Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

В огне 42-го

Маленький, сельского вида городок Павлово раскинулся на высоком откосе, спускавшемся к широкому заснеженному руслу Оки. Кривые улочки, дома купеческо-мещанского типа: первый этаж каменный, второй - бревенчатый. Из промышленных предприятий стоит упоминания небольшой заводик, в мирное время выпускавший знаменитые павловские ножи, вилки, замки и другую железную утварь.

Приехал я в Павловое в один из первых дней декабря. Утро стояло солнечное и морозное. Дым из печных труб курился над крышами, таял в белесом небе.

Шагая по обочине улицы, по тропинке, протоптанной между сугробами, я размышлял о превратностях своей военной судьбы. Думал ли я еще недавно, готовя свой полк к смертельной схватке с фашистами, что через несколько дней окажусь в захолустном тихом городке?

По имеющемуся у меня адресу нашел штаб 106-й стрелковой бригады. Расположился он в двухэтажном кирпичном доме. Судя по развешанным по стенам коридора графикам и объявлениям, раньше тут размещалось какое-то учреждение.

Дежурный сообщил мне, что командир бригады полковник Юдкевич в бригаду пока еще не прибыл, временно его замещает начальник политотдела батальонный комиссар Белянкин. Сейчас он у себя.

Я вошел в кабинет. За столом сидел и что-то писал человек лет тридцати пяти в накинутом на плечи полушубке. У него были светлые мягкие, слегка вьющиеся волосы, приятные черты лица, круто выступающий, с ямочкой посередине подбородок.

Я представился. Батальонный комиссар встал, назвал [74] себя, улыбаясь, протянул руку. Открытая улыбка эта будто высветила всю его душу. «Славный человек», - подумалось мне. Я улыбнулся в ответ. Мы обменялись крепким рукопожатием. Белянкин предложил мне сесть.

- А я вас еще с хасанских событий знаю.

Я внимательно вгляделся в лицо батальонного комиссара.

- Не пытайтесь узнать, не был я на Хасане. Я на Карельском перешейке воевал, а в тридцать восьмом году работал вторым секретарем горкома партии. Знаю я вас по портретам в газетах и по вашей книге «У озера Хасан». Подарил ее сынишке на день рождения, так тот потом с ребятишками целое лето в Мошляка играл.

Я смущенно рассмеялся. Посмотрев мои документы, батальонный комиссар сказал, окая по-волжски:

- Мне сообщили о вас из штаба округа. Надо бы выслать за вами машину, да капитан Левин - заместитель комбрига по тылу - уехал валенки для бойцов выколачивать. Что ж, товарищ майор, принимайте штаб.

- Называйте меня Иваном Никоновичем, - не удержался я.

- А меня зовите Михаилом Васильевичем. Вы коммунист?

- Так точно.

- Вот и замечательно, нашего полку прибыло. Пойдемте, Иван Никонович, познакомлю вас с людьми...

Пока начальник политотдела знакомил меня с комиссаром бригады Довженко, с работниками штаба, я с удовольствием слушал его окающую речь. В этом человеке чувствовалось душевное расположение к людям, заинтересованность в их судьбе.

Приняв штаб, изучив подготовленные им документы, я зашел к Белянкину и попросил его помочь мне познакомиться с личным составом бригады.

- Пойдемте сначала в первый батальон к капитану Фельдману. Мне надо поговорить с Богорадом - это комиссар батальона...

Когда вышли на улицу, Михаил Васильевич сказал:

- Чувствуется, что строевым командиром были. Слышал, полком командовали?

- Так точно, а почему чувствуется?

- Только приехали - и сразу к бойцам.

- А как же иначе! От того, как мы, командиры, позаботимся [75] о них, зависит, как они воевать будут. Согласны?

- На двести процентов, - улыбнулся Белянкин.

Знакомство с личным составом 1-го батальона оставило у меня хорошее впечатление. Большинство бойцов и командиров были сибиряки и дальневосточники. Возростной состав самый разный. Но что хорошо - многие уже обстреляны. В одном строю с необученными юнцами стояли ветераны гражданской войны, участники боев на озере Хасан, на Халхин-Голе, на Карельском перешейке. Хорошо, когда в первом бою рядом с новичком находится ветеран. Он не даст растеряться молодому бойцу, подаст ему пример выдержки и бесстрашия.

С батальоном я знакомился поротно. Было желание заглянуть в лицо людям, с которыми придется воевать, обменяться с ними живым словом.

Комиссар батальона Богорад, приземистый круглолицый крепыш, собрал в красном уголке ротных политруков, и Белянкин ушел к ним.

Капитан Фельдман провел меня в помещение 3-й роты, познакомил с командиром роты старшим лейтенантом Иринарховым, румяным, пышущим здоровьем молодым человеком лет двадцати четырех, приказал ему построить роту. Когда рота была построена в узком проходе между рядами двухъярусных коек, старший лейтенант отрапортовал Фельдману, тот - мне.

Если бы капитана Фельдмана переодеть в гражданскую одежду, в голову бы никому не пришло, что он военный. Смуглое, с тонкими чертами лицо, неширокие плечи, тонкие длинные пальцы пианиста. Молчалив, скромен, серьезен. И голос какой-то гражданский, без командирских раскатов, так что приказание в его устах воспринималось как просьба. Но тем не менее никаких признаков расхлябанности в роте я не заметил. Пол чисто вымыт, койки аккуратно заправлены, у бойцов чистые подворотнички, брезентовые ремни на талиях затянуты - пальца не просунешь, складки гимнастерок согнаны за спину, все стрижены «под ноль», небритых физиономий не видно.

Поздоровавшись с ротой, представившись бойцам, я скомандовал «Вольно», снял полушубок, шапку, сел на ближайшую койку, сказал:

- Давайте, товарищи, садитесь, кто где может, поговорить надо. Тесновато у вас, да что поделаешь... [76]

Бойцы заулыбались в ответ на мои слова, с шумом, с шутками начали рассаживаться на соседних койках, многие остались стоять, чтобы быть поближе, но сесть рядом со мной никто не решился. Я подвинулся к изголовью, кивнул двум молоденьким бойцам, что стояли поближе:

- Садитесь, товарищи, сегодня еще и настоитесь, и наползаетесь, и набегаетесь.

Оба, краснея, присели на самый краешек кровати. Ох, как все это мне было знакомо: и смущение, когда к тебе обращается командир, и благодарность такому командиру за то, что заметил, за то, что пригласил, а не скомандовал, за то, что проявил понимание нелегкой солдатской доли.

Когда шум улегся, я сказал:

- У кого есть претензии - прошу.

Вскочил и вытянулся по стойке «смирно» сидевший на противоположной койке, чуть наискосок, сержант.

- Разрешите, товарищ майор! Командир отделения сержант Гуляев.

- Слушаю. Только вы сядьте, мы же не на занятиях.

Гуляев опустился на койку.

- Претензия такая, товарищ майор: тыловой паек не устраивает.

Бойцы засмеялись. Мне стало ясно: Гуляев - человек бывалый, и «претензия» его с подтекстом.

- Где воевали, товарищ Гуляев?

- На Халхин-Голе.

- С танками противника в пехотных порядках сталкиваться приходилось?

- Так точно.

Я обратился к сидевшему рядом бойцу, худенькому парню, лет семнадцати-восемнадцати на вид.

- Ваша фамилия, товарищ?

- Красноармеец Рыбкин.

- Скажите, товарищ Рыбкин, как вы себе представляете поединок пехотинца с вражеским танком?

Рыбкин до того смутился, что даже тонкая шея его порозовела. Наступила пауза. Я терпеливо ждал.

- Ну, собственно... я читал, - нерешительно начал Рыбкин, потом, собравшись с мыслями, заговорил четко, ясно: - Боец сидит в окопе. На него идет танк. Боец приседает на дно окопа. Танк проходит над ним. Боец [77] встает, кидает в моторную часть бутылку с горючей смесью или гранату... под гусеницу.

- Толково, - заметил Гуляев.

- Вы сколько классов окончили? - поинтересовался я у Рыбкина.

- Десятилетку, товарищ майор.

За спинами толпившихся в проходе бойцов я заметил грубоватое, обветренное лицо, с голубыми, наивно расширенными глазами. Парень, видно, был небольшого роста и тянулся на носках, чтобы получше разглядеть «начальство», услышать, о чем говорят. Чем-то напомнил он мне меня самого, когда я батрачил у Бескоровайного.

- Послушайте, товарищ! - Я жестом попросил его подойти. Он оглянулся и, не найдя никого позади себя, недоуменно заморгал глазами. - Я вас прошу подойти, вас...

Все впереди стоявшие обратили взгляды на парня.

- Меня? - Он растерянно посмотрел на товарищей.

- Тебя, Плотников, тебя. - Его подтолкнули в спину.

Бойцы расступились. Плотников подошел, вытянулся, коренастый, кривоногий, весь какой-то корявый, будто кряж.

- Красноармеец... значит... Плотников...

Послышались смешки.

- Тихо, товарищи, - предупредил я, не желая выставлять неловкость бойца напоказ. - Скажите, товарищ Плотников, где у танка находится моторная часть?

- Так где?.. - Плотников помедлил. - Известно... в нем, значит, внутри...

Кто-то фыркнул, кто-то тоненько захихикал. Я обвел бойцов строгим взглядом - поутихли. Хотел было спросить: «Внутри-то внутри, но в каком месте - впереди, сбоку или сзади?» - но не решился: ляпнет Плотников, что мотор у танка впереди, и потом надолго сделается для всех посмешищем. А его, недавно выброшенного из родной, теплой избы в чужой, незнакомый мир, неловкого, косноязычного, это может согнуть, сломать.

Я повернулся к Гуляеву.

- Рыбкин и Плотников из вашего отделения?

- Так точно.

- Думаю, сержант, с вашей «претензией» все ясно. Придется посидеть на тыловом пайке. Вот когда у вас красноармейцы Рыбкин и Плотников не по газетным статьям, а на практике научатся бросать гранаты и бутылки [78] с горючей смесью хотя бы в макет танка, стрелять без промаха по движущейся мишени и незамеченными подползать к противнику на бросок гранаты, когда на отлично овладеют приемами штыкового боя, - вот тогда будет вам и передовая, и, соответственно, фронтовой паек.

- Да ведь, товарищ майор, фрицы чуть ли не на окраине Москвы, а мы тут... - Сержант сокрушенно махнул рукой.

Очень хорошо понимал я сержанта и разделял его тревогу, его желание быть там, где решается судьба столицы, но ответил так, как повелевал мне долг командира:

- Я знаю многих бойцов и командиров, товарищ Гуляев, которые сражаются под Москвой. Можете мне поверить - они не только отстоят Москву, но и разобьют врага. А уж мы будем добивать. Но бить надо уметь, враг перед нами многоопытный. Поэтому, хоть вы и занимаетесь усиленно, программу придется еще расширить. Готовьтесь к этому и не забывайте слова Суворова: «Тяжело в учении - легко в бою». А теперь давайте-ка посмотрим ваши винтовки.

Подошли к козлам. Я осмотрел несколько винтовок - содержались они в образцовом порядке. Похвалил бойцов, разрешил роте продолжать занятия по распорядку дня. Когда мы с Фельдманом остались одни, он не спросил, как это обычно бывает, о впечатлении, какое на меня произвели его люди. Он сказал:

- Вы тут, товарищ майор, упомянули о практических занятиях по отражению танковой атаки. Мысль хорошая, но макетов у нас нет. Я вот что подумал: на заводе есть деревообрабатывающая мастерская. Попросили бы их сколотить нам из фанеры пяток макетов и поставить их на полозья. Всей же бригаде нужно. И пушкарям не вредно взглянуть на танк через прицел. А чертежи эскизов я беру на себя...

- Вы конструктор?

- Да, работал на военном заводе.

- Так ведь у вас же бронь?!

Фельдман как-то угловато передернул плечами: что, мол, об этом говорить.

- Доброволец? - спросил я. - Были в боях?

Он кивнул головой.

- Хорошо, товарищ капитан, макетами я займусь, готовьте эскизы. [79]

Я направился к выходу. Уже в дверях спросил:

- Когда к вам прибыл красноармеец Плотников?

- Два дня назад, с последним пополнением.

- С ним надо заняться.

- Займемся, товарищ майор.

Шагая к штабу, я думал, что с хорошими людьми познакомился сегодня. И уже не находил в душе ощущения потери, стала меньше тоска по товарищам, которые остались под Москвой. Ничего, с такими людьми, как Белянкин, Фельдман, Богорад, мы сколотим такую бригаду, от встречи с которой фашистам небо покажется с овчинку.

...В последующие два-три дня я познакомился со всем личным составом бригады, с командирами батальонов капитанами Онищенко и Ануфриевым, с их начальниками штабов, комиссарами старшими политруками Слюсаренко и Емельяновым, с командиром 106-го артиллерийского дивизиона майором Баслыком, с командующим артиллерией бригады майором Дорошенко и другими командирами.

Все они горели желанием сразиться с врагом и отдавали все силы, чтобы в кратчайшие сроки завершить формирование бригады и обучение личного состава. Многого еще недоставало: валенки и полушубки только для командного состава и для часовых, автотранспорта некомплект, оружия тоже не хватает. Но зато радовали вести с фронта: немцы разбиты под Москвой, Красная Армия гонит их на запад, освобождены Калуга, Волоколамск, Можайск, Калинин.

Велика была сознательность бойцов, высок их боевой дух. Занимались по расширенной программе, с раннего утра до позднего вечера, прихватывали и ночные часы.

Особое внимание уделялось взаимодействию подразделений, стрельбе, борьбе с танками. Завод «Метиз» изготовил нам десять макетов танков, выкрашенных в серый цвет.

Как-то я приехал на полигон посмотреть на занятия 3-й роты 1-го батальона с применением макетов. Попросил командира роты посадить в окоп полного профиля бойца Плотникова. Тот спрыгнул в окоп.

Макет, установленный на полозья, длинной веревкой был привязан к автомашине, находившейся с противоположной стороны окопа. Взмах флажка - машина тронулась и пошла по глубокой колее, развивая приличную танковую скорость. «Танк» мчался на окоп. Вот он перед [80] бруствером. Боец скрылся в окопе. Танк, чуть колупнув полозьями край окопа, перескочил через него. Не успел танк отойти и на пять метров, как в него полетела граната, а затем бутылка с водой. Граната и бутылка упали как раз на то место, где у настоящего танка должны быть жалюзи двигателя. «Наша взяла», - весело подумал я и крикнул:

- Красноармеец Плотников, ко мне!

Парень одним махом выскочил из окопа, подбежал ко мне, вытянулся по-уставному, козырнул, четко доложил:

- Красноармеец Плотников по вашему приказанию явился!

Куда только девалась его неуклюжесть!

- Молодец, товарищ Плотников! Отлично разделались с танком. Хвалю!

- Служу Советскому Союзу!

Целый день после этого у меня в душе теплилось ощущение маленькой победы.

И штаб, и политотдел в те дни работали, что называется, на пределе. Белянкин поспевал всюду. Участвовал в разборе стрельб, в тактических занятиях, в марш-бросках. Он умел живым словом подбодрить уставших бойцов, заставить их найти в себе новые силы. Михаил Васильевич не раз проводил беседы о единстве фронта и тыла. По его убеждению, боец должен знать, каких трудов стоит его содержание тем женщинам, подросткам и старикам, которые в тылу изготовляют оружие, шьют одежду, выращивают хлеб. У него было множество знакомых бойцов и младших командиров. В минуты отдыха он нередко просил их почитать, что пишут из дому, вел с ними задушевные беседы. И какие только темы не затрагивал в них Михаил Васильевич! Он говорил и о профессиях, и о смысле жизни, и о литературе, и о будущем, и об истории страны, и о науке, и о великих полководцах... Казалось, нет такого предмета, которого бы комиссар не знал. И в каждой беседе красной нитью проходила мысль о величии Родины, о великой освободительной миссии нашего воина, о необходимости быть мастером своего дела - стрелок ты, пулеметчик, минометчик или артиллерист. Многое знал Михаил Васильевич, но более всего душу человеческую.

Вскоре прибыл командир бригады полковник Я. Ю. Юдкевич. Это был рослый полноватый человек с орлиным [81] взглядом темных, навыкате глаз; Копна вьющихся волос делала его похожим на артиста. До назначения на должность командира бригады он преподавал в военном училище.

По характеру Юдкевич был человек горячий, нетерпеливый, гордый. Приказания свои он требовал исполнять немедленно, сейчас же и, если случалась хоть и безобидная заминка, виновному в ней учинял разнос. При этом глаза его гневно сверкали и, казалось, прожигали человека насквозь.

Однажды я слышал, как заместитель по тылу капитан Левин, выйдя от комбрига после очередного разноса, проворчал:

- Что я ему, курсантик?..

«Ничего, - думал я,- у каждого командира свой стиль руководства. Если для пользы дела, пусть и покричит немножко...»

Наступил май 1942 года. Бригада была давно готова к отправке на фронт, и мы целый месяц изо дня в день ждали приказа. Мы верили, что вот-вот начнется общее наступление Красной Армии, союзники откроют второй фронт и враг будет разбит. Задержка с нашей отправкой представлялась нам лишь подтверждением мысли о скором наступлении. «Наверняка командование собирается включить бригаду в ударную группу одного из фронтов», - думалось мне.

3 мая около одиннадцати часов прибыл офицер связи и прошел к командиру бригады. Через несколько минут Юдкевич вызвал меня и попросил ознакомиться с полученным приказом. В приказе бригаде предписывалось немедленно погрузиться в эшелоны и выехать на Брянский фронт. Место дислокации - 25-30 километров юго-восточнее города Белев.

Подразделения в это время находились, как обычно, в поле на тактических занятиях. Я немедленно разослал нарочных к командирам батальонов и дивизионов и приказал штабу свертываться. Уже в процессе передислокации бригада показала высокую организованность. Первый эшелон отошел от станции через четыре часа после получения приказа. Мог бы отправиться и раньше, но задержали железнодорожники. Вслед за первым потянулись другие эшелоны. К вечеру уже вся бригада находилась в пути.

Двигались, однако, мы медленно, с задержками. Подолгу стояли. Вражеская авиация бомбила прифронтовые [82] станции, разрушала пути. Выгрузились в Белёве. Здание вокзала, станционные постройки, близлежащие дома были сожжены, сохранились лишь стены с пустыми проемами окон да печные трубы...

Местность эта была освобождена от гитлеровцев в начале февраля, в ходе зимнего наступления Красной Армии под Москвой.

Пешим порядком бригада выдвинулась в район дислокации. Она была передана в распоряжение командующего 61-й армией. Эта армия входила в состав Брянского фронта и занимала оборону в полосе около восьмидесяти километров, обращенной фронтом на юго-запад. Ей противостояла 2-я танковая армия немцев, находившаяся на правом фланге вражеской трупы армий «Центр» и удерживавшая городок Волхов.

Бригада расположилась в лесу на склоне холма. Местность здесь вообще была холмистая, изобиловала перелесками, рощицами, оврагами, по дну которых протекали ручейки и речки.

Еще в дороге мы узнали, что войска Юго-Западного фронта начали наступление, нанеся из района барвенковский выступ - Волчанск сходящиеся удары по Харькову с целью овладеть городом и окружить находящиеся в этом районе гитлеровские войска. За три дня наступления наши части продвинулись вперед на обоих направлениях на 25-30 километров. Мы ликовали. Итак, началось!

- К самым блинам поспеваем, Иван Никонович, - радовался Белянкин. - Лиха беда начало. Вот-вот и Брянский фронт тронется.

- Наверное, только нас дожидаются, - иронизировал я.

- А что ты думаешь? Наша бригада - сила.

Начальник политотдела в эти дни не знал покоя: организовывал беседы, выпуск боевых листков, громкие читки газет.

И вдруг все изменилось. В сводках больше ни словом не упоминалось о наступлении на Харьков. А еще через несколько дней, когда бригада уже стояла в армейском резерве, стало известно, что на юге барвенковского выступа гитлеровцы прорвали оборону 9-й армии и, срезав барвенковский выступ, соединились с северной группировкой.

Надо сказать, такой неожиданный поворот событий [83] не очень нас обескуражил. Политруки разъясняли бойцам, что овладение барвенковским выступом - это частный успех противника, что главные события развернутся ни Западном и Брянском фронтах, где сосредоточены наши большие силы.

Но грозная действительность опровергла эти розовые надежды. Перегруппировав свои части, немцы нанесли новый удар по войскам Юго-Западного фронта и в течение нескольких дней продвинулись на пятьдесят километров. Наши войска вынуждены были оставить города Изюм и Купянск.

Стало ясно, что это не частная операция гитлеровцев, а начало большого наступления. Активизировался противник и на нашем участке. Это было опасно, потому что, находясь на северном крыле Брянского фронта, 61-я армия прикрывала Тулу и Москву. Командующий армией генерал-лейтенант М. М. Попов выдвинул бригаду на рубеж Зубково, Будоговищи, поставив задачу занять оборону и не допустить прорыва противника на шоссе Волхов - Белев.

«Не допустить прорыва, усилив оборону противотанковыми средствами», - как знакома была мне эта излюбленная академическая формулировка! Но как на практике не допустить прорыва, если пехота вооружена винтовками и гранатами, а бронебойщики - незначительным количеством противотанковых ружей, если в артиллерийских дивизионах пушек почти вполовину меньше, чем полагается по штату? Нанеси немцы серьезный удар, нелегко пришлось бы бригаде.

Утром эскадрилья «юнкерсов» сбросила бомбы на наши боевые порядки. К счастью, бомбежка не причинила нам заметного ущерба. Затем на позиции 3-го батальона бригады пошли вражеские танки в сопровождении пехоты. Майор Дорошенко приказал выдвинуть на прямую наводку батарею противотанковых пушек. Несколькими залпами они подожгли четыре фашистские машины. Остальные шесть повернули назад. Нарвавшись на огонь пулеметов, отступила и пехота. Больше в этот день атак противник не предпринимал.

Вечером на совещании у комбрига мы узнали, что и на других участках в полосе обороны армии немцы ведут усиленную разведку боем. Какую цель они преследуют? Готовят наступление на Тулу с последующим развитием его в направлении Москвы или пытаются связать силы [84] северного крыла Брянского фронта, помешать перебросить часть их на южное крыло?..

А на юге положение осложнялось. В конце июня семь почти полностью укомплектованных немецких дивизий армейской группы «Вейхс», в том числе несколько танковых, нанесли удар по трем уже ослабленным в боях дивизиям 40-й и 13-й армий южного крыла Брянского фронта. Оборона была прорвана, и к исходу дня гитлеровские войска продвинулись на 8-15 километров в направлении Воронежа. На следующий день, благодаря вводу в бой фронтовых резервов, нам удалось замедлить темпы наступления противника, но уже к 2 июля вражеские дивизии вышли к железной дороге Старый Оскол - Касторная, нависнув над левым флангом 40-й армии. Расширив полосу прорыва, немецкие танковые колонны продвигались к Воронежу...

...Часы показывали два пополуночи. Я сидел в штабной землянке. Было душно, не работалось. Вышел. Теплый воздух повеял на меня запахом разнотравья. На юго-западе, в стороне немецких позиций, взлетали ракеты. Падая, они гасли, как метеориты. Зашел к Белянкину. Он тоже не спал. При тусклом свете коптилки, сооруженной из гильзы противотанкового патрона, читал какую-то книгу.

- Все учишься, Михаил Васильевич?

- Это никогда не поздно, Иван Никонович, - без улыбки ответил Белянкин.

Я взглянул на название книги - «Железный поток» Серафимовича.

- Вдохновляешься?

Михаил Васильевич, будто не услышав иронии в моем вопросе, сказал, задумчиво глядя на мигающее пламя коптилки:

- Да, брат, железные люди были. По всем законам здравого смысла лапки бы кверху должны были поднимать, а они побеждали...

- Нынче, Михаил Васильевич, железного человека надо еще в железный танк посадить, в железный самолет, дать ему в руки железный автомат, вот тогда он сила.

- А железный дух куда девал?

- И дух, конечно. Только это все в комплексе должно быть.

Я поделился своими мыслями о положении на южном участке фронта. [85]

- Да, отступаем, досадно, - с горечью сказал Белянкин. - Видимо, не приспело еще время для больших наступлений. Еще маловато у нас техники, Иван Никонович, приходится рассредоточивать ее, вот и бьем не кулаком, а растопыренными пальцами. Да и оборону эшелонировать нечем, коли не достает огневых средств. Брось сейчас навстречу немцам под Воронеж пару боевых танковых армий - пух и перья полетели бы от арийцев... Отступать, конечно, неприятно, больно, да только иной раз отступать - еще не значит терпеть поражение. Конечно, теряем территорию. Зато сохраняем войска, боевую технику. Они еще ох как пригодятся...

Нельзя было не согласиться с Белянкиным. Давно уже я заметил: наш комиссар обладает отменным оперативно-тактическим мышлением. Помолчав, Белянкин сказал:

- Давай, начальник штаба, поспим. Завтра придется или нет - неизвестно.

Не пришлось. Рано утром противник обрушил шквальный артиллерийско-минометный огонь на нашего левого соседа, а потом на его позиции двинулось до трех десятков танков и несколько батальонов пехоты. Связь с соседом оборвалась. Вражеская тяжелая артиллерия принялась обрабатывать боевые порядки нашей бригады. К вечеру командир 4-го батальона, находящегося на правом фланге бригады, капитан Ануфриев сообщил, что на стыке с соседом танки и пехота противника прорвали фронт. Когда стемнело, полковника Юдкевича вызвал командующий 61-й армией генерал-лейтенант Попов и приказал: бригаде с рубежа Зубково, Будоговищи ударом в направлении на Волхов уничтожить прорвавшегося противника и восстановить положение.

Половину ночи Юдкевич, Белянкин, я, мой заместитель майор Бисярин и командующий артиллерией бригады майор Дорошенко просидели над картой за составлением и уточнением оперативного плана наступления и составлением приказа. Потом Белянкин ушел в подразделения, а мы, вызвав комбатов и командиров-артиллеристов, перед каждым поставили задачу, договорились о взаимодействии.

Наконец работа была закончена. Необходимые распоряжения отданы, все, кажется, учтено. Впрочем, по опыту боев на Хасане я знал: все учесть невозможно. Как бы ни были логичны и хитроумны твои планы, противник противопоставит им свои, которые ты не всегда можешь [86] предусмотреть. В конце концов исход боя решают стойкость бойцов, их мужество, воинское мастерство, воля к победе. А штабные планы лишь помогают им проявить эти качества в наиболее выгодных условиях.

На улице давно рассвело. Мы позавтракали, и Юдкевич с Дорошенко перешли в соседний блиндаж, служивший командным пунктом. До начала артподготовки оставался час, можно бы и соснуть, тем более что бодрствовал я уже почти двое суток. Но сон не шел.

Как-то сложится этот бой, мой первый серьезный бой в этой войне? Кого из товарищей не досчитаюсь к исходу его? И останусь ли жив сам? Впрочем, мысли о смерти были мимолетными. Гораздо больше волновал исход предстоящего боя, который я в разных вариантах, давая различные вводные, проигрывал мысленно десятки раз.

Было около семи часов утра, когда я вышел из штабного блиндажа. Ярко светило солнце. Километрах в двух от нас, задернутые легким туманцем, просматривались вражеские позиции. Ближе, уходя далеко вправо и влево едва заметными полосками, угадывались наши траншеи. С тыла подходы к ним прорезали балки. Это было удобно - не понадобилось рыть, ходы сообщения. Справа виднелась небольшая высота, слева маячили чудом уцелевшие избы деревушки Изюм.

Едва я успел все это окинуть взглядом, как где-то позади неподалеку тишину разорвал артиллерийский залп, тотчас его сдублировал другой, третий, и вот уже воздух ощутимо сотрясается от грохота... Передний край врага теперь обозначен сплошной черной стеной вздыбленной земли, в основании которой одна за другой возникают мгновенные оранжевые вспышки.

Целый час наша артиллерия била по первой полосе немецкой обороны, затем перенесла огонь в глубину. В восемь часов утра батальоны бригады поднялись в атаку. Тысячи людей - насколько хватало глаз, - рассыпавшись по слегка всхолмленной равнине, устремились на позиции противника. Впереди двигались десятка два танков. В рядах атакующих шли и артиллеристы с легкими сорокапятимиллиметровыми пушками. Они подавляли уцелевшие огневые точки врага.

Я спустился в блиндаж. Теперь моя задача - помогать командиру бригады руководить боем. Куда потребуется, вовремя подбросить боеприпасы, накрыть нужный участок огнем артиллерии, помочь подкреплениями из резерва. [87]

Не прошло и пяти минут, как гитлеровцы пришли в себя после артиллерийского обстрела и открыли по атакующим огонь из пулеметов и минометов.

Я зашел на НП командира бригады и сразу услышал раскаты командирского голоса:

- Какой только дурак назвал вас богами войны?! Палите в белый свет как в копеечку!

Юдкевич говорил, прильнув к стереотрубе. Рядом стоял Дорошенко, на его лице рдели красные пятна. Слова комбрига относились, конечно, к нему. В блиндаже находились телефонисты, которые все слышали, и я понимал, какие чувства обуревали командующего артиллерией.

- Немедленно подавить огонь противника перед вторым батальоном! - обернувшись, крикнул комбриг.

- Товарищ полковник, прошу на меня не кричать, - негромко, но твердо проговорил Дорошенко.

- Что?! Выполняйте приказание!

Дорошенко подошел к телефонисту, велел вызвать «Тайфун». Через несколько минут опять забухали наши пушки.

- Что у Фельдмана? - спросил я.

- Продвигается, - не отрываясь от стереотрубы, ответил комбриг. - Онищенко и Ануфриев тоже. А Бардин застрял, головы, видите ли, не дают ему поднять...

Юдкевич иа миг обернулся ко мне, и я увидел воспаленные глаза на красном от возбуждения лице.

«Да-а, плохо, что командир создает вокруг себя такую нервозную атмосферу», - подумал я.

Только я возвратился в штаб, как из батальона Онищенко позвонил Белянкин.

- Привет, Никоныч! Я в третьем. Выбили фашистов из первой траншеи, заняли опорный пункт.

- Прорветесь к Волхову?

- Стараемся, но... - Он замолчал.

- Что «но»?

- Допросили тут пленных... Ждали, гады, нашего контрнаступления и укрепились сильно. Людей положить можно, а прорваться - разве что танковой дивизией... А у нас из семи танков поддержки пять сожжены. Комбат принял решение закрепиться. Я разделяю.

- Добро. Он доложил Первому?

- Доложил. - Голос у Белянкина сделался скучным. После короткой паузы спросил: - Как дела у других? [88]

- Второй застрял... У других не хуже, чем у тебя...

- Ну, бывай.

К полудню наступление приостановилось. Батальон Фельдмана, взяв первую траншею и опорный пункт, дальше, как и 3-й батальон Онищенко, продвинуться не смог. Густо расположенные огневые точки противника простреливали каждый квадратный метр перед фронтом наступающих.

Я отметил на карте положение батальонов, собрал сведения о потерях, о наличии боеприпасов, приказал заместителю комбрига по тылу доставить на передовую горячую пищу и хотел было пойти на НП, как снаружи раздался возглас наблюдателя «Воздух!».

Вскоре послышался тяжелый гул самолетов. Под ногами дрогнула земля, с потолка посыпалась пыль. Взрывы следовали один за другим в течение четверти часа. Когда бомбардировщики ушли, я позвонил во 2-й батальон Бардину. Связи с ним не было. Фельдман, а затем Онищенко и Ануфриев сообщили, что противник контратакует. Я вышел на воздух. Над полем боя стояла сплошная завеса пыли и дыма. Вскоре опять появились бомбардировщики...

Пять контратак отбила в этот день бригада. В промежутках между контратаками фашистские самолеты забрасывали бомбами наши боевые порядки. Я с нетерпением поглядывал на склонившееся к западу, потускневшее за пеленою пыли солнце: когда же оно сядет, когда наступит темнота?.. Казалось, на позициях бригады уже не осталось ничего живого. Но командиры батальонов, в том числе и комбат 2, связь с которым была восстановлена, один за другим докладывали: «Атака отбита».

Хорошо поработали зенитчики - три «Юнкерса-87» врезались в землю и взорвались на собственных бомбах.

Стемнело. Но и ночью вражеская авиация не давала нам покоя.

Комбриг приказал перейти к обороне, в течение ночи оборудовать позиции, зарыться в землю.

И в эту ночь мне не пришлось сомкнуть глаз. Подразделения надо было обеспечить боеприпасами, выделить транспорт для эвакуации из медсанбата тяжелораненых, уточнить расположение боевых порядков бригады, подготовить боевой приказ на завтра, составить список погибших, чтобы послать родным извещения, список отличившихся в бою. чтобы представить к наградам, иных - посмертно... Писари буквально валились с ног. Время от времени [89] мой заместитель ставил их по стойке «смирно» и приказывал сделать несколько гимнастических упражнений.

Во второй половине ночи позвонил комбат 3 Онищенко.

- Товарищ майор, повлияли бы на Михаила Васильевича - вы ведь, кажется, друзья...

- А что такое?

- Понимаете, сладу с ним нет. Достал у кого-то из бойцов немецкий автомат и ушел в боевые порядки. Со второй ротой поднялся в атаку. Ворвался в траншею одним из первых, чуть не погиб. Хорошо, сержант Гуськов успел немца снять, а то бы...

- Сейчас он у вас?

- Да нет, ушел к себе.

- Хорошо, попробую поговорить с ним. Как дела?

- В порядке, копаем не хуже кротов.

Я положил трубку. Возмущение захлестнуло меня... Начальник политотдела бригады в роли рядового бойца... Вот уж не ожидал такого лихачества от Белянкина. Умный же человек. Я взялся было за телефонную трубку, чтобы немедленно позвонить в политотдел, по раздумал. Спит, наверное, батальонный комиссар, намаялся за день. Ну ладно, завтра я ему по-дружески выдам!

Утром, когда уже взошло солнце, я оставил дела на своего заместителя Василия Зиновьевича Бисярина и прикорнул тут же на топчане. Заснул мгновенно. Разбудил меня Бисярин.

- Иван Никонович, бомберы идут.

Взглянул на часы - десять. А мне показалось, что спал я не больше пяти минут. Глаза едва разлепил, голова тяжелая. Вышел из штаба. Рядом вырос ординарец с котелком воды в руках и полотенцем на плече.

- Может, умоетесь, товарищ майор?

- Давай лей.

Я наклонился, и ординарец вылил весь котелок мне на голову.

С запада нарастал тяжелый гул. Причесываясь, я следил за приближавшимися бомбардировщиками. Их было не меньше двух десятков.

Из землянки высунулся телефонист.

- Товарищ майор, вас комбриг!

Подошел к телефону.

- Слушаю, товарищ Первый! [90]

- Видишь, что в воздухе?

- Вижу.

- Начинается крещение... Тут не о наступлении думать, а... - Он помолчал, а потом я услышал в трубке глухой вздох. - В общем, смотри... Будь здоров!

Некоторое время я стоял с трубкой в руке, пытаясь понять, зачем звонил Юдкевич. Никаких распоряжений не сделал... «Тут не о наступлении думать, а...» Что кроется за этим «а»? «В общем, смотри...» Что я должен смотреть, да еще «в общем»? Странный человек. Вчера был охвачен азартом, требовал от комбатов продвижения, горел боем, ругался, а сегодня вздыхает...

Размышления мои прервал грохот рвущихся бомб. Я вышел из блиндажа. Бомбардировщики Ю-87, или, как их прозвали бойцы, «лаптежники» (их неубирающиеся шасси с обтекателями напоминали лапти), построившись в круг, один за другим пикировали на наши боевые порядки. Разрывы зенитных снарядов, будто комочки серой ваты, обступили кольцо бомбардировщиков. Вот один «лаптежник» задымил и отвалил в сторону. Освободился от груза бомб. Они легли перед самым передним краем противника. Я подосадовал: что бы чуть замешкаться - своих бы накрыл.

Второй день долбила нас вражеская авиация, и ни одного нашего истребителя не появилось в воздухе. Комбриг звонил в штаб армии, но там авиационного прикрытия не обещали. Мы понимали, что вся авиация фронта брошена южнее, где гитлеровцы прорвались к Дону и, развивая наступление вдоль правого берега, пытаются отрезать пути отхода нашим армиям.

Как и вчера, над позициями батальонов повисли тучи пыли, и разглядеть, что там происходит, было невозможно.

Когда бомбежка кончилась и начала оседать пыль, я велел перенести телефоны в окоп, вырытый неподалеку от блиндажа. Бой обещал быть жарким, не исключено нарушение связи, а я каждую минуту обязан знать, как развиваются события. В штабе имелась стереотруба, но она не давала возможности охватить взглядом сразу все поле боя. Потому я предпочитал обходиться без нее.

Только я успел перебраться с телефонистами в окоп, как гитлеровцы открыли ураганный огонь из пушек и минометов. Били они не только по боевым порядкам, но и по ближайшим тылам. Снаряды рвались неподалеку. [91]

Осколки, фырча, пролетали над головами. Пыль оседала на телефонах, на одежде, на лицах людей.

Высунулся из окопа, приложил к глазам бинокль. Из лощин между холмами, находившимися за линией вражеской обороны, выползали фашистские танки. Миновав свои окопы, они развернулись в боевой порядок и на предельной скорости, стреляя из пушек, двинулись на позиции бригады. За ними устремилась пехота. Всего я насчитал пятьдесят машин. Половина из них нацелилась на левый фланг, на 1-й батальон. С нашей стороны - ни единого выстрела. Вот оно, первое серьезное испытание для бойцов. Выдержат ли? Не сдадут ли нервы?

Видимо, немцы решили во что бы то ни стало подавить сопротивление бригады и осуществить прорыв на широком фронте. Позавчерашний прорыв на узком участке не принес им успеха. Соседи сильной контратакой ликвидировали брешь, а прорвавшиеся танки и пехота были уничтожены артиллерией резерва.

На этот раз танковую атаку гитлеровцев поддерживали десятка два «юнкерсов». Боевые порядки бригады опять заволокло желто-бурым дымом и пылью. На время бомбежки танки замедлили движение, а некоторые из них совсем остановились, не рискуя попасть под свои же бомбы. Но как только самолеты улетели, опять послышался лязг гусениц и рев моторов. Танки шли, покачиваясь на неровностях. За ними бежала пехота - не меньше четырех батальонов. Больше всего ее было видно на левом фланге: главный удар наносился по 1-му батальону.

Солнце стояло высоко, было жарко. С меня лил пот, и в то же время знобило. Сказывалось нервное напряжение. Если бы я находился в боевых порядках или занимался каким-то неотложным делом, внутреннее напряжение снялось бы. Но мне сейчас приходилось только ждать...

Ударили наши противотанковые пушки. Выстрелы их слышались реже, чем хотелось бы. Видимо, часть орудий была выведена из строя бомбардировщиками.

Через четверть часа перед фронтом 1-го батальона горели три танка, в центре и на правом фланге - еще несколько вражеских машин. При полном безветрии черный дым свечою поднимался в голубое небо. Остальные танки продолжали двигаться на наши окопы. По радио я вызвал командира 106-го артиллерийского дивизиона Баслыка, ставшего уже подполковником, и попросил его поддержать [92] батальоны огнем, в первую очередь левый фланг. Прошло не больше минуты, как загремели орудия дивизиона. Правда, попаданий во вражеские машины почти не было, снаряды рвались позади них, в гуще пехоты. Но и это было неплохо - пехота залегла, танки оторвались от нее. Теперь с ними справляться было легче.

Дивизион перенес огонь на другие участки, а на левом фланге вновь было поднявшуюся пехоту, отсеченную от танков, прижали к земли пулеметчики.

В бой вступили отодвинутые в тыл противотанковые батареи, роты противотанковых ружей. Одна за другой, точно споткнувшись о невидимый барьер, останавливались на поле вражеские машины. Некоторые из них вспыхивали факелом, извергая к небу клубы черного, сажистого дыма.

И все же бронированная армада продолжала двигаться вперед. Чувствовалась кадровая выучка: 2-я танковая армия гитлеровцев была сформирована давно. Для немецких танкистов это не первое сражение, для нашей бригады - боевое крещение. Посмотрим, кто кого...

На участке 1-го батальона танки достигли окопов. Три первые машины, взревев на форсаже, сразу же перевалили через них. Сердце у меня сжалось: остался ли кто-нибудь в окопах живой?

И вдруг в воздухе что-то мелькнуло. Почти одновременно три перепрыгнувших окопы танка объяло пламя.

- Ну, молодцы! - вырвалось у меня.

И все же двум десяткам вражеских машин удалось прорваться в наш тыл на участке 1-го и 3-го батальонов. Но без пехоты они немногого стоили.

Первая группа нарвалась на артиллеристов подполковника Баслыка и сразу лишилась шести машин. Остальные продолжали упорно идти вперед, но и они вскоре были сожжены бронебойщиками резервной роты. Другая, меньшая группа сумела разбить несколько орудий и автомашин, однако тоже была уничтожена батареей истребительно-противотанкового дивизиона.

Время перевалило за полдень, а бой не утихал ни на минуту. Правда, немецкая пехота, лишившаяся танкового прикрытия, отошла на исходные позиции, но справа, на склоне высоты, километрах в двух от нас, уже выстроились до тридцати вражеских машин. «Им не удалось смять нас на левом фланге, они перенесли главный удар на правый, - рассуждал я про себя, наблюдая за танковой [93] колонной. - Но основные противотанковые сродства у нас на левом фланге... Надо немедленно перекинуть их на участок 4-го батальона».

Позвонил Юдкевичу, изложил свои соображения.

- Почему вы думаете, что они пойдут на четвертый батальон? - услышал я утомленный голос комбрига.

- Тактика у немцев такая: получили по зубам в одном месте, лезут в другое, ищут слабину... Любят бить по флангам, по стыкам.

- Хорошо, действуйте.

Я связался с майором Дорошенко и приказал ему немедленно, не теряя ни минуты, перебросить истребительно-противотанковый дивизион на правый фланг, батареям занять огневые позиции на склоне высоты.

Смотрел я на приближающиеся, стреляющие на ходу или с короткой остановки танки, и одна мысль точила меня: «Успеют ли истребители?»

Успели!..

На склоне высоты, обращенном к атакующим - я отчетливо видел это в бинокль, - разворачивался истребительно-противотанковый дивизион. Вскоре он открыл огонь. В первые же минуты загорелись два танка, потом еще три. Я уже считал атаку захлебнувшейся, но тут в небе показались зловещие точки. Бомбардировщики! Минуту спустя на том месте, где стоял дивизион, вздыбились фонтаны земли...

Танки прорвались, а за ними и пехота. В траншеях 4-го батальона завязался рукопашный бой...

Пока я занимался правым флангом, упустил из виду события на левом. Там после ожесточенной бомбардировки и артиллерийско-минометного обстрела немецкой пехоте при поддержке танков удалось потеснить 2-й батальон на стыке с 1-м и занять деревню Изюм. Об этом я узнал от Фельдмана, батальон которого оказался в полуокружении.

Соединился с Бардиным.

- Почему не доложили штабу об отходе?

- Потому что деревню я сейчас верну.

- Действуйте. Вас поддержат батареи Баслыка. Резервная рота третьего батальона ударит с тыла.

Комбриг уже был в курсе создавшегося положения. Я доложил ему о принятых решениях, он их одобрил.

В районе деревни разгорелся ожесточенный бой. Артиллерийская [94] канонада, треск пулеметов, грохот разрывов слились в сплошной гул.

Вскоре из 3-го батальона сообщили, что при штурме деревни Изюм погиб комбат Онищенко. Оказавшись в окружении гитлеровцев, он отстреливался до последнего патрона, а последний оставил себе... Командовать батальоном стал комиссар Слюсаренко.

Вот как она дается, война. В первом же бою погиб командир батальона. Один из лучших комбатов.

День кончился, стемнело, а бой продолжался.

2-й батальон, заняв две траншеи противника на окраине деревни, дальше продвинуться не смог, потому что немцы вели убийственный огонь из подвалов.

Выручил старший политрук Слюсаренко. Неподалеку от деревни бойцы нашли чуть покореженный, но исправный фашистский грузовик. Слюсаренко знал, что командир минометного расчета сержант Кузнецов до войны был шофером. Попросил его завести машину - мотор работал. Тогда Слюсаренко посадил в кузов полроты бойцов во главе с командиром роты старшим лейтенантом Рубановым и приказал им гнать прямо в деревню. Расчет был построен на том, что в темноте немцы беспрепятственно пропустят свою машину.

Так оно и вышло. Добравшись на машине до деревни, бойцы заняли выгодную позицию, а утром ударили гитлеровцам в тыл. Оборона противника была смята, и вскоре деревня оказалась в наших руках. Затем при поддержке

1-го батальона положение на левом фланге было восстановлено.

Шел третий день непрерывного сражения. В центре и на левом фланге бригада удерживала занятые ранее позиции. Правда, досталось это дорогой ценой: 3-й батальон насчитывал лишь треть личного состава, 1-й и

2-й - примерно половину. На правом фланге немцы вчерашней атакой потеснили 4-й батальон и, продвинувшись на километр, заняли не только свои старые позиции, но и западные склоны господствующей высоты.

С утра, как и вчера и позавчера, началась бомбежка. Теперь вражеская авиация главный удар наносила по огневым позициям артиллерии. Потеряв за два дня сорок с лишним танков, гитлеровцы поняли: пока у нас достаточное количество пушек и снарядов, их танки не пройдут. Бомбардировка длилась целый час. Потом снова двинулись танки. По ним ударили наши пушки. И хотя [95] огонь их стал менее интенсивным, вражеские машины и пехота, бежавшая следом, вынуждены были отойти. Затем опять налетели «лаптежники».

За три дня непрерывных бомбежек и артиллерийского обстрела местность вокруг изменилась до неузнаваемости. Какой-то лунный пейзаж простирался передо мною. Сплошные воронки, большие и малые, черная земля, нигде ни травинки, ни кустика. Там и тут остовы обгоревших немецких машин, танков, обломки разбитых орудий, повозок, вздувшиеся трупы лошадей...

Мне казалось, что сегодня противник уже не сможет нанести по бригаде удара такой силы, как в предыдущие два дня: потери наши были велики, но еще большие потери понесли гитлеровцы. Однако я ошибся. Видимо, немцы получили подкрепление, и во второй половине дня, после интенсивной бомбежки и артиллерийско-минометного обстрела, на нас двинулись до двух полков пехоты и танки. Концентрированные удары наносились сразу по обоим флангам. Замысел противника был, ясен: прорваться на стыках, взять бригаду в кольцо, разгромить армейские резервы и главными силами выйти на оперативный простор. Особенно тревожил меня правый фланг, где немцы вчера, оттеснив 4-й батальон, сумели зацепиться за господствующую высоту.

Меня вызвал командир бригады. За эти два дня и внешность его, и манера поведения резко изменились. Передо мной был другой человек. Глаза его потускнели, ввалились, крепкое румяное лицо обрюзгло, налилось нездоровой желтизной. В движениях появилась болезненная вялость, голос звучал тихо и как-то безразлично.

Здесь же на КП находился Белянкин. На груди его висел немецкий автомат.

Я поздоровался с обоими и уже было раскрыл рот, чтобы попросить комбрига запретить Белянкину участвовать в боях в роли рядового, но Юдкевич опередил меня.

- Иван Никонович, немцы просочились на стыке с правым соседом. Прикрываясь высотой, они пытаются охватить нас с тыла. Четвертый батальон вынужден отходить. Отправляйтесь немедленно туда, надо сбросить противника с высоты, не допустить его продвижения в наш тыл и восстановить положение. - Он замолчал. Казалось, ему не хватало воздуха. Отдышавшись, продолжал: - Я еду в первый батальон, там тоже трудно...

- Я поеду с Мошляком, - сказал Белянкин. [96]

Меня так и подмывало обрезать его: «Товарищ начальник политотдела, не подменяйте строевых командиров», но препираться сейчас было не время.

- Возьмите мой автомат, Иван Никонович, - сказал Юдкевич и взглядом указал на стену блиндажа, где на гвозде висел новенький ППШ.

Я поблагодарил, взял автомат, и мы с Белянкиным скорым шагом направились к штабному газику, что стоял в укрытии. Уже сидя в машине, которая, подпрыгивая на ухабах, мчала нас на правый фланг, я, склонившись к уху Белянкина, спросил:

- Скажите, товарищ начальник политотдела бригады в звании майора, бойцом какого батальона прикажете вас числить?

Белянкин внимательно взглянул на меня, в глазах его запрыгали веселые чертики.

- Что, боишься, как бы я два пайка не получил - за начальника политотдела и за рядового? Не беспокойся, не объем...

- Слушай, Михаил Васильевич, нельзя же так... Ты руководишь политработой в бригаде, под твоим началом...

- Ну, руковожу! - с внезапным раздражением перебил меня Белянкин. - Так что же, в то время когда бригада истекает кровью, когда такие же, как мы с тобой, коммунисты, только пониже званием, погибают в атаках, в борьбе с танками, когда молодые, необстрелянные бойцы, не поддержи их в нужный момент, могут дрогнуть, - так что же, в такое время, по-твоему, я должен сидеть в политотделе, организовывать выпуск боевых листков, митинговать? Не-ет, брат. Политработник должен личным примером воодушевлять бойцов, поднимать их боевой дух не только словом, но и делом. Вот так-то, товарищ начальник штаба бригады, которому...

Конца фразы я не расслышал - сзади и сбоку грохнуло два взрыва, по крыше газика забарабанили комья земли. Шофер свернул вправо, влево. Там, где мы были секунду назад, опять рвануло... Вражеские артиллеристы засекли нашу машину и попытались взять ее в вилку.

- Стоп! - скомандовал я шоферу. - Машину в укрытие!

Мы выскочили из газика и, пригибаясь, побежали вперед, а шофер тотчас развернулся и погнал к ближайшей [97] лощине. Вокруг нас начали посвистывать пули. То тут, то там они взбивали фонтанчики земли.

Пробегая мимо большой воронки от авиабомбы, заметили в ней нескольких бойцов. Они стреляли из винтовок куда-то в сторону высоты. Увидев нас и узнав, вскочили, вытянулись.

- Почему вы здесь? Где командир? - строго спросил я.

- Отступаем, товарищ майор! - доложил молоденький сержант. - Немцы бьют с высоты.

- За мной! - скомандовал я, и мы с Белянкиным побежали вперед. Сзади слышался топот солдатских сапог.

Пробежав метров сто, встретили еще одну группу, потом еще... До подножия высоты оставалось метров двести. Завидев нашу организованную группу, к нам со всех сторон спешили бойцы. Набралось около взвода. У подножия высоты я приказал залечь. Сержанта с двумя бойцами выдвинул влево, с тем чтобы они направляли к нам отходящие группы.

Ко мне подполз Белянкин.

- Слушай, Иван Никонович, чтобы руководить этим воинством, достаточно одного младшего лейтенанта. А нас тут двое майоров. Не жирно ли? Беги к машине и кати назад...

Я хотел возразить, но Белянкин не дал мне и рта раскрыть:

- В такое горячее время бригада - сам должен понимать - не может остаться без начальника штаба. - И, лукаво подмигнув, не удержался от подковырки: - Тем более в звании майора.

Я и моргнуть не успел, как Белянкин, привстав, крикнул:

- Слушай мою команду! Короткими перебежками - вперед!

Мимо меня пробежали бойцы.

Ничего не скажешь - прав начальник политотдела, мне надо быть на своем месте. Побежал к лощине, в которой остановилась машина.

В небе надо мною нарастал мощный гул самолетов. Взглянул вверх - «Юнкерсы-88». Эти не пикируют, зато груз бомб несут в два раза больший, чем «лаптежники».

- Товарищ майор, сюда! - услышал я.

Оглянулся. Неподалеку из окопа по грудь высунулся [98] пожилой боец в каске с вмятиной на макушке, - видно, чиркнул осколок. Рядом куча свежевынутой земли. Спрыгнул в окоп чуть ли не на голову солдата. Присели оба, стенки окопчика сдавили нас, будто тисками. А тут еще мой автомат...

- Тесновато, - как бы извиняясь, сказал боец.

- Спасибо, друг. - Я нашел его руку, пожал. - Когда успел окопаться?

- Нужда, она заставит...

Раздался свист:.. Серия мощных взрывов слилась в один, оглушила. 3емлю под нами сильно тряхнуло, и я удивился, что нас не выбросило из окопчика. Больно ударило в поясницу, в плечо - это упали комья земли. Взрывы следовали один за другим, как короткие пулеметные очереди, только усиленные в тысячи раз. Нас совсем засыпало землей, она даже скрипела на зубах. Наконец взрывы стали удалиться, уходить куда-то правее.

Мы с солдатом выбрались из окопа, отряхнулись.

- Вы боец четвертого батальона?

- Так точно.

- Бегом туда! - Я указал направление, - Знаете майора Белянкина?

- Михаилу Васильевича? Так точно, знаю.

- Поступите в его распоряжение. Выполняйте.

Мы с солдатом козырнули друг другу, он уже хотел было сделать поворот «налево - кругом», но я задержал его за руку, заскорузлую, в мозолях, крепко пожал ее:

- Счастливо, товарищ. Спасли вы меня.

- Да ну, что там... - Боец смущенно отвел глаза и, взяв винтовку «на ревень», побежал к подножию высоты.

Машину я нашел в лощине, среди кустарника. От бомбежки она не пострадала, если не считать двух осколочных пробоин в дверце. Велел шоферу гнать на левый фланг. По интенсивности стрельбы я определил, что дело там завязывается жаркое.

Через полчаса я был в расположении 1-го батальона. К этому времени стрельба поутихла. Капитан Фельдман встретил меня у входа в узкую траншею, которая служила ему командным пунктом. Лицо его осунулось, на щеках обозначились морщины, веки покраснели. Выглядел он гораздо старше своих двадцати девяти лет.

- Комбриг был? - спросил я.

- Да, только что уехал.

- Жмет немец? [99]

- С утра отбили пять атак. Последнюю - минут пятнадцать назад. Бомбежкам счет потеряли...

- Слушайте, капитан, кто у вас вчера поджег три танка, те, что первыми прорвались через окопы?

- А... Это ребята из третьей роты. Сержанты Гуров и Гуляев, рядовые Рыбкин и Плотников.

Я улыбнулся. Вспомнилась казарма в городке Павлово, койки в два яруса, стриженные наголо и оттого ушастые ребята, застенчивые и немного растерянные. Особенно живо представился мне неуклюжий Плотников, прозвучал в ушах его курьезный ответ на мой вопрос, где у танка находится моторная часть: «Известно... в нем, значит, внутри...»

- Всех четверых представьте к медали «За отвагу». Фельдман молча вынул из планшета несколько сложенных вчетверо листов бумаги, протянул мне.

- Тут представление на них и на других. На Гуляева и Рыбкина - посмертно.

У меня сжалось сердце.

- Рыбкин - это который десятилетку закончил, юнец такой... эрудированный?..

- Да, он... - Фельдман вздохнул. - Плотникова сегодня после первой атаки в медсанбат отправил. Он два танка подбил. Я его к Красному Знамени...

Я взял бумаги, сунул в свою сумку. Фельдман оглянулся на телефониста, сказал, понизив голос:

- Товарищ майор, откровенно говоря, приказ комбрига привел нас всех тут в недоумение...

- Какой приказ? - не понял я.

- Разве вы не знаете? - удивился в свою очередь Фельдман. - Я только что перед вашим приездом получил от комбрига приказ на отход батальона. Какая необходимость в этом? Мы отбиваем все атаки. Правда, мне пришлось бросить в бой резерв, но стоим же... И потом, почему отходить надо немедленно? Не лучше ли ночью?

То, что я услышал от Фельдмана, было для меня новостью.

- Пока пусть батальон не трогается с места, капитан. Я - к командиру бригады...

Вскочив в газик, крикнул шоферу:

- На НП комбрига! Быстро!

На наблюдательном пункте кроме Юдкевича находились майор Дорошенко и несколько других командиров. [100]

По-уставному вытянувшись и отдав честь, я обратился к комбригу

- Товарищ полковник, разрешите вопрос? Юдкевич слабо улыбнулся:

- К чему такая официальность, Иван Никонович? Я вас слушаю.

- Правда, что вы отдали приказ первому батальону оставить занимаемые позиции и отойти?

- Не только первому батальону, но и всей бригаде,- медленно, словно размышляя, сказал Юдкевич.

- Чем вызвано такое решение?

- Угрожающей обстановкой. Правый фланг потеснен, и противник вот-вот окажется у нас в тылу. Вопреки нашим с вами предположениям немцы не ослабляют, а наращивают силу ударов. По данным разведки, против бригады развертывается свежая танковая дивизия. Мы же потеряли половину орудий, - комбриг кивнул в сторону Дорошенко, - половину, если не больше, личного состава, две трети приданных нам танков. Если бригаду не отвести сейчас, к вечеру она будет окружена и уничтожена.

- Товарищ полковник, как начальник штаба, я не согласен с вашим решением. - Голос мой звенел от напряжения. - Бригада держит фронт, отбивает атаки, на правом фланге подразделения четвертого батальона под командованием майора Белянкина пытаются не допустить проникновения гитлеровцев в наш тыл, и я уверен - не допустят. Штаб армии знает о вашем решении?

- Вероятно. Я передал шифровку по радио.

- Должен предупредить вас, товарищ полковник: если бригада начнет отход, я вынужден буду через вашу голову довести свое мнение до командующего армией.

Юдкевич пожал плечами.

- Это ваше право.

- Разрешите идти?

- Идите.

Я повернулся подчеркнуто четко и вышел. И только тут почувствовал, что весь мокрый, что рубашка так облепила тело, словно завернули меня в мокрую простыню. Впервые за тринадцать лет военной службы я высказал вслух официально, да еще в присутствии других командиров, несогласие с решением своего начальника. Непросто мне это далось - сразу усох, наверное, килограмма [101] на два. Но не раскаивался. Не мог я за здорово живешь отдать врагу землю, за которую сложили головы сотни бойцов и командиров, за которую погибли Онищенко, мои первые знакомцы по бригаде Гуляев и Рыбкин.

Однако некогда было заниматься переживаниями - на левом фланге опять поднялась стрельба, загремела пушки, забухали взрывы. Я поспешил в штаб.

Поле боя на левом фланге заволокло дымом. В короткие промежутки между грохотом орудий слышался треск пулеметов, далекое протяжное «...а-а-а!».

Видимо, Фельдман контратаковал. Молодец! На такого можно положиться. Минут через десять позвонил начальник штаба 1-го батальона.

- Товарищ майор, капитан Фельдман убит, командование батальоном принял на себя старший политрук Богорад.

Ну вот, и Фельдман сложил голову за эту перепаханную снарядами и бомбами землю. Скромный и мужественный человек. Очень он мне был по душе...

Захватив с собою двух старших лейтенантов - работников штаба, я вскочил в машину, и мы погнали в 1-й батальон. Богорада я знал как отличного политработника, но каков он в роли комбата? Однако увидеть Богорада в этой роли мне не пришлось. Начальник штаба батальона доложил:

- Товарищ майор, атака отбита, шестая по счету. Богорад в самом начале боя был тяжело ранен и отправлен в медсанбат. Командование батальоном принял командир третьей роты старший лейтенант Иринархов, но во время контратаки перед траншеей противника его окружили немцы. Патроны в диске автомата у старшего лейтенанта кончились, и он, подпустив гитлеровцев совсем близко, швырнул в них гранату. Десяток фрицев уложил, но и сам тоже...

Веселый румяный крепыш Иринархов... Значит, и тебя уже нет в живых...

- Траншею взяли?

- Да. Пока держим. Трудновато. Командиры рот кто убит, кто ранен. Взводные командуют...

- Как погиб Фельдман?

- Поднял людей в контратаку, а тут на него - танк. Он швырнул под гусеницу гранату, но его из танка пулемет срезал. Упал капитан, а танк на одной гусенице еще [102] вперед прокатился, наехал на него... Так он под танком...

Близкий разрыв снаряда заглушил его слова. Все инстинктивно пригнулись. Второй раз за этот день я получил земляным комком по спине. А оранжевые вспышки взрывов уже мелькали там и тут. Посмотрел в бинокль в сторону захваченной траншеи противника - на нее шли танки, за ними пехота.

- Товарищ майор, вас вызывает командир бригады, - протягивая мне трубку, крикнул телефонист.

- Майор Мошляк слушает!

- Приказываю срочно прибыть на мой НП.

- Нельзя ли повременить? Танки и пехота противника контратакуют первый батальон: Комбат Фельдман убит, комиссар ранен, буду принимать меры.

- Пусть командование примет начальник штаба батальона, а вы - немедленно ко мне.

Комбриг дал отбой. Я приказал принять командование батальоном начальнику штаба.

- Будьте достойны погибшего командира - стойте насмерть,- коротко сказал я. - Товарийщ Капустин и Орлов, - я взглядом показал на прибывших со много старших лейтенантов, - остаются в вашем распоряжении.

Через полчаса я был на НП, но Юдкевича там не застал. Встретил меня Белянкин. На груди его покоилась забинтованная левая рука. Немецкий автомат «шмайссер» болтался на правом плече.

На мой вопрос, куда девался командир бригады и зачем он меня срочно вызвал, Белянкин ответил, что в мое отсутствие прибыл уполномоченный Военного совета армии, чтобы выяснить, во-первых, почему бригада не сумела прерваться к Волхову, а во-вторых, что побудило командира принять решение об отходе бригады. Ответы комбрига уполномоченного не удовлетворили, и он попросил пригласить начальника штаба. Но потом ему позвонили из штаба армии, и он вместе с Юдкевичом отбыл в своей машине.

- Взял высоту? - спросил я.

Белянкин шумно выдохнул воздух.

- Ясно, взял, а то бы не сидел тут с тобой. - Усмехнулся: - Это ты мне подослал Шмакова?

- Какого Шмакова? - Я ничего не понимал.

- Ну, боец, пожилой такой, в помятой каске... [103]

- А! Он меня от «юнкерсов» в своем окопчике спрятал. Правильно, я его к тебе послал.

- Он так и доложился: «Товарищ майор, по приказанию товарища майора красноармеец Шмаков прибыл в ваше распоряжение».

- И что же он?

- Шустрый оказался мужичок. Фашисты на склоне высоты между валунами пулемет поставили - ну, шагу не дает ступить. Гляжу, мой Шмаков берет булыжник поувесистее - и швырь его далеко в сторону. Булыжник катится по траве, трава шевелится. Немцы как вдарят туда- земля фонтаном полетела. А Шмаков уже на полпути к пулемету и второй булыжник тем же манером кидает. Фрицы лупят по пустому месту почем зря. Шмаков уже около валунов. И так аккуратненько кинул за валуны гранатку, что от пулемета вместе с расчетом и мокрого места не осталось.

- А сам?..

- Ничего, дальше пошел, в рукопашной отлично орудовал. Потом потолковал я с ним - охотник, сибиряк. Я его к медали «За отвагу» представил. Слушай, - не переводя духа, продолжал Белянкин, - сверни мне цигарку, одной рукой еще не научился. - Он подал мне кисет, обрывок газеты. Я неумело - сам не курил - свернул ему цигарку, дал прикурить.

- Сильно ранило? - Я показал взглядом на забинтованную руку.

- Ну, какая это рана, - блаженствуя в клубах табачного дыма, усмехнулся Белянкин. - Вот в детстве я с разбегу на борону упал, а борона лежала кверху зубьями - вот это были раны, как будто в меня вот из этой штуки,- он тряхнул плечом, на котором висел немецкий автомат, - в упор очередь выпустили...

- Брось ты это оружие, Михаил Васильевич, - сказал я. - Толку от него чуть.

- Легко сказать «брось». А что получу взамен?

- Вот. - Я снял с плеча автомат ППШ. - И бой сильнее и очередь длиннее.

- Ну, спасибо, Иван Никонович, уважил. - Белянкин, улыбаясь, погладил блестевшее цевье, приклад, диск.

В это время из соседнего помещения вышел сержант-радист.

- Товарищ майор, - обратился он ко мне,- вам шифровка из штаба армии. [104]

Я взял расшифрованный текст: «Подполковнику Мошляку...»

- Товарищ сержант, - строго сказал я, - вы что-то напутали. Я майор, а здесь «подполковник».

Сержант заулыбался.

- Все точно, товарищ майор, то есть товарищ подполковник... Что передали, то я и расшифровал...

Уже понимая, что сержант не ошибся, я быстро пробежал глазами текст.

Командующий армией приказывал мне с 18 часов вступить в командование 106-й стрелковой бригадой.

Не в силах что-либо сказать, я протянул радиограмму Белянкину.

Он прочитал и заулыбался точно так же, как сержант-радист.

- Поздравляю, Иван Никонович! - Он обнял меня, похлопал по спине. - Тяжела, конечно, шапка Мономаха, но выдюжишь. - Он закинул на плечо ППШ. - Ладно, я пойду, у тебя сейчас работы сверх головы...

- Стоп! - Я загородил выход из блиндажа. - Властью командира бригады я вам, товарищ начальник политотдела, категорически запрещаю ходить в атаку без крайней на то необходимости.

- Ну, не ожидал от тебя, - проворчал Белянкин. - Две минуты без пяти секунд, как стал комбригом, и уже власть показываешь...

- Я серьезно, Михаил Васильевич. Не заставляй меня прибегать к крайним мерам. Кстати, политработа запущена, бойцы дня четыре газет не видели, не знают положения на фронтах...

- Ясно, товарищ подполковник. Вот это деловой разговор, все будет исправлено, - сказал Белянкин.

На КП поминутно звонили телефоны, комбаты докладывали о положении на своих участках. Отбил очередную, седьмую, атаку 1-й батальон. Постарался артдивизион Баслыка, который я направил для поддержки левого фланга. Комбаты Слюсаренко и Бардин доложили, что на их участках атаки затихают.

Мне не давала покоя мысль о свежей танковой дивизии, которую противник якобы развертывает против нас. Вызвал заместителя начальника штаба по разведке.

- Из каких источников известно, что немцы выдвигают против бригады свежую танковую дивизию?

- Это данные агентурной разведки. [105]

- Штаб армии в курсе?

- Да.

- Сегодня же ночью организуйте поиск. К утру доставьте «языка», чем раньше, тем лучше, и предпочтительно штабного офицера.

- Постараемся, товарищ подполковник.

Откуда он успел узнать, что мне присвоено очередное звание? На петлицах-то у меня все еще две шпалы. Впрочем, на то он и разведчик, чтобы все узнавать раньше других.

День был на исходе. Опускались сумерки. Ординарец включил электрическую лампочку, питавшуюся от аккумулятора. Пришел Дорошенко.

- Поздравляю, Иван Никонович, с повышением. От своего телефониста узнал. Солдатский телеграф работает безотказно. - Он сел на топчан, устало ссутулился, опустив тяжелые руки между колен. Ни дать ни взять - крестьянин, вдоволь намаявшийся на пахоте. - Можно вроде бы и отдохнуть, подвести итоги. У фрицев сейчас по расписанию ужин и сон...

Только он успел произнести эти слова, как залп необыкновенной силы потряс стены блиндажа. С Дорошенко всю усталость будто рукой сняло.

- Эх, сглазил! - с досадой сказал он.

Задребезжал телефон. Докладывал Бисярин - теперь он стал начальником штаба бригады.

- Иван Никонович, противник обстреливает наши боевые порядки. Огонь ведут не менее ста орудий. Наибольшая интенсивность огня на участке третьего батальона...

- Ясно! - Я положил трубку и обратился к Дорошенко: - Немедленно все уцелевшие орудия - на участок третьего батальона.

- Откроем другие участки, - засомневался майор.

- Третий батальон ослаблен больше всех, без мощной артиллерийской поддержки не выстоит. Другие участки в случае чего прикроет дивизион Баслыка. Сейчас попрошу поддержки у штаба армии.

- Хорошо. Разрешите выполнять?

- Действуйте. - Дорошенко вышел. - Соедините меня со штабом армии, - приказал я телефонисту.

Услышал в трубке знакомый рокочущий бас командарма:

- Слушаю, комбриг. Что у вас?

Я доложил обстановку. [106]

- Эге, значит, немцы решили воевать и ночью.

По голосу командующего я чувствовал, что он говорит с улыбкой. С чего бы это? Меня обескуражил шутливый тон командарма. До шуток ли тут, когда вот-вот на бригаду ринется целая танковая дивизия, а это сотня танков!..

Я высказал командующему свои опасения и попросил пополнить нашу противотанковую артиллерию хотя бы еще одним дивизионом, а для поддержки контратак дать танковый батальон.

- Хитрец вы, Иван Никонович, - сказал генерал, - знаете, что молодым командирам не принято отказывать в помощи. Не будем нарушать традицию - к утру получите артиллерийскую поддержку и десять танков. А пока обходитесь маневрированием по фронту. И не нервничайте. Вряд ли противник на ночь глядя бросит в атаку танковую дивизию. Не выгодно ему. В темноте танки окажутся на положении слепых кутят. Ну, желаю успеха!

Только положил трубку, зазуммерил другой телефон. Дорошенко доложил, что пушки заняли огневые позиции на участке 3-го батальона. А еще через несколько минут комбат 3 старший политрук Слюсаренко сообщил: противник атакует. У меня словно гора свалилась с.плеч - правильно определил направление главного удара, теперь есть чем встретить фашистов.

Совсем стемнело, когда я узнал, что атака отбита. На поле боя воцарилась тишина. Вышел из блиндажа. Ночь звездная, безлунная. Белесая лента Млечного Пути надвое разделила черный полог неба. Передний край противника обозначался, как всегда, взлетающими ракетами. Временами то там, то тут стучал пулемет и нити трассирующих пуль прошивали ничейное пространство.

На сегодня, кажется, выдохся противник, можно и отдохнуть. Оставив на НП дежурного, я отправился в свой блиндаж соснуть. Снял пропыленную верхнюю одежду, лег на топчан, но сон почему-то не шел. Сегодня я принял бригаду, получил очередное звание. Как тут не радоваться и не волноваться! Я человек военный, и для меня, как для всякого военного, присвоение очередного звания, назначение на более высокую должность есть знак доверия начальников, признание за тобой определенных заслуг. Но ответственность... Ее нелегкий груз, который я уже ощущал на своих плечах, сводил на нет все приятные эмоции, связанные с повышением. [107]

Не шел из головы полковник Юдкевич. Я подумал, что так до сих пор и не понял этого человека. Многое в нем было для меня загадкой. В тылу и потом, в первый день боя, когда бригада продвигалась вперед, пытаясь прорваться к Волхову, он был энергичен, деятелен, требователен к подчиненным. Но наступление захлебнулось, бригада перешла к обороне, гитлеровцы навалились большими силами, потери в батальонах росли, с утра до вечера над боевыми порядками висели «юнкерсы». В этой обстановке прежде всего приходилось думать о том, чтобы как-то продержаться, не допустить прорыва противника: И тут Юдкевич неузнаваемо изменился. Появилась в нём какая-то вялость, будто он перенес тяжёлую болезнь. Отчего это? Ведь в создавшейся обстановке важно было отбить все атаки противника, не допустить прорыва фронта. Но этого, видно, не смог понять командир бригады...

В шесть часов утра, как я просил, меня разбудил ординарец. Застегивая перед зеркалом гимнастерку, я заметил, что в петлицах прибавилось по шпале.

- Подхалим ты, Федор, стараешься угодить начальству, шпалы успел прикрепить, - пытаясь сдержать улыбку, сказал я своему ординарцу, двадцатипятилетнему парню, до войны работавшему счетоводом в бухгалтерии одного из новосибирских заводов.

- Не имею такой привычки - подхалимствовать, - с достоинством отозвался Федор. - Только на военной службе меня учили соблюдать форму. А несоответствие знаков различия званию есть несоблюдение формы.

- А ты не пугай, не пугай, еще не старшина, - отшутился я. - Лучше дай умыться.

А все же было приятно, что петлицы «потяжелели» на одну шпалу.

На КП меня поджидал заместитель начальника штаба по разведке. Ничего утешительного он мне не сообщил. Пройти в тыл врага разведчикам не удалось, взяли ефрейтора из боевого охранения. На допросе тот показал, что, судя по шуму моторов, танков в тылу много, но, сколько их, к какой части принадлежат, ему было неизвестно. Оно и понятно: что может знать пехотный ефрейтор с передовой линии, кроме своего окопа?

Представились командиры артиллерийского дивизиона и танкового батальона, прибывшие, как и обещал командующий, к утру. Я направил их к Бисярину, он указал им место дислокации. [108]

Ровно в восемь часов утра над позициями бригады появились «лаптежники», загремели выстрелы зениток, забухали разрывы бомб, затем, как и в предыдущие дни, двинулась в атаку лавина танков в сопровождении пехоты. Теперь главный удар приходился по центру, в стык 2-го и 3-го батальонов. Всего на нас шло около полусотня танков в сопровождении двух полков пехоты. Это были, по-видимому, ударные силы танковой дивизии. Но теперь на сердце не было той лихорадочной тревоги, какую я испытывал в первые дни сражения. Хотя подразделения бригады заметно поредели, зато каждый из оставшихся в строю бойцов стоил трех необстрелянных новичков. В подразделениях было достаточное количество гранат и бутылок с горючей смесью, пулеметов, минометов, боеприпасов к ним. Главное направление удара противника я прикрыл противотанковыми орудиями, дивизиону Баслыка поставил задачу отсечь пехоту от танков.

Первая атака оказалась самой яростной. Два десятка танков прорвались через боевые порядки 2-го и 3-го батальонов. Артиллеристы и петеэровцы расстреливали их в упор, но и сами погибали. Поднявшаяся в атаку немецкая пехота ворвалась в траншеи, завязался ожесточенный рукопашный бой.

Баслык выдвинул одну из батарей на прямую наводку. Она расстреляла шесть танков, но вскоре вражеские самолеты подавили ее. Гул танковых моторов слышался уже неподалеку от моего НП. Адъютант доложил, что два танка находятся в пятистах метрах от нас и на полной скорости мчатся по направлению к наблюдательному пункту. Все, кто был на НП, разобрали гранаты и заняли места в траншее, выкопанной неподалеку. Танки, стреляя на ходу, приближались к нам. Снаряды рвались в десяти - двадцати метрах. И вдруг - едва слышный хлопок противотанкового ружья. Один танк задымил и остановился. Второй хлопок - задымил другой танк. Из верхнего и нижнего люков стали выскакивать гитлеровцы. Пулеметчик из комендантского взвода срезал их меткими очередями. Из окопчика метрах в двухстах от нас поднялись двое бойцов с противотанковым ружьем и побежали к НП. Мы с адъютантом, лейтенантом Морозовым, остановили их.

- Вы подбили танки? - спросил я.

- Так точно, мы, товарищ подполковник.

- Молодцы! А почему оставили позицию? [109]

Старший из бронебойщиков, боец лет тридцати, высокий и загорелый до черноты, переведя дыхание, сказал:

- Патроны кончились, товарищ подполковник. Мы ведь эти танки двумя последними подбили. Хотели вот пополниться, да разве сейчас пункт боепитания найдешь...

- Достаньте им два комплекта патронов, - приказал я Морозову, кивнул бойцам: - Марш за лейтенантом. - Но тотчас спохватился: - Фамилии?

- Малахов! - откликнулся старший.

Фамилию второго я не расслышал - неподалеку разорвался снаряд...

Поле боя было сплошь затянуто дымом. Что там происходило, я не знал. Вернулся на НП, позвонил Слюсаренко - не отвечает, Бардин - тоже. Послал связистов на линию. Но тут явился связной от Бардина, передал донесение: с помощью подоспевшей резервной роты и танков немцы выбиты из наших траншей. Через полчаса была восстановлена связь с 3-м батальоном. Слюсаренко сообщил, что атака отбита, перед фронтом батальона полегло не меньше двух сотен фашистов.

До вечера гитлеровцы предприняли еще две атаки меньшими силами. По-видимому, немецкое командование предполагало, что их первая массированная атака, хотя она и была отбита, обескровила бригаду. Да, бригада понесла немалые потери и все же стояла как вкопанная. Когда над полем рассеялся дым, я насчитал до двадцати сгоревших танков. За один день потерять четвертую часть дивизии - такое должно охладить даже самые горячие генеральские головы.

В последующие дни атаки продолжались. Но преодолеть оборону бригады противнику так и не удалось.

До начала ноября бригада удерживала занимаемые позиции. В ноябре командование вывело ее в резерв Воронежского фронта для отдыха и пополнения. [110]

Дальше