Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Год коренного перелома

В последних числах декабря 1942 года мы перелетели в Тулу. Предстояло формирование штурмового корпуса Резерва Верховного Главнокомандования, и, понимая, что позади остались очень важные и тяжелые события, мы ясно осознавали - в войне наступил новый этап.

Как-то, вскоре после по-фронтовому скромного новогоднего праздника генерал Горлаченко спросил:

- Иван Иванович, а у вас нет желания съездить в отпуск, к родителям?

Сказать по правде я был огорошен. Война - и вдруг отпуск!

А Горлаченко, переждав мое смущение, продолжает:

- Вас два раза сбивали. Поезжайте, покажитесь родителям - засвидетельствуйте, что вы живы и здоровы. Формирование корпуса - дело не короткое, у вас есть время.

Сборы были недолгие, и в тот же день я уехал в краткосрочный отпуск. С большим волнением добрался до родины - моей Башкирии. Тогда были такие условия передвижения, что по- другому, как "добрался", и не скажешь.

Прибыв о отчий дом, естественно обрадовал мать, отца, сестер, родных и знакомых. Отец подробно расспрашивал меня о делах на войне, он очень переживал события [82] на фронте. Все, что знал, я ему, старому солдату двух войн, конечно, без утайки, рассказал.

Родина удивила меня оглушительной тишиной. После двух лет непрерывного гула моторов и стрельбы - вдруг всепоглотившая тишина. Белые, покрытые снегом поля. Задумчивые и грустные леса. Я оказался в каком-то позабытом состоянии умиротворения. Но едва погрузился в него, как сразу током мысль - а ведь идет война.

Эхо войны докатывалось до самых глубинных сел и деревень не только сводками Совинформбюро, но и скорбью похоронок, которых становилось все больше и больше.

За считанные сутки отпущенной мне мирной жизни сами собой вспомнились и "время былое", и "лица, давно позабытые".

Детство у меня было и золотое, как всякое детство и нелегкое. Семья большая - восемь детей. Жили мы сперва в поселке Подгорском, Инзерского сельсовета, Архангельского района, а затем, в 1928 году переехали в Шишканское. Домик приобрели махонький, не дом, а хатку с печкой. Забота о том, чтобы прокормить нашу ораву, была главным делом отца и матери. Что называется перебивались с хлеба на квас. Зимой нередко в избенку приносили ягнят и теленка, чтобы не замерзли на лютом морозе. Мы всегда ждали лета. Летом можно сбежать от духоты в хате. Летом весь день на улице.

Сейчас, бывает, молодые люди пишут, не без хвастовства, мол, трудовую деятельность начал в 18 лет. Ничуть не преувеличу, если скажу, что мои сверстники в деревне начинали трудиться в 8-10 лет. И труд этот не был забавой: пасли скот, рубили дрова, носили воду, давали скоту сено, и многое другое делали мы в меру своих сил.

Семья наша была дружная. Отец, Иван Григорьевич, высокий, поджарый, но очень сильный человек. Не знаю, сколько весил мешок зерна. Но помню, брал он их сразу два - под одну и под другую руку и спокойно нес в дом, веля отворить дверь. Коммунист с 1918 года, солдат первой мировой войны и армии Блюхера. Строгий и вместе с тем справедливый и добрый. Из любой поездки привозил нам или леденцы, или по кусочку сахара, или пряники. Не любил обмана, не терпел лжи. За провинности, бывало, иногда и наказывал: ставил на колени [83] лицом в угол. Но быстро отходил и снова становился ровным и добрым. По тем временам в нашей местности отец был самым грамотным человеком, он окончил сельскую приходскую школу. Писал и читал всем близким, да всем знакомым письма. В прилежании к учебе, труду я многим обязан своему отцу.

Мать, Евдокия Фоминична, маленького роста, щупленькая. Будучи уже "большим", приезжая из армии, я нередко носил ее на руках.

Исключительно трудолюбивая. Надо было накормить, обуть, одеть, обстирать всю семью.

Мы не знаем, когда она спала. Засыпали - она что-то делала, просыпались - она вся в работе, в хлопотах. Провинишься, бывало, она ругает, но мы все знали, что скорее ласкает, чем ругает. Не злоупотребляли этим.

Если отец изредка употреблял крепкие выражения, не в адрес детей, упаси бог, а по другим поводам, то у матери самым ругательным было "чтоб тебя хвороба взяла".

Старшие мои сестры - Мария, Ольга и Софья - в 8-10 лет становились уже настоящими помощницами матери. Парни - опора отца, - я, Николай и Александр. Николай - выше среднего роста, крепыш, черноволосый, чуть -чуть косил на левый глаз. Александр - высокий, стройный, кудрявый. Самым низкорослым из парней оказался я.

Младшие сестренки - Анна и Лида. Разумеется, им было расти и воспитываться легче. Семья постепенно выбралась из той беспросветной нужды, в которой росли старшие дети.

Мне хочется еще раз напомнить о труде. Труд для деревенских ребят - норма. С 6-7 лет нас учили ездить на коне. Отец пашет, а боронить мне. Летом копны подвозишь к стогу. Под осень боронить пар - опять верхом. Осень молотить хлеб - погоняешь лошадей. Словом лошадь - "свой брат" с детства. Надо сказать, что фильмы с лошадьми я смотрю с удовольствием т трепетом. Место на котором сидел верхом, становилось постепенно прочнее кирзового сапога.

Случались со мной и происшествия. Я тонул, замерзал, били меня гуси. Ох как больно они бьют своими мощными крыльями! Кусали меня собаки. Однажды очень крепко пободал бык, помял мне бока. Падал я из дерева, в наказанье за разорение вороньих гнезд. Говоря о детстве, невольно вспоминаешь Некрасова, его выдающееся [84] произведение "Крестьянские дети" В нем хорошо описаны наши труд, жизнь, игры. И очень метко сказано о крестьянских детях:

Вырастет он, если богу угодно,
Сгибнуть ничто не мешает ему.

Запало в душу на всю жизнь и такое событие моего раннего детства. Зимнее утро, крепкий мороз, лютая стужа. Мы, детишки, в эти дни редко выходили из дому: ни одежды, ни обуви подходящей не имели. Вдруг заскрипел снег под копытами коня. Конь остановился и верховой кнутовищем постучал по раме окна. Мне стало любопытно кто и зачем приехал. Я подбежал к окну. Подошел и отец. Верховой, увидев отца, каким-то странным, простуженным и печальным голосом хрипло и громко говорит: "Иван Григорьевич, Ленин умер".

Имя Ленина я слыхал и ранее. Бывало придут к отцу два-три товарища, сядут вокруг стола, пьют чай и ведут неторопливый, обстоятельный разговор. И в этих разговорах не единожды произносилось имя Ленина.

И вдруг Ленин умер. Мое детское сознание как-то встрепенулось, обострилось. Ленин, о котором говорили товарищи отца, умер. Кто же такой Ленин, если прискакал верховой и оповестил о его смерти?

Отец тут же оделся и ушел. Что и где делал отец, я не знаю, но дома его не было несколько дней. Позже я не раз расспрашивал отца о Ленине. А уже зрелым человеком, основательно познакомившись с ленинским наследием, понял: Ленин - величайший человек ХХ века...

В семь лет я начал учиться. С первый и по четвертый класс ходил учиться в Валентиновскую начальную школу. Никогда не забуду нашу учительницу Прасковью Георгиевну Демину. Будучи горожанкой из довольно обеспеченной семьи, она ушла в деревню и всю жизнь посвятила обучению и воспитанию крестьянских детей.

Учебный год начинался, когда оканчивались основные сельскохозяйственные работы, и завершался, как только они возобновлялись, - весной.

Я люблю смотреть передачу "В мире животных". Однако не все разделяю, что проповедают ведущие Песков и Дроздов. Послушаешь - так изо всех сил надо защищать волка, потому что он санитар, регулятор [85] популяции и так далее. Не берусь спорить о санитаре. Расскажу случай из далекого детства.

Было это в 1927 или 1928 году. Как-то вечером, после тяжелого рабочего дня, отец и мать присели на крыльце. Отец закурил. Тихо беседуют. Мы, ребятня, балуемся рядом, и все слышим, о чем отец с матерью разговаривают. Дескать нынче порешим четыре-пять барашков. Сделаем Ване кожух, так у нас называлась престижная сейчас дубленка, сваляем девчатам валенки, да и мясо будет. Я, конечно, счастлив. Шутка сказать, у меня будет кожух.

И вот прошло несколько дней. На большой поляне, выгоне - выгоном ее называли, поскольку на нее выгоняли скот, - слышим крики, брань. Люди с кольями, вилами и топорами шумят, как на пожаре, и бегут туда. Мы, мальчишки, естественно, бросились за ними. Оказалось волк выскочил из леса и пошел "регулировать популяцию". Когда мы прибежали к месту, то увидели потрясающую картину: пять или семь овец сбились в кучу и жалобно блеют. А у 50-60 овец перерезано горло, и они дергаются в предсмертных судорогах. Все оцепенели. Мать моя, помню, села на землю и горько заплакала: ухнули все ее хозяйственные расчеты.

Вот и "санитар"... Нет, волк - хищник, который почуяв кровь, ожесточается и без всякой надобности уничтожает все, что можно уничтожить! Во многих странах Европы волков давно нет. В ГДР я сам видел памятник последнему волку Германии. А дичи - лосей, оленей, косуль, ланей, кабанов, зайцев - много, и, как я убедился, они не нуждаются ни в каком "санитаре" и "регуляторе".

Нас воспитывали сурово. Как показала жизнь, правильно. Расскажу один случай. В нашу баню попариться приходили два-три соседа - приятели отца. Баню топили вечером. Парились часами. Упарившись до изнеможения, разморенные, садились мужики в избе вдоль степ прямо на пол. Не помню была ли выпивка. Раньше если и выпивали, то редко. Появление в пьяном виде считалось большим позором. Но ведро или жбан квасу на скамейке стоял всегда. Тут же - миска с квашенной капустой. Выпив по кружке квасу, пробовали и хвалили капусту.

И вот зашел разговор о леших, которые балуются в бане после людей. Мой отец смолоду ни в каких чертей не верил. И тут в разговоре вдруг заявляет: [86] "Вот мой сын, Ваня, сейчас пойдет в баню и принесет оттуда ковшик, из которого мы обливались". Услышав это я оторопел. А отец подходит ко мне и говорит: "Сынок, иди спокойно в баню, возьми ковшик - он в бочке - и принеси сюда". Я вроде немножко поуспокоился. Отец меня любил, и я подумал, не будет же он сына отдавать чертям на потеху. Но все-таки очень робко побрел к бане. Отыскал ковшик. Меня так и подмывало бежать вон. Однако лешие меня вроде бы не схватили, и, преодолевая страх, возвращался я не торопясь. Отец обнял меня, похлопал по плечу: "Ну видишь сынок, никаких чертей нет! Это выдумки!" Соседи и приятели отца были немало удивлены его доказательством, тем, как он послал девятилетнего парнишку на такое испытание...

С 1930 года я учился в Архангельской неполной средней школе, которая сначала называлась школой крестьянской молодежи, а позже школой колхозной молодежи, сокращенно ШКМ. Из преподавателей хорошо помню Иванова, Ягодина, Красилова. Другие, к сожалению, забылись. Прошел я в ШКМ и такую уродливую форму методики обучения, как групповая или бригадная. Что она означала? Класс разбивался на несколько бригад. Первая учит математику, вторая - физику, третья - русский язык, четвертая - историю, пятая - географию и т.д. Избирался или назначался старший бригады, и, как он ответит преподавателю, такую отметку ставят всей группе. Помню, я часто был старшим по истории, может быть, поэтому до сих пор люблю сей предмет.

Трудно мне досталось в те годы. Мы жили от школы на расстоянии восемнадцати верст. Но это такие версты, о которых недаром в шутку говорят - с гаком. Поэтому всю неделю, образно выражаясь, я дневал и ночевал в классе, а в субботу, после уроков, отправлялся домой. Меня всегда настигала темнота - зимой дни короткие. А надо сказать, рядом с дорогой располагалось кладбище: и отлетающая душа покойника светится над могилой, и мертвецы в белых саванах встают, и еще много разного. Естественно меня брала оторопь. Но другой дороги не было, а по дому я скучал так, что, преодолевая страх, топал вперед.

Когда сейчас вспоминаю переходы в школу и из школы в лаптях и ветхом зипуне ( он у нас назывался "свино"), то так и кажется, что стою голым на [87] тридцатиградусном морозе. Так продувало меня. Потом я забирался на русскую печку. Ах, русская печка!.. Какое это было блаженство! Отогревшись, моментально засыпал...

Побыв дома, в воскресенье, во второй половине дня, я возвращался в село Архангельское с котомкой за плечами, в нее мама бережно укладывала хлеб, картошку, а, если было, то и сало. Синяки на плечах от лямок котомки у меня сходили только в летние каникулы.

Хорошо, что в Архангельском жили наши друзья и родные - Александр Иванович и Фекла Андреевна Саевичи, которые меня привечали. Позже их сын Степан погиб на войне, а Тимофей, мой друг и однокашник по летному училищу, отважно воевал на самолете Пе-2, был разведчиком и удостоен звания Героя Советского Союза. Сейчас живет и трудится в Ленинграде.

Комсомол и пионерия в те годы были активны - не просили кто-нибудь сделать для них, а сами делали. Даже сейчас, спустя десятилетия, располагая гораздо большими возможностями, ребята просят, скажем, построить спортгородок. Составляется план. Пишут проектно-сметную документацию. Речей и бумаг - тьма, а спортгородка нет. Тогда было проще. Инициаторы договаривались с родителями. Чего не могли сделать мы делали взрослые: ставили столбы, крепили спортснаряды. Получался простой, но очень нужный и удачный городок. Поднимайся по шесту или канату, перебирай руками и шагай вверх по лестнице. Крутись на турнике, кольцах, трапеции, играй в волейбол, баскетбол, гоняй в футбол.

Многие из нас уже тогда пристрастились к чтению. Увлеченно, помню, читали Жюля Верна. Нравился журналы "Вокруг света" и "Всемирный следопыт". Там публиковались романы нашего писателя-фантаста Беляева. Мой отец выписывал "Крестьянскую газету" и приложение к ней - журнал "Сам себе агроном". Газета меня мало привлекала, а журнал я любил.

В 1933 году, закончив семь классов ШКМ, по комсомольскому наряду прошел краткосрочные курсы учителей. В 1933/34 учебном году 15-16-летним юношей был учителем параллельно второго и четвертого классов в Асактинской начальной школе. Не знаю, как обучал детей с точки зрения методики - наверное, плохо, - но отдавался этому делу добросовестно, без остатка. 6-8 часов занятий в классе. Вечером проверка тетрадей, домашних занятий... [88] Однажды, возвращаясь с кустового методического совещания вместе с заведующим нашей школы П.А. Пушкиным, я почувствовал, что идти дальше не могу - сон валил с ног. До моей квартиры оставалось еще километра два, но Пушкин, видя мое состояние, дальше меня не пустил и оставил ночевать в школе, где он жил с семьей. Так учительствовал.

Однако вскоре я почувствовал, что со знаниями семилетки далеко не уедешь, осенью 1934 года уезжаю в Уфу. Два года учусь там в 3-й средней школе.

Первый год я жил в семье наших дальних родственников Александра Филипповича и Ксении Матвеевны Рабчук, которым я благодарен всю жизнь. И тут я испытываю необходимость сказать несколько слов об Александре Филипповиче. Герой гражданской войны, в 1919 году он был награжден орденом Красного Знамени. Тогда же тяжело ранен: в бою выбит левый глаз, поэтому носил черную повязку.

Рабчуки жили небогато, в маленькой квартирке. И все-таки нашли возможность приютить меня и дать возможность учиться. Я хорошо помню их детей. Старший - Николай погиб в Великую Отечественную. Клавдия стала хорошим врачом, живет и работает сейчас в Уфе. Виктор - инженер, как мне сказали на заводе, хороший инженер.

У обоих вырастили дети, а сейчас подрастают внуки.

Второй год учебы я жил в большой семье у Трофима Тихоновича и Клавдии Васильевны Домрачевых. Их сыновья - Леонид, Валентин и Аркадий - погибли на фронте, Геннадий - мой большой друг и однокашник - работает в Ялте.

В школе я сдружился с Петром Катковским, Петром Митрошиным, Борисом Катаскиным и Тауфиком Султангузиным. Почти все мы жили очень бедно, поэтому постоянно приходилось подрабатывать: осень разгружали зерно, овощи и картошку из барж и вагонов, пилили и кололи дрова. Вся Уфа тогда отапливалась только дровами. Но лучше всего мы заработали на съемке кинокартины "Пугачев". Помню, сходились в назначенное время па берегу реки Демы на большой поляне. Нас одевали в свитки, зипуны, азямы, подпоясывали веревками, кушаками. На головах всевозможные шапки, чаще со свисающими назад верхами. На ногах лапти с онучами. Вооружены мы были косами и дубинками. Артисты - в сторонке. Кто кого из них играл, мы не знали. [89] И вот по команде съемочной группы мы бежим, бежим не очень быстро. Размахиваем своим оружием и что-то кричим. Наконец кинокартина вышла на экраны. Сколько же раз мы ходили ее смотреть! Однако никому из нас узнать себя в толпе так и не удалось.

Мне в жизни довелось видеть сады Багдада, пальмы Кубы. Пирамиды Мексики. Знаю я Дальний Восток, Кавказ, Прикарпатье. Но ничто не может для меня сравниться с красотой Башкирии.

Земля родная! Вижу тебя щедрую и цветущую, вижу степи и леса твои, широкие и привольные реки, полные покоя и грусти. Вижу твои дивные рассветы и небо высокое-высокое и чистое-чистое, будто улыбка моей матери. И так мне хочется, поскитавшемуся по свету, что бы молодежь не торопилась уезжать из родных мест. Жалеть и тосковать будете. И еще как! И потому увещеваю вас, изберите и освойте в совершенстве специальность, необходимую на родине. И трудитесь в свое удовольствие и на пользу обществу. Лучшего, уверяю, ждать невозможно.

Или это особенности моего возраста навевают подобные мысли? Только чем больше живу, тем крепче меня тянет в родные места. А порой столь допечет тоска, что хоть немедленно оставь все и поезжай на родину...

Воспитание воина, как и вообще воспитание человека, начинается с детства. Ребенка нельзя лишать того, что естественно, что свойственно детству - игр, шалостей, соревнований в ловкости и силе и даже потасовок. Ясно, что при этом ему нельзя давать перешагивать определенные рамки и хулиганить.

Я не раз являлся свидетелем, как родители наставляли свое чадо - одно нельзя, другое нельзя. Укутывают, переукутывают его зимой - иначе простынет, простудится. А он, смотришь, при таком укутывании скорей простужается. Чадо наставляют в лес не ходи, даже с ребятами, пугают волками. Не играй со сверстниками, а то могут побить. По моему убеждению, такое воспитание вредно. Все это вольно или невольно порождает робость. За боязнью - страх, за страхом - трусость.

Не знаю, как быть с девчонками, но уверен, что мальчик должен воспитываться и расти, чтобы стать мужчиной, а если потребуется, то и воином. Ведь в наше время воинская служба - долг. [90] Меня отец не ругал, когда я приходил домой с синяками от потасовок со сверстниками. Он лишь доброжелательно подшучивал: "Ну что, брат-воин, попало тебе?" И намекал, что надо давать сдачу.

Игры, шалости, баловство - все это было мальчишеское. Ходили мы и в лес, и на реку купаться, зимой на самодельных коньках и санках катались. И учителями, помню, все приветствовалось. Самими учителями!

К слову сказать, не в какое-то далекое дореволюционное время, а в тридцатые годы нашего века самыми уважаемыми и почетными людьми, или, как говорят сейчас, престижными профессиями были "народный учитель" и "земский врач". Не знаю, присваивались ли эти титулы официально,, ведь земство было упразднено революцией. По привычке, возможно, но еще долго у нас хороших врачей и учителей именовали "земскими".

Вероятно, немногие "земские врачи" имели высшее образование, однако по уровню того времени лечили добротно, обстоятельно и от всех болезней. Как говорили: " от кори, от хвори, от корчи и от порчи". Все в округе благоговели перед докторами.

Что же случилось теперь? Почему уже в 60-70-е годы учителя и врачи принижены, почему ныне уже в обыденной жизни не называют "народным учителем" даже тех кому такое звание присвоено официально. И это не только и не столько недоразумение. Естественно, причин много. Скажу лишь о кинематографе. Мне кажется плохую услугу оказал в свое время, например фильм "Учитель". В нем отец заявляет сыну- учителю: "Ну, конечно, если здоровьем не вышел... - И, покрутив пальцем у головы, продолжает: - И умишком того... тогда можно и в учителя". Я не ручаюсь за точность цитаты, но абсолютно ручаюсь за смысл. В дальнейшем учитель - а его играет Чирков - добивается своим трудом и талантом почета и уважения. Но первородная ошибка, ирония и недооценка профессии учителя непоправимы. И хотя в фильме там поднимают любимых мной летчиков: "А Петька Худяков, комбриг, в воздухе парит"... - лента та, думаю, нанесла вред.

А сколько фильмов, где учителя, особенно сельские, мягко говоря, малость "пришибленные". Так вроде бы и началось все безобидно - с кинофильмов, книг, а закончилось принижением жизненно важных профессий, без которых немыслимо существование любого общества. [91] Весной 1936 года меня вызвали в горком комсомола, который размещался рядом со школой, и дали указание: такого-то числа собрать и привести в Чернышевские казармы на медицинскую комиссию всех парней, не имеющих явных физических недостатков - дескать, идет набор молодежи в летные училища и школы. И самому явиться туда указали. Прямо скажу, что воспринято это было мной с прохладцей даже с иронией: мы -"шпингалеты", тощие, сухие, - и вдруг в летчики.

Однако приходим в Чернышевские казармы. Нас там сразу же повели по врачам. Возле одного из кабинетов три крупных, высоких парня посмотрели на меня и моего товарища сверху вниз: "что, и вы в летчики?.." Мы ответили, мол, вызвали, обязали. Они со смехом: "Ну какие из вас могут быть летчики!.."

Однако комиссия распорядилась по-своему. Всех трех богатырей по разным причинам забраковали, а нас признали годными.

Удивлению нашему не было предела. Мы думали, что это ошибка. Вот будет областная, более квалифицированная комиссия - та непременно нас забракует. Пришло время областной комиссии. Более строгой. И вновь наша группа признается годной. Тут уже мы поверили, что может последовать коренное изменение в жизни каждого из нас и всех вместе.

Из работы областной комиссии мне больше всего запомнился один эпизод. "Психологический этюд", как мы его назвали. Ты бежишь по темному коридору метров пять-семь, затем неожиданно под тобой разверзается пол, и в темноте вдруг проваливаешься куда-то и летишь вниз. К счастью падаешь на спортивные маты. Тотчас же врач хватает тебя за руку и считает пульс. Затем пристально смотрит тебе в глаза и что-то пишет.

Позже следовала мандатная комиссия. Помню, сидят гражданские и военные люди - в чинах мы тогда не разбирались. Задают вопросы о родителях, спрашивают, как учимся. Вопросы задавали так, что мы, как небыли молоды, догадывались каких ответов от нас ждут.

После мандатной комиссии нас собрали всех и прибывший из летного училища старший лейтенант Ковалев, называя каждого по фамилии, объявил: "оставить точные адреса. Далеко не отлучаться. Мы вас вызовем специальной повесткой. Явка обязательна".

Мы, естественно, весь этот период продолжали [92] учиться. И сдав экзамены и зачеты, разъехались по домам. Я, - само собой, в деревню.

Когда рассказал родителям, что берут вроде бы учиться на летчика, мать всхлипнула в рукав:

- Сынок, чего тебе не хватает на земле? Чего тебе надо в небе?

А отец долго мочал, на второй или третий день сказал:

- Куда призывают, туда и иди. Отказываться нельзя.

Наступила пора сенокоса. Я в охотку косил сено в колхозе и для личного скота. Какая же это была благодать: натрудившись спозаранку по росе, поспать в тени на свежескошенной траве...

Но блаженство мое оказалось недолгим - я получил предписание явиться на военную службу.

В назначенное время все собрались. Нам сообщили, что из четырех тысяч, проходивших комиссию, в республике отобрано сорок семь человек. Затем нас построили. Боже мой! Что это был за строй, какой только формы одежды здесь не было: брюки, гольфы, рубашки, майки, косоворотки, апаш... Затем старший лейтенант Ковалев повел нас на железнодорожную станцию. Маршируя по Уфе, а идти надо было около часа, помню, лихо пели песни.

На привокзальной площади нас ждали. Устроили митинг, и - что интересно - на проводы приехал даже первый секретарь Башкирского обкома партии товарищ Быкин. Заканчивая митинг, он сказал: "Стране нужно много боевых летчиков, и мы их будем иметь. Да здравствует первый отряд башкирских летчиков!"

Нас это как-то подбодрило и окрылило. Поездом ехали довольно долго. Прибыли в Саратов. На окраине города Энгельса спешились и с громким пением двинулись в авиагородок военного авиационного училища. Там нас тотчас же повели в баню, постригли, обули, обмундировали.

Так начался курс молодого красноармейца. Занимались строевой и физической подготовкой, изучали винтовку и уставы Красной Армии. Этот курс, что называется отесывал нас, деревенских парней.

И 1 августа 1936 года приказом по училищу мы пофамильно все были зачислены курсантами ЭВАУ и поставлены на все виды довольствия.

Постепенно мы привыкли к новой для нас армейской жизни, к ее укладу и распорядку рабочего дня. Учеба пошла своим чередом. Из умельцев стали создаваться кружки художественной самодеятельности, [93] которые отличались если уж не художественными достоинствами, то по крайней мере своим колоритом, очень импонирующим нашему брату курсанту.

Известно, что в коллективе нет равных, одинаковых людей не только по характеру, но и по отношению к труду. Нечего греха таить, были и среди нас курсанты, отлынивающие под разными предлогами от работ, тем более тяжелых.

Помню, в кружке художественной самодеятельности мы подготовили такой номер. Стоит на сцене строй курсантов. Старшина песенно, на растяжку, подает команду: "Освобожденные, больные, шаг вперед". Играющие "сачков" делают четкий шаг из строя, берутся за руки и, как бы поддерживая друг друга, переступая фигурными шагами поют: "Свободны мы от всех работ. Свободны мы от всех работ!.." Зрители, тоже в основном курсанты, покатывались от смеха.

Кто-то вспоминаю, додумался переделать известную песню, которую хорошо исполнял Утесов: "Сердце, тебе не хочется покоя". А предыстория была следующая. Самолет У-2 требовал аккуратной и очень мягкой посадки. Такую посадку называли "притер на три точки" - два основных колеса и костыль сзади. Если допустить ошибку, машина начинает "козлить", то есть неоднократно приземляться и отскакивать от земли.

Перередактированная песня Утесова выглядела так:

У-два, тебе не хочется покоя,
У-два, как хорошо на свете жить.
У-два, скажи, скажи мне, что такое,
Что на три точки я не могу вас посадить...

Каждый, кто "позволял" себе "скозлить" на посадке, думал, что это поют о нем, и в следующих полетах старался, подтягивался. Словом самодеятельность было воспитующей.

Позже У-2, как все самолеты, именовали первыми буквами фамилии генерального конструктора. Конструктором У-2 был Н.Н. Поликарпов, поэтому и самолет стал По-2.

Никогда не забуду и готов до конца жизни благодарить своего первого летного инструктора Алексея Ивановича Свертилова, командира звена Борисова, командира отряда Ильинского и командира эскадрильи Погодина. Они скрупулезно, старательно, по крупицам прививали нам и любовь к полетам, и азы летного дела. Позже [94] обучали другие инструкторы: на Р-5 - Сугак, на Р-6 и СБ - Титов.

Схема полетов была такова. На земле обозначался старт из взлетно-посадочных знаков, которыми служили полотнища - летом белого, зимой черного цвета.

Взлет и посадка всегда против ветра. Много разных интересных событий и происшествий, смешных и казусных случаев. Обо всех не расскажешь. Эти события памятны потому, что они происходили с людьми, делавшими первые шаги в авиации. И я с полным основанием провожу аналогию между начинающим летчиком и начинающим ходить ребенком. Только летчик начинает ходить в воздухе. И шаги неуверенные, но постоянно крепнущие, и синяки - сначала больше, потом поменьше. Нам, как детям, говорили, показывали и повторяли, что и как делать, что можно и чего нельзя. Словом, что такое хорошо, и что такое плохо.

Рядом параллельно основному старту, размещалась низкополетная полоса (НПП), на которой отрабатывали взлет и посадку на учебном самолете. Самолет только приземлится, как инструктор дает газ мотору - и машина снова в воздухе. Наберешь высоту два-пять метров, скорость 100 километров в час, а инструктор убирает газ. "Садись!" И так несколько раз за один заход.

Шаги наши вскоре стали увереннее тверже. Мы начали летать самостоятельно, без инструктора. Подняв в воздух самолет и почувствовав уверенность в управлении машиной, я как-то сразу понял, что полеты - мое призвание. Небо забрало меня полностью и навсегда. Вот уж истинно говорится: "Кто побывал в воздухе - тот останется его пленником". Таким пленом я горжусь всю жизнь.

Позже начались полеты в зону, на пилотаж. К концу обучения на У-2 мы могли выполнять все фигуры: виражи, боевые развороты, петли, перевороты, словом все, что позволял этот самолет. Налетали за год 70-90 часов.

Но в плановую и размеренную работу постепенно начали врываться неплановые и необычные дела.

Совсем, кажется, недавно мы встречались с начальником ВВС РККА Алкснисом. Состоялась короткая беседа. Он спрашивал: как у нас идет учеба? Сказал: "Нам нужно много, очень много хороших летчиков. Скоро войдут в строй новые самолеты. [95] Они потребуют больших знаний и имений". И в заключение пожелал нам успехов. Алкснис произвел на нас большое впечатление своей серьезностью, целеустремленностью. Каково же было наше удивление, когда мы вскоре узнали, что он арестован как враг народа.

В 1937-1938 годах мы все чаще и чаще узнавали об арестах видных деятелей партии и правительства, выдающихся военных деятелей, ученых. Исчезали портреты Постышева, Косиора, Рудзутака, Крыленко... Арестованы Маршалы Советского Союза Тухачевский, Блюхер, командармы Якир, Уборевич, Дыбенко, Вацетис, Федько, авиаконструктор Туполев.

Нам говорили, что все арестованные - враги народа. Не знаю, все ли верили в это - все молчали. Но вот пришло время, когда ночью, по одному, стали куда-то исчезать и наши курсанты. Сначало Владимир Войтко, затем Иван Рейснер. Исчезли Рапопорт, Маркушевич, Иванов, Климов. Михайловский и многие другие. И это после того, как менее двух лет назад все курсанты прошли доскональную проверку районными и областными мандатными комиссиями.

Что -же, думал я, те комиссии допустили грубые ошибки?..

И все происходило после известного заявления Сталина: "Сын за отца не отвечает", Что такое могли наделать их родители? Ну а сами курсанты - они же находились с нами днем и ночью - их-то обвинить в чем-то просто невозможно!..

Не только официально спрашивать и уточнять, куда подевались наши товарищи, но и между собой говорить об этом в то время было опасно. Друзья, правда, начали писать родителям пропавших курсантов, но ответов, конечно, не получили. После войны мы узнали, что некоторые из них, будучи рядовыми пехотинцами, погибли геройской смертью на фронте, а судьба большинства неизвестна, попытки отыскать их были тщетными...

Весь 1939 год мы обучались полетам на универсальном самолете - легком бомбардировщике, штурмовике и разведчике - Р-5, тоже конструкции Поликарпова, - увы - устаревшим по своим данным. Самолет имел двухрядный двигатель М-17 водяного охлаждения. В фюзеляж был встроен водяной радиатор. Если штурвальчиком в кабине радиатор убирать в фюзеляж, встречный поток воздуха его обдувает меньше, температура повышается, мотор подогревается. Если же радиатор [96] выпускать из фюзеляжа- мотор охлаждается. Температура воздуха регулируется в определенном диапазоне.

Наверху, в центроплане самолета, вмонтирован расширительный бачок, обратный клапан которого выпускал сжатый пар, когда мотор перегревался. По наличию воды в расширительном бачке определяли общий уровень воды и решали, хватит ли ее.

Особенность машины заключалась в том, что рычаг газа подавался вперед очень легко и при слабом натяге фиксатора мог пойти вперед сам. И для того чтобы при смене летчиков рычаг произвольно не ушел вперед, в кабанах была сделана петля из резины, которую курсант набрасывал на рычаг газа пр выходе из кабины.

При полетах жарким летним днем мотор одной машины перегрелся. На рулении из расширительного бачка пошел пар. Курсант, выйдя из кабины, забыл надеть петлю не рычаг. И вот, когда техник самолета полез на центроплан посмотреть остаток воды, моторист в передней кабине, работая под приборной доской, зацепил чем -то за рычаг газа. Самолет сначала медленно, потом все быстрее побежал вперед по неопределенной кривой. Все, кто находились на летном поле бросились догонять машину. Курсант и инструктор этого самолета неслись быстрее всех. Моторист сумел-таки вылезти из под приборной доски и убрать газ, и самолет постепенно остановился. Когда мы подбежали к машине, техник, не понимавший, что произошло и порядком струхнувший, висел, судорожно ухватившись за стойки центроплана. А моторист гордо подняв голову, с видом победителя сидел в передней кабине летчика. Тут же начались бурные объяснения командира звена с виновниками происшествия.

После полетов этот случай был подробно разобран. Виновники наказаны. Для нас это был наглядный урок того, что в авиации все важно, что мелочей в летной работе нет и не может быть - какой бы сложной техника не была.

В 1939 году мы должны были закончить полный курс обучения и отбыть в строевые части. Однако из Москвы получили известие, что летчики одномоторного Р-5 не нужны. Тогда для нас стали собирать старые двухмоторные Р-6. На нем мы получили навыки полета, чтобы потом перейти на вполне современный, двухмоторный СБ.

На самолете Р-6 мне удалось налетать часов тридцать. [97] А зимой 1939/1940 года мы начали летать на СБ.

Трудность состояла в том, что учебного самолета СБ не было. Но как же без учебного выпускать курсанта сразу на боевом? Эту проблему наши инструкторы разрешили правильной методикой обучения и тренажем на земле.

Хочется отметить, что за время обучения в училище с 1936 по 1940 год ни один курсант не разбился и никто не допустил ни одной серьезной поломки самолетов.

Немало, думаю, помогала нам в этом деле хорошо поставленная в училище физподготовка.

Начинался день с обязательной физзарядки. При хорошей погоде выходили на улицу обнаженными по пояс. Прохладно - в нижних рубашках. Холодно - в гимнастерках без ремней. Но никакая погода ни разу не сорвала нам физзарядки. Форму одежды определял старшина эскадрильи А.И. Тришкин, а объявлял дежурный по эскадрилье.

Занятия физкультурой по учебному расписанию проводили с нами не реже как через два дня - два часа напряженных упражнений на спортивных снарядах, да вечером, как правило, один-два часа занятия в прекрасно оборудованном спортзале.

И наконец в выходные дни: зимой - ходьба на лыжах, прыжки с трамплина, коньки, а летом диапазон расширялся - бег, плавание, прыжки в воду с вышки и т.д. И все - под руководством хороших спортсменов, в большинстве из курсантской среды. На лыжах лучше всех обучал Н. Киселев, гимнастике - Б. Кадопольцев, плаванию - М. Жданов.

Жизнь убедительно подтвердила, что серьезная спортивная подготовка служит неплохой основой для выдерживания нагрузок и перегрузок, повышает качество полетов, способствует преодолению трудностей и тягот армейской службы. В 1941 году мне пришлось несколько суток идти пешком - примерно 600 километров, - выдержал...

Наконец весна 1940 года. Мы летали на СБ, а параллельно уже сдавали экзамены по всем теоретическим предметам. Последним государственным экзаменом была проверка техники пилотирования.

Сдали и это. И вот приказ Наркома обороны об окончании училища и присвоении нам воинских званий - лейтенант.

Прощание, отъезд в строевые части. Как давно это было... И все же с некоторыми сокурсниками я до сих [98] пор поддерживаю связь. Редко, но встречаемся - Тришкин, Дмитриев, Кисилев, Колбеев, Жданов, Назаров, Ершов... К сожалению, многие товарищи по выпуску 1940 года погибли в боях Великой Отечественной войны.

Однако вернемся в начало 1943 года. В Туле еще формировался штаб 3-го штурмового корпуса. За основу формирования взяли управление 226-й штурмовой авиадивизии. Командиром корпуса назначили генерала Горлаченко, начальником штаба - полковника Питерских. Политотдел корпуса формировался новый, и во главе его стал полковник М.Н. Моченков. Главным инженером корпуса - Г.И. Козьминский, главным штурманом - А.В. Осипов, помощником командира корпуса по воздушно-стрелковой службе назначили меня.

В корпусе формировались две штурмовые авиадивизии: 307-я, которой командовал полковник Кожемякин, и 308-я - полковник Турыкин. В составе этих дивизий было только два пока, имеющие боевой опыт. Один - мой родной, 211-й, в котором я провоевал весь 1941 год. Многие однополчане выбыли из строя, но в целом полк сохранил боевое ядро. Встретились Ляшко, Петров, Труханов, другие штурмовики. 211-й воевал отлично, и мне приятно, что летом 1943 года за мужество и отвагу личного состава в борьбе с врагом полк был преобразован в 154-й гвардейский штурмовой. Бывая в этом авиаполку, я чувствовал себя как в родной семье.

Полк, которым командовал подполковник Корзиников, также имел хороший боевой опыт, остальные полки, как уже отмечалось, такого опыта не имели. В боевых действиях участвовали только отдельные командиры, поэтому снова учеба - в классах, на аэродромах, на полигонах. Учились летать, бомбить, стрелять. Учились строить боевые порядки, маневрировать.

К концу сорок второго Указом Президиума Верховного Совета СССР были установлены офицерские звания с введением погон и знаков различия (звездочек) в зависимости от воинского звания. Мы внимательно все прочитали, обсудили что называется накоротке, и в боевых буднях как-то забыли об этом. А в феврале 1943 года наш командир корпуса генерал Горлаченко возвращался из служебной поездки в Москву, и мы, его помощники, поехали встречать его на аэродром. Помню, Горлаченко вышел из самолета - и вот на его шинели [99] блеснули аккуратно пришитые погоны в голубой окантовке с одной звездочкой. Горлаченко заметил, что мы внимательно разглядываем его погоны, и говорит:

- Товарищи офицеры ( это тоже показалось нам непривычным), всем вам везут из Москвы погоны. Но их мало. Я вручу вам только по одной паре.

В те дни на досуге немало еще было разговоров об офицерских званиях и погонах. И вот торжественное построение в Доме Красной Армии Тульского гарнизона. В строю офицеры управления аваикорпуса. К нам подходят генерал Горлаченко и секретарь Тульского обкома партии В.Г. Жаворонков. Короткая речь - и Горлаченко вручает нам по одной паре погон. Затем состоялся торжественный ужин.

Несмотря на достаточное время, прошедшее со времени объявления Указа наши предварительные обсуждения, нас обуревали разные, порой противоречивые мысли и рассуждения. Конечно мы поняли, что роль командного состава - сейчас уже офицерского - повышается, а равно повышается ответственность за боевые дела. Но были и другие мысли. Мы воспитывались на ненависти к золотопогонникам. По книгам, спектаклям, кинокартинам звание офицера как-то ассоциировалось с белогвардейцами, нашими врагами. Не случайно у многих были недоумения. Как же так - с кем боролись наши отцы и старшие братья - с офицерами - золотопогонниками, - к тому сейчас вернулись сами, будем офицерами и будем носить золотые погоны!..

Сейчас звание "офицер", ношение погон кажется делом обычным и ни у кого никаких сомнений и нареканий не вызывает. Более того, наши офицеры - это сыны нашего народа офицерские звания и погоны носят с гордостью и ответственностью. А тогда... Тогда переход к офицерским званиям был не так-то прост. Мы начали вспоминать историю русской армии, ее традиции, понемногу привыкать к погонам. Я сначала получил погоны капитана, но вскоре мне присвоили звание майора и пришлось долго носить на гимнастерке погоны, а на реглане - по-старому, две шпалы в петлицах.

В те дни все управление корпуса занималось сколачиванием и обучением подразделений и частей формируемого соединения. И все-таки мы, офицеры, нашли время побывать в одном из священных наших мест - Яснй Поляне. [100] Помню, долго ходили по усадьбе Л.Н. Толстого. Кое-кто из сотрудников усадьбы уже вернулся в Ясную Поляну, но ценности ее пока находились в тылу страны. Горько было смотреть на русскую святыню: все поломано, все загажено... В помещениях усадьбы немцы устроили казармы, конюшни, надругались над тем, что осталось невывезенным. Когда же под напором наших войск, взбешенные поражением под Москвой, фашисты поспешно отступали и хотели разрушить и сжечь дом Л.Н. Толстого, простые русские люди - рабочие с соседнего завода и крестьяне окрестных деревень, рискуя жизнью, не дали совершить этот акт вандализма. Части Красной Армии усилили свой натиск и быстро освободили Ясную Поляну. Уникальные исторические ценности были спасены.

Забегая вперед скажу о том, как советский солдат на чужой земле относился к национальным богатством и достояниям человечества. Так, известная всему миру Дрезденская галерея была совершенно разорена гитлеровцами: картины брошены в сырые шахты и катакомбы и практически обречены на полное уничтожение. Взяв Дрезден, командование Красной Армии, выделило подразделения разведчиков, специалистов, технику, чтобы отыскать и спасти шедевры мирового искусства. Развернулась сложная операция по спасению . Нашли эти картины в плачевном состоянии. Срочно и со всеми предосторожностями перевезли в Москву, разместили в помещениях, обеспечивающих надежное сохранение. Затем советские специалисты любовно и тщательно реставрировали картины галереи. А позже, известно, мы вернули знаменитую коллекцию ее подлинному хозяину - народу ГДР.

Однако это все еще впереди, еще будет. Пока же мы летали с главным штурманом корпуса А.В. Осиповым почти каждый день по частям, где проходили учебные бомбометания, стрельбы. Осипов был хорошим бомбардиром и штурманом-навигатором, поскольку раньше летал на бомбардировщиках. В его обязанности в воздухе входило: рассчитывать курс следования самолета, вести непрерывную общую и детальную ориентировку, при бомбометаниях производить бомбардировочные расчеты. Самостоятельно же самолетом он не управлял. Но вот, перелетая с аэродрома на аэродром, я как-то незаметно, мало-помалу стал доверять управление самолетом Осипову. Сначала в прямолинейном полете, как говорят в авиации, [101] по горизонту, затем на различных эволюциях. Процесс обучения был, конечно не прост, но я видел, что Осипова можно научить летать самостоятельно на самолете У-2.

И вот однажды, вернувшись на аэродром под Тулой, я предложил Осипову сделать самостоятельный полет. Сам вышел из самолета. Осипов не спеша проделал все, что нужно перед полетом, взлетел.

Затем он построил правильную "коробочку", зашел на посадку и приземлился. Я со старта показал ему большой палец - знак того, чтобы он сделал еще один полет. И Осипов справился с ним блестяще. Все это, признаюсь, было сделано в тайне от начальства, неофициально. А к лету мой ученик как летчик У-2 вполне окреп.

Но вот как-то мы ушли на задание сами по себе: я улетел на боевом самолете, а Осипов на У-2 - в один из полков. Осипов занимался своими штурманскими делами, а я с группой полка слетал на боевое задание. Во второй половине дня в этот же полк прилетел на У-2 командир корпуса. Когда уже начали собираться домой, в штаб корпуса, Горлаченко и говорит мне:

- Вот и пойдем парой У-2.

Забывшись, я отвечаю ему, что полечу на боевом самолете, и уточняю:

- А вы - в паре с Осиповым.

И тут же получаю удивленный вопрос:

- Как с Осиповым? Он разве летает?

Пришлось выложить все начистоту. Командир корпуса поворчал и согласился. Когда же Осипов парой с Горлаченко выполнил этот полет, комкор приказал принять у него все зачеты по технике и инструкциям, завести, как положено, летную книжку и оформить допуск на самостоятельные полеты.

Так появился еще один летчик, и всю войну наш штурман летал по частям корпуса самостоятельно. Трагически погиб Осипов уже после войны в Австрии.

Учеба и сколачивание подразделений и частей продолжалась до лета. В конце этой большой и кропотливой работы мы корпусной группой специалистов приняли зачеты у каждой эскадрильи на допуск к боевым действиям. Затем в составе шести полков 3-й штурмовой корпус перебазировали на Брянский фронт в район Орла. Там, уже во фронтовой обстановке, части соединения готовились к решающим боям, которые, по всему чувствовалось, приближались. [102] Наконец летом 1943 года начались боевые действия частей нашего корпуса на Брянском фронте. Мне командир корпуса поставил задачу: все группы полков, которые не имели боевого опыта, сводить на боевые задания, проще говоря - "обстрелять".

И вот, помню, как-то в штаб к нам приехал командующий ВВС Красной Армии маршал авиации А.А. Новиков. Он внимательно выслушал краткий доклад Горлаченко состоянии корпуса, задал несколько уточняющих вопросов и поинтересовался, как у нас организовано взаимодействие с истребителями, кто конкретно этим занимается. Перед приездом к штурмовикам маршал побывал в 1-м гвардейском истребительном авиакорпусе, так что этот вопрос его интересовал не случайно.

Горлаченко доложил:

- Взаимодействие планируют штабы корпусов и дивизий. Большую и активную работу по взаимодействию штурмовиков и истребителей ведет мой помощник майор Пстыго.

- Пришлите-ка его ко мне.

Я предстал перед командующим ВВС.

- Мне говорили, что вы участвовали в Сталинградском сражении? - начал он.

Я подтвердил.

- Значит, вы - сталинградец? - Посмотрев вокруг, маршал указал в сторону густого ивняка: - Пройдемте, побеседуем.

Мы направились к реке Зуше, протекавшей рядом с аэродромом, и командующий повел разговор о роли нашей авиации в боях за Сталинград, о штурмовиках, как авиации непосредственной поддержки наземных войск.

- Благодаря своим хорошим боевым качествам "илы" компенсировали некоторую нехватку бомбардировщиков. Они значительно меньше зависели от капризов погоды, чем бомбардировщики, и могли действовать в сложных метеоусловиях - лишь бы видимость позволяла, верно? - Командующий говорил, словно вызывая меня на откровенность или ожидая подтверждения собственных выводов. - "Илы" огнем мощного бортового вооружения, бомбами и реактивными снарядами крушили вражескую оборону, и не только на передовой, а подчас и в глубоком тылу противника. Нужно до земли поклониться создателю такого самолета!.. [103] Новиков замолчал, а потом повернулся ко мне и прямо спросил:

- А как вы оцениваете самолет?

- Хорошая машина. Боевая, живучая. Убедился на личном опыте, - кратко, по -военному ответил я.

- Сейчас промышленность выпускает двухместные "илы". Имея стрелка, штурмовики могут успешно отражать атаки вражеских истребителей, которые, как правило, атакуют штурмовика сзади.

Так что роль штурмовиков в решении боевых задач, стоящих перед авиацией, теперь еще больше поднимается.

Мы подошли к утопающему в зелени берегу. Ветки плакучей ивы свешивались над самой водой.

- Красота! - произнес Новиков, оглядывая окрестность. - Тургеневские места. Здесь, неподалеку от села Спасское-Лутовиново, бродил с ружьем Иван Сергеевич Тургенев. Помните "Записки охотника"? Это отсюда...

Я утвердительно кивнул.

- Эх, сейчас бы отдохнуть пару дней, да с ружьецом побродить по этим местам, - мечтательно произнес Новиков. Выбрав удобное место, он сел, вынул пачку папирос "Казбек": - Закуривайте! - и сам неторопливо сделал несколько затяжек.

Не каждый день приходилось беседовать с командующим ВВС, я чувствовал себя скованно, а Новиков продолжал:

- Сталинградский опыт надо обобщать и внедрять в практику боевых действий. Чтобы каждый летчик имел его у себя на вооружении, надо умело оформлять этот опыт, готовить для летчиков различного рода рекомендации, наглядные плакаты, листовки. Ну, как вот вы используете боевой опыт Сталинграда? Как организуете взаимодействие штурмовиков и истребителей?..

Мне пришлось рассказать, как летал к истребителям, беседовал с командирами полков, как организовывались встречи и беседы штурмовиков и истребителей. Эти встречи, позже показала практика, были очень полезными. Они позволили штурмовикам и истребителям лучше понимать друг друга. К примеру, в ходе таких встреч выяснилось, что при точном расчете вылетов и хорошей организации штурмовикам можно и не делать круги над аэродромами базирования истребителей в ожидании, когда они поднимутся и присоединятся к штурмовикам для их сопровождения. Зная точное время вылета группы, истребители идут на взлет, когда штурмовики подходят к аэродрому. [104] А когда "илы" пролетают над аэродромом, то истребители, находясь в воздухе, занимают свое место в боевом порядке смешанной группы.

- А как организованно непосредственно само сопровождение? Какой боевой порядок применяется?

И на этот вопрос я ответил маршалу подробно, обстоятельно. Слушал он внимательно, иногда задавая наводящие вопросы:

- Приучаем летчиков работать по команде, - отвечаю. - Дело новое. Отрабатываем схему, порядок работы, взаимодействие.

Беседа продолжалась уже минут тридцать. Новиков посмотрел на часы, поднялся, и мы направились к машине маршала. В это время над аэродромом неожиданно появились "юнкерсы". С воем полетели бомбы. На окраине аэродрома взметнулись взрывы.

- Товарищ маршал! - обращаюсь к Новикову. - Рядом траншеи, надо бы укрыться.

- Подожди, братец, подожди! - отмахнулся Новиков, внимательно наблюдая, как "юнкерсы" заходят на цель.

На аэродроме уже никого не видно - все укрылись.

- Товарищ маршал, прошу вас!..

Новиков продолжал наблюдать за стремительно несущимися "юнкерсами". Бомбы рвались совсем рядом, и тогда, не выдержав, я схватил Новикова за рукав, и мы оба буквально рухнули в траншею. В следующее мгновение нас засыпало землей от взрыва...

"Юнкерсы" пронеслись над аэродромом и скрылись. Снова стало тихо. Люди начали вылезать из траншей. Выбираюсь и я, осматриваюсь. Росшая рядом с траншеей трава словно выкошена. А вокруг бесчисленные воронки от бомб. Я догадался, что "юнкерсы" забросали наш аэродром "лягушками". Это небольшая бомбочка, которая, ударяясь о землю, подскакивала на 1-1,55 метра и, взрываясь, давала массу убойных элементов - осколков. В последнее время гитлеровцы все чаще применяли эти одно-двухкилограммовые бомбы с большим полем поражения. Взглянул на Новикова - он снимал вымазанный в грязи плащ.

- Товарищ маршал, извините, что так получилось, - счел нужным объясниться я за свои резкие движения во время бомбежки. [105] - Ничего, братец, ничего. - Он передал плащ своему подошедшему офицеру, попрощался и направился к машине.

Здесь я должен сказать несколько слов о незаурядном, выдающимся, талантливом военачальнике, Главнокомандующим ВВС дважды Герое Советского Союза Главном маршале авиации Александре Александровиче Новикове.

Наш главком имел огромный опыт руководства войсками - как общевойсковой, так и авиационный. Всесторонне образованный, широко эрудированный он был новатором по духу, образу мышления и действий. Это Новикову принадлежит идея массирования боевых действий авиации на главных направлениях - не распылять удары авиации по второстепенным целям, а сосредоточивать их на главном; создания для этих целей воздушных армий - оперативных объединений авиации всех родов и предназначений в масштабе фронта; массированного применения авиации в борьбе за господство в воздухе - удары по аэродромам, воздушные бои и сражения. Новиков ввел централизацию управления, много внимания уделял системе подготовки кадров авиации - летчиков, штурманов, технического состава. При нем была улучшена структура тыла: созданы батальоны аэродромного обслуживания - БАО, районы авиационного базирования - РАБы.

Надо сказать, кое-кто недооценивал многие мероприятия, идеи дальновидного военачальника, но сама жизнь, война подтвердила его правоту - авиаторы поверили в своего главкома...

..На фронте стояло относительное затишье. Все чувствовали, что оно временное, - затишье перед бурей. В напряженных ожиданиях шли дни, мы ждали приближающихся событий и готовились к ним.

Летом 1943 года значительно ослабленный противник не мог, как прежде, наступать на широком фронте. Сил не хватало, и он избрал для наступления, для реванша узкий участок - Курский выступ, или дугу, сосредоточив здесь крупные силы и средства.

Сложилась довольно интересная ситуация. Враг не торопился наступать, а мы ждали, когда он начнет, чтобы в жесткой, глубокоэшелонированной и упорной обороне перемолоть его ударные силы и затем самим перейти в наступление.

Наконец, немцы назначили время наступления - 5 июля. Наша разведка точно доложила о силах и замысле [106] врага, и тогда представитель Ставки ВК Маршал Жуков и командующий Центральным фронтом генерал армии Рокоссовский принимают решение нанести упреждающий артиллерийский удар по войскам противника, изготовившимся к наступлению. Значение того артиллерийского удара трудно переоценить. Противник был потрясен, понес большие потери. Нарушились его боевые порядки и оперативное построение, а наступать уже надо. Логика войны такова, что тут заднего хода не дашь...

Курская битва была характерна массированным применением танков с обеих сторон. Произошли крупнейшие встречные танковые бои в районах Прохоровки и Понырей. В активную борьбу включилась авиация. Нами сразу же было завоевано господство в воздухе, и мы всеми силами его удерживали. Истребители отражали налеты авиации противника, вели активные и ожесточенные бои. Штурмовики наносили удары по аэродромам поддерживали войска на поле боя. Хватало работы и бомбардировщикам. Они уничтожали подходящие резервы, железнодорожные станции, другие объекты противника.

Войска Брянского фронта, в состав которого входил наш корпус, основной удар наносили по направлению Мценск, Орел, Нарышкино, Карачев, Белые Берега, Брянск, Почеп, Унеча, Клинцы. Наши полки вступили в активные боевые действия. Обстрелянные в боях и начинающие летчики летали на задания с энергией, энтузиазмом. Мне по приказу комкора приходилось "крестить" эскадрильи, еще не имеющие боевого опыта, и каждый раз я летал на задания с новой группой.

Помню, с одной эскадрильей успешно провели штурмовку. Но в ходе ее зенитный снаряд повредил элерон на моем самолете. Из пикирования пришлось выходить с большим креном. Уменьшил скорость, однако управлять машиной приходилось все труднее. А ведь надо было еще управлять группой, вести ее.

- Выходите вперед! - приказываю командиру эскадрильи. - Я не могу держать скорость.

- Вижу - ответил тот . - Прикрываем, продолжайте полет.

Так, на малой высоте, и летели группой к своему аэродрому. Машину мою все время кренило влево, я, упершись левой ногой в борт кабины, с большим трудом тянул ручку управления вправо. Чувствовал: отпусти [107] немного - и машину тут же перевернет в воздухе, как лодку на воде.

Перед самым аэродромом вся группа вышла вперед. Я садился последним. С большим трудом приземлив самолет, доложил находившемуся тут же на аэродроме командиру корпуса Горлаченко о результатах выполнения задания и о своих мытарствах с подбитой техникой.

- Видел, как садился, - сказал Горлаченко. - А как вы считаете, какие рекомендации можно дать летчикам на такие случаи: сажать сразу или тянуть до аэродрома?

- Видите - я дотянул.

- Пожалуй, это и нужно рекомендовать, - согласился Горлаченко.

Когда разговор с комкором был закончен, я поинтересовался у командира эскадрильи:

- Почему не вышли вперед группы, когда я передал вам команду?

- Как бросить товарища на произвол судьбы? - ответил тот вопросом на вопрос. - Хорошо, что не встретились "мессершмиты". А если бы они появились?

Командир эскадрильи внимательно смотрел на меня, стараясь по выражению лица узнать, какое впечатление производит его объяснение. Ведь по сути дела он не выполнил распоряжения старшего начальника. Я ничем не выдавал свою ответную реакцию.

- А когда мы подошли к аэродрому, - продолжил он, - то решили первыми сесть, чтобы вам было садиться спокойнее.

- В объяснении есть резон, - заметил я . - И хотя вы мою команду не выполнили, но за боевое товарищество, поддержку благодарен...

В ходе подготовки к боям за Орел к нашему штурмовому авиакорпусу для непосредственного прикрытия была прикреплена истребительная авиадивизия Китаева из авиакорпуса Белецкого.

Утром 12 июля 1943 года, когда началось наступление наших войск на орловском направлении, штурмовики корпуса, вылетая большими группами под прикрытием истребителей подавляли огневые точки и уничтожали вражеские войска на участке прорыва, разрушали командные пункты, наносили удары по транспортным средствам. Особенно интенсивно мы действовали на северном, западном и юго-западном направлениях.

К исходу 12 июля 1943 года наши войска прорвали вражескую оборону. Противник начал отходить. Летать на задания [108] стало веселее. Налеты авиации деморализовали противника и помогали наступавшим войскам быстро продвигаться вперед. 5 августа Орел был освобожден. В честь освобождения Орла и Белгорода в Москве прозвучал первый праздничный салют, которым Родина славила воинов - освободителей. В том числе и летчиков.

От Орла войска Брянского фронта продвигались на город Карачев, имевший важное оперативное значение. Он находился на пути к Брянску.

С аэродрома Карачева активно действовали истребители противника. Надо было произвести крупный удар по этому аэродрому, и меня, помню, назначили ведущим большой группы - где-то около сорока машин.

Ил-2 уже был двухместным. Сзади летчика сидел воздушный стрелок, вооруженный крупнокалиберным пулеметом, - теперь хвост штурмовика был защищен. Уязвимым местом оставалось одно - внизу сзади, куда стрелок из пулемета не доставал, - мертвая зона от фюзеляжа. И мы строили свои боевые порядки так, чтобы последующая группа была несколько ниже впереди ведущей и защищала ее сзади снизу. Получалась некая лесенка, дававшая очень хороший результат. Построив такую лесенку, мы и атаковали аэродром в Карачеве, сделав три захода. Первый бомбами, второй - эресами, третий пушками и пулеметами. Побили самолеты, сожгли склады, повредили аэродром и благополучно вернулись домой. Противник остатками эскадрилий ушел за Брянск.

15 августа наши войска освободили Карачев. Действия авиации в этих боях получили высокую оценку Верховного Главнокомандования. В приказе отмечались все соединения, которые оказали наступающим войскам большую поддержку с воздуха, в том числе и наш, 3-й штурмовой авиакорпус.

Так, с боями, мы продвигались на запад. Брянский фронт передавал по боевой целесообразности свои соединения правому, левому соседям - постепенно образовался клин острием на запад.

А враг, потерпев поражение под Курском и Орлом, прикрывал отход потрепанных в боях частей и стянул в районе станции Навля крупные силы с целью контратаковать. Намерения его стали известны советскому командованию. В корпус пришел приказ - нанести удар по скоплениям вражеских войск.

План предстоящих действий разрабатывался исключительно тщательно. Удар поручили возглавить мне. И вот [109] в намеченное время группы других полков корпуса пристроились в лидирующей группе.

Помню, в статье нашей армейской газеты, озаглавленной "Заметки о тактике", ведущему группы рекомендовалось проявлять максимум находчивости и военной хитрости . К примеру, увидев цель, демонстрировать проход мимо нее, но как только она окажется на траверзе, энергично развернуться, стать на боевой курс да ударить! Хорошие, дельные советы были. И тогда я тоже не повел группу прямым курсом к цели, а стал обходить ее севернее. Создалась видимость, что группа пройдет мимо станции. Но как только штурмовики оказались на траверзе станции, стремительно развернул группу влево. Враг заметил наш маневр, но теперь у него было мало времени на организацию обороны. Уже летели мои команды:

- Выходим на боевой курс.. Приготовиться к атаке. Атака!..

Станция напоминала собой растревоженный муравейник. Железнодорожные пути были забиты эшелонами. Всюду сновали солдаты. По дороге, ведущей к станции, двигались танки, автомобили.

И вот заговорили зенитные пушки, пулеметы противника. На нашем пути замелькали черно-белые шапки разрывов. Однако, при подготовке к вылету для подавления зенитной артиллерии была определена группа штурмовиков. По моей команде она обрушилась на зенитки. Стрельба стала затухать. А после первой же нашей атаки на станции заплясали языки пламени, повалил густой черный дым. Штурманула вторая группа, третья - и вот станция утонула в море огня...

Отвлекусь немного от станции - с ней уже все ясно. Должен заметить, что командира-летчика, который идет на задание во главе подразделения, части, в авиации традиционно называют ведущим. Не командиром группы, а ведущим. Хотя звено, как правило водил командир звена, и только для выполнения особо важных задач, поражения малоразмерных целей, где требовался снайперский удар, то же звено водил командир эскадрильи или его заместитель, эскадрилью - штурман, заместитель командира полка, а порой и сам командир.

Словом, ведущий - это самый опытный летчик в группе. Он должен собрать все экипажи, построить их в походный порядок, провести группу по маршруту и вывести ее в район цели, затем найти эту цель и перестроить [110] боевой порядок для атаки ее. При этом боевой порядок должен быть таким, чтобы обеспечить наилучшее поражение цели.

Однако, как ни распределяй роли при подготовке к вылету - кто да что должен поражать, - в воздухе все выглядит иначе. Так что ведущий обязан, когда надо скомандовать в воздухе, подсказать - кому и какую цель поражать. Он - организатор боя, и он отвечает за исход его по законам военного времени.

Я всю войну летал ведущим. Знаю, умение хорошо водить группы давалось большим боевым трудом, опытом. Попадал я в тяжелые, иногда очень тяжелые условия: атаки истребителей, огонь зенитной артиллерии противника - когда все нервы и воля на пределе. Тут кто-то из ведомых может и сплоховать. Но только не ведущий! Как бы тяжело ни было, но именно ты должен найти силы и подать команду: "Вперед, славяне!.." Надо сказать, слово "славяне" часто употреблялось даже в официальных речах и было широко распространено среди лихой пилотской братвы.

Вообще фронтовая жизнь далеко шла не по писаному. Мы были молоды, азартны. Не обходилось без ухарства. Как-то во Льгове за обедом в овражке зашел разговор: можно ли самолетом сдуть крышу, сделанную из свежей соломы? Видимо поводом для разговора стала крыша, маячившая у всех перед глазами. Начальник оперативного отдела штаба корпуса подполковник Захаренков этак небрежно заявил:

- У нас нет таких летчиков!

Меня это заело.

- Есть, - говорю, - такие летчики. Я сдую эту крышу!.. - А это был дом, где располагался оперативный отдел Захаренкова.

Словом, вместе со штурманом корпуса Осиповым мы все рассчитали, провели тренировку: я летал, Осипов смотрел с земли, и после трех-четырех заходов на одинокий куст в поле - по тому, как он прогибался от струи моего самолета, - мы поняли, что спор с Захаренковым можно решать.

И вот начали: в самолет за стрелка сел Осипов. Взлетели. Деревню и хату найти - труда не составило. Я очень низко и точно зашел на нее, потом в нужный момент энергично перевел самолет на кабрирование и слышу:

- Сдули крышу! Сдули! - это штурман Осипов. [111] Набрав высоту 200-300 метров, я заложил глубокий вираж и сам убедился, что крыши нет, а остатки соломы, вижу, оседают на землю.

Спор мы выиграли. Но каково же было вечером! Командир корпуса генерал Горлаченко, узнав об этом, вызвал нас с Захаренковым да так пропесочил!..

Летая на боевые задания, работая в полках, я не раз бывал на станциях наведения и управления штурмовиками на поле боя и невольно приобрел немалый опыт в этом отношении. Но как его передать другим? Посоветовался с Осиповым, и решил все изложить письменно. Осипов сделал штурманские и другие расчеты, а я подробно описал, так сказать, технологию боевой работы: подход к цели, поиск цели, построение атаки, последовательность огня (бомбы, эресы, пушки, пулеметы), оборону боевых порядков от истребителей и зенитной артиллерии, сбор после боя и возвращение домой. Получился целый труд - 55-60 страниц машинописного текста со схемами, чертежами, расчетами.

Принесли мы его Горлаченко. Изучив его, комкор поблагодарил нас и утвердил работу в качестве "учебного пособия для летчиков частей 3-го ШАК".

Несколько слов в связи с этим и о контроле нашей боевой работы.

В 1941 году - по понятным причинам - нам было не до контроля: мы отступали, и я не знаю случая, где этим делом занимались бы всерьез.

Но в 1942 году нас, командиров всех рангов, уже все более и более стал занимать этот вопрос. Мы летаем, бомбим, стреляем, несем потери. Каков же результат наших боевых полетов? А какой урон наносят противнику наши налеты? Именно в 1942 году начали создаваться пункты наведения (ПН), где были авианаводчики. Основное назначение их - обеспечение непосредственного взаимодействия групп штурмовиков с наземными войсками. Они помогали группам выходить на цель, предупреждали о появлении истребителей противника. Они же давали и общие данные об эффективности ударов. Именно общие данные, ибо цели от ПН находились в пяти - семи километрах и далее. Однако и это уже хоть какой-то, но контроль.

В 1943 году функции пунктов наведения расширились, на них уже находились не авианаводчики, а ответственные командиры. А когда там разместились командиры дивизий [112] или их заместители с оперативными группами, они стали именоваться ПКП (передовой командный пункт). Широкая сеть ПКП была материальной основой взаимодействия штурмовиков с сухопутными войсками. ПКП и их роль все время росла. Идея создания такой сети управления на поле боя также принадлежала Главкому ВВС А.А. Новикову.

Но уже в 1943 году этого контроля оказалось недостаточно. И тогда на самолеты принялись устанавливать аэрофотоаппараты.

К сожалению, не все поддавалось в нашей боевой работе контролю. Технология боевого полета не только сложна, но и совершенно индивидуальна для каждого человека. Опытный командир хорошо знает своих летчиков и по профессиональным возможностях, и по морально-психологическому состоянию. В соответствии с этим он подбирает и группы и ведущих - конкретно для поражения тех или иных целей. Все это делалось в интересах победы над сильным соперником, и единственным контролем многих тех дел оставались личные свидетельства очевидцев, их память сердца...

Такой вот пример. Противник зенитным огнем разбил мотор штурмовика. Самолет сел на территории, занятой противником. К экипажу бегут немцы. Вот-вот схватят летчика и стрелка. Тогда группа, в которой шел подбитый самолет, становится в круг над ним и огнем из пушек и пулеметов задерживает приближение немцев к экипажу. Экипаж, конечно принимает меры: уходит от самолета, прячется в складках местности и кустарнике, готовится к самому худшему... Но вот от группы отделяется боевая машина и идет на посадку рядом с подбитым самолетом. Под огнем, иногда прямо под носом противника, вырывает бесстрашный пилот своих боевых друзей. А группа, кружившаяся над местом вынужденной посадки, прикрывает, защищает самолет с двойным экипажем, и все возвращаются домой.

Спасти друга, рискуя жизнью, - это подвиг. Он имеет свою историю, начало которой во временах гражданской войны, а продолжение - в боях над Халхин-Голом.

Однажды был подбит самолет командира полка майора Забалуева. Он произвел посадку на территории, занятой японцами. Тогда летчик Грицевец сел рядом, взял командира на свой одноместный истребитель и взлетел.

В финскую войну противник подбил самолет Р-5 командира группы капитана Топаллера. С территории, [113] занятой финнами, его вывез старший лейтенант Летучий. Топаллер в полете держался руками за стойки крыльев, лежа на крыле самолета. Был большой мороз, и он обморозил руки. В печати, помню, появились статьи, рассказы и очерки под заголовком "Руки Топаллера". Мы, курсанты, много раз перечитывали их и восхищались подвигом наших старших товарищей.

Всего за время финской войны было зафиксировано 11 таких случаев.

В годы Отечественной войны верность войсковому товариществу, традиции спасения экипажей проявили себя наиболее ярко. При разных обстоятельствах, но подобным же образом спас летчик Павлов дважды Героя Советского Союза М.С. Степанищева, а летчик Берестнев - дважды Героя Советского Союза Л.И. Беду.

В марте 1943 года на боевое задание ушла группа 503-го штурмового полка. Вел ее лейтенант Демехин. Крепко ударили тогда по вражескому аэродрому, но на обратном пути штурмовики заметили, что в нескольких километрах о аэродрома противника сел кто-то из истребителей сопровождения. К месту посадки уже спешили гитлеровцы. И вот штурмовики решили спасти друга. Младший лейтенант Милонов выпустил шасси и пошел на посадку. Внизу перепаханное поле. Самолет немного пробежал и, резко развернувшись влево, остановился - спустило простреленное фашистами левое колесо. Взлет на таком самолете, понятно, исключался. Летчики, которые кружились в воздухе, поняли, что в беде оказались уже два экипажа, что было делать? И вдруг по радио передал кто-то: "Иду на посадку. Прикройте." Это был лейтенант Демехин. Он приземлился вблизи двух самолетов. Но его машина застряла в размокшей пашне. Неимоверными усилиями летчика и стрелка удалось выкатить тяжелую машину на проходящую рядом дорогу. Можно взлетать. Но их догоняют трое немецких всадников, совсем рядом пехота врага. Огонь воздушного стрелка задержал врага. А тем временем все - и истребитель, и экипаж Милонова сели, кто куда мог в самолет, воздушные стрелки Разгоняев и Хирный приспособились на подкосах стоек шасси. Мгновение - и штурмовик Демехина взлетел над ошалевшими немцами и взял курс домой.

Когда Демехина спросили, как он оценивает свой подвиг, он сказал: "Говорят, что я совершил подвиг. По-моему, я только выполнил солдатский долг..." [114] В Великую Отечественную Войну подобных героических эпизодов было немало. Летчики помнили заповедь Суворова: "Сам погибай, а товарища выручай". А еще по этому поводу есть хорошие стихи Твардовского:

У летчиков наших такая порука,
Такое заветное правило есть.
Врага уничтожить большая заслуга.
Но друга спасти - это высшая честь.

Вряд ли что еще можно к этому добавить...

В конце октября 1943 года успешное выступление войск Брянского фронта завершилось у реки Сож. В том же месяце Ставка преобразовала управление Брянского фронта в управление Прибалтийского фронта и переместила его на новое оперативное направление. Туда же были отправлены некоторые части и соединения расформированного фронта, а в их числе и наш 3-й штурмовой авиакорпус. Его расположили в полосе между войсками 1-го и 2-го Прибалтийских фронтов, и штурмовики корпуса сначала действовали в интересах обоих фронтов, а вскоре корпус полностью передислоцировался на 1-й Прибалтийский фронт.

Перелет был сложный. Мы заняли полевые аэродромы вокруг Торопца и Старой Торопы. Затем передвинулись в район, который у местных жителей называется Жижицкие озера. Летали и наносили удары в районе западнее Великих Лук, станции Новосокольники, Невель.

Однажды нам со штурманом Корпуса Осиповым поручили отвести на У-2 важные документы командиру 307-й штурмовой дивизии полковнику Кожемякину. Мы прибыли на площадку эскадрильи связи корпуса. Техник доложил о готовности самолета. А было раннее-раннее утро. Темно. Но время, как говорится не терпит проволочек. Поэтому я вырулил и взлетел.

На высоте 30-40 метров мотор начал чихать и давать перебои в работе. Меры, принятые мной не дали результата: мотор терял мощность, самолет - скорость. А кругом лес. Взглядом я поймал большое светлое пятно в том лесу и нацелился на него для посадки.

Снижаясь, убедился, что это полянка, но вдруг вспомнил, что через нее идет дорога с кюветами и телефонными столбами... Не помню уж, как и что я тогда сделал. Но вот самолет остановился, мы с Осиповым вышли из самолета, и тут нас охватила оторопь. Оказалось, что [115] поднырнули на штурмовике под провода на столбах, колеса коснулись земли прямо за кюветом, а костыль задел край дороги. Да, еще. Остановились в трех-пяти метрах от вековых деревьев. Слава богу, ни на переживания, ни на анализ происшедшего времени у нас тогда не было. Бегом возвратились в эскадрилью. Коротко рассказали, что и где произошло, взяли другой самолет и доставили пакет командиру дивизии.

Вечером я докладывал командиру об утреннем происшествии. Горлаченко мне говорит:

- Взлететь оттуда, куда ты сел, Иван, невозможно. Пришлось разобрать самолет и перевезти его по частям.

Присутствующий по этом инспектор технике пилотирования корпуса Знатнов заметил:

- Да, Пстыго всю аэродинамику опрокинул. Сел там, где теоретически сесть невозможно!..

Однако переговорили - и за дело. Долго рассуждать по таким случаям в войну не приходилось. Каждый день приносил что-то новое. Боевое напряжение не давало рефлексировать да углубляться в психологию поступков и действий. Но случалось иной раз и призадумываться серьезно.

В конце ноября меня вызвал генерал Горлаченко. Гляжу, в кабинете вместе с ним сидят начальник штаба полковник П.Г. Питерских и начальник политотдела М.А. Моченков. Представляюсь, как положено, и перебираю в уме6 не сделал ли чего предосудительного в последнее время. Но, замечаю, глядят на меня доброжелательно, а командир корпуса обращается уважительно и почти неофициально:

- Иван Иванович, командир 893-го полка уходит. Командование корпуса предлагает вам занять его место. Как?..

Такого оборота я, право не ожидал. Начальником воздушно-стрелковой службы дивизии и помощником командира корпуса этой службы я был, с задачами и обязанностями вроде бы справлялся, но полк...

Горлаченко тогда и спрашивает с улыбкой:

- Что, напугался?

А я это слово органически не переношу. И во мне мгновенно вспыхнул протест, прежде всего против самого этого слова.

- Нет, - ответил комкору. - Я не напугался.

- Ну вот и хорошо, - заключил Горлаченко. - Завтра убыть в полк и вступить в командование. [116] Признаться я всегда смущался новых назначений, повышений в должностях. В 1940 году еще совсем молодым летчиком был назначен командиром звена, после гибели комэска Янченко стал командиром эскадрильи. Груз ответственности рос, но с делом я как-то, очевидно, справлялся. И вот назначение на пост командира полка. Здесь многое смущало. И прежде всего возраст. Мне 25 лет, а ведь в полку было немало людей значительно старше меня. Смущало и большое полковое хозяйство. Но служба военная, говорят, тем и хороша: что приказано - исполняй.

На следующий день на своем самолете я вылетел в полк. Командир дивизии полковник Кожемякин, прибыл на наш аэродром, видимо, для сокращения процедуры представления, и в своем коротком выступлении сообщил будущим сослуживцам о том, о чем обычно сообщают в подобных случаях.

- Полку предстоит напряженная боевая работа, - закончил он свою речь, и я спросил у комдива разрешения сегодня же повести группу на задание.

В тот день, помню, мне удалось сделать два боевых вылета.

Мы нанесли противнику эффективные удары без потерь своих самолетов, и только вечером я познакомился со штабом и руководящим составом 893-го полка.

И понеслись дни за днями. Забот было немало: люди, полеты, техника, хозяйство, аэродром, погода, боеприпасы.

Устанавливаем такой порядок. Боевые задачи, которые предстоит решать завтра, основательно прорабатываем заранее, вечером. Подбираем группы, назначаем ведущих. Думаем о средствах поражения, то есть какие бомбы брать, а эрэсы и пушки всегда с нами. Разрабатываем маршрут, обговариваем высоту полета, боевой порядок на маршруте и при атаке целей. Возможная встреча с истребителями врага, противозенитный маневр и борьба с зенитками противника - все входит в круг вопросов на вечерних посиделках. И только решив эти вопросы, расходимся отдыхать.

Как-то в довольно позднее время заглянул ко мне замполит полка майор А.М. Лагутин и обрадовал:

- Иван Иванович, люди вам верят. С настроением [117] летают. Сам слыхал, мол, с этим командиром до Берлина дойдем.

- А что, - говорю, - разве мы остановимся на полпути? До Берлина, непременно до Берлина!

В дальнейшем взаимопонимание между мной, моими заместителями и личным составом хуже не стали. Особенно доверительные отношения складывались с летчиками - эти сразу меня поняли.

Полагаю, одним из совершенно необходимых качеств командира является требовательность. Требовательность, прежде всего, к себе. Командир должен в совершенстве знать свое дело, отлично летать, быть рачительным хозяином. Не хвастаться успехами, не унывать при неудачах. "Делай как я!" - лучший девиз командира, но право на этот девиз надо заслужить.

Верно говорил Суворов: "Прежде чем повелевать, научись повиноваться!" Строгость должна быть справедливой. Строгость за дело и для дела. Ни при каких обстоятельствах командир не может быть капризным, несправедливым. Конечно строгий спрос мало кому нравится, но ведь на мягкости да на жалости военную службу не построишь, успеха в бою не добьешься.

Не раз потом слышал, что, мол, Пстыго строгий командир. Мне трудно судить об этом, но я никогда ни себе, ни подчиненным не позволял не выполнять распоряжение, требование, не говоря уж речи о приказе. Словом, в полку кое-кому не понравилась моя требовательность и строгость. Но со временем всю встало на свои военные места. И скептики, и ворчуны, и маловеры сдались. Я оставался сторонником простого правила: каждый должен делать свое дело, и делать его наилучшим образом. Народная мудрость по этому поводу гласит: " Если дело заслуживает того, что бы его делать, то оно прежде всего заслуживает, чтобы делать его хорошо".

А у нас было святое и правое дело - бить врага до полной победы!

Но командиру безразлично ли какой ценой будет добыта эта победа? Нет. Искусство командира, его зрелость как раз и объясняется достижением побед наименьшей ценой, наименьшими потерями при прочих равных условиях. Поэтому, как подсказывал опыт, командир и его штаб должны пользоваться двуединым метолом изучения и познания действительности - анализом и синтезом.

Зимой 1944 года мы участвовали в так называемых частных операциях. Скажу прямо, мне они были не по [118] душе. Успех достигался малый, если только он вообще был. Ну заняли войска высоту, какой-то рубеж. Может это и хорошо, но мы то этого не ощущали. А потери несли значительные. Почему? Потому что к частным операциям и подготовка не та, и взаимодействие воинское в ходе их не то, что в крупных операциях.

В одном из боевых вылетов мы довольно удачно начали штурмовать противника, и он залег в укрытии. И вот видим, как наша пехота-матушка, воспользовавшись замешательством врага, поднялась в атаку. Это вдохновило нас, летчиков. Мы перестроились в круг и стали методично давить врага: сначала сбросили бомбы, потом эрэсы, заработали пушки, пулеметы. Прижали к земле гитлеровцев, не дали вести организованный огонь, и наши войска взяли рубеж. Успех, конечно, не так уж велик, но для командира того стрелкового полка, может и стрелковой дивизии, важный.

На другой день появился приказ, в котором вчерашний боевой вылет и наше взаимодействие с пехотой были поставлены в пример. Мы провели у себя подробный разбор вылета для закрепления опыта подобного взаимодействия. И так, надо сказать, и рождалось то, что было нужно на войне.

Я часто ставил себя на место пехотинца. Нам было тяжело. А как пехоте? В одной шинели, валенки - и те не у всех, чаще ботинки с обмотками, когда мороз тридцать-тридцать пять градусов! Хлеб замерзал. Каша стыла на ходу. Сколько же при этом наш солдат вытащил на себе пушек, автомашин! Сколько на себе, буквально на горбу, перенес грузов, боеприпасов!

Сейчас, по прошествии многих десятилетий, думаешь о тех давних военных годах и невольно понимаешь, что мы практически всю войну учились - учились воевать.

И 1943 год прошел наряду с боевыми действиями в учебе. Я старался учить своих подчиненных - внимательно следил за действиями каждого летчика в полете, подмечал недостатки, потом объяснял, как лучше от них избавиться. Делая это, стремился, чтобы летчик хорошо понял и глубже осознал то, о чем идет разговор. Воспитывал в нем способность мыслить, анализировать бой, делать из участия в нем практические выводы.

Однажды мой заместитель майор Сухих повел группу - одиннадцать самолетов - на подавление артиллерийских [119] и минометных батарей противника. Группа вернулась и Сухих доложил, что здание выполнено. Вдруг, через некоторое время начались неприятные разговоры: кто-то ударил по своим войскам. На войне и такое бывало. Подозрение упало на группу Сухих.

В полк прилетели штурман армии полковник Голиадзе, штурман корпуса подполковник Осипов. Голиадзе с чисто грузинским темпераментом пристал ко мне и майору Сухих прямо-таки с ножом у горла, требуя признания, что удар по своим нанесла группа нашего полка. Положение надо сказать, складывалось критическое. А тут еще, не дожидаясь конца расследования, командующий воздушной армией генерал Папивин телеграммой объявил, что удар по своим нанесла группа 893-го полка. Командира полка, то есть меня, предупредили о неполном служебном соответствии за низкую боевую выучку группы, а ведущий группы майор Сухих был отстранен от занимаемой должности, его предавали суду военного трибунала.

- Ну вот, пока мы расследовали, командующий виновников нашел сам, - заключил Голиадзе.

Собрали всех летчиков. Сухих переживал, но самообладания не потерял и клятвенно заверил, что удар нанес там, где ему было указано. Все летчики подтвердили это. Однако их заверения всерьез не воспринимались. Голиадзе уже собрался улетать, когда Осипов несколько несмело спросил:

- А летчики разве не фотографировали результаты удара?

Тут разом заговорили Жучков и Пунтус, что, конечно, фотографировали, что это они сделали.

Срочно отправили машину в штаб дивизии - он находился в километре от аэродрома. Оттуда из фотолаборатории привезли фотопланшет. Начали тщательно привязывать планшет к полетной карте, определять точное место удара. Помню, к нам приехал и командир дивизии Кожемякин. И в результате все вскоре убедились, что группа Сухих ударила по заданной цели, по противнику. Более того, летчики действовали исключительно точно и эффективно и поразили три или четыре батареи противника. Наиболее четкий планшет оказался у Жучкова.

Голиадзе уже в добром тоне тогда заключил:

- Командир полка, что ты наделал? Я думал, что нашел виновников, а вы мне здесь опрокинули все. Теперь опять мотаться - искать виновников!.. И уже [120] серьезно, как вывод - всем летчикам: - Убедились, что такое фотоконтроль? Он вас спас...

Командир дивизии провел обстоятельный разбор того случая. А на второй или третий день мы получили телеграмму, которая исправляла ошибку, - наказание отменялось. Теперь генерал Папивин объявлял всем летчикам благодарность за умелые боевые действия, а майора Сухих приказал представить к награде. Мне, как командиру полка, он объявил благодарность - за хорошую боевую выучку летчиков.

С тех пор фотоконтроль результатов боевых действий в полку, да и во всей дивизии стал законом.

Всем летчикам приносил неприятности огонь зенитной артиллерии противника - и истребителям, и бомбардировщикам. Но наибольшую опасность он представлял для нас, штурмовиков, мы действовали на малых высотах и над целью находились не пролетом, а довольно долго. Противник вел огонь по штурмовикам из всех видов зенитной артиллерии, наиболее опасен был огонь автоматических 20-миллиметровых пушек "Эрликон".

После многих потерь мы, однако, научились локализовать, уменьшать опасность поражения. Существовало два способа борьбы с зенитной артиллерией: первый - уклониться от него, то есть маневрировать, второй - уничтожить батарею противника своим огнем. Мы пошли по пути сочетания их. О маневре уже говорилось. А вот подавлять, уничтожать зенитки оказалось не так просто. Обучать этому всех наших летчиков мы начали на полигоне. А при боевых вылетах подавление зенитной артиллерии поручали только наиболее подготовленным и умелым.

Пары подавления обычно шли на флангах боевого порядка всей группы штурмовиков. Обнаружив зенитки - в основном по огню, - эти пары устремлялись на батареи и с помощью эрэсов, пушек и пулеметов заставляли противника замолчать.

Нередко складывалась дуэльная обстановка - когда батарея противника вела огонь по штурмовикам, а штурмовики пикировали на батарею. Тут уж - кто кого! Побеждал тот, у кого нервы крепче, больше выдержки. И разумеется, кто лучше умел стрелять.

Нам, штурмовикам, было ясно: разбить батарею - это значит, с боевого курса на пикировании ни в коем случае [121] не сворачивать. Отвернешь врага не уничтожишь, а он тебя может сбить. Поэтому собрался с духом, зажал нервы в кулак - пикируешь, прицеливаешься, на определенной дистанции открываешь огонь и бьешь противника в упор. Боевой азарт велик, но зарываться нельзя. Надо в доли секунды вывести самолет из пикирования. На выводе из пикирования перегрузки очень большие - четырех-пяти и более кратные. Скажем, если твой вес равен шестидесяти килограммам, то при пятикратной перегрузке он будет равен тремстам.

Настоящими мастерами уничтожения зениток были у нас летчики Лазарев, Лобанов, Богданов. Но наибольшего совершенства в этом деле достигли Остропико и Сукосьян. Они каким-то особым чутьем определяли батарею, выходили в расчетную точку, переходили в пикирование парой и, как правило, за один заход или поражали или подавляли огонь зенитной артиллерии.

Март сорок третьего принес немало хлопот с аэродромами. Полевые аэродромы вышли из строя, летали лишь со станционарных - и мы ., и немцы. И вот на одном из них - Идрицком, скопилось до ста двадцати самолетов. Используя взлетно-посадочную полосу с твердым покрытием, немцы вели активную боевую работу и основательно беспокоили наши войска.

В середине марта в корпус, помню, прилетел заместитель командующего ВВС Красной Армии генерал-полковник Г.А. Ворожейкин. Он собрал руководящий состав корпуса, командиров полков и поставил задачу: нанести штурмовой удар по аэродрому Идрица.

- Разгромить это осиное гнездо поручается вам, товарищ Горлаченко, - обратился он к командиру корпуса. - Действовать надо всем корпусом. Кто поведет на задание такую армаду?

Наступила пауза.

Ворожейкин хитро прищурил глаза, не отрывая взгляда от комкора.:

- Сам -то небось давно уже не летаешь?

- Давненько, - смущенно ответил тот.

- Кому мы тогда поручим это дело? Здесь нужен ведущий с хорошим боевым опытом вождения больших групп.

- Есть такой ведущий. Майор Пстыго.

- Кто такой? [122]

Я встал.

- Он недавно назначен командиром 893-го полка, - пояснил Горлаченко. - Бывший боевой комэск. Под Сталинградом водил на задания и большие группы. Опыт есть.

- Хорошо, останутся командование корпуса, дивизий, и вы, товарищ Пстыго. Остальные могут быть свободны, - объявил Ворожейкин.

Мы остались в избе.

- Подсаживайтесь поближе, - пригласил меня Ворожейкин к столу. - С аэродромом Идрица знакомы?

- Вблизи летать приходилось, но изучить надо досканально.

- Тем лучше. - Ворожейкин взял лист бумаги, карандаш и начал уверенно рисовать, показывая, что вопрос, о котором идет речь, он хорошо изучил в деталях.

- Аэродром расположен вот так, - Ворожейкин показал на рисунке. - Здесь у них стоянки. А в этих местах располагаются зенитные батареи. На штурмовку, я думаю, надо заходить отсюда. - Карандаш Ворожейкина чертил на листе стрелы. -Главное, точно вывести группу на цель. Иначе получится не удар, а холостой выстрел...

После получасовой беседы Ворожейкин удовлетворенно отметил:

- Задачу, я чувствую, вы усвоили. - И он улетел. А мы принялись за подготовку.

На задание планировался вылет всего штурмового корпуса. Нас должна была сопровождать истребительная авиадивизия из корпуса генерала Белецкого, и мы тщательно формировали группы, распределяли задачи, продумывали вопросы взаимодействия.

Первый день прошел в напряженном ожидании. Однажды даже поступила команда на взлет, "илы" уже вырулили на летное поле, но тут же последовал отбой.

Просидели в ожидании команды и второй день.

А на третий вновь прибыл Ворожейкин.

- Понимаете, - объяснил генерал, - как только штурмовики выруливают на взлет, вражеские самолеты с аэродрома поднимаются в воздух. А какой смысл бить по пустым стоянкам? Мы вот что сделаем: повесим над аэродромом разведчиков. И постараемся выбрать момент, когда вражеские машины будут на базе заряжаться. Вот тогда и ударим!..

На следующий день поступила команда на взлет. И ее не отменили. Мы построили группу, она получилась [123] внушительной - более сотни штурмовиков! - в колонну звеньями. Такой строй создавал хорошие условия для маневра. Мое ведущее звено летело на высоте 2400-2500 метров. Следующие за ним звенья располагались ниже друг друга лесенкой. Замыкающие группы следовали таким образом на бреющем полете. Штурмовиков сопровождали истребители дивизии Китаева. Они шли выше нас, а сам комдив летел восьмеркой над моим звеном. При подобном строе вражеские истребители лишались своего козыря - атаковать с излюбленной позиции: сзади и снизу, поскольку их встречал мощный и, главное, плотный огонь штурмовиков. А сверху был надежный щит истребителей.

Время для штурмовки, как впоследствии оказалось, было выбрано очень удачно. Бомбардировщики только что возвратились на аэродром.

- Цель видите? - запросил я ведущих групп, не выпуская из поля зрения заходящие на посадку "юнкерсы".

Мне ответили, что видят.

- Перехожу в пикирование, - сообщил я, сбросил крупнокалиберную бомбу, обозначая цель, и в следующую же секунду подал команду: - Действуйте!..

Началась штурмовка. Каждое звено заходило на свою, заранее намеченную цель и атаковало ее. Зенитные батареи противника открыли огонь, но их тут же атаковали специальные экипажи штурмовиков, выделенные на подавление огневых средств.

Я вырвал машину из крутого пикирования, прошел за аэродром - километров десять - и, развернувшись, внимательно оглядел строй, внес по радио необходимые коррективы.

На обратном пути - снова штурмовка. К Идрице тогда подошли вызванные уже с соседних аэродромов истребители противника. Они попытались было пробиться к штурмовикам, но не смогли. Истребители прикрытия атаковали их, несколько "мессеров" сбили, а остальных разогнали.

Аэродром был объят огнем. Горели вражеские самолеты, склады с горючим, аэродромные постройки...

После возвращения домой я доложил о результатах штурмовки находившемуся на аэродроме генералу Ворожейкину.

- Ты знаешь, что ты наделал? - обратился ко мне Горлаченко.

Я встревожился: неужели во время налета случилась [124] какая-то неприятность? Но в следующую минуту лицо Горлаченко расплылось в улыбке, и он крепко пожал мне руку:

- Поздравляю с большим успехом! Вы, как ведущий, достойны награждения орденом.

И через несколько дней Ворожейкин вручил мне орден Александра Невского.

Штурмовка оказалась исключительно удачной. В группе, вылетевшей на задание, в каждой эскадрилье был один штурмовик с установленным на нем фотоаппаратом. Штурмовики вели съемку с различных точек. Когда составили единый планшет из полученных фотоснимков, то убедились, что урон врагу был нанесен огромный. О нем шел непрерывный доклад. Сначала сообщалось, что уничтожено сорок самолетов, потом - пятьдесят. Решили запросить партизан, которые бы подтвердили данные. Они прислали донесение, где было указано, что уничтожено шестьдесят самолетов.

- Поживем, - усмехнулся Горлаченко, читая донесения, - и эта цифра будет расти. - Потом подумал немного и добавил: - У партизан, пожалуй, наиболее точные сведения...

О штурмовке Идрицкого аэродрома тогда рассказали многие фронтовые газеты. А бои местного значения становились все реже. Войска противника перешли к активной обороне. Закончились и наши боевые действия на 1-м и 2-м Прибалтийских фронтах. Вскоре мы перелетели на 3-й Белорусский в состав 1-й воздушной армии, которой командовал генерал Т.Т. Хрюкин, и начали готовится к боевым действиям за освобождение Белоруссии. [125]

Дальше