так вот, он - капитан!" Горлаченко поблагодарил командарма, тот спрашивает: "Чем награжден Пстыго?" "Орденом Красного Знамени". - "Немедленно представить всех летчиков группы к награждению орденами, а Пстыго - к самому большому ордену"...

Так, в воздухе, без предварительного представления, хождения бумаг по инстанциям, как это обычно заведено, мне было присвоено воинское звание - капитан. Это, говорят, редкий, если не исключительный случай. Ну а присвоение очередного воинского звания и награждение [75] орденом - всегда великое событие в жизни военного человека.

На следующий же день перед боевым полком майор Болдырихин объявил все решения, зачитал телеграмму Военного Совета 62-й армии. Вот ее текст: "Бойцы, командиры и Военный Совет армии восхищены действиями группы штурмовиков. Их смелые и умелые действия оказали существенную помощь нашим войскам в уличных боях а Сталинграде. Чуйков, Гуров, Крылов." А вскоре мы получили и обещанные боевые ордена. Я - второй орден Красного Знамени.

Пройдет много-много лет. На юбилейных торжествах 8-й гвардейской, бывшей 62-й армии, я оказался рядом с маршалом Чуйковым. Вспоминая Сталинградскую битву, Василий Иванович Рассказал, как в очень тяжелый момент уличных боев в Сталинграде его войскам оказала помощь группа штурмовиков.

- Где-то эти молодцы сейчас? Остался ли кто из них в живых?.. - закончил он свои воспоминания.

Я не удержался и говорю:

- Есть живые!..

Чуйков удивился:

- А ты откуда знаешь?

- Твердо знаю, товарищ маршал. Потому что ведущим, командиром этой группы, был я .

Чуйков бросился ко мне, обнимает и говорит:

- Братец ты мой, неужто это ты?!

Я вынужден был повторить признание.

Копаясь недавно в своих архивных делах и картах военного времени, я нашел, к моему большому удовлетворению, план Сталинграда с красными кружками, где обозначены улицы Саратовская и Коммунистическая. Этот план я сохраню как святое воспоминание о боевом прошлом, как реликвию.

... А бои в Сталинграде шли с переменным успехом. Немцы продолжали рваться к Волге. Наши войска упорно и самоотверженно оборонялись. Не счесть героев и героинь, подвигов сталинградцев! Подобно тому как ручьи и речки, сливаясь, образуют в конечном итоге полноводную Волгу, так и подвиги отдельных героев сливались в могучий всенародный подвиг.

Да поистине не было таких испытаний, нет таких мук и таких жертв, которые моли бы сломить дух, волю, [76] мужество сталинградцев. Мы выстояли. На разных участках фронта в разное время противник начал переходить к обороне.

В те дни к нам в полк прибыла группа молодых летчиков. Среди них был сержант Веденин. Он быстро освоился и начал летать на боевые задания. Летчик этот отличался собранностью, аккуратностью, в боях проявлял находчивость, смелость.

В одном из боевых вылетов в районе Сталинграда машина Веденина загорелась. Летчик, видя, что положение безвыходное, что он над территорией противника, направил свое самолет на скопление вражеских танков и автомашин, повторив подвиг Гастелло.

Имя его навечно занесено в списки первой эскадрильи 76-го гвардейского штурмового полка.

Постоянное напряжение боевых вылетов, потери друзей угнетали. Вечером придешь на ночлег, смотришь на матрасы, набитые душистым сеном, - чьи-то уже убрали, больше не потребуются... - и на душу опускается тяжесть. "Эх, так-распронатак. А ведь завтра еще чьи-то уберут. Чьи?"..

Однако общество боевых друзей разгоняет тоску. "Не нуди . И без тебя тошно!.." - оборвет кто-нибудь горестную фразу, отвлечет другим разговором. Но большинство курят неимоверно и молчат, укладываясь ко сну. Завтра действительно будет день не легче сегодняшнего...

В октябре 1942 года в моей, казалось бы уже определившейся, службе произошел крутой поворот: меня назначили начальником воздушно-стрелковой службы 226-й штурмовой дивизии. Думаю, главную роль в таком решении сыграли упомянутые выше мои исследовательские полеты и, вероятно, не прекращавшаяся после них работа по разъяснению летному составу существа найденных тактических приемов.

Честно говоря не хотелось оставлять полк, к которому прикипел сердцем. Но передал я эскадрилью, попрощался с однополчанами и убыл к новому месту службы. Убыл, впрочем, словно, ибо управление дивизии размещалось там же, где базировалась и моя прежняя часть, так что вернее сказать: перешел из одного помещения в другое.

Командир полка Болдырихин подарил мне на память о совместной боевой работе свою фотокарточку [77] и на обратной стороне написал: "Способному, растущему командиру, будущему генералу всего хорошего желает личный состав и командование 504-го ШАП"...

Я, помню, возразил своему командиру:

- Так уж и генералу!

На что он ответил:

- Поживем - увидим...

И я начал работать на новом поприще. Вскоре при очередной беседы с Горлаченко по вопросам воздушно-стрелковой службы решил высказать одну идею.

- Докладывайте! - сухо сказал Горлаченко.

- Для изучения вопроса взаимодействия штурмовиков с боевыми действиями наземных войск и выработки предложений по их улучшению прошу вашего разрешения командировать меня на передний край, к пехотинцам, - почти отрапортовал я и вкратце изложил свой замысел командировки.

Горлаченко, внимательно выслушав меня, согласился:

- Оформляйте на три дня. О деталях договоритесь с Питерских.

И я поехал в одну из стрелковых дивизий, оборонявших Сталинград. До ее позиций сначала добирался на попутной машине, затем пешком.

Командир дивизии, которому я представился, встретил радушно:

- Инициатива похвальная. Эффективная поддержка штурмовиков нам нужна! Сейчас, правда, затишье. Но говорят, затишье всегда перед бурей. А, капитан?

- Вам виднее, - уклончиво ответил я.

- Мне видно так же как и вам. В одном я только твердо уверен: скоро, очень скоро мы погоним гитлеровцев от Волги. Спросите: почему? Отвечу: выдохся немец! Не тот уже стал. Раненый зверь, правда, еще яростнее. Но у нас есть сила добить его.

Командир дивизии мельком посмотрел на часы.

- Перейдем к конкретным делам. Вот вам сопровождающий, - представил он старшего лейтенанта. - Попутчик на все три дня...

Линию фронта на карте можно было показать только приблизительно. Точнее ее определяли на местности. И когда меня с нею знакомили, то особенно мое внимание обращали такие ориентиры, как коробка или развалины домов, улица, перекресток, подбитый танк и так далее. Я старательно изучал эти ориентиры, запоминал, наблюдал за действиями пехотинцев, присматривался [78] к поведению противника. Бои хотя и поутихли, но вовсе не прекращались. Совершались артиллерийские и минометные налеты, велась ружейно-пулеметная и автоматная стрельба. Действовала и авиация.

В первый же день моего пребывания на передовой мне довелось стать свидетелем налета штурмовиков на позиции врага. Неожиданно появившаяся шестерка "илов" дружно ударила по цели бомбами, реактивными снарядами а затем из пушек и пулеметов.

Штурмовики действовали грамотно и четко, точно заходили на цель и также четко ее поражали.

Над вражескими позициями поднялись облака от разрывов снарядов и бомб. Сопровождающий наблюдавший за действиями "илов", одобрительно заметил:

- Славно! Дают фрицам огонька!

Но я разглядел такое, чего не мог заметить непосвященный в тонкости авиационного дела наблюдатель, и сделал в записной книжке несколько заметок.

- Чем недоволен, капитан? - спросил старший лейтенант.

- Появились кое-какие соображения, - не прекращая запись, ответил я.

Эта поездка действительно многое подсказала. Я познакомился с особенностями наземного боя, вблизи почувствовал его динамику. И увидел то, о чем бы никогда не услышал на разборах и что не увидел бы с воздуха. Видел как ведет себя противник во время боя и налета штурмовиков, как солдаты используют руины домов для организации обороны и как они маскируются. Не мог не отметить и отдельные упущения в действиях штурмовиков.

Вернувшись из поездки в войска, я поделился своими наблюдениями в беседах с летчиками и в статье "Три дня на передовой", которую опубликовала наша дивизионная газета. А докладывая командиру дивизии о своем возвращении с передовой, я предложил поставить радиостанцию наведения штурмовиков в боевых порядках наших войск.

Горлаченко согласился:

- Получена директива по этому поводу. Посоветуйтесь в штабе и со штурманом дивизии, как лучше все это сделать.

И пункт наведения на поле боя был организован.

В дни моей работы на передовой погиб, участвуя в очередном боевом вылете в качестве ведущего шестерки [79] "илов", погиб мой боевой заместитель Василий Константинович Батраков. Летчики рассказывали, что зенитным огнем было отбито крыло его самолета, и Батраков вместе с неуправляемой машиной упал в Сталинграде на войска противника. Весь полк переживал потерю отважного летчика, командира. Но шла война. На место одних - погибших - приходли другие. В середине октября к нам по всем дорогам с севера и востока потянулись эшелоны и автоколонны. Мы догадывались, что стоим перед чем-то важным, перед большими событиями. Дивизию непрерывно пополняли самолетами, людьми. В то время все полки довели до полного состава.

И вот началось. 19 ноября мы стали свидетелями сильнейшей артиллерийской подготовки. На расстоянии сорока-пятидесяти километров стоял непрерывный гул. Это было настоящее артиллерийское наступление! Мы тоже были готовы действовать, летать на поддержку наших войск, но погода, как назло, испортилась. К середине этого короткого осеннего дня облачность поднялась метров до двухсот, видимость дошла километров до двух, и мне удалось сделать два боевых вылета. Летали парой на уничтожение техники и живой силы противника в балке Дубовой. Поработали неплохо. Об успехе тех полетов писала армейская газета.

23 ноября войска Сталинградского и Юго-Западного фронтов замкнули кольцо окружения и сошлись у города Калач-на-Дону. Мы радовались этому. Однако ликовать было рано. Противник понимал, в какой мешок захлопнули его сталинградскую группировку - более 330 тысяч человек, - и предпринял лихорадочную попытку прорваться корпусом Манштейна на выручку окруженных войск Паулюса. Обстановка была сложной, порой драматической. Но тут подоспела 2-я ударная армия генерала Малиновского, врезалась во фланг войск Манштейна и после ожесточенных сражений погнала гитлеровцев от Сталинграда до Донбасса.

На третий или четвертый день нашего наступления мы перелетели на полевой аэродром Средняя Ахтуба. Он так близко был от противника, что даже наша тяжелая артиллерия располагалась позади нас. Это вынудило нас организовать с артиллеристами четкое взаимодействие. Подобного базирования и взаимодействия я больше не встречал до конца войны.

Когда немецкие войска были окружены в Сталинграде, весь подвоз им боеприпасов, горючего и продовольствия [80] по земле прекратился. Тогда Геринг хвастливо заверил фюрера, что он построит воздушный мост и самолетами Ю-52 будет обеспечивать группу Паулюса так, что она не будет нуждаться нив чем.

Наше командование решило осуществить полную блокаду немецких войск и с воздуха. Для борьбы с транспортными самолетами противника 8-й и 16-й воздушным армиям были выделены силы истребителей и штурмовиков. Мне приказали возглавить восьмерку штурмовиков "в засаде" (есть такой метод боевых действий). Известно, что мост Герингу построить так и не удалось - сталинградцы не дали.

Немало транспортных Ю-52 было сбито истребителями, штурмовиками, в том числе и летчиками нашей дивизии. Это была крупномасштабная, редкая операция по блокированию окруженных войск противника и срыву обеспечения их с воздуха.

... Заканчивался 1942 год. Все было в этот год войны - и радости, и огорчения. Нам пришлось отступать до Волги и Северного Кавказа. Мы теряли людей. Однако уже к концу года армия собрала солидные силы и средства и сумела правильно использовать их. Перейдя в контрнаступление, наши войска окружили, а затем и уничтожили крупнейшую ударную группировку гитлеровцев - 330 -тысячную армию Паулюса. 2 февраля 1943 года закончилась историческая Сталинградская битва.

Вспоминая былое, не могу не выразить искренних огорчений защитников Сталинграда по поводу различных переименований, которые коснулись и самого города, и битвы за него. Справедливость и историческая необходимость потребовали называть ее своим именем - Сталинградская. Она навсегда и останется Сталинградской в наших сердцах. [81]

Дальше