Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На северо-западе

В августе 1942 года я получил назначение на Северо-Западный фронт заместителем командующего 6-й воздушной армией. Прилетаю на аэродром Макарове, вблизи которого размещался штаб. Там как раз находился сам командующий генерал-майор авиации Даниил Федорович Кондратюк.

О нем я многое узнал еще в Москве, в штабе ВВС. Говорили, что Кондратюк в короткий срок сумел сформировать армию, части ее уже отличились в боях. Товарищи подчеркивали, что командующий - человек беспокойный, почти все время проводит на аэродромах, ввел немало новшеств в боевой работе, армию держит в крепких руках. Приятно было сознавать, что доведется работать с таким человеком.

Познакомились, разговорились.

- Пока у нас затишье, - сказал Кондратюк. - Но скоро наступит горячая пора. Так что вовремя прибыли. А сейчас пойдемте знакомиться с полками.

Генерал был невысокого роста, кряжист, подвижен. Размашисто шагая по травянистому полю аэродрома, он тут же увлек меня на командный пункт одного из полков. Командующего интересовало буквально все: в каком состоянии самолеты, что нового узнали воздушные разведчики о противнике, где хранятся боеприпасы и горючее, подыскали ли хорошего повара для летной столовой, какие выводы сделала летно-тактическая конференция части и т. д. На основе опыта, полученного в воздушных боях, он сам составлял памятки для истребителей, штурмовиков, бомбардировщиков, настойчиво внедрял в жизнь все новое, что рождалось в ходе боев. Энергия у генерала била, что называется, ключом. [153]

В тот же день командующий представил меня руководству армии. Хорошее впечатление произвел начальник штаба полковник Стороженко Василий Васильевич. Сухощавый, среднего роста, он имел отменную выправку, чем подавал пример другим, строго следил за дисциплиной и порядком в штабе армии, был аккуратен и исполнителен в работе. Я не слышал, чтобы он на кого-либо повысил голос, но можно было не сомневаться, что решения, принятые командующим, будут вовремя доведены до войск и выполнены. За этим начальник штаба следил строго.

Начальником оперативного отдела был полковник Кадазанович Василий Аркадьевич, пожилой образованный командир, служивший еще в старой армии. Любой из работников штаба мог позавидовать культуре в его работе. Документы, разрабатываемые Кадазановичем, отличались четкостью изложения, ясностью мысли. Кадазанович обладал аналитическим умом и из массы боевых донесений мог быстро выделить главное, на чем надо сосредоточить внимание именно сегодня, дать свои толковые рекомендации.

Похвальной расторопностью обладал инженер-полковник Кобликов Владимир Николаевич, главный инженер армии. В штабе он появлялся лишь за тем, чтобы подписать скопившиеся за день бумаги и получить указания командующего. Все остальное время пропадал на аэродромах. Проводил занятия с летчиками по технике, помогал инженерам частей и дивизий поддерживать в исправном состоянии самолеты и их вооружение, вникал в работу ремонтных предприятий. Так же, как командующий, главный инженер был богат на техническую выдумку, смело осуществлял различные эксперименты, способствующие повышению боевых возможностей самолетов.

В то время воздушная армия испытывала большой недостаток в запасных частях. Получали мы их в мизерном количестве. А самолеты должны летать. Как быть? Не надеясь на спасительную силу заявок, Кобликов садился в самолет и летел к снабженцам. И не было случая, чтобы главный инженер возвращался с пустыми руками. Характер у него напористый. От такого человека просто не отмахнешься. Он своего добьется.

Умел он использовать и внутренние возможности. Кобликов взял на учет всех умельцев, опытных специалистов [154] авиационных мастерских и заставил их изготовлять детали, в которых ремонтники испытывали нужду.

День Победы Владимир Николаевич встретил в 6-й воздушной армии. После войны он долгое время возглавлял инженерную службу ВВС.

Очень трудный и беспокойный участок работы выпал на долю генерал-майора авиации Казакова Петра Григорьевича. В его ведении находилась вся тыловая служба армии. Тут и забота о состоянии аэродромов, обеспечение горючим и боеприпасами, организация питания и вещевого снабжения, удовлетворение многих других бытовых нужд войск. В условиях, в которых приходилось решать эти задачи, было очень трудно. Взять хотя бы дороги. Зимой они занесены снегом, весной и осенью представляли сплошное болото, где безнадежно застревали автомашины, с трудом проезжали подводы. Тыловые подразделения часто оказывались разбросанными на 300-500 километров друг от друга. И все же хозяйственники под руководством П. Г. Казакова и в этих труднейших условиях находили выход. Боевые части почти ни в чем не испытывали недостатка.

Тут, конечно, нужно сказать доброе слово и о его помощниках, проявлявших в работе инициативу и разворотливость. Я имею в виду Е. А. Адорова, П. П. Запольского, А. П. Лебедева, В. К. Свешникова, М. П. Мироновича, Д. А. Ершова, А. Я. Стуруа, Н. Д. Кузнецова, Н. М. Шопина и других,

Весной 1943 года Казакова, получившего новое назначение, сменил генерал-майор авиации Семенов Иван Иванович, старейший работник войскового тыла. Я не сразу признал в нем своего ученика, которого в 30-х годах, в числе слушателей Военно-воздушной академии, обучал пилотажу на самолетах. С тех пор столько лет прошло. А он, оказывается, хорошо помнил меня и был рад встрече с бывшим инструктором. Авиационный тыл под руководством И. И. Семенова работал бесперебойно.

Разведку армии возглавлял подполковник Прусаков Георгий Кириллович - опытный воздушный следопыт. Поэтому штаб всегда располагал необходимыми сведениями об обороне противника, его аэродромах. Это позволяло нам принимать обоснованные решения, обеспечивать разведывательной информацией наземные войска. [155]

После войны Г. К. Прусаков более десяти лет вол курс авиационной разведки в Академии Генерального штаба, написал немало научных трудов.

Заместителем командующего армией по политической части был ветеран Вооруженных Сил бригадный комиссар Машнин Иван Васильевич. С первой же встречи он располагал к себе простотой обращения, чуткостью и вниманием, был по-партийному принципиален. Ни один вопрос, касающийся боевой деятельности войск, воспитания и обучения личного состава, не решался без его участия. Иван Васильевич зарекомендовал себя как пламенный пропагандист идей партии, отменный организатор.

Жаль, работать с ним довелось недолго. Вскоре Машнин получил другое назначение, а его место занял полковой комиссар Выволокин Андрей Федорович, с которым я был знаком еще по службе в Киевском особом военном округе. В частях его уважали, обращались к нему по любому житейскому вопросу. Он эти просьбы не оставлял без внимания. Выволокин любил беседовать с людьми, знал, кто чем живет. А ведь знать настроение людей - для политработника очень важно. Тогда и политработу строить легче, она будет конкретной и действенной.

С первых же дней мы быстро сошлись, а потом и подружились с начальником политотдела армии полковником Я. И. Драйчуком. Выходец из бедной белорусской крестьянской семьи, Яков Иванович прошел нелегкую жизненную школу, обладал ясным практическим умом и природным юмором.

В свое время Драйчук был организатором колхозов в родных краях, секретарем партийной ячейки, а впоследствии ответственным работником в аппарате ЦК КП Белоруссии.

До войны Драйчук окончил школу летчиков. Сочетание богатого опыта партийной работы и глубокого знания летного дела создали ему в армии прочный авторитет. Драйчук знал всю подноготную жизни авиаторов, и некоторые командиры, отмечая это качество начальника политотдела, иногда шутили: «Старого воробья на мякине не проведешь». Разумеется, говорилось это с чувством большого уважения к Якову Ивановичу.

Драйчук отличался добротой и отзывчивостью. Что же касается принципиальных вопросов, тут от партийной линии не изменял никогда. Поело войны Яков Иванович долroe [156] время болел. Сейчас он в отставке, имеет воинское звание генерал-майор авиации, живет в Подмосковье. Любовь к людям, желание помочь им он сохранил на всю жизнь. Драйчук подарил своим землякам огромную библиотеку, насчитывающую 22 тысячи книг. Позже он пополнил ее еще тысячей с лишним томов. На титульных листах книг красуются автографы писателей, космонавтов и других известных людей нашей страны. Имя Я. И. Драйчука навечно занесено в Книгу почета и славы Славгородского района Могилевской области, где он родился.

Значительный вклад в успешную работу авиационных частей внесло руководство аэродромного строительства и личный состав отдельных инженерно-аэродромных батальонов. Армейский коллектив аэродромщиков в первые годы войны возглавляли полковник А. А. Гуринов, полковник В. А. Мясков, а затем способный организатор и опытный специалист инженер-майор В. А. Рабинович. С ним мы встретили День Победы. Рабинович внес немалый вклад в организацию и становление военно-воздушных сил Войска Польского.

В ходе войны новые полевые аэродромы требовалось часто создавать за сутки, а то и за одну ночь. А техникой в те годы мы были не богаты. Трактор, деревянная волокуша, железная лопата и еще кое-что, изобретенное самими - вот и все, чем располагали тогда аэродромщики. Но Рабинович на это не жаловался. Он понимал, что промышленность в то время не могла дать большего. Ее усилия были направлены главным образом на производство самолетов, танков, пушек и других орудий войны. Потому Рабинович приучил подчиненных обходиться тем, что имелось. Выручали, кроме того, природная сметка и изворотливость воинов.

Создать аэродром за одну ночь... Это, конечно, чудо. Но свершалось оно не по мановению волшебной палочки. Аэродромы создавались упорным трудом людей.

А сколько труда вкладывали в нашу общую боевую работу военные медики. Особенно трудно пришлось им в первый год войны. Не было достаточного опыта организации медицинского обеспечения в полевых условиях, не было и нужных кадров. Все осложнялось тем, что воздушная армия не располагала своими медицинскими учреждениями и врачами-специалистами. Раненых и больных приходилось отправлять в госпитали наземных войск [157] и далее в тыл. По этой причине сроки лечения удлинялись, а многие летчики потом уже не возвращались в свои части. Надо было принимать какие-то решительные меры, чтобы сохранить за армией личный состав. И эту задачу успешно решила наша медицинская служба, которую возглавляли сначала полковник медицинской службы П. Л. Романович, затем П. Ф. Вахмянин, ныне кандидат медицинских наук. Благодаря их инициативе, предприимчивости в армии и районах авиационного базирования были созданы нештатные медицинские учреждения, куда и направлялся личный состав для оказания квалифицированной медицинской помощи.

Позаботились мы и о том, чтобы создать свои нештатные дома отдыха. Туда в первую очередь направлялся летный состав.

А эвакуация вынужденно приземлившихся или выбросившихся с парашютом летчиков, штурманов, воздушных стрелков? Этим также занимались медики. В каждом районе авиационного базирования были созданы нештатные группы розыска попавших в беду воздушных воинов в составе врача и фельдшера. Группам придавалась санитарная машина. Руководство розыском возлагалось на врача дивизии. В его распоряжение предоставлялся санитарный самолет.

Заниматься розыском экипажей в лесах и болотах Приильменья, в условиях почти полного бездорожья, было, конечно, нелегко. Но медики тем не менее справлялись с этой задачей успешно. Многие летчики, раненные в боях, добрым словом вспоминали чуткие руки опытного хирурга майора медицинской службы Евгении Исаевны Винокур, ныне преподавателя хирургической клиники Киевского медицинского института, молодого в то время хирурга капитана медицинской службы Арановича и многих других врачей и санитаров.

Толковые, старательные люди подобрались в штабе, политотделе и в других звеньях большого армейского аппарата. Каждый понимал, какое тяжелое испытание выпало на долю советского народа, и делал все, чтобы обеспечить победу.

Особой похвалы достойны наши связисты. Ведь связь - это поистине нерв войскового организма. Без хорошо налаженной связи невозможно управление войсками, а, следовательно, и обеспечение победы над врагом. [158]

Начальником связи армии работал подполковник Д. В. Хрусталев - опытный специалист, умелый организатор, прекрасный товарищ. Под его руководством связь штаба армии с частями и соединениями не знала перебоев. Позже его сменил на этом посту уже известный читателю майор Д. Г. Денисенко. Помощником начальника связи по радио был Р. С. Терский (ныне генерал-лейтенант авиации) - энергичный, эрудированный специалист, большой знаток своего дела. Ему, а также опытным связистам Н. С. Егорову, В. С. Колесникову, В. М. Лапшину, В. А. Павлову и другим мы обязаны тем, что созданные на фронте вспомогательные пункты управления боевой деятельностью авиации не знали перебоев в поддержании связи с частями, а также экипажами, вылетавшими на боевые задания.

Относительное затишье в боевых действиях на Северо-Западном фронте я использовал не только для знакомства с войсками и их боевой подготовкой, но и для личной учебы - решил по-настоящему овладеть самолетом-истребителем. Задача оказалась нелегкой. Новый самолет Як-7 не шел ни в какое сравнение с тихоходом И-16, на котором мне доводилось летать. Да и перерыв в полетах получился солидный. Поэтому учебу пришлось начинать, по существу, с азов.

Моим инструктором и наставником стал командир истребительной авиадивизии полковник Георгий Иванов. Интересно отметить, что человек этот никаких авиационных школ не кончал, специального летного образования не имел. Работал он начальником штаба полка в Забайкалье. Казалось бы, что еще надо. Совершенствуйся в этой области. Но Иванову захотелось во что бы то ни стало научиться летать. Он проявил огромное трудолюбие, настойчивость и в короткий срок овладел сначала истребителем И-15, а затем и И-16. Назначили его командиром полка, затем авиационной бригады, а на нашем фронте он уже командовал авиационной истребительной дивизией.

Летчик-самородок, прекрасный методист, он за недельный срок научил меня управлять истребителем Як-7, а позже и «аэрокоброй». Теперь я уже до тонкости знал не только бомбардировщики, на которых довелось летать многие годы, но и истребители. А ведь для авиационного командира, какой бы пост он ни занимал, профессиональная [159] подготовка является решающей. Отсюда его авторитет и сила влияния на подчиненных.

Прилетаю как-то на один из аэродромов, где стояли истребители. Аэродром был оборудован на лесной просеке и представлял собой как бы коридор, искусно укрытый от наблюдения с воздуха.

- Я «Орел-один», прошу посадку, - запрашиваю по радио. Встречает меня командир полка майор Терехин и спрашивает:

- Вы же бомбардировщик. Когда успели стать истребителем?

- Война всему научит, - в шутку отвечаю ему. - Спасибо полковнику Иванову. Он помог.

В подготовке молодых летчиков, которые в войну проходили ускоренный курс обучения, была одна, особенно уязвимая сторона: они не умели как следует стрелять. Вылетают, бывало, на боевое задание, весь боекомплект израсходуют, а ни одного самолета не собьют. Летчиков начинает одолевать сомнение. Может, вражеские самолеты так прочны, что их не берет ни пуля, ни снаряд? А может, наше оружие недостаточно эффективно? Некоторых из них стала одолевать робость, дрались они с опаской, а иногда даже возвращались на аэродром, не приняв боя.

Надо было это настроение в корне ломать, убедить людей, что от меткого огня истребителя и «юнкерсы», и «мессершмитты» горят, как спички. Вон их сколько опытные летчики вогнали в землю.

Поэтому, бывая у истребителей, мы главное внимание обращали на огневую подготовку, учили летчиков стрелять одинаково метко как по воздушным, так и наземным целям. Эта учеба велась параллельно с отработкой техники пилотирования и тактических приемов боя. Без этих компонентов, как известно, одна огневая выучка, даже доведенная до совершенства, не даст желаемого результата. Мы взяли за правило систематически проверять тактическую и огневую зрелость летчиков, а командирам дивизий приказали: если кто из них не отвечает предъявляемым требованиям - на боевые задания не посылать. Зачем нести лишние и неоправданные жертвы? А что значит для летчика сидеть на земле, когда другие воюют? У каждого есть гордость, самолюбие, перед командирами и товарищами стыдно. И люди, как говорится, в поте лица [160] зарабатывали право на бой с врагом, усиленно тренировались.

Повышение огневой и тактической выучки заметно сказалось на боевой деятельности частей. Летчики стали чувствовать себя смелее, увереннее, набирались опыта, не оборонялись, как это бывало раньше, а навязывали врагу свою волю. «Наступать, только наступать!» Этот девиз потребителей стал незыблемой основой в боевой работе не только авиачастей нашего фронта, но и Военно-Воздушных Сил в целом. На это были нацелены приказы, отдаваемые командованием ВВС.

Многое тут сделали и паши политработники. В беседах с летчиками, на партийных собраниях тема смелости, инициативы, дерзости в бою была главной. К этому же авиаторов все время призывала армейская газета.

Отмечались и некоторые организационные неполадки. Чаще всего истребители противника перехватывали паши бомбардировщики при возвращении их на аэродромы. В чем дело? Разобрались и выяснили, что бомбардировщики летают по одним и тем же маршрутам. Вражеские истребители и подкарауливали их, заранее появляясь в нужных районах. И уж совсем непригодной была практика освещения посадочной полосы при приеме самолетов ночью. Самолеты противника тут же начинали бомбить аэродром.

Командующий армией строго-настрого запретил летать по одним и тем же маршрутам. Он приказал создать в радиусе 10-15 километров от аэродромов контрольно-пропускные пункты, через которые должны проходить возвращающиеся с задания самолеты и давать сигнал: «Я - свой». Без разрешения контрольного пункта посадочных или сигнальных огней не зажигать, старта не выкладывать.

Чтобы ввести противника в заблуждение, срочно создали ложные аэродромы. Экипажи бомбардировщиков предупредили: при возвращении с боевого задания обязательно пролетать через них и имитировать посадку. Пролет через ложные аэродромы и имитация посадки стали обязательными. Дальнейший полет совершался с потушенными огнями. Приказ категорически запрещал пользоваться ночным светом на стоянках самолетов, а днем экипажам бомбардировщиков вменялось в обязанность на обратном маршруте пролетать через аэродромы [162] истребительной авиации, чтобы те, в случае необходимости, могли подняться на перехват вражеских истребителей.

Эти меры возымели свое действие. Потери резко пошли на убыль.

Дело прошлое, но не могу умолчать о таком позорном факте, который имел место в боевой практике одной из наших частей. Было это в июле 1942 года, до моего приезда на фронт. Штабу воздушной армии удалось перехватить открытую радиограмму противника. В ней ставилась авиации задача: в такой-то час нанести по советским войскам бомбардировочный удар.

Генерал Кондратюк немедленно связался по телефону с командиром истребительной дивизии и приказал перехватить вражеские бомбардировщики, сорвать замысел врага. Но истребители появились над полем боя, когда немецкие самолеты, отбомбившись, повернули обратно.

Был случай, когда пара наших истребителей бежала от двух Ме-109, бросив на произвол судьбы штурмовиков, которых обязаны были охранять. Обо всем этом я узнал из приказов по армии, с которыми ознакомился, как только прибыл на новое место.

Не все ладно обстояло и у бомбардировщиков. В течение десяти дней вылетали они, чтобы разрушить переправу через р. Ловать у Рамушево, но так ничего и не добились. Переправа оставалась целой. Объяснялось это тем, что бомбометание производилось с ходу, по сигналу ведущего, без тщательного прицеливания.

Часто страдала и организация самих воздушных боев. Ведущие групп проявляли иногда нераспорядительность, теряли управление, группа рассыпалась, каждый дрался в одиночку. В одном из таких боев летом 1942 года погибли командир полка капитан Кулаков, командир эскадрильи капитан Кащеев, заместитель командира эскадрильи капитан Груздев, командир звена старший лейтенант Землянский.

Этим явлениям была дана соответствующая оценка. К виновникам приняты строгие меры. Командиры, политработники воспитывали на этих примерах у людей чувство достоинства и воинской чести, презрение к трусости, незнание страха в борьбе, готовность скорее погибнуть, нежели бросить в беде товарища, оставить поле боя, не выполнив задания. Умело эту работу вели заместитель командира 240-й истребительной авиадивизии по политчасти [162] полковник Г. М. Головачев и заместитель командира 744-го истребительного авиаполка по политчасти майор Г. Г. Маркитанов. И тот и другой были летчиками, наравне с другими дрались с врагом, имели на своем счету по нескольку сбитых самолетов. Слово этих политработников звучало весомо, потому что оно подкреплялось боевыми делами.

Факты, которые я назвал, были, конечно, единичными. Основная масса летчиков, штурманов, воздушных стрелков-радистов воевала, не ведая страха. Их-то мы и ставили в пример.

Огромную роль в воспитании мужества сыграла пропаганда боевого опыта таких, например, частей, как 402-й истребительный авиаполк, сформированный, наряду с другими отборными полками, из летчиков-испытателей научно-исследовательского института и летчиков, сражавшихся на Северо-Западном фронте в начальный период войны.

Возглавлял полк старейший испытатель авиационной техники Петр Михайлович Стефановский, через руки которого прошли сотни крылатых машин. Я слышал о нем ранее, видел однажды мельком на Центральном аэродроме, когда работал инструктором в авиабригаде Военно-воздушной академии. Высокого роста, широченный в плечах, он как бы олицетворял собой силушку русскую, удаль молодецкую. Здороваясь, Стефановский сжимал своей огромной ручищей руку другого так, что у того хрустели пальцы. В этом позже я имел удовольствие убедиться сам.

Вместе с тем Стефановский был на редкость добродушным и очень доверчивым человеком. Доброта и снисходительность, по-видимому, свойственны многим из тех, кого природа наградила богатырским здоровьем и силой. На фронте Стефановский одним из первых в своей части открыл счет сбитых вражеских самолетов.

Но вскоре его отозвали и назначили заместителем командира истребительного авиационного корпуса ПВО, стоявшего на защите Москвы. В командование полком вступил не менее достойный человек, опытный воздушный боец майор Константин Афанасьевич Груздев. В храбрости и боевом мастерстве трудно было подыскать ему равных. Менее чем за год он лично сбил 19 самолетов противника. Молодежь перед ним буквально благоговела. Каждое слово аса воспринималось как откровение. [163]

Кстати, Груздеву довелось испытывать на фронте модернизированный самолет МиГ-3. Дело в том, что на этой машине стоял высотный мотор АМ-35А, который не обеспечивал нужную мощность на малых высотах. Тогда инженер полка Алексеенко Василий Иванович, инженер Шалин Федор Архипович и Шурыгин Виктор Иванович решили поставить на самолет более мощный мотор АМ-38 со штурмовика Ил-2, да, кроме того, установили на машине 6 реактивных снарядов. Теперь следовало проверить, как поведет себя самолет в воздухе.

Константин Груздев взлетел. И надо же случиться, что как раз в это время курсом на Бологое шла группа вражеских бомбардировщиков Ю-88. Груздев, конечно, ринулся на перехват. Где можно лучше проверить новый двигатель и реактивные установки, как не в бою? Вклинился он в строй бомбардировщиков, выпустил первый реактивный снаряд. Вражеский бомбардировщик тут же загорелся. Второй снаряд - и снова точно в цель. Заметив, что советский истребитель пользуется каким-то необыкновенным оружием, экипажи фашистских бомбардировщиков тут же развернулись и бросились наутек.

Потом Груздев сердечно благодарил главного инженера воздушной армии В. Н. Кобликова, инженеров В. И. Алексеенко, Н. И. Субботина, Н. В. Корчагина, В. Г. Коврижникова, С. М. Балмусова и Зубарева, под руководством которых на самолетах ЛаГГ-3, МиГ-3, Ил-2, Пе-2 устанавливались реактивные снаряды.

- О, страшное это оружие, - с восторгом потом рассказывал Груздев.

В 402-м истребительном полку во всем своем блеске проявился летный талант капитана Г. Бахчиванджи, который первым в пашей стране в мае 1942 года поднял в небо реактивный самолет конструкции В. Ф. Болховитинова. На Северо-Западном фронте Бахчиванджи сбил 7 вражеских машин.

Рассказывали мне и о других выдающихся пилотах этой части. Например, о Герое Советского Союза Дмитрии Леонтьевиче Калараше, которого я знал с 1935 года и летал с ним на одном аэродроме. Ему была присуща дерзкая тактика, стремление при любых условиях победить врага. Был он верным товарищем и в повседневной жизни, и в бою, не раз выручал из беды других. [164]

Отважно дрались Борис Григорьевич Бородай, еще до войны награжденный двумя орденами Ленина и орденом Красного Знамени, Афанасий Григорьевич Прошаков, редко возвращавшийся с заданий без победы, и многие другие. Только за первый год войны на Северо-Западном фронте летчики 402-го истребительного авиаполка уничтожили в воздушных боях и на аэродромах 224 самолета противника. За время войны они довели этот счет до 810 машин. 20 наиболее искусных и храбрых воздушных бойцов получили звание Героя Советского Союза.

Военным комиссаром полка был душевный политработник и тоже летчик Сергей Федорович Пономарев. Он умел с каждым человеком поговорить, вдохновить его, проявлял большую заботу о быте, питании авиаторов. И за это летчики платили ему взаимной признательностью. После войны генерал-майор авиации С. Ф. Пономарев долгое время работал старшим инспектором Политуправления ВВС, а затем по состоянию здоровья уволился в запас.

Помимо полка летчиков-испытателей были у нас и другие части, накопившие немалый боевой опыт. Их-то и брали в пример, на их опыте учили молодых.

* * *

42-м истребительным авиационным полком командовал подполковник Федор Шинкаренко, ныне генерал-полковник авиации, Герой Советского Союза. Но тогда он для всех нас был просто Федя. Невысокого роста, худощавый, темпераментный, он был весь воплощение энергии и бойцовской лихости.

- Шинкаренко дай только подраться, - с уважением говорили о нем товарищи и командиры. - Тогда у него сразу настроение поднимается.

Федор Шинкаренко действительно любил и умел драться. Когда предстоял бой с большой группой вражеских самолетов, он непременно сам возглавлял истребителей, показывая пример бойцовской удали. Собственно, ничего плохого мы в этом не видели. Командир авиационного полка таким именно и должен быть, иначе его не признают летчики. Для них он станет попросту надзирателем и распорядителем. А такому человеку грош цена. В авиации любят людей отчаянных, лихих в бою, веселых, не унывающих. Таким именно и был Федор Шинкаренко. [165]

О боевой доблести Шинкаренко слышал я еще в начале войны на Брянском фронте и не раз напоминал командиру дивизии: да урезоньте же вы командира 42-го. Для чего он рискует без надобности? Комдив каждый раз обещал поговорить с Шинкаренко, но, как только доходило до серьезных баталий, махал рукой и делал вид, что знать не знает, ведать не ведает, что там такое вершит подчиненный ему командир полка.

Признаться, и Кондратюк, и я эти разговоры вели больше для виду, а в душе искренне одобряли мужество командиров. Мы отчетливо понимали: ничто так не воодушевляет воздушных бойцов, не вызывает у них стремления самим проявить дерзость, как пример старшего. Своей отвагой командир сплачивает коллектив, делает его во сто раз сильнее. А ведь речь-то идет о трудном для нас времени, сорок втором годе. Гитлеровцы тогда имели в воздухе известное преимущество. В этих условиях личный пример старшего оказывал решающее влияние на исход борьбы с противником.

Ну разве могли летчики не восхищаться поведением своего командира в бою, который он провел 3 декабря 1942 года. Шестерка Як-76 во главе с Ф. Шинкаренко прикрывала тогда поле боя. Чтобы расчистить путь своим бомбардировщикам, сюда приблизилась шестерка немецких Ме-109Ф. Завязалась схватка. Наши дрались двумя группами: одна производит атаку, другая в это время прикрывает сверху.

Одному из вражеских истребителей в азарте боя удалось зайти в хвост машине Шинкаренко. Быть бы беде, если бы командир полка проморгал, вовремя не принял мер. Он энергично сделал горку, немец проскочил вперед и оказался в прицеле нашего летчика. Тут-то его и уложил Шинкаренко.

На десятой минуте боя старший лейтенант Н. В. Тихонов, выждав, когда фашистский летчик с виража начал набор высоты и потерял скорость, приблизился к нему и выпустил добрую порцию снарядов. Фашистский самолет загорелся.

На двадцатой минуте Шинкаренко сбивает третьего фашиста, а на двадцать пятой лейтенант Чкаусели тремя очередями из пулемета отправляет на землю четвертого. 4:0 - неплохой счет для двадцатипятиминутного воздушного боя и лучшая аттестация для командира полка. [166]

Когда я прибыл на фронт, мне рассказали драматическую историю об одном из выдающихся летчиков этого полка Герое Советского Союза подполковнике Николае Власове. Мне показывали его фотографию. Красивое мужественное лицо, высокий лоб, зачесанные назад волосы, плотно сжатые губы. В боях под Орлом летом 1942 года Власов совершил первый свой подвиг, таранив фашистский бомбардировщик. Потом разрушил переправу, находившуюся под особо усиленной охраной, поджег вражеский склад с боеприпасами.

Но особенно примечателен подвиг, когда он спас Героя Советского Союза лейтенанта Филиппа Демченкова, вынужденно приземлившегося недалеко от развилки дорог, по которым катились на восток фашистские моторизованные колонны. Об этом следует рассказать несколько подробнее.

Бомбардировщик Демченкова подбили фашистские зенитки, Самолет загорелся, летчик и штурман выбросились с парашютами. Стрелок, видимо, был убит, потому что парашютом не воспользовался. Раненного в ногу летчика приютила пожилая крестьянка. Штурмана он попросил:

- Постарайся прорваться к своим. Скажи, где я нахожусь. Пусть ночью пришлют самолет.

Штурману удалось пройти через линию фронта. И вот в одну из ночей над поселком застрекотал маленький По-2. «За мной прилетели», - смекнул Демченков. Женщина, в доме которой он находился, помогла летчику добраться до околицы, где приземлился самолет. Управлял им Николай Власов. Он усадил раненого летчика во вторую кабину и доставил на свой аэродром.

Дальнейшая судьба Н. Власова сложилась трагически. В схватке с фашистскими истребителями его самолет подбили. Летчик выбросился и в бессознательном состоянии попал в руки фашистов. Долго никто не знал о судьбе этого мужественного человека. И только в конце войны, когда советская армия освободила из гитлеровских застенков многих советских военнопленных, предстал во всем своем героическом величии образ несгибаемого бойца-коммуниста. Министр обороны СССР издал приказ, которым Н. Власов навечно зачислен в списки своего авиационного полка. «Находясь в фашистском плену, - говорится в приказе, - Власов высоко держал честь и достоинство [167] советского воина-патриота, постоянно проявлял стойкость и мужество, оказывал поддержку товарищам по плену, вел среди военнопленных непрерывную агитационную работу, являлся организатором ряда побегов из плена. Он с презрением отвергал попытки противника заставить его изменить своей Родине».

Под руководством Власова, Исунова и Чубченко, тоже летчиков и авиационных командиров, в блоке ? 20 концлагеря Маутхаузен был разработан план вооруженного восстания. Но нашелся предатель, который выдал его организаторов. Все они, в том числе и Н. Власов, были казнены.

Поистине легендарным мужеством обладал и летчик 42-го истребительного полка Борис Иванович Ковзан. Этот человек совершил во время войны несколько таранов и остался в живых.

Свой первый таран Ковзан провел 29 октября 1941 года на Брянском фронте, когда я там командовал военно-воздушными силами. Возвращаясь с боевого задания, летчик заметил в небе чуть ниже себя вражеский самолет. Почти все патроны и снаряды он уже израсходовал и мог, как говорится, со спокойной совестью вернуться на аэродром, тем более что враг боя не навязывал. Но разве мог летчик упустить столь удобный случай?

Пользуясь преимуществом в высоте, Ковзан настиг фашистский самолет и выпустил по нему остаток боеприпасов. Но огонь не достиг цели. Гитлеровец продолжал тянуть к своим. Можно себе представить злость истребителя, когда он понял, что теперь уже бессилен предотвратить бегство врага. И тут созрело решение: таранить. Ковзан приблизился сзади к вражескому самолету и винтом отрубил ему киль.

Когда к нам в штаб поступило донесение о подвиге, я приказал рассказать о нем всему летному составу авиации фронта, а мужественного летчика мы представили к награде.

Через четыре месяца после того случая над г. Торжок Ковзан таранит второй вражеский самолет. Бой проходил над городом, и фашистский самолет упал на одну из городских площадей. 8 июня 1942 года, уже на Северо-Западном фронте, Ковзан рубит винтом крыло третьему гитлеровскому хищнику. [168]

Вскоре летчик тяжело пострадал. Сажая подбитую в бою машину, он получил перелом обеих рук и ног, тяжелую травму головы, лишился глаза. Много месяцев Ков-зан пролежал в госпиталях, а когда здоровье поправилось, явился в свой полк. Одно желание его обуревало - воевать, и только на истребителе.

- Что ты, Борис, - пробовали угомонить его товарищи. - Тебя же с трудом врачи склеили, живого места на теле нет, а рвешься в бой. Разве на земле дела не найдется?

- Не могу я на земле сидеть, братцы, - твердо заявил Ковзан. - Не по мне такая работа.

Долго пришлось уговаривать врачей, командира полка. В конце концов летчик своего добился, стал снова летать на истребителе и сбил еще шесть вражеских самолетов.

В бою под Старой Руссой Ковзан вступил в единоборство с пятью «мессершмиттами». Фашисты атаковали смельчака с разных направлений, подожгли самолет. Но и тут герой остался верен воинскому долгу до конца. Горящую машину он направил на вражеский истребитель, оказавшийся ниже его.

Кто бы мог подумать, что Ковзан останется в живых? С земли видели, как падали два горящих факела: вражеский самолет и наш.

Но судьба хранила смельчака. При столкновении лопнули привязные ремни, летчика выбросило за борт. Очнулся он, когда до земли оставалось совсем немного. Судорожно рванул кольцо. Парашют раскрылся. От сильного динамического удара летчик на мгновение лишился сознания.

Упал он в болото, чуть ли не по уши погрузившись в типу. Это, видимо, и спасло его от гибели. Картину боя, приземление летчика видели находившиеся в поле колхозники. Они-то и вытащили Бориса из трясины. За отвагу и мужество ему присвоено звание Героя Советского Союза.

В 42-м истребительном полку сражалось немало других летчиков, достойных того, чтобы о каждом написать книгу. Майор Александр Берко, к примеру, сбил 13 самолетов лично и 16 в групповых боях. Неизменно с победой возвращались старший лейтенант Н. В. Тихонов и лейтенант Г. И. Герман, ставшие впоследствии Героями Советского Союза. [169] Самоотверженно дрались с врагом Зайцев и Юдаев, Моцаков и Крутиков, Бегалов и Пхакадзе, Зимин и Осипов. Один Александр Легчаков сделал 274 боевых вылета, лично уничтожив 11 самолетов и 2 в составе пары.

Не всем им довелось дожить до победы. Но светлую память о героях мы навсегда сохранили в своих сердцах.

Размышляя теперь о таких людях, как Николай Власов, Борис Ковзан, Георгий Конев, Николай Тихонов, и многих других отважных бойцах, невольно задаешь себе вопрос: откуда же люди черпали столь недюжинную силу, что руководило их поступками, рождало презрение к смерти в борьбе с врагом?

Фанатизм? Да, этим пытались не раз на Западе объяснить природу самоотверженности советских людей в борьбе с врагами. Но такое объяснение старо как мир. К нему идеологи империализма прибегали, комментируя нашу победу в революции, разгром иностранной военной интервенции на заре Советской власти. Безысходность, обреченность, порыв отчаяния? Эту подоплеку, в частности, старались подвести под такой безумно храбрый волевой акт, как таран, не только за рубежом, но даже некоторые товарищи у нас.

Все это, конечно, сущая чепуха. Советские люди никогда не были фанатиками и тем более не испытывали обреченности, даже в самые критические периоды войны в 1941 и 1942 годах. Могу подтвердить это как непосредственный участник борьбы с немецко-фашистскими захватчиками. А прошел я эту войну с первого и до последнего дня.

Причина мужества и самоотверженности советского человека, его, если хотите, воинственность лежат гораздо глубже. Истоки их в любви советских людей к своей Родине, в преданности идеалам Коммунистической партии, правоте того дела, за которое мы боролись с врагом, в твердой уверенности, что никакие силы не могут сломить государство, созданное великим Лениным, поработить народ, познавший подлинную свободу. Именно это, и ничто другое, служит объяснением и воздушных таранов, и схваток с превосходящим противником, и стремления советских бойцов драться с врагом до последнего удара сердца, а в тылу не покидать станка по нескольку суток.

Нельзя при этом сбрасывать со счетов и огромной [170] организаторской роли, вдохновляющей и воспитательной работы командиров, политорганов, партийных и комсомольских организаций. Это они страстным словом и личным примером воодушевляли бойцов на ратные подвиги, поднимали на щит славы героев, не давали упасть духом тем, кого постигала неудача.

В первых рядах, как всегда, были коммунисты и комсомольцы, на них равнялись, с них брали пример. Не в фанатизме, а в политической сознательности, в отчетливом понимании целей и задач войны, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, надо искать ключ к разгадке массового героизма советских воинов. Ведь не зря же Отечественная война ассоциировалась с понятием «священная». Освободить свою страну от вражеского порабощения, сломать хребет фашистскому зверю - священнее этого дела ничего другого для нас в то время не существовало.

42-й истребительный полк в 1942 году получил новейшие самолеты Як-76. Авиационный конструктор Александр Сергеевич Яковлев, являвшийся в то время заместителем Наркома авиационной промышленности, попросил нас испытать машину и ее вооружение. Кому поручить это дело? Конечно же, самому командиру полка.

- Отличная машина! - заявил потом Шинкаренко. - Она как нельзя лучше сочетает в себе и скорость, и маневр, и огонь.

Як-7 имел 37-миллиметровую пушку с 32 снарядами. У старых же самолетов боекомплект был несколько меньше. Кабина нового самолета оказалась более компактной и устроена так, что открывала широкий обзор. А для летчика-истребителя это важно. Ведь ему все время приходится обозревать воздушное пространство, чтобы вовремя заметить противника.

Первый раз на новой машине летчики полка поднялись в воздух в ноябре 1942 года. Возглавил группу майор Со-борнов. Командир дивизии предупредил его, что, если встретятся бомбардировщики противника, не упустить возможность испробовать 37-миллиметровую пушку на деле. Но в квадрат, где патрулировали истребители, вместо бомбардировщиков пришли «мессершмитты». Силы оказались равными - четыре на четыре. Завязался воздушный бой. С самого же начала он для наших летчиков сложился неудачно. Летчики были молодыми, необстрелянными. [171] Группа рассыпалась, каждый дрался сом по себе. А тут еще незадача: к немцам подошла дополнительно пара Ме-109. Фашисты подбили сначала самолет Зайцева, потом от меткой очереди одного из «мессершмиттов» вспыхнула и машина Соборнова.

В полку тяжело переживали поражение. Оставшиеся в живых летчики ходили, понурив голову. А кого винить? Только себя. Пары оказались неслетанными, летчики не понимали друг друга, о взаимной выручке забыли.

Шинкарепко провел тщательный разбор боя, но распекать людей не стал. Он понимал, что у летчиков пока не хватает боевого опыта, а опыт, как известно, за один день не приобретается. Но и время не ждало. Как быть?

Решили обратиться за помощью в соседний полк, к ветеранам Северо-Западного фронта. Летчики этого полка хорошо знали местность, уловки противника, одержали немало побед и, конечно, пошли навстречу. Командир в числе других послал в 42-й полк таких асов, как Зазаев и Деркач.

Поначалу они летали во главе групп 42-го полка ведущими, взяв на выучку Тихонова, Канданова, Соборнова и Легчакова. Когда те освоились с обстановкой, переняли у опытных мастеров приемы боя, им разрешили группы водить самостоятельно.

В 42-й полк, как и в другие части воздушной армии, приходило немало молодежи. Мы требовали: быстрее вводить ее в строй, вооружать боевым опытом, учить искусству победы. Одним энтузиазмом да лихостью такого опытного врага, как фашистские летчики, не возьмешь. Нужно умение. А умением под руководством опытных инструкторов и командиров молодые летчики овладевали прежде всего во «фронтовой академии», как окрестили учебно-тренировочный полк.

Правда, молодежь по своей самонадеянности считала такую учебу для себя излишней. Она неудержимо рвалась в бой. Но «старички», понюхавшие пороху и возвратившиеся из госпиталей на переподготовку, быстро охлаждали пыл не в меру горячих юнцов-летчиков.

- Не торопись поперед батьки в пекло, - назидательно говорил ветеран какому-нибудь слишком самонадеянному храбрецу. - Познай вначале солдатскую науку, похлебай щей да каши да пять потов с себя спусти, а потом уж... [172]

В мирные годы многие из нас к нравоучениям старших тоже относились с известной предубежденностью: подумаешь, наставники. Фронт, мол, покажет. А фронт действительно показал: одной бравадой врага не одолеешь. Слушай старичков да мотай на ус. Старички на своей шкуре испытали, что такое война.

Особенно в полку уважали Николая Портнова, воочию познавшего, «почем фунт лиха». Отдельные штрихи характера этого незаурядного летчика мне описал Ф. Шинкаренко.

«Как-то в бою, - пишет он, - фашистские летчики крепко потрепали Портнова. Немало времени он провалялся в госпитале. Потом прибыл на свой аэродром. Но части на месте не оказалось - улетела.

- Здравствуй, Макс, - встретил он там своего дружка командира звена старшего лейтенанта Максимова. -Какими ветрами тебя занесло?

- Такими же, как и тебя, - ответил Максимов. - Возвращаюсь из ремонта, то бишь из госпиталя.

- Так давай вместе добираться в полк.

Но военный комендант, к которому друзья обратились за содействием, охладил их пыл. Он сказал, что формируется новая часть и приказано прибывающих из госпиталей летчиков направлять туда.

- Да вы что? - возмутился Портнов. - Со своим полком мы огонь и воду прошли и в другую часть не согласны.

- Да, да, только в свой полк, - подтвердил Максимов.

Однако комендант не любил бросать слов на ветер: время военное, не до сантиментов. Куда направляют, туда и извольте следовать. Но летчики решили по-своему и чуть было за самовольство не попали под трибунал.

Проходя по окраине аэродрома, они увидели, как им показалось, «бесхозный» самолет По-2. Украдкой сели в него, завели мотор и после короткого разбега поднялись в воздух. Вылетели туда, где стоял полк. В пути попали в сплошной снегопад, однако с курса не сбились и благополучно сели на незнакомом аэродроме.

Товарищи встретили Портнова и Максимова с распростертыми объятиями. Им импонировал отчаянный поступок смельчаков. Шутка ли: украли «чужой» самолет и вернулись в родной полк. Для этого ведь тоже нужна смелость. Но я, как командир полка, расценил вольность [173] Портнова и Максимова по-своему: крепко всыпал им за самоуправство, а похищенный самолет приказал в тот же день вернуть хозяевам».

В учебной части, так же как и в полку Ф. Шинкаренко, почитали незыблемые правила летной службы и никаких вольностей не признавали. Все должно идти по строгим законам. Любые шалости «приготовишек», как иногда называли летчиков учебно-тренировочного полка, его командир Горбанев, а потом и подполковник Лисов пресекали по всей строгости.

Суровое взыскание получил за провинность и Шинкаренко. Только не тот Шинкаренко, что командовал полком, а его младший брат, Илья. Окончив во время войны Борисоглебское авиационное училище, он хотел во что бы то ни стало попасть в полк, которым командовал его старший брат. Желание, прямо скажем, похвальное. Только Илья решил осуществить его по-своему. Направление получил в одну часть, а махнул в другую, к брату.

Федор Шинкаренко не посмотрел на родство и посадил дорогого братца на гауптвахту. Потом, когда тот отбыл положенный срок, направил в учебно-тренировочный полк, к Горбаню. Пусть Илья выходит в люди через многотрудную «академию», а не через протекцию.

Николая Портнова, о котором рассказывалось, вскоре вторично отправили в госпиталь. Он был ранен осколком зенитного снаряда. Вернувшись в полк, он долго небезуспешно воевал, пока новое несчастье чуть было не вычеркнуло его из списков части навсегда.

А было так. Группа истребителей 42-го полка вылетела сопровождать штурмовиков. Портнов со взлетом задержался. Пришлось догонять своих в одиночку. Выполнив задание, истребители вернулись, но старшего лейтенанта Портнова среди них не оказалось. Не появился он ни на второй, ни на третий день. Кто-то из группы, прикрывавшей штурмовиков, пустил слух, будто сам видел, как одинокий «як» устремился в крутое пике, да так из него и не вышел. А случилось это над территорией, занятой противником. Погиб? Попал в плен? Никто на эти вопросы утвердительно ответить не мог. Поэтому в документах штаба части против фамилии Портнова появилась запись: «Пропал без вести». Так доложил командир полка и нам. [174]

Что ж, такое на войне случалось не раз, и с мыслью об утрате Николая Портнова смирились. Но спустя несколько месяцев почтальон вручил Шипкаренко письмо. Вскрыл он конверт и чуть не ахнул: в конце письма стояли имя и фамилия самого без вести пропавшего. Это письмо командир переслал потом мне. Портнов рассказывал в нем подробно о своих злоключениях.

А о том роковом дне, когда он отстал от группы, говорилось следующее. «Я набрал высоту 2000 метров и вышел к озеру Ильмень. Сколько ни осматривался вокруг, не мог обнаружить самолетов - ни своих, ни чужих. Пошел к линии фронта. И когда пересек ее, заметил совсем близко десятку ЛаГГ-3, видимо прикрывавших этот район. Не раздумывая, присоединился к ним.

Прошло минут десять, не более. Появилась еще пятерка наших «яков». Радость охватила меня и, позабыв в ту минуту золотое для летчика правило - осмотрительность, я отдал ручку вперед, направив машину в пике, чтобы сблизиться со своими. Вдруг меня обдало мелкими осколками стекла, ударило чем-то по ноге, а ручка управления перестала подчиняться. Два «мессершмитта» проскочили перед самым носом.

Пытаюсь вывести самолет из пикирования - не получается. Он бешено несется вниз, и лес неумолимо надвигается на меня. Двести, или еще меньше, метров оставалось до верхушек сосен. Я принял решение покинуть самолет. Но выпрыгнуть не хватило сил - меня словно припаяло к сиденью. С огромным усилием в последний момент удалось перевалиться через борт. Дернул за кольцо. Купол парашюта запутался в антенном тросике. Меня сразу ударило о ветви деревьев, потом бросило в яму, занесенную снегом...»

Письмо было длинное, с подробностями и отступлениями. Когда к летчику вернулось сознание, он почувствовал острую боль в ноге. Унтов почему-то не оказалось. Видимо, сорвало при ударе. Пробовал встать, но от боли вскрикнул и повалился на землю. Мысль работала лихорадочно. Рядом валялись сучья сосны, сбитые летчиком при падении. Портнов обложил ими ногу в месте перелома, обмотал парашютными стропами. Теперь надо как-то выбираться из ямы - не лежать же здесь, пока придут немцы. Цепляясь пальцами за корневища деревьев, он вылез, наконец, наверх и пополз, волоча перебитую [175] ногу. Метрах в двадцати нашел один унт, невдалеке - другой. Здоровую ногу обул сразу, а переломанную сунуть мешала адская боль. На счастье, в кармане нащупал бритву. Разрезал голенище унта, с трудом натянул его на ногу.

Вдалеке гремела канонада. Значит, там линия фронта. Полз долго, утоляя жажду снегом, голод - сосновой корой. Над летчиком время от времени разворачивались штурмовики, направляясь после обработки целей домой. Если бы они знали, как мается на земле их собрат! Только на восьмые сутки его, обросшего, изможденного, подобрали пехотинцы и отправили в госпиталь.

- А где он сейчас? - спросил я Шинкаренко, когда тот рассказал о злоключениях Портнова.

- Где же ему быть? У нас. Разыскал-таки. Вопрос, в какой части продолжать боевую службу после госпиталя, в авиации обычно не возникал. Только в своей. Что бы с тобой ни случилось, но если остался жив, обрел силы - правдами и неправдами возвращайся в свой полк. Так оно и было. Неписаные законы войскового товарищества оказывались сильнее повелительных предписаний кадровых органов.

* * *

Чтобы во всей полноте представить события, предшествовавшие созданию 6-й воздушной армии, которой впоследствии мне довелось командовать, нельзя не вернуться к суровым дням первых месяцев Великой Отечественной войны. Осенью 1941 года на Северо-Западном фронте шли ожесточенные бои на подступах к Новгороду, Старой Руссе и Демянску. В начале августа наступавшую на этом участке 16-ю немецкую армию под командованием генерала фон Буша поддерживал свежими авиационными силами 8-й авиакорпус «Рихтхофен». Против 170 самолетов ВВС Северо-Западного фронта немцы имели не менее 600 своих. Большим превосходством располагал противник в танках и артиллерии.

В воздухе, как мне потом рассказывали ветераны армии, стоял почти непрерывный гул «юнкерсов» и «мессершмиттов». По шоссе, проселочным и лесным дорогам двигались вражеские колонны, громыхая кузовами автомашин, лязгая гусеницами танков. Вековые леса Приильменья оглашались разрывами снарядов и треском автоматных очередей. [176] Немецкому командованию казалось, что нет такой силы, которая могла бы остановить хорошо отлаженную военную машину. Войска фон Буша вышли на рубеж Крестцы, Вышний Волочек и, наступая на Боровичи и Бежецк, стремились выровнять фронт с войсками, продвигавшимися на Малую Вишеру (слева) и Калинин (справа).

Прорвав оборону у Шимска, немцы рассчитывали с ходу овладеть Новгородом. Но их надежды не оправдались. На подступах к городу, на берегу небольшой речки Шелонь, они встретили упорное сопротивление наших воинов. У переправ через Шелонь сосредоточилось немало немецких полчищ.

В это время советское командование всю авиацию фронта бросило на защиту Новгорода. В бой с ходу вступили только что прибывшие два полка новых истребителей МиГ-3 и ЛаГГ-3, 55-й бомбардировочный полк СБ, переброшенный с Дальнего Востока. На поддержку войск в сравнительно узком секторе было направлено до 200 наших самолетов.

Немцы растерялись. У переправ образовались пробки. По скоплениям живой силы, автомашинам и танкам сильный удар нанесли советские бомбардировщики. Но здесь повторилась та же история, что и с нашей 13-й бомбардировочной дивизией в первые дни войны. Самолеты ходили на задания без прикрытия.

В документах штаба армии зафиксирован, например, такой драматический эпизод. Девятка бомбардировщиков СБ, ведомая капитаном Барченко, разгромив с малой высоты группировку немецких войск на Шелони, возвращалась домой. Над озером Ильмень ее догнали вражеские истребители. Было их более двух десятков. Бомбардировщики сомкнулись теснее. Стрелки открыли по наседавшему противнику огонь. Но силы были неравными. Как пи защищались экипажи, а устоять против наседавшего со всех сторон противника не могли. Из 9 бомбардировщиков на свой аэродром вернулись только три.

Храбро сражались наши летчики-истребители, защищая Новгород с воздуха. Немецкое командование предпринимало не одну попытку нанести по городу массированный удар, но каждый раз врага постигала неудача. В действиях советских летчиков чувствовалась продуманная тактика. Часть из них связывала боем вражеских истребителей, [177] остальные в это время атаковали бомбардировщиков. Хотя немцы и располагали численным превосходством в авиации, но к городу прорваться так и не могли.

Героическая оборона Новгорода вынудила гитлеровское командование перегруппировать силы. Получив отпор на северном побережье Ильменя, враг после небольшого перерыва ринулся южнее озера от Старой Руссы на Демянск, Валдай, чтобы перерезать железнодорожную магистраль Москва - Чудово и выйти во фланг и тыл новгородской группировке советских войск. Танковые и моторизованные колонны противника двигались по дороге на Омычкино, Бель-1, Бель-2 и далее на Валдай. В сентябре они достигли озера Велье и здесь были остановлены.

Продвижение немцев в обход войск с юго-востока оказалось неожиданным. 34-я армия, которой тогда командовал генерал-майор К. М. Качанов, по этой причине оказалась в тяжелом положении. Но она нашла в себе силы при содействии некоторых соединений 11-й армии и при активной поддержке авиации нанести внезапный контрудар из района южнее Старой Руссы в северо-западном направлении. К вечеру 14 августа эти войска продвинулись почти на 60 км, создав врагу, наступавшему на Новгород, серьезную угрозу.

* * *

Когда враг остервенело рвался к железной дороге Москва - Ленинград, у нас особенно сильно чувствовался недостаток не только в истребительной, но и в бомбардировочной авиации. Рассчитывать на то, что ВВС фронта быстро пополнят самолетами, не приходилось. Следовало что-то предпринимать самим. И вот тогда зародилась идея использовать маленький, тихоходный связной самолет По-2 как ночной бомбардировщик. Мысль эту подал командующий ВВС фронта генерал-майор авиации Тимофей Федорович Куцевалов.

В первой половине сентября 163-й стационарной авиамастерской, находившейся в г. Торжок, поручили оборудовать несколько самолетов По-2 кассетами для сбрасывания ампул с горючей жидкостью КС. Инженеры считали, что По-2 может свободно поднять 200 кг, а это означало сто ампул. Через три дня заказ штаба ВВС мастера-умельцы выполнили, а еще через день самолет проходил уже войсковые испытания. Проводили их [178] командующий ВВС Т. Ф. Куцевалов и главный инженер ВВС фронта инженер В. Н. Кобликов.

Самолеты По-2, вооруженные ампулами с горючей жидкостью, в какой-то мере восполнили недостаток в настоящих бомбардировщиках. Но с наступлением зимы применение ампул стало невозможным. Жидкость на морозе кристаллизовалась и часто не воспламенялась.

Тогда по инициативе того же генерала Куцевалова самолет По-2 решили загружать бомбами осколочного и фугасного действия. Соответствующее оборудование на машинах установила опять же 163-я авиамастерская. Ее коллектив возглавлял инициативный инженер Краснокутский.

Затем к этой работе подключился 16-й авиаремонтный поезд под командованием инженера В. И. Кривко.

Переоборудованием «небесных тихоходов» в бомбардировщики успешно занимался и ПАРМ-35. Это единственное в своем роде ремонтное предприятие ВВС возглавлял тогда талантливый инженер Иван Григорьевич Иванов. В царском флоте он служил матросом 1-й статьи, в гражданскую войну стал военным комиссаром дивизии. Командовал этой дивизией В. И. Блюхер. ЕГ мирные годы Иванов закончил академию им. Фрунзе, стоял во главе крепости Кушка на афганской границе, потом снова учился, на этот раз в Военно-воздушной инженерной академии им. Н. Е. Жуковского. Иванов был образованным человеком, прекрасным организатором. ПАРМ-35 делал прямо-таки чудеса. Туда иной раз привозили такие разбитые машины, что только в металлолом их списать. А пармовцы умудрялись их восстанавливать.

Уму, предприимчивости и энергии таких опытных инженеров и организаторов производства, как Краснокутский, Кривко, Иванов, мы обязаны тем, что самолет-тихоход мог исправно нести боевую службу. Позже у пего на крыльях разместили 10 установок PC-82 (реактивных снарядов). Надо ли говорить, как это повысило боевую мощь По-2. Не берусь судить, были ли мы в этих делах первыми в Военно-Воздушных Силах, но от нас потребовали подробно описать все нововведения и материал незамедлительно направить в Москву.

Экипаж самолета По-2 поначалу состоял из одного летчика: опасались допустить перегрузки. А одному человеку и управлять машиной, и осуществлять прицельное бомбометание [179] было сложно. В условиях ночи он с трудом справлялся с множеством обязанностей. Решили проверить, сможет ли самолет взять на борт лишних 200 кг. Получалось - может. На аэродинамику машины это не влияет. Вот тогда-то и ввели в состав экипажа штурмана, а тросы бомбосбрасывателя переключили на его кабину. Новоявленный фанерный бомбардировщик прочно занял свое место в арсенале авиационных средств борьбы и исправно выполнял свои обязанности до последнего дня войны. К нему подвешивали или 3 бомбы весом 100 кг, или же одну 250-килограммовую фугаску.

Если бы раньше мне сказали, что в войне эта незамысловатая машина будет использоваться как боевая единица, я бы, видимо, только улыбнулся. В бомбардировочной авиации и ее назначении я толк знал. Но суровая действительность перечеркнула некоторые прежние представления. Этой машины, особенно в ночное время, фашисты побаивались. Один из пленных так и сказал:

- Ваш рус-фанера не дает нам покоя. Днем, после бессонных ночей, солдаты чувствуют себя разбитыми.

Как только немцы не обзывали По-2: и «молотилка», и «кофейная мельница», и даже «ночной бандит».

Мало того, что По-2 по ночам наносил урон противнику в технике и живой силе, он буквально изнурял фашистов. Можно себе представить положение гитлеровских вояк, когда почти над самыми головами целую ночь тарахтят эти «молотилки» и клюют, клюют их огневые позиции, землянки, командные пункты своими бомбами.

В конце 1942 года около д. Пустыня подобрали убитого немецкого обер-ефрейтора. В кармане у него обнаружили дневник. Вот что он писал: «31.8.42 г. Наш НП разрушен проклятыми «кофейными мельницами». К счастью, мы в это время находились на дороге. Каждую ночь нас атакуют 20-30 бомбардировщиков, снижаясь до трех метров. Это невозможно выдержать. Мы перешли к 6-й батарее, где бомбят меньше, а за это время наше жилье было разрушено полностью. Ночные бомбежки становятся все мощнее, до самого утра эти проклятые машины не дают нам покоя.

Когда они выключают мотор, слышно, как воют «подарки», а затем раздается взрыв. Самое обидное, что противника не видно и не слышно. Ты беспомощен. В такие моменты тебя охватывает ярость, хочется выбежать на [180] двор и бешено стрелять из автомата. Но этого сделать нельзя, можно выдать свое расположение».

На уничтожение живой силы, изматывание противника и было рассчитано применение самолетов По-2. Полк, которым командовал Африкан Платонович Ерофеевский, особенно досаждал врагу своими ночными налетами. Один из штабных товарищей как-то в шутку заметил Ерофеевскому: «Если бы тебя немцы захватили в плен, то наверняка четвертовали».

В составе летчиков-ночников было немало девушек. А ведь полет на тихоходной машине требовал исключительного мужества и отваги. И в самом деле: высота полета мала, самолет не бронирован и, по существу, беззащитен, его можно сбивать из всех видов стрелкового оружия. Но это не останавливало героинь. Они делали иногда по 8-10 и более боевых вылетов за ночь. Я сам не раз наблюдал, как при появлении самолетов По-2 над позициями гитлеровцев ночное небо перекрещивалось нитями светящихся пуль и снарядов, начинали гулко стучать «эрликоны» (малокалиберные зенитные установки) , ночную мглу судорожно резали лучи прожекторов. Противник пускал в ход все огневые средства». Казалось, без риска погибнуть невозможно преодолеть адский заслон, не выдержат летчицы, повернут обратно. Но такого ни разу не случалось. Они прорывались сквозь шквал пулеметного и автоматного огня и точно в цель сбрасывали бомбы. Начинали гореть вражеские склады с горючим, боеприпасами...

На одном из самолетов По-2 летала старший сержант Мария Иванова, скромная курносенькая девушка из белорусского села. Она ничем особым не выделялась среди подруг. Одно за ней замечали: когда выдавалась нелетная погода, Марию одолевала грусть.

В один из зимних дней мы с Выволокиным побывали в этом полку, беседовали с летчицами. Все были веселы, оживленны, охотно высказывали свои немудреные девичьи думы. Ведь молодость не могут приглушить ни гром пушек, ни суровый быт фронтовой обстановки.

Одна лишь Мария Иванова сидела, прислонившись плечом к косяку подслеповатого окна землянки, и казалась ко всему безучастной.

- Что с вами? - обратился Выволокин к Ивановой. - Беда случилась? [181]

Девушка еще ниже опустила голову и ничего не ответила.

- У нее действительно беда, да еще какая, - ответил за Иванову заместитель командира полка по политической части. - Немцы родную деревню сожгли, отца расстреляли, брата и сестру угнали в Германию. Одна мать осталась, да и то неизвестно: жива ли. Письмо соседи прислали.

Нам как-то неудобно стало за свой вопрос. Мы не сразу нашлись, чем утешить убитую горем девушку. На время в землянке повисло тягостное молчание. Выручила подруга Марии:

- Мы ее успокаиваем как можем, - сказала она. - Но вы сами понимаете...

Да, мы это отлично понимали. Я подошел к Ивановой, обнял ее за плечи:

- Мужайся, Мария. Твое горе - наше горе, и мы за тебя и твоих родных отомстим немцам.

- Ох, знали бы вы, товарищ генерал, как она в бой рвется, - вступила в разговор одна из летчиц. - Командир уж ее удерживает, а она на своем стоит: пошлите в бой, да и только.

Попрощавшись с девушками, мы вышли из землянки. Командира полка я предупредил:

- Без особой надобности Иванову на задание не посылать. Пусть перегорит в ней боль. Иначе может сгоряча наделать такого, что потом ничем не поправишь.

- Слушаюсь, - согласился командир. - Только уговоры мало помогают. Позавчера ночью летала, склад у немцев подожгла. Вернулась и снова настаивает: разрешите еще один полет. Еле отговорил. А вчера осколком на ее самолете бак пробило. Горячим маслом ноги обожгло, но она не свернула с курса, сбросила бомбы на батарею. Вернулась - глаза горят, губы сжаты. У нее ненависть к фашистам ужасная. Попадись ей в руки фриц - она бы ему наверняка горло перегрызла.

В текучке дел я на время забыл о Марии Ивановой, и вдруг по телефону тот же командир полка сообщает:

Мария погибла.

- Как погибла? - невольно вырвалось у меня. - Почему не уберегли? Я же предупреждал.

Обстоятельства гибели Марии Ивановой были таковы. Ночью вылетела она бомбить артиллерийский склад, [182] находившийся под усиленной охраной. Как всегда, зашарили по небу прожекторы, открыла огонь зенитная артиллерия, застучали автоматы. Мария сумела донести машину до цели, штурман Калинин сбросил бомбы. II тут самолет качнуло, он начал валиться на крыло. Штурман сразу же почувствовал неладное: видимо, летчицу ранило. Но Иванова нашла в себе силы довести самолет до аэродрома, а вылезть из кабины уже не могла. Калинин с помощью подбежавшего санитарного инструктора вытащил ее, положил на землю. Девушка была мертва.

О подвиге старшего сержанта Ивановой мы в тот же день доложили в штаб фронта. Военный совет принял решение наградить летчицу посмертно орденом Отечественной войны 1-й степени. [183]

Дальше