Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Друзья уходят в бессмертие

Как-то с очередного задания не возвратились летчики Сергей Вшивцев и Григорий Панкратов. Из прибывших никто толком не мог доложить, что случилось с "илами". В районе цели свирепствовали зенитки врага, но падавших самолетов никто не видел. Истребителей противника там не было. Оставалось предположить, что летчики оторвались от группы. Вот уже и вечер, а от них никакой вести. Хорошо, если совершили вынужденную посадку на своей территории. Тогда к утру дадут о себе знать. А если они сели у противника? Высказываем всевозможные предположения и догадки. Хочется верить, что ребята остались живы и скоро вернутся.

Сергей - мой друг, у нас установились хорошие деловые отношения. Как командир звена, он всегда мог указать на мой командирский промах, дать дельный совет. Мы часто рисковали жизнью, ходили по острию опасности. Это закаляло дружбу, делало ее по-мужски строгой и требовательной. Мы не боялись обидеть друг друга правдой, ни разу не оскорбили сладенькой ложью. Любили Сергея и остальные летчики. Всегда улыбчивый, жизнерадостный, он умел разрядить обстановку веселой шуткой, с ним легче было переносить фронтовые невзгоды и неудобства. В голове у меня возникают все новые предположения относительно Сергея. Последнее время летчики часто жаловались на "болезнь" моторов. Например, летит самолет, а за ним - шлейф белого дыма. Инженеры вскоре определили, что это результат преждевременного выхода из строя поршневых колец.

За кольцами полетел на авиационный завод начальник оперативного отделения дивизии подполковник Смыков. Для многих из нас было "открытием", что "начопер" дивизии - летчик, да еще и опытный. Так состоялось наше заочное знакомство с человеком, который сыграл большую роль в нашей последующей боевой биографии. Летчики горячо обсуждали "моторную" проблему. Кроме дымления, жаловались на перебои в работе моторов, особенно в районе цели, высказывали различные предположения о причинах, но убедительного объяснения им не находили.

- Отработал над целью - значит, все в порядке, - говорил в таких случаях Панкратов.

- А до аэродрома на одном самолюбии дотянешь. Может, с летчиком и случилась та самая беда, на которую он не обращал внимания? Немного позже мы получили дополнительные инструкции об эксплуатации мотора АМ-38, которые полностью его реабилитировали. Инженеры нам разъяснили: при несоответствии оборотов мотора и наддува возможна детонация горючего и даже разрушение двигателя. Все верно! Перед целью летчики, как правило, увеличивали наддув, не меняя оборотов, что и вызывало детонацию. Когда учли это требование, жалобы на мотор прекратились. В тот день Сергей Вшивцев в ожидании вылета наигрывал на баяне, подбирая какую-то мелодию. Она ему не давалась, но такой уж был у Сергея характер: он сосредоточенно перебирал пуговицы баяна и разводил мехи. Потом, шумно вздохнув ими, спросил:

- Полетим или нет?

Ничего нет хуже ждать и догонять... Сергею последние недели часто приходилось ждать. Командир полка назначал его запасным на случай, если у кого-то не запустится мотор. Словно в ответ на вопрос Вшивцева поступила команда: "По самолетам!" Аэродром мгновенно ожил. Выбегая из землянок, летчики на ходу натягивали летные шлемы и перчатки. Механики сбрасывали с "илов" маскировочные сети, готовили парашюты. Ведущие уточняли с ведомыми сигналы. В группу вылета я не входил - провожал товарищей на задание. Когда самолеты начали выруливать на старт, оказалось, что у одного не запускается мотор. Сразу же к взлетной полосе побежал "ил" Вшивцева, но, видать, Сергей очень спешил и не успел застопорить хвостовое колесо. На середине разбега самолет "повело" в сторону, пришлось взлет прекратить. Это немного расстроило Сергея. Врезалось в память его чуть побледневшее лицо.

...За ужином официантка Дуся сразу заметила - два стула пустые, в том числе и ее Гриши. Панкратов был парнем общительным, живым, любил пошутить с девчатами. Что касается Дуси, то тут чувства намечались глубже и прочнее. У девушки на глазах выступили слезы. Она вопросительно смотрела на нас, ожидая, что мы что-нибудь скажем ей. А мы уткнулись в тарелки. Утешить ее пока было нечем, всех томила неизвестность. Тем временем командир полка послал запросы в наземные части, в войска вылетел на По-2 офицер штаба. Лишь через несколько дней, когда наши войска сбили гитлеровцев с их позиции в степи под Уттой, в район боев выехала группа механиков. Среди минного поля они нашли почти невредимый самолет Сергея Вшивцева. Летчик посадил его на шасси, чудом не наскочив на мину. Кабина была залита кровью. Невдалеке на сотни метров были разбросаны обломки другого штурмовика. Удалось установить - то был самолет Панкратова. Гриша посадил свой самолет, чтобы спасти раненого боевого друга. Но взлететь вместе им не удалось: тяжелый "ильюшин" с двумя летчиками на взлете наскочил на противотанковую мину.

На фронте очень многое значил неписаный закон: "Сам погибай, а товарища выручай". Он утверждал веру в то, что в бою товарищ всегда придет на помощь, веру в святое воинское товарищество. Ярким примером товарищеской взаимовыручки были действия комсомольцев Сергея Вшивцева и Григория Панкратова, для которых понятия дружбы, воинской чести стали законом жизни. Самолет Сергея удалось вытащить с минного поля и восстановить. Он летал до июля сорок третьего года. Это был тот редкий случай, когда самолет пережил хозяина. На фюзеляже "ила" мы написали: "За летчиков-комсомольцев Вшивцева и Панкратова!" На другой его стороне: "Смерть немецко-фашистским захватчикам!" На этой боевой машине летали по очереди. Когда я садился в самолет и прикасался к ручке управления, всегда как бы ощущал тепло рук Сергея. Мы сполна отомстили врагам за смерть боевых друзей. Битва за Сталинград носила ожесточенный характер.

В полосе войск 51-й армии противнику удалось добиться численного превосходства. В начале декабря немецко-фашистские полчища прорвали оборону 51-й армии и начали наступать из района Котельниковского к Сталинграду. В это же время на нашем астраханском направлении противник, обойдя открытый левый фланг 28-й армии, "оседлал" дорогу на Астрахань в районе Сянцик. Полк поднят был по тревоге. Наши "илы" взлетали мелкими группами и сразу же направлялись в район населенного пункта Сянцик, куда устремились фашисты. Задача была такая: определить силы вражеского механизированного десанта и нанести по нему удар.

В степи у дороги на Сянцик была обнаружена группа вражеских танков и автомашин с артиллерией. Дав команду летчикам действовать самостоятельно, энергичным доворотом влево пикирую на основную цель. Сбрасываю бомбы на танки и машины. Вижу, как стремительно атакует пара Александра Карпова. Мне нравится этот летчик, напористый, инициативный. Действует, как на полигоне, после каждого захода оставляя на земле дым и пламя, уничтоженную технику врага. Навстречу нам понеслись красные шары "эрликонов". Вот трасса тянется прямо к "илу", который выходит из пикирования. К счастью, мимо. Засекаю место, откуда гитлеровцы ведут огонь, и ловлю орудие в перекрестие прицела. Но дистанция пока велика, шеститонный штурмовик тяжелым снарядом несется вниз. Прямо в лоб - сноп вражеского огня. Ага, значит, у врага не выдержали нервы! Нажимаю на все гашетки, и воздухе пересеклись две трассы, и та, идущая от земли, оборвалась. Но в это время послышался звонкий удар по мотору. Сразу ошпарило чем-то горячим, кабину заволокло дымом или паром. Пожар? Неужели конец? Нет, пока враг не уничтожен, бей его! Не чувство опасности, а злость охватила меня. Может, именно этот зенитный расчет стрелял по капитану Ширяеву, может, он подбил самолет Вшивцева? И там, откуда взлетали трассы огня, заплясали взрывы пушечных снарядов.

В какой-то миг положение показалось безвыходным. И сразу появилось решение пикировать, как Ширяев, до земли. Но в нескольких метрах от нее в кабине прояснилось. А если еще можно уйти? Резко хватаю ручку управления на себя. Самолет по инерции глубоко проседает и в каких-нибудь двух-трех метрах от земли неохотно начинает от нее отдаляться. Еще бы мгновение - и... Как медленно тянутся секунды вывода! Мне так хотелось помочь самолету быстрее оторваться от земли, что незаметно для себя даже приподнялся на сиденье. Теперь задача уйти подальше и осмотреться. Предполагаю, что пробита водосистема, поэтому в кабине и появился пар. За счет избытка скорости выскакиваю метров на сто пятьдесят. Температура воды на пределе. Уменьшаю режим работы мотора, подворачиваю ближе к дороге. А из патрубков бьют темно-красные языки пламени, вот-вот заклинит мотор. Внизу, как глубокие шрамы, извилистые траншеи, ячейки окопов. Перевалить бы через них да выбрать место поровнее. Самолет идет, почти касаясь выпущенными колесами брустверов. Траншеи кончились, сажусь на шасси. И все же в конце пробега правое колесо зарывается в глубокую щель. Выскочил из кабины, осмотрелся. Чья территория - своя или чужая? Вижу, как наши "илы" по одному, кто выше, кто ниже, уходят домой. А командир их остался на земле. Дал команду действовать самостоятельно, а собрать группу некому, в спешке перед вылетом даже заместителя не назначил. Передо мной, распластав правое крыло и чуть приподняв левое, лежит мой крылатый боевой друг. Он похож на подбитую птицу, воткнувшую в землю железный клюв трехлопастного винта. До слез стало обидно - снова не повезло, снова подбит...

Стараюсь сам себя утешить: во-первых, ты славно- поработал над целью, во-вторых, могло быть хуже, особенно при выводе из пикирования. Значит, еще повоюем! Севернее, на высотке, примерно в километре от самолета, появилось две фигуры. Свои или чужие? Надо ко всему быть готовым. Проверил пистолет, обоймы. Залез в кабину, снял часы, забрал парашют и отошел к ближнему окопу. Внезапно вспомнил: а бортпаек? Снова полез в кабину, досадуя на несобранность. Что же делать? Ждать подхода неизвестных? Или идти к ним навстречу? Выбрал среднее - пошел по касательной, в сторону дороги. Быстро приближались сумерки, скоро степь окутает темнота. Буду держать курс на юго-восток.

Пройдя метров пятьсот, услышал голоса идущих мне наперерез.

- Эй, летчик, подожди! Значит, свои!

Теперь уже различаю шинели, шапки-ушанки, автоматы на груди. Один из них, лет тридцати, подойдя ближе, сообщил:

- Видели мы вашу работу. Молодцы, хорошего фрицам чёсу дали! Расколошматили в пух и прах...

Второй, помоложе, возбужденно заговорил:

- Это вы на зенитку навалились? Ну, думаем, хана, врежется "горбатый" в землю! Потом видим: вынырнул из-за высотки, как из-под земли. Мы всей ротой следили за вами до самой посадки.

Это оказались автоматчики, оседлавшие дорогу на Сянцик. Командир роты послал их узнать, что с летчиком, и оказать помощь.

- Мне бы в полк добраться, в Астрахань, - поделился заботой.

- Это проще пареной репы, - успокоил тот, что постарше. - Здесь часто ходят машины. Остановим...

Уже стемнело, когда послышался шум мотора. Шла легковушка. Ее водитель не захотел останавливаться. Но автоматчики оказались молодцами. Их не смутили даже начальственные угрозы из машины.

- У нас приказ - доставить подбитого летчика-штурмовика до Красного Худука, - объяснил тот, который был постарше.

- Тогда другое дело, - послышалось ворчливое согласие. - А то степь да степь кругом...

На второй день на попутных машинах я прибыл в полк. Горечь пережитого сразу смягчилась, лишь только увидел радостные лица друзей, бегущих навстречу. Великое дело - фронтовая семья! Сколько неподдельной искренности, задушевной радости в их взглядах, в дружеских похлопываниях по плечу, в пожатии рук, в оживленных возгласах: "Жив, Пальмов!" - "Целый, без царапин!"

В полку я не стал рассказывать о пережитом. Летчиков, которые в каждом полете рискуют жизнью, не удивишь сообщением о том, что в поединке с зениткой был на волоске от гибели. Техникам и механикам такой рассказ мог бы показаться бравадой: вот, мол, как трудно нам, летчикам! А для командира полка главное, что ты жив и снова сможешь идти на задание. На фронте даже самое глубокое потрясение не может длиться долго. Ведь каждый новый день несет новые события, волнующие и ранящие, тревожные и впечатляющие.

Потом фронтовые будни совсем заслонили пережитое, отодвинули его, заполнив сердце и сознание новыми заботами. Вскоре мы получили приказ перебазироваться поближе к наступающим войскам. Аэродром Утта, который в августе использовался нами для подскока, в конце декабря стал базой двух штурмовых полков и одного истребительного. Правда, у истребителей, прибывших из-под Сталинграда, было всего несколько самолетов ЛаГГ-3. В первый же день после перебазирования пара "илов" из соседнего полка ушла на разведку вражеского аэродрома под Элистой. Кроме этой пары в тот день в воздух никто не поднимался, поэтому ее вылет был всеми замечен. Говорят, что у тех, кто остается на аэродроме, в таких случаях включаются незримые часы. Пока летчик подходит к цели и выполняет задание, у тех, кто ждет его на земле, время идет ровно. Потом начинается томительное ожидание возвращения, минуты становятся долгими, словно растягиваются, все с нетерпением следят за горизонтом. Так было и на этот раз. Прошли все положенные сроки (они определяются, прежде всего, расходом горючего), а пары "илов" все нет. Десятки глаз с беспокойством шарили по небосводу. И вдруг стоявший на плоскости "ила" механик закричал, показывая рукой:

- Смотрите, падает!

К аэродрому на высоте 40 - 50 метров шел самолет. Но шел как-то странно, словно лодка в бушующем море: то его выносило на гребень волны, то он нырял в пучину. "Ил" задирал нос и лез вверх, потом падал камнем, снова чудом выравнивался, начинал карабкаться на невидимую волну. Аэродром замер. Затаив дыхание, все наблюдали за раненым штурмовиком, из последних сил державшимся в воздухе.

Самолет подошел к границе аэродрома, не выпустив шасси и закрылки. Мотор, стрельнув из патрубков пламенем, затих. Угрожающе приближалась земля, угол планирования быстро уменьшался. У посадочного знака "ил" чиркнул лопастью о землю, плюхнулся на нее и, задрав хвост, начал пахать винтом, двигаясь вперед. Хвост резко занесло, потом он ударился хвостовым колесом о землю, что-то треснуло...

И наступила тишина. В сторону старта уже неслись санитарная и пожарная машины. На подножке "санитарки" виднелась крупная фигура комдива. Он ждал разведдонесения, но с задания возвратился лишь один летчик. Жив ли еще? Были случаи, когда тяжело раненный летчик последними усилиями воли совершал посадку и тут же умирал. Медленно оседала пыль. В кабине с отброшенным фонарем сидел, откинувшись на спинку и запрокинув голову, лейтенант Захар Хиталишвили. Лицо залито кровью, глаза закрыты. Когда летчика освободили от лямок парашюта, он открыл глаза, прошептал: "Я ничего не вижу...". Как же он вел самолет, совершал посадку?

Кто не знал еще по астраханскому аэродрому Захара Хиталишвили? Это был высокий и худой юноша, с гибкой, как у девушки, талией. На лице всегда мягкая улыбка. Говорил он с сильным грузинским акцентом. В полку его звали просто Хитали. О храбрости и мастерстве летчика ходили легенды. Рассказывали, как он винтом штурмовика рубил головы фашистов, как сброшенная им бомба попала прямо в люк вражеского танка и там взорвалась, как он на бреющем выскочил на штаб фашистов и поджег его эрэсами. А на земле Захар был застенчивым и нежным. Возвратившись в полк, он как ни в чем не бывало расхаживал по аэродрому с летчиками-однополчанами, широко улыбался и говорил собеседнику: "Слушай, кацо!", ласково глядя на него огромными и удивительно выразительными глазами. Только сейчас белки их залиты кровью: в том полете полопались мельчайшие кровеносные сосуды. Врачи еще долго не разрешали ему летать. Летчик ругался, смешно выговаривая слова:

- Пачему нэлза? Нэбо - вижу, друзэй - вижу, тэ-бя, доктор, - вижу. Нэмца тоже увижу.

Но врачи были неумолимы, командиры тоже. Тогда Захар пошел к своему земляку, врачу нашего полка Карлу Миколаишвили. Он заклинал его кавказскими горами и грузинскими богами помочь быстрее сесть в самолет. Наш милейший "доктор Карло" возражал Захару по-грузински, очевидно, убеждал подождать, чтобы летчик не ослеп. Это выводило Захара из себя, он размахивал руками и запальчиво кричал:

- А ишо сын гор! Ишак ты, доктор!

Лишь только глаза поправились, как Захар снова пошел в бой. Заканчивался декабрь, а с ним и тревожный 1942-й. Занятые своими повседневными фронтовыми заботами мы непрестанно следили, как там у наших соседей справа, в 51-й армии. 24 декабря пришла радостная весть наши войска прорвали оборону врага и начали развивать наступление в направлении Котельниковского. Надо полагать, наши братья-штурмовики внесли свой вклад в борьбу с вражескими танками, которые рвались к Сталинграду. К сожалению, этот район пока для нас недосягаем.

В последние дни 1942 года шестерка нашей эскадрильи получила задачу нанести удар по вражеским войскам, отступавшим в сторону Элисты. Под нами вьется чуть заснеженная степная дорога на Яшкуль. По ней движутся войска. Судя по карте, наши. Приветливо покачиваем крыльями, идем дальше. Дорога почти пустая. Но перед населенным пунктом Улан-Эрге виднеется колонна автомашин и мотоциклов, они спешат. Ясно - гитлеровцы. С ходу атакуем голову колонны, затем делаем второй заход по хвосту. Движение застопорилось, теперь врагу не уйти от возмездия. Делаем еще один, третий заход. Сопротивление слабое, противник пытается пугнуть нас огнем пулеметов. Но для бронированного "ила" это не очень опасно. Хотя... Слышу, как в момент пикирования по броне мотора защелкали пули. При выводе замечаю на бронестекле матовые полосы льда. Значит, пробита водосистема. Вот досада! Смогу ли дотянуть до линии боевого соприкосновения? До неё еще километров пятьдесят. Это около десяти минут полета. Группа собрана, все на месте.

Устанавливаю самый выгодный, режим работы мотора: скорость - минимальная, набор высоты - один метр в секунду. На такой скорости ведомым трудно идти в строю, они нервничают, выскакивают вперед. Затем, очевидно, разгадав причину такого режима полета, начинают идти ровно. Хорошо,. что в воздухе нет истребителей противника. Сколько еще сможет работать мотор? За бортом холодно, значит, не перегреется, да и температура масла я воды пока в норме. А внизу, как и прежде, голая степь, припорошенная снегом. Говорят, зимой по ней бродят стаи волков. Но опаснее всего двуногий, фашистский зверь. Быстрее бы перетянуть линию соприкосновение. "Тяни, друг, не подведи!" - уговариваю, как человека, мотор. В его гуле улавливаю беспокоящие меня звуки. Вода стала горячее на пять градусов, стекла фонаря покрываются ледяной коркой, обзор ухудшается. Вот уже и знакомый ориентир - прежняя линия обороны. Наконец-то мы дома! Даже если сдаст мотор - сяду на своей территории. Теперь можно облегчить полет ведомым, увеличив скорость за счет снижения. Однако температура воды неуклонно растет. И в тот момент, когда до аэродрома остается рукой подать, мотор сдает. Винт еще вращается, и надо хотя бы на несколько минут продлить его действие. А внизу все изрыто и перепахано: это следы боев, ведь под Уттой гитлеровцы держали оборону. Справа площадка. Доворот - и посадка. Потихоньку подбираю ручку управления, стараюсь тянуть машину за счет запаса скорости. Перед самым носом вынырнула канава. Хватаю ручку на себя, самолет чуть взмыл, делает небольшую горку и энергично идет вниз. Хвостовое колесо, а затем и основные стукнулись о землю, крякнули амортизаторы шасси, машина побежала по травяному полю. Нажимаю на тормоза, и бег замедляется. Облегченно вздыхаю - кажется, пронесло. Надо мной заходят на посадку мои ведомые. Со стороны аэродрома вижу мчащуюся полуторку. Это Шура Желтова гонит, а над кабиной стоят двое: "доктор Карло" и полковой инженер Григин. Соскакивают и одновременно бросаются ко мне:

- Жив? Не ранен?

Шура ощупывает меня глазами, всматривается в лицо. Не найдя следов ранений, облегченно вздыхает и... отворачивается, вытирая вдруг набежавшую, словно от ветра, слезинку.

- Дотянул все-таки! - удивляется инженер, осматривая мотор.

- Дотянул! - устало улыбаюсь. - На минимальном режиме...

- Я всегда говорил: если летчик не растеряется и будет действовать грамотно, "ильюша" выручит. Живучая машина! - Григин восторженно хлопает по капоту. - Сейчас придет трактор.

На тракторе прибыли стартех Савичев и механик Николенко. Механик утешает:

- Ничего, товарищ командир, если третий раз обошлось - до конца войны обойдется. А самолет завтра будет в строю. За ночь мотор заменим.

Савичев тычет отверткой в побитые трубки водосистемы и ворчит:

- Кляты фрицы, бронебойными пуляли...

За ночь механики и мотористы звена Николенко, Сурин и Кресик под руководством техника Кащеева заменили мотор и опробовали его на земле. Утром я уже испытывал свой самолет в воздухе. Замечаний не было. После полета всем участникам "ночного штурма" от лица службы объявил благодарность. А через час снова вел эскадрилью в бой.

Спасибо вам, наземные труженики! Ведь вашими руками часто творилось чудо. Нелегко приходилось летчику, но не менее трудной была работа техников и механиков. Они сутками не уходили с аэродрома, в зной и в стужу готовили к полетам боевые машины. А когда случалось, что машина садилась на вынужденную или возвращалась на свои аэродром на последнем дыхании, техник и механик осматривали ее со всех сторон и принимались, казалось бы, за невозможное. В полевых условиях, без мастерских с их оборудованием, призвав на помощь смекалку, они лечили безнадежные моторы, латали продырявленные, в лохмотьях крылья. Остывший на морозе металл оставлял на руках ожоги, холодные ветры и жаркое солнце дубили лицо. Но гвардейцы Савичева, как называли в эскадрилье авиационных специалистов, тихо и скромно делали свое дело, возвращая жизнь стальной птице. Ордена им давали редко, чаще они получали медали да благодарность командира, а от летчика - крепкое пожатие руки и: "Спасибо, Саша! Коля, Миша...". Механик был первым помощником, первым другом летчика. Именно от него зависело, как будет вести себя машина в бою, не подведет ли в трудную минуту. И, как правило, механики оправдывали доверие и не подводили нас.

В первых числах января 1943 года наши войска освободили столицу Калмыкии - город Элисту. В освобожденном городе на каждом шагу виднелись следы злодеяний гитлеровцев. Были сожжены и взорваны основные здания, часто встречались свежие могилы расстрелянных. У городской библиотеки - пепел сожженных книг. А на аэродроме - груды ручных гранат, мотки. телефонных проводов. И разбитая зенитная установка, полуавтоматическая пушка "эрликон". Это наши летчики заставили ее замолчать. Как только эскадрилья приземлилась, меня срочно вызвал командир полка. Показал на карте квадрат.

- Вылетайте парой. Здесь идет танковый бой, надо подсобить танкистам.

В напарники я взял Павла Карпова. Мы знакомы еще по училищу, вместе участвовали во многих боях, хорошо понимаем друг друга в бою. Пришли в указанный район, а там - ни одного танка. Куда они делись? Впереди - пожары, это горят хаты в населенных пунктах. Значит, здесь побывал враг. Держим курс на запад. В пяти минутах полета от заданного квадрата снова населенный пункт в одну улицу. А на ней, от въезда до выезда, колонна крытых автомашин. По самолетам никто не стреляет. Может, это наши придвинулись вперед? Делаю холостой заход и снижаюсь, чтобы хорошо рассмотреть форму солдат. У гитлеровцев она мышиная, серая, у наших войск - защитная. Да и по технике можно определить, своя или чужая. На бреющем, чуть ли не задевая дымоходы домов, прискакиваем вдоль улицы. Но разве на такой скорости что-нибудь определишь? Павел Карпов точно повторяет все мои маневры, ждет решения ведущего. Как быть? Снизу - ни одного выстрела, хотя видел, как разбегались фигуры. Если свей - зачем им прятаться от краснозвездного "ила"? Эк, была не была, попробую из пулеметов. Даю напарнику сигнал: "Внимание, атакую!" - и перевожу самолет в пикирование. Стреляю на авось, без желания поразить цель. И - о, радость! В мою сторону справа несется цветная трасса огня. Вот тот случаи, когда не всегда плохо, если по тебе стреляют. Трасса-то явно немецкая! Ну, теперь держись, вражина! Бомбы и эрэсы ложатся в гущу машин, пушечные снаряды и пулеметный ливень обрушиваются на головы гитлеровцев. Они бросились врассыпную, некоторые машины пытаются вырваться из огня, но их настигают наши удары. Когда кончился боезапас, мы легли на обратный курс, В форточку кабины вижу разгоряченное, счастливое лицо Павла. Он поднимает к стеклу большой палец: поработали на славу! На земле мы жмем друг другу руки.

- Ну и задачка! - улыбается Карпов. - Я тоже во все глаза смотрю: свои или чужие? Все-таки не выдержали у фашистов нервы, выдали себя трассой.

В тот раз так и не удалось выяснить, где были те танки, о которых говорил командир, и для какого танкового боя понадобилось вызывать пару штурмовиков. В ходе наступления наших войск летчики все чаще стали сталкиваться с подобной ситуацией. Надо было срочно решать вопросы взаимодействия с наземными частями. Свои соображения по этому поводу мы изложили командованию полка и дивизии. Продвигаемся на запад. Очередной аэродром для полка - Сальск. Громко звучит - полк. А в нем-то осталось исправных всего... четыре "ила". Нас должны прикрывать истребители 148-го полка. А в нем - всего лишь один ЛаГГ-3. В ходе Сталинградского сражения, в условиях зимней непогоды авиация понесла чувствительные потери. Летчиков в полку стало больше, чем самолетов. Летчики сбитых и подбитых самолетов залечивали раны и снова рвались в бой. В район Зернограда под Ростовом мы вылетали парами или всей "армадой" - четверкой. Обычно нас сопровождал один истребитель - лейтенант Коля Максимов, на редкость общительный, неунывающий парень, балагур и весельчак. Но не только за это полюбили его наши летчики. В воздухе Коля был настоящим виртуозом. "Мал золотник, да дорог, - говорили штурмовики. - Такой "мессера" и близко не подпустит".

Может, поэтому, решили мы, командование истребительного полка и прислало к нам Максимова. Но лейтенант поспешил нас разочаровать.

- Нет, ребята, меня к вам в наказание прислали, для искупления вины, - то ли в шутку, то ли всерьез объяснил Коля. - Возвращаюсь я недавно с задания и песни пою. Настроение - по высшей шкале, бой провел в норме. Надо сказать, это был мой восьмидесятый вылет! А за него что положено? Правильно, премия. Получу я ее и... Размечтался, одним словом. А шасси-то выпустить и забыл, притер свой "лажок" у "Т" на фюзеляж. Командование, понятно, за это пригрозило вместо премии отдать под трибунал. Спасибо техникам, упросили не принимать крутых мер, пожалеть мою молодость. Самолет пообещали отремонтировать своими силами. День к ночь работали. И я вместе с ними. А в полку осталось всего три машины. Пока мою восстанавливали, остальные вышли из строя: кто подбит, кто сбит. И остался я один на исправном коне. Облетал его, докладываю командиру. А он в ответ: "Иди-ка ты, Максимов, к штурмовикам. Увидишь, что такое настоящая боевая работа. Покрутишь карусель, перестанешь песни петь на посадке". Вот так я и оказался у вас...

Где здесь правда, где выдумка - трудно сказать, но мы были довольны решением командира истребительного полка. Хотелось, чтобы таких Максимовых летало с нами побольше. Однако такой возможности пока не было. На сальском аэродроме мы увидели несколько вражеских транспортных самолетов Ю-52 и связной "Физелер Шторх".

Местные жители рассказывали, как фашисты из Сальска летали в окруженный Сталинград, Хозяйка дома, в котором мы поселились, пожилая женщина, взволнованная встречей с родной армией, возбужденно рассказывала:

- Страшно было смотреть, сколько чужой техники шло на Сталинград! И танки, и автомобили разные, орудий много! Аэродром самолетами забили. "Матка, Сталинград - капут!" - орут. А потом, когда прижали их там, на Волге, по-иному загалдели: "О, Сталинград!". Летать туда очень боялись. Смотрим: с аэродрома ушло пять самолетов, возвращается - один-два. Злые стали фашисты, куда и гонор делся...

Мы с интересом слушали рассказ женщины, муж и сыновья которой тоже где-то сражались с гитлеровцами. Фашистская оккупация была тяжким испытанием для наших матерей. В душе закипал гнев: дорогие матери, мы отплатим врагу за ваши слезы, за нанесенные вам обиды! Сталинградское сражение завершается. Каждый день приносит добрые вести. Все плотнее сжимается кольцо вокруг окруженной вражеской группировки, бои уже идут в центре города. 2 февраля поступило сообщение: победа в Сталинграде! Мы уже приготовились к взлету, когда возбужденный Ислям Сатаев с листком телеграммы побежал от самолета к самолету, каждому сообщая о последней радостной сводке. Да, давно мы ждали такой новости! Как она подняла наше настроение! Хотелось еще сильнее бить по врагу, до полной победы! Летим всей четверкой в район села Ракитное, где сосредоточились вражеские танки. Нас сопровождает Коля Максимов. Перед вылетом договорились о взаимодействии. Как ведущий группы, я напомнил:

- Держись повыше. Если придется туго, выскакивай вперед. Туда ни один "мессер" не сунется. Они знают, какое мощное у "ила" оружие.

Коля согласно кивает. Потом, тепло одетый, и оттого напоминающий медвежонка, топает к одинокому "лаггу". Я не уверен, воспользуется ли он моим советом, но прикрывать он нас будет до последнего, как бы не пришлось ему туго. Еще при подходе к цели мы обнаружили вражеские танки. Они стояли вдоль улицы и между домами в Ракитном. По данным разведки, враг накапливал силы для фланговой атаки. У нас на каждом "иле" по шесть стокилограммовых фугасных бомб и по восемь реактивных снарядов. Кроме, конечно, полного комплекта боезапаса для двух пушек и пары пулеметов. Это сила! Как тут не вспомнить крылатый ответ на вопрос "Что такое боевой самолет?". "Самолет есть машина, предназначенная для доставки комплекта оружия к месту боя и обеспечения применения этого оружия по назначению"...

Наш "ил", прозванный врагами "черной смертью", очень хорошо справлялся со своей задачей. Мы знали - в селе живут наши люди, и враг попытался воспользоваться этим. Вижу, как от домов убегают в поле женщины, дети. Пришлось поступиться внезапностью и под зенитным огнем сделать холостой заход. Ведомые поняли маневр командира: все равно танки от нас не уйдут. На втором заходе, разойдясь по одному и образовав круг, "илы" пошли в атаку. В это время Коля Максимов, поднявшись до тысячи метров над группой, ходил в обратном направлении, внимательно следя за воздухом. Когда есть прикрытие сверху, можно с большей точностью работать по цели. Наши бомбы и эрэсы опрокинули броню и подожгли машины. Атака врага была сорвана, мы нанесли ему чувствительный урон. Это подтвердили данные контрольной разведки и сообщения наземных войск. Налет на Ракитное завершал самый трудный период в боевой жизни полка, точнее - его первого состава. 3 февраля, на второй день после победы в Сталинграде, полк получил приказ о выходе из боев для пополнения личным составом и техникой. Официально никто не подводил итогов первых боев, Разве можно выразить словами то, что было пережито за последние месяцы? Зелеными, необстрелянными шли мы на борьбу с опытным, коварным врагом. Он видел нашу горячность, нашу молодость, искал места побольнее, порой заставляя делать промахи. И ловил нас на ошибках. Шесть летчиков мы потеряли в осенних боях - смелых, мужественных, отдавших жизнь за Родину. Всеволод Ширяев, Иван Брыляков, Сергей Вшивцев, Григорий Панкратов, Александр Буданов, Алексей Бухаров... У вас даже нет могил, вы сгорели в пламени схваток. Вечная слава вам, открывшим боевую летопись подвигов 806-го штурмового авиационного полка!

Дальше