Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На Хасане

В мае 1938 года меня избрали секретарем партийной организации полка. Это большая честь, конечно, но работы на меня сразу навалилось столько, что поначалу даже немного растерялся. Ведь опыта партийной работы у меня, что называется, кот наплакал. Свободного времени совсем не оставалось. Посмотришь, другие командиры, закончив рабочий день, давно уж в семейном кругу отдыхают, а ты еще в штабе сидишь или в клубе. Либо планы работы составляешь, либо собеседование проводишь, либо политинформацию, либо хлопочешь о выпуске боевого листка...

В субботу 23 июля я пришел домой поздно, в двенадцатом часу ночи, - задержался в штабе. Заснул, едва голова коснулась подушки. Утром вставать не торопился - воскресенье, ничего важного на этот день не намечалось. В самый раз бы отоспаться за всю суматошную неделю.

Поднялся около девяти, решил позавтракать, а потом еще часика два соснуть. Но благодушным планам моим не суждено было осуществиться. На крыльце послышались торопливые шаги, раздался стук в дверь и на пороге появился рассыльный.

- Товарищ лейтенант, вас вызывает в штаб командир полка.

Я оставил недопитым стакан чаю, на ходу дожевал бутерброд и помчался по вызову. По дороге гадал: «Зачем я понадобился в штабе в воскресенье?» Но на душе уже было тревожно: «Видимо, что-то случилось на границе».

В кабинете командира полка майора Соленова находились комиссар старший лейтенант П. И. Бондаренко и-заместитель начальника штаба капитан Г. Н. Низовский. Я доложил о прибытии. [28]

- Садитесь, Иван Никонович, - спокойно, даже несколько флегматично сказал Соленов. - Хочу ознакомить вас с обстановкой.

Я сел на стул и, не утерпев, спросил:

- Японцы?

Чуть щуря темно-карие глаза, комиссар метнул на меня острый взгляд:

- Угадал...

Мое воскресное благодушное настроение как рукой сняло. Вот оно - начало...

- Обстановка такая, - все тем же ровным, спокойным голосом продолжал командир полка, - в районе озера Хасан японцы сосредоточили большие силы. Это неспроста. Возможны всякого рода провокации. Командир дивизии приказал мне выделить усиленный батальон и к утру двадцать пятого июля сосредоточить его вблизи границы. Хотелось бы, Иван Никонович, знать твое мнение, как секретаря парторганизации: какой батальон целесообразнее всего направить для выполнения этой боевой задачи? Дело ответственное... да и почетное. А вы к тому же из всех нас,-Соленов взглянул на комиссара Бондаренко и капитана Низовского,-самый старый служака в полку. Вам, как говорится, и карты в руки.

Отличительной чертой Павла Григорьевича Соленова было глубокое уважение к подчиненным, умение использовать их опыт и знания. Сам он, участник гражданской войны, обладал большим военным и жизненным опытом, и это вызывало к нему большие симпатии.

Я прослужил в полку восемь с лишним лет, вырос от рядового до командира роты, поэтому хорошо знал его личный состав. «Какие условия необходимы, чтобы батальон сумел выполнить ответственную боевую задачу - не пропустить японских захватчиков на советскую землю? - лихорадочно думал я. - Отличная боевая выучка личного состава - раз. Наличие близкого к штатному расписанию количества командиров в батальоне - два (практически такое случалось редко). И третье - боевые качества самого командира батальона. Он должен отлично знать военное дело, быть стойким, мужественным человеком. Ну конечно, всем этим условиям отвечает 3-й батальон и его командир старший лейтенант Разодеев».

Все эти соображения я изложил командиру полка.

Павел Григорьевич подумал, переглянулся с комиссаром (тот согласно кивнул головой) и сказал: [29]

- Твое мнение, Иван Никонович, совпадает с нашим.

Он снял телефонную трубку и приказал поднять по тревоге 3-й батальон. Положив трубку, все тем же спокойным, будничным голосом проговорил:

- Мы вот с комиссаром решили направить тебя с третьим батальоном для помощи Разодееву в организации партийно-политической работы.

Я встал по стойке «смирно»:

- Есть, отправиться с третьим батальоном, товарищ майор!

- Через час я собираю руководящий состав, буду ставить задачу, тебе надо присутствовать. А пока можешь быть свободным.

Я вышел из помещения. Как и полчаса назад, на улице ярко сияло солнце. Около крыльца щебетали воробьи, поклевывая кем-то рассыпанную пшенную крупу. Тишина и мир, казалось, царили на земле. Но это только казалось... Со стороны казарм 3-го батальона уже слышались громкие команды.

Под вечер того же дня 3-й батальон посадили на грузовики с брезентовыми навесами, и колонна тронулась в путь. Я ехал в кузове одной из машин вместе с 7-й ротой. Всматривался в лица бойцов и не видел на них тревоги, страха. Спокойные веселые молодые ребята. Вот пулеметчик комсомолец Бабушкин, балагур и шутник, улыбка не сходит с лица. Когда грузились, Бабушкин, вскочив в кузов, крикнул своему второму номеру:

- Гоша, давай переводчика!

Второй номер подал ему ручной пулемет.

- Почему «переводчик»? - поинтересовался я.

- А как же, товарищ лейтенант, переводчик и есть. Ведь ему придется разговаривать с самураями на понятном им языке.

Слова эти были встречены смехом.

- Он у тебя, значит, по-японски балакает?

- А это смотря с кем повстречается. По надобности может и немца вразумить...

И сейчас бойцы все еще перешучиваются насчет «переводчика».

Тут же снайперы Корнеев и Русских, неразлучные друзья. Оба успешно учились в снайперской школе, остались на сверхсрочную. Отличные стрелки, снайперская винтовка у каждого тщательно зачехлена - берегут ее и лелеют, будто любимую девушку. Оба - люди серьезные, [30] основательные, спокойные. Оно и понятно: снайпер - ведь это не только верный глаз, но и крепкие нервы, и твердый характер.

Миновали улицы поселка, впереди открылись поля, за ними невысокие сопки, сплошь заросшие дубняком. Красивые здесь места. Дорога то взбегает на возвышенности - и тогда слева открывается вид на Тихий океан, - то спускается в низины, где раскинулись дубовые рощи. Ветви деревьев шуршат по брезентовому навесу и кажется, будто машина вошла в туннель, освещенный зеленоватым светом.

Мы приближались к океану, к пункту, где нам предстояло пересесть на рыбацкие моторные суда - кавасаки. Кружной путь морем к озеру Хасан диктовался необходимостью. Кратчайшая дорога к нему шла по открытой местности и просматривалась японцами на большом расстоянии, а сосредоточиться у границы батальон должен был скрытно.

Все отчетливее слышался шум прибоя. И вот за поворотом дороги в вечернем сумраке открылся безграничный океанский простор. В лицо пахнул солоноватый, пахнущий йодом ветер. Волны гулко бухали о скалистый берег. Граница воды и суши была обозначена белесой лентой прибойной пены.

Кавасаки поджидали нас в бухте. Мы быстро погрузились на них со всем снаряжением и отправились в путь. Ощутимо покачивало.

В начале ночи высадились на берег, построились в походные колонны и двинулись в сторону озера Хасан. Дорога была тяжелая. Она то забирала круто в гору, то обрывалась у края болота, которое приходилось преодолевать. Над колонной вились тучи мошкары, воздух звенел от нее. Мошкара набивалась в нос, рот, уши...

Слышу тихий голос Бабушкина:

- Ну, за эту дорожку мне японцы отдельно заплатят.

Приглушенный смех: не унывают ребята.

Позади остается еще несколько километров.

- Стой! - слышится негромкий голос комбата Разодеева.

Колонна останавливается. Предрассветную тишину нарушает лишь тяжелое дыхание бойцов. Мы - в районе сосредоточения.

Я хорошо знал окрестности озера Хасан: мне не однажды приходилось бывать здесь. Длинным овалом вытянулось [31] оно вдоль границы. Вдалеке, за озером, в туманном мареве поднималась сопка Заозерная, поросшая низкорослым дубняком. По обратному склону сопки проходила граница. Правее виднелась сопка поменьше - Безымянная, она целиком находилась на нашей территории.

Было понятно, почему именно в этом районе японские генералы сосредоточивают свои войска. Обе сопки были выгодны им в тактическом отношении. С их вершин открывалась для обзора наша территория. Установи на гребне сопок пушки - и любая цель в многокилометровом секторе открыта для обстрела. Учитывали японцы и то, что подходы к сопкам для наших войск крайне затруднены и могут насквозь простреливаться пулеметами с японской стороны.

Для нас, с военной точки зрения, обе сопки также представляли большую ценность. С их вершин была видна железная дорога, по которой японцы подвозили к границе свои войска. В случае начала войны наша артиллерия имела возможность в течение считанных минут парализовать всякое движение по ней.

В нашей прессе того времени инцидент у озера Хасан объяснялся иногда тем, что самураи хотели прощупать нашу готовность. Конечно, и это входило в замыслы командования Квантунской армии. Но главная цель заключалась в другом. Ее диктовала военная необходимость. Готовясь к войне с нами, японские милитаристы понимали: чтобы развить успех, нападающая сторона должна обеспечить себе позиционное преимущество хотя бы на направлении главного удара. Таким направлением было владивостокское, проходившее через район озера Хасан. Владение сопками Заозерная и Безымянная при нанесении, удара обеспечивало японским войскам необходимое преимущество.

Планом японского генерального штаба предусматривалось: в случае успеха операции по захвату и удержанию господствующих высот ввести в бой главные силы и начать массированное наступление в глубь советской территории. Для этой цели в районе озера Хасан японцы сосредоточили несколько пехотных соединений, три пулеметных батальона, бронепоезда, отдельные танковые, тяжелые артиллерийские и зенитные части и семьдесят самолетов. Всего вражеская ударная группировка насчитывала тридцать восемь тысяч человек. К сожалению, тогда мы еще этого не знали. [32]

Наш 3-й батальон расположился у подножия невысокой сопки на поляне, поросшей полынью выше человеческого роста. Кто бывал на Дальнем Востоке, на Сахалине, знает: гигантизм травянистых растений там не исключение, а правило. Все же, не полагаясь целиком на высокую траву, мы приняли дополнительные меры к маскировке.

Четыре дня было тихо, жизнь батальона шла по обычному армейскому распорядку. Утром 29 июля к лагерю подкатила эмка, из нее выскочил младший лейтенант-пограничник, козырнул часовому:

- Вызовите командира!

Бросив недопитый стакан, навстречу пограничнику уже бежал комбат Разодеев.

- Товарищ старший лейтенант, вас немедленно просят в комендатуру, - отрапортовал пограничник.

Разодеев вскочил в машину, и она умчалась.

«Начинается», - подумал я. Не дожидаясь, какие вести привезет командир, приказал батальону приготовиться к выступлению. Вскоре вернулся Разодеев, бросил мне на ходу:

- Выступаем! - И рассыльному: - Ротных ко мне! Пяти минут не потребовалось, чтобы построить батальон и покинуть лагерь.

- За мной, бегом! - скомандовал комбат.

Колонна перешла на бег. Направление - к правой оконечности озера. Значит, к Безымянной. Я догнал комбата:

- Что там, Коля?

- Японцы на Безымянной!

- А пограничники?

- Отбиваются... Бросили подкрепление... Но самураи жмут... Так что придется поработать...

«Поработаем», - подумал я, прислушиваясь к приглушенному травою и влажной землей дружному топоту за спиной.

Когда добрались до озера, перешли на шаг.

- Тихо... что-то, - тяжело дыша, сказал Разодеев. - Неужели...

Я понял его тревогу: неужели впереди нет наших, всех положили?

Из-за бугорка выехал всадник в зеленой фуражке, за ним еще несколько. Передний направил лошадь к нам. В петлицах два кубика - лейтенант. Улыбнулся, осадил коня: [33]

- Привет пехоте! Медленно ходите...

- Где японцы? - спросил комбат.

- Где и положено - на той стороне.

- Отбились, значит?

- Точно. Вашему батальону, товарищ старший лейтенант, приказано запять позиции по границе. Я покажу участок.

Лейтенант спешился, отдал лошадь одному из сопровождавших его бойцов.

Колонна, продираясь сквозь кустарник, начала подниматься на сопку. Неподалеку от вершины, на свободной от кустарника пролысине, мы увидели убитых японцев. Мундиры цвета хаки с пятнами крови, белые обмотки, тяжелые, с толстыми подошвами, ботинки. Один из убитых привлек мое внимание. Ботинки его были перекинуты на шнурках через плечо, обут же он был в легкие туфли, похожие на сандалии.

- Смотри, комбат, - толкнул я Разодеева локтем,- и ботинки снял, а убежать так и не удалось.

- Штыком достали, видишь, мундир распорот, - отозвался комбат.

Бойцы в колонне притихли. От вида обезображенных трупов, над которыми уже роились мухи, пусть даже трупов врагов, им стало не по себе. Впервые видели они, да и мы с Разодеевым тоже, страшную, чудовищную сторону войны. В душу закрался страх, кому-то из нас суждено умереть, может быть мне. Я знал: то же самое гнетущее чувство испытывают и комбат, и бойцы...

Но знал я и другое: никто из нас не струсит перед лицом смертельной опасности, ибо воспитанное в нас чувство долга сильнее страха.

Два года назад в бою погиб мой друг лейтенант Краскин, и нам, его товарищам, стало больно, когда мы узнали об этом. Но мы продолжали службу и вот сейчас шли к границе, чтобы заслонить ее собою от посягательств врага, и были твердо уверены: если погибнем - на наше место встанут другие...

Я хотел спросить пограничника, много ли полегло наших, но почему-то промолчал. Ясно же - и японцы не горохом стреляют, и убивать они обучены...

Перевалило за полдень, когда мы заняли оборону на склоне сопки, обращенной к японской стороне. Граница находилась в сотне метров впереди. Никаких вещественных признаков ее мы не увидели. Трава, кустарник, узкая [34] речушка... Но на карте, что лежала у Разодеева в планшете, граница была обозначена четкой красной линией. И если взглянуть на эту карту, можно мысленно провести границу на местности: вон тот кустик на нашей стороне, а тот, что в двух метрах пониже, - на японской. Седьмая рота и часть пулеметчиков во главе с лейтенантом Евдокимовым окопались на Безымянной. Я остался с ними. Остальные роты Разодеев повел на Заозерную.

- Ну, счастливо, Ваня, - улыбнулся он мне на прощание, подавая руку.

- Давай! - Я влепил свою ладонь в его.

Тишина на границе. Ни души на японской стороне. Где они там прячутся? Видимо, в хорошо замаскированных блиндажах. Сверху я вижу только наши секреты, выдвинутые вперед, к самой пограничной линии. В полукилометре - кукурузное поле, за ним - корейская деревушка. Бывало, в спокойное время на этом поле работали крестьяне. Теперь - ни души. Деревня словно вымерла. Значит, японцы выселили крестьян. А это может означать только одно - пограничная полоса стала прифронтовой.

Жаркое июльское солнце скатилось к верхушкам сопок на западе. Бойцы поужинали сухим пайком. Стемнело. Высыпали звезды. Стало прохладно. Наступила ночь. Рота находилась в полной боевой готовности. Никто не сомкнул глаз. Я прошел вдоль позиции роты, поговорил с бойцами. Настроение бодрое. Но чувствуется взволнованность. Ждут ребята - вот-вот начнется... Пулеметчик Бабушкин по обыкновению балагурит:

- Скучно, товарищ лейтенант. Спят, видно, самураи, намучились с утра, когда им наши дали.

- Это их дело, вот вы не засните, - отвечаю.

- А я привык не спать. До армии, бывало, целое лето в ночном...

- Из деревни родом?

- Так точно, из Тульской области, деревня Детчино.

Поговорил с Бабушкиным, с его вторым номером Гошей о деревенской, так знакомой мне жизни. А на душе кошки скребут. Тишина. Что она означает? Ведь это не просто тишина, а пограничная тишина.

Рассвело. Легкий туман в низинах зарозовел. Взошло солнце. А на той стороне по-прежнему ни души, ни звука. Что же это на самом деле? Неужели отвели японцы войска? [35]

Солнце чуть поднялось, и сразу захотелось укрыться в тень - жарко.

День тянулся томительно долго. Бойцы спали по очереди. Дважды приходил связной от Разодеева. Наконец скрылось солнце, отступила изнуряющая жара. «Сколько же нам здесь сидеть? - думал я. - И из полка никаких вестей...»

От озера, от реки Тумень-Ула, что петляла по японской стороне, начал наползать туман. Прошлой ночью он был редок, а нынче разливалась сплошная молочная густота, поглощая кустарник на склонах сопок.

Стемнело. Видимости никакой. Влажная мгла окутала все вокруг. Самая подходящая обстановка для поиска разведчиков. На душе неспокойно. Отправился вдоль боевых порядков. Навстречу - командир взвода младший лейтенант Бакулин.

- Как у вас?

- Как в кино, товарищ лейтенант.

Смеюсь:

- Почему «как в кино»?

- Вокруг темно, впереди бело, и чувствуем локоть друг друга.

- И смотрите только вперед?

- Так точно.

- А вы и на фланги посматривайте - коварство нашего противника известно.

- Слушаюсь.

Перед рассветом навалилась на меня дремота. Сижу в своем окопчике, клюю носом. И вдруг впереди у подножия сопки грохнул выстрел. За ним - второй, третий... И вот уже застучал пулемет. С нашей стороны в ответ не раздалось ни единого выстрела. Выдержали нервы у бойцов: никто не открыл без приказа огня. А демаскируй мы расположение наших огневых точек - японцы накрыли бы их минами или артиллерией. Тенью проскользнули выдвинутые вперед наблюдатели. Значит, поднялись японские цепи. Вскоре донесся топот сотен ног, крики «Банзай!», затем показались размытые туманом силуэты вражеских солдат. До них оставалось не более полусотни метров, когда вверх взвилась ракета, пущенная командиром роты, и тотчас послышалась команда, раскатившаяся многократным эхом:

- Огонь! Огонь! Огонь! [36]

Залпом грянули винтовочные выстрелы. Захлебываясь, застрочили пулеметы. Били на выбор, в упор. О себе не говорю, я снайпер, но тут и обыкновенные стрелки не мазали. По инерции японские цепи еще несколько секунд, редея на глазах, катились вперед. Потом замерли на мгновение и, как волна прибоя, хлынули вниз по склону, растаяли в тумане. Отступление произошло столь стремительно, что мне удалось сделать в спину японцам не более двух выстрелов. Впереди, перед собою, на узком участке, я насчитал десятка полтора убитых... Да, не берегут японцы своих солдат. Но теперь и нам не поздоровится - жди минометно-артиллерийского налета.

И верно, в наших боевых порядках начали рваться мины, осколки с противным визгом пролетали над головой. Появились убитые, послышались стоны раненых. Ползком засновали между окопчиками санитары.

Минут через двадцать опять показались японские цени. На этот раз они были не так густы, солдаты шли перебежками, часто ложились. Мы не стреляли, ждали, когда атакующие достигнут пристрелянной полосы. В то же время важно было не допустить, чтобы они приблизились на бросок гранаты. Когда заработали наши пулеметы, японцы залегли, и тотчас позади пих, в глубине, зарницей блеснули вспышки орудийных выстрелов. Прицел вражеские артиллеристы взяли неточный, снаряды рвались позади нашей позиции.

Судя по звуку разрывов и треску пулеметов, жаркий бой шел и на Заозерной. Как-то там Разодеев? Исходя из огневой мощи противника, на обе сопки наступает не менее двух полков пехоты с артиллерией.

Под грохот канонады шла ружейно-пулеметная перестрелка. Теперь японцы начали подбираться к нашим позициям ползком. На участке Бакулина послышалось громкое «Ура!». Значит, он контратаковал и дело дошли до гранат и штыков. В центре я держал японцев на почтительном расстоянии. Бабушкин со своим пулеметом-«переводчиком» и снайперы прижали их к земле.

Вскоре на участке Бакулина все стихло, отошли японцы и в центре. Вторая атака захлебнулась.

Мне хотелось обсудить положение с Разодеевым. Сейчас нас японцы опять накроют артиллерийским огнем, лишат маневра и, пользуясь численным превосходством, могут охватить с флангов. Выставить бы туда пулемет. Послать бы связного к Разодееву, выяснить обстановку. [37]

Но сделать это можно было только с командного пункта роты. Оставить же боевые порядки в сложившейся обстановке я не мог.

После новой получасовой артиллерийской подготовки японцы опять атаковали. Они едва не ворвались в наше расположение, отбросить их удалось лишь контратакой.

Лично для меня это была знаменательная контратака. Только после нее я почувствовал себя настоящим, обстрелянным солдатом. До того в душе моей тлел страх, и его приходилось гасить усилием воли. Но когда политрук роты Долгов, швырнув в гущу японской цепи гранату, поднялся и крикнул: «За мной! За Родину!», когда неведомая сила заставила меня оторваться от земли и броситься вслед за Долговым навстречу врагу, когда я увидел ужас в раскосых глазах очутившегося вдруг передо мною малорослого японского солдата и, отбив его машинальный выпад, с разгона влепил ему в висок приклад, вот тогда все изменилось. Возвращаясь вместе с бойцами на исходную позицию, я почувствовал, что мне весело, что нет под сердцем прежнего отвратительного холодка. Враг боится меня, несмотря на свое многократное численное превосходство, значит, я сильнее его.

Прекрасное это чувство - ощущение собственной силы, ловкости, неуязвимости. Вызывающе звенит в душе: «А ну-ка, суньтесь еще! А ну-ка!..» Только тут, пожалуй, до конца стал мне понятен смысл поговорки: «Смелость города берет».

...День клонился к вечеру. Заходящее солнце било в глаза, ярко освещало наши позиции. Опять начали долбить нас японская артиллерия и минометы. Значит, жди четвертой атаки. Выдержим ли? В строю осталась едва ли половина бойцов. Бакулин тяжело ранен: во время последней контратаки пуля пробила ему грудь. Пулеметчик Бабушкин и его второй номер Гоша иссечены осколками гранаты, пулемет вышел из строя. Под огнем санитары едва успевали выносить раненых.

Прибыл связной от Разодеева, передал приказ: батальону отойти за озеро, запять позиции на ближайших высотах. Причина такого приказа была понятна. Стрельба слышалась справа: углубляясь в наш тыл, японцы пытались взять нас в кольцо. Отходили под прикрытием сильных заслонов, потому что с заходом солнца противник опять ринулся в атаку. [38]

К ночи батальон вышел из полуокружения и закрепился на ближайших к озеру сопках. От Разодеева я узнал, что приказ об отходе отдал майор Соленов.

- Так он здесь? - обрадовался я. - И полк с жим?

- Полк подойдет к утру.

Едва мы успели расположиться, как на КП Разодеева появились командир нашего 118-го полка майор Соленов, представитель штаба Дальневосточного фронта полковник Федотов и начальник погравотряда полковник Гребеник.

Выслушав доклад Разодеева, Павел Григорьевич Соленов взглянул на меня:

- А ты, парторг, как оцениваешь обстановку? Сумеем мы одним полком выбить самураев с нашей земли?

- Полк подойдет утром, товарищ майор, а противник времени до утра терять не будет - укрепится, подтянет на сопки артиллерию. К тому же силы у него - не меньше двух полков, а при наступлении нужно по меньшей мере трехкратное превосходство. Чтобы уничтожить противника и восстановить государственную границу, потребуется вся наша сороковая дивизия и сильная артиллерийская поддержка. Хорошо бы еще и танки. А решение выбить противника силами одного полка считаю ошибочным. Только людей положим...

- Вот что значит у страха глаза велики, - с усмешкой перебил меня полковник Федотов. - Побили их - им уже и два полка мерещутся, и чуть ли не вся Квантунская армия.

- А нас не побили, товарищ полковник, - возразил я. - Мы отступили по приказу.

- Вот по приказу одним полком и вышибете самураев за кордон,- вмешался полковник Гребеник. - А то отступать - у них приказ, а наступать - дивизию давай.

- А ты что скажешь, Разодеев? - обратился Соленов к комбату.

- Считаю, Мошляк прав. Одним полком штурмовать сопки бессмысленно. Это не обычная провокация. Японцам сопки нужны как трамплин для броска на Владивосток, и держаться они за них будут зубами. Людей потеряем, а задачу не выполним...

- Та-ак, - в раздумье произнес майор. - Что ж, сейчас свяжусь с комдивом, доложу обстановку.

Начальство удалилось.

Ночью там и тут в районе позиций батальона и пограничных [39] частей начиналась перестрелка. Японские разведывательные отряды прощупывали нашу оборону.

Рано утром в район озера Хасан прибыл весь 118-й полк, а до полудня и остальные два полка 40-й дивизии- 119-й и 120-й. Как я потом узнал, командующий Дальневосточным фронтом Маршал Советского Союза В. К. Блюхер, получив сообщение о захвате японцами сопок Заозерная и Безымянная, немедленно поставил перед командиром 40-й дивизии полковником В. К. Базаровым задачу: уничтожить противника между государственной границей и озером. Именно уничтожить, а не прогнать, чтобы неповадно было японцам ходить на советскую землю.

Когда стало известно о прибытии дивизии, настроение у бойцов и командиров поднялось. Хотя, конечно, болели душа и у меня, и у других за тех, кто погиб на сопках. Нелегко было привыкнуть к мысли, что человека молодого, цветущего, с которым ты еще вчера разговаривал, шутил, смеялся, сегодня нет в живых... И мало утешала мысль: «Что поделаешь! Война есть война. Может быть, завтра и меня не станет».

В середине дня майор Соленов собрал командиров подразделений и объявил им приказ полковника Базарова о наступлении. По разработанной в приказе диспозиции удар наносился с двух сторон - с севера и с юга. С севера сопку Безымянная должны были атаковать 119-й и 120-й полки. С юга, на Заозерную, наступал наш 118-й полк. Задача заключалась в том, чтобы уничтожить противника на примыкающих к государственной границе склонах сопок. Общее наступление было назначено на утро 2 августа, то есть на завтра.

Ночью нашему полку надлежало занять исходные позиции на склоне высоты 62,1. После того как закончилось совещание командиров, майор Соленов попросил меня остаться.

- Дело такое, парторг. Ты знаешь местность, так что отправляйся со взводом Свириденко в разведку. Надо проверить дорогу к месту сосредоточения и заодно найти исходный рубеж для атаки, такой, чтобы не попасть сразу под огонь пулеметов. Задача ясна?

- Так точно!- Я вдруг непроизвольно зевнул и, спохватившись, прикрыл рот ладонью. Павел Григорьевич улыбнулся, обнял меня. [40]

- Знаю, друг, что устал, да что делать. Вот уж возьмем Заозерную, отоспимся.

Я вытянулся по стойке «смирно».

- Разрешите выполнять?

- Выполняйте.

Ночь была светлая, лунная. А как бы пригодился позавчерашний туман! Теперь по открытому месту не пройти.

- Двинем через болото, - предупредил я бойцов. - У кого что плохо закреплено, крепите как следует, а то споткнетесь, японцев всполошите.

Выступили. Впереди мы со Свириденко, за нами взвод. Свернули к мелкому озерцу, зашагали прямо по воде, потом по прибрежной трясине. Кое-где пришлось пробираться ползком. Дошли до подножия высоты 62,1. Между ней и сопкой Пулеметная глубокая лощина. Кстати, название «Пулеметная» мы дали этой высоте потом. И вот почему. Японцы столько там понатыкали пулеметов, что, когда они все разом начинали стрелять, сопка казалась живой. И невелика высотка, а надежно прикрыла юго-западные склоны Заозерной.

Я подумал, что хорошо бы сосредоточиться для атаки в лощине. Здесь мертвое пространство. Прошли в лощину. Действительно, отсюда верхушки Пулеметной не видно. Значит, и нас не видно оттуда. Мы отошли к высоте 62,1 и послали бойца с донесением. Через час начали прибывать подразделения полка. Привезли ужин на лошадях. Но мне было не до еды, а спать хотелось так, как никогда больше ни до, ни после этого. За последние трое суток удалось сомкнуть глаза всего два-три раза на час, не больше, да и то днем. Но теперь, поблизости от вражеских позиций, о сне нечего было и думать. Беспокоили секреты - не задремали бы бойцы.

- Не спать, не спать, - говорю бойцам, а у самого в глазах все плывет.

Перед рассветом Соленов приказал 2-му и 3-му батальонам сосредоточиться в лощине для атаки. Японцы, заметив движение, открыли пулеметный огонь. Наши пулеметы, установленные на вершине высоты 62,1, начали бить по огневым точкам врага. Японцы вынуждены были отвечать им. Так что батальоны без потерь заняли лощину.

Без четверти девять загремела наша артиллерия. Первые же залпы накрыли японские окопы, порвали ряды [41] колючей проволоки, разметали ее. Гул артиллерии слышался и с севера, там также громили японские позиции. Но вот канонада смолкла.

- Приготовиться к атаке! - донеслось до меня.

Узнаю голос командира роты Скрипченко. Репетую команду:

- Приготовиться к атаке!

И дальше слышу перекатом:

- Приготовиться к атаке!..

Секунды тянутся томительно долго. Раз... два... три...

- Вперед! За мно-ой! Ур-ра-а! - Эти слова звучат слева.

Вскакиваю:

- Ур-ра-а!

- ...а-а-а-а!!! - ураганом взметнулось сзади, спереди, справа, слева...

Теперь только вперед, вперед... Назад пути нет, не может быть...

Врассыпную карабкаемся по склону сопки, прячась за камни, стреляем на ходу. Вот и пулеметные гнезда врага. Они ожили. Десятки, сотни гранат полетели из-за укрытий в ответ на огонь. Взрывы слились в сплошной грохот. Сквозь этот грохот слышу голос Скрипченко:

- Впере-ед!

Бросаю на бегу еще пару гранат. И вот она, радость бойца, - вижу спины убегающих японских солдат. Высота наша! Теперь дальше, не останавливаться, с ходу захватить Заозерную. Наши пулеметы бьют вслед убегающему врагу. Молодец Скрипченко, сумел организовать преследующий огонь. Вперед! Вперед!

Вот и вершина высоты... И тут противник обрушил на нас яростный огонь пулеметов, минометов и артиллерии. Меня сбила с ног взрывная волна. И вовремя. Кусты, находившиеся за моей спиной, тотчас будто пилой срезало пулеметными очередями.

Роты залегли. Что собирается делать Скрипченко?

Где он? Окликнул залегшего в пяти-шести шагах от меня старшину роты:

- Моргунов, где старший лейтенант?

Моргунов повернул голову, лицо его как-то жалко скривилось.

- Убило товарища Скрипченко...

Я ударил кулаком по земле. Ах, война, война!.. Ах вы гады, самураи!.. [42]

Японцы перенесли пулеметный огонь вправо. Оттуда доносилось «Ура!». Видимо, Соленов бросил на Заозерную резерв-1-й батальон. Но вскоре «Ура!» смолкло - значит, и 1-й батальон прижат к земле. А японские орудия все долбили и долбили Пулеметную, перемешивая с землею редкий кустарник.

Пришел приказ: отойти с вершины Пулеметной на склон и новых атак не предпринимать.

Вечером около полкового КП я повстречался с комбатом 3 Николаем Разодеевым и командиром пулеметной роты Артемом Шустровым. Оба курили, сидя на травке, лениво перекидывались словами. Я уже знал, что Разодеев с двумя десятками бойцов первым ворвался на вершину Пулеметной. В завязавшемся там молниеносном рукопашном бою было уничтожено около шестидесяти японских солдат. Левый рукав у Разодеева был распорот, из прорехи проглядывал бинт.

- Здорово, герои! - Я пожал товарищам руки, присел рядом.

- Ты, Ваня, множественным числом не бросайся, - улыбнулся Шустрое. - Не герои, а герой. - Он указал большим пальцем на комбата.

-Тот не принял шутки, нахмурился.

- Что, рана болит? - спросил я. - Чем это тебя?

- Да самурай-офицерик тесаком задел. Ерунда.

- А что не весел?

Разодеев неопределенно махнул рукой и промолчал.

- Ну, говори, говори. Я все же парторг, мне по должности положено претензии выслушивать.

- Да что тут говорить - сами видите...

- Ну, видим: Заозерная и Безымянная все еще у японцев.

- А почему? - Разодеев пристально взглянул мне в глаза. - Воюем по-дурацки, живой силой. Все шапками норовим закидать. Ты же сам говорил: «Хорошо бы танки». А где они? У меня батальон молодых парней, у каждого мать, отец, жена или невеста. Я не хочу, чтобы парни эти умирали. Скрипченко вот... Как я буду его детишкам в глаза смотреть?

- Зря ты так. - Я положил ладонь на плечо Разодеева. - Больно, конечно. Наши хорошие ребята погибают. Но ведь не напрасно. Приостановила наступление японцев, боевой опыт приобрели. [43]

- Все оно так, - мрачно согласился комбат. - Только получше можно бы подготовиться. Все виды техники двинуть - танки, авиацию, тяжелую артиллерию. Смешали бы самураев с землей. А мы - с наскока.

- Верно, торопимся, - согласился я. - Но тут ведь не только военный, но и политический момент надо учитывать.

- Да понимаю, Иван, я все это. Понимаю. Ребят только, говорю, жалко.

- Не одному тебе жалко. Ничего, потерпи. Раз приказано закрепиться, значит, завтра-послезавтра подтянут и танки, и авиацию, и тяжелую артиллерию...

- И будет самураям веселая жизнь, - подхватил Шустров.

- Знаю, что будет, - усмехнулся Разодеев, встал, расправил гимнастерку. - Ну, я в батальон. Бывайте.

Мы расстались.

Утром следующего дня к нам в полк прибыл комкор Григорий Михайлович Штерн, бывший начальник штаба Дальневосточного фронта, а теперь командующий 1-й Приморской армией. Как нам стало известно, это он вчера приказал прекратить наступление, чтобы избежать ненужных потерь. В помещении красного уголка ближайшей заставы Штерп собрал совещание командного состава полка. Вошел в красный уголок - невысокий, плотный, лицо открытое - и сразу приступил к делу.

- Собрал я вас, товарищи командиры, для того чтобы обсудить итоги вчерашних боев. Люди вы теперь обстрелянные, так что есть о чем поговорить. - Повернулся к Соленову: - Павел Григорьевич, прошу вас объяснить, почему, на ваш взгляд, полк не сумел выполнить поставленную перед ним задачу - овладеть высотой Заозерная.

Поднялся майор Соленов, помолчал, вздохнул.

- Причин много, товарищ командующий. Первая: отсутствие у нас необходимого превосходства в силах. Перед нашим фронтом на высотах Пулеметная и Заозерная закрепилось до полка пехоты, которую поддерживала мощная минометно-артиллерийская группировка. Кроме того, на флангах и в глубине противник имеет сильные резервы. С нашей сторожы тоже были упущения. Приданная полку артиллерия не сумела подавить огневую систему японской обороны.- Поколебавшись секунду, Павел Григорьевич решительно сказал: - Думаю, что выполнить боевую задачу силами одной дивизии невозможно. [44] Потребуются дополнительные средства - танки, артиллерия.

- А как вы, Павел Григорьевич, оцениваете действия противника? - Хитровато прищурив глаза, командующий ожидающе смотрел на Соленова.

Мы с Разодеевым сидели рядом - переглянулись. Для нас понятен был скрытый смысл вопроса. Штерн хотел знать: проявит командир полка объективность в оценке противника или, как у нас случалось, займется обычным шапкозакидательством. Павел Григорьевич оказался на высоте.

- По-моему, самое опасное в бою, - сказал он, - недооценить силы противника. Успокоиться на том, что мы сильнее, - для этого большого ума не надо. Опыт показал: японский солдат хорошо подготовлен, особенно для ближнего боя. Он дисциплинирован, исполнителен и упорен в бою. Главным образом, конечно, в оборонительном.

- Согласен с вами, но не полностью, - сказал Штерн. - Вот вы говорили о наших ошибках и даже о ваших лично упущениях. В этой последней части что-то вы, Павел Григорьевич, скуповаты были на слова. - Командующий улыбнулся. Среди собравшихся возникло оживление. Переждав, когда оно уляжется, Штерн продолжал: - А ваших, то есть полкового масштаба, упущений достаточно много. Во-первых, от вас, как, впрочем, и из других полков, поступали неточные данные о противнике, о его силах, о его расположении. Основываясь на этих данных, штаб дивизии и ее командир ставили полку невыполнимые задачи. В результате некоторые подразделения попали под удар резервов противника, а наши резервы в нужный пункт вовремя подтянуты не были. Во-вторых, слабо организовано взаимодействие между батальонами, наступление готовилось наспех. Далее, вы не прибегали к охватывающим действиям, к маневру. И, наконец, главное: недостаточно хорошо провели разведку, и потому огневой системы и сил противника вы не знали. Вот вы говорите, перед вами полк противника, то есть силы как бы равны. На самом же деле перед вами стоят два полка, а на обеих сопках - целая японская дивизия, усиленная четырьмя-пятью дивизионами артиллерии...

Слова эти были встречены возгласами удивления.

- Да, да, - продолжал комкор. - Я не преувеличиваю. [45] Таким образом, ваш полк атаковал вдвое превосходящие вас силы. - Штерн улыбнулся. - Что называется, по-суворовски. Только благодаря героизму бойцов и командиров удалось вам ухватиться за высоту Пулеметная. Но, товарищи, вы знаете, что мощь современной армии - это не только героизм ее личного состава, но и многое другое, в частности насыщенность огневыми средствами, техникой. Второе наше наступление не будет похоже на первое. Мы с вами восстановим Государственную границу СССР и отобьем у самураев охоту нарушать ее. Так что со всею тщательностью, учитывая допущенные ошибки, готовьтесь к наступлению, товарищи. Приказ получите завтра. Желаю удачи.

Когда мы с Разодеевым вышли с заставы, нас нагнал лейтенант Шустров.

- Ну как вам показался комкор Штерн? По-моему, лихой командир.

- И с головой к тому же, - отозвался Разодеев. - С таким расколошматим япошек.

Командующий 1-й Приморской армией слов на ветер не бросал. В тот же день мы узнали, что в районе боевых действий уже сосредоточились 32-я стрелковая дивизия, танковая бригада и вся корпусная артиллерия. Мы ждали приказа о наступлении.

А пока продолжалась будничная позиционная жизнь: ночью поиски разведчиков, днем артиллерийские дуэли, пулеметные перестрелки, снайперская охота.

В эти дни перед наступлением немало работы нашлось для снайперской команды.

Отличились мои воспитанники - сверхсрочники Корнеев и Русских. Работали они обычно в паре, понимали друг друга с полуслова. Эти ребята имели верный глаз, железную выдержку, мгновенную реакцию, терпение, были изобретательны и неутомимы.

Когда после совещания у командующего я вернулся в расположение полка, артиллерийский наблюдатель сообщил, что позиции наши особенно беспокоит одна японская пушка. Примерный район ее расположения наблюдатель мне указал, но, где она находится точно, сказать не мог. Видимо, японские артиллеристы хорошо ее замаскировали.

Указанный район находился в секторе обстрела Корнеева и Русских, которые залегли на склоне Пулеметной. Где перебежками, где ползком я добрался до них. [46]

- Ребята, надо подавить пушку.

- Будет сделано, товарищ лейтенант, - тихо отозвался из травы Корнеев. - А где она?

-Если бы знали, артиллерией подавили бы. Где-то в вашем секторе. Понаблюдайте.

- Есть, понаблюдать.

Приникли мои снайперы к оптическим прицелам, лежат, молчат. Видно только, как стволы винтовок плавно ходят вправо, влево. Бухнул очередной выстрел пушки. Вижу, замерли стволы винтовок. И сразу - два выстрела. Нескольких секунд не прошло - еще два.

- Готово, товарищ лейтенант, - не отрываясь от прицела, доложил Корнеев.

- Проверим.

Смотрю на секундную стрелку часов. Минута, другая, третья. Должна бы пушка дать очередной выстрел. Молчит. Еще две минуты прошло.

- Молодцы.

И тут вижу: Русских легонько толкнул Корнеева ногой и повел ствол винтовки куда-то вправо. Туда же пошел и ствол винтовки Корнеева. Вглядываюсь в ту сторону. Да, что-то есть... Метрах в четырехстах, у подножия сопки, шевелятся заросли. Вглядываюсь до ряби в глазах. Ага, вижу. Одна голова, вторая, третья... Японцы гуськом крадутся под прикрытием высокой травы. Возможно, артиллерийская разведка...

Обе винтовки ударили разом. Первая и последняя головы исчезли. Еще два выстрела - второй и четвертой как не бывало. Двое оставшихся японцев метнулись было назад, но снайперы их опередили...

Подполз я поближе, пожал руку Корнееву и Русских:

- Спасибо, мастера.

Оба ответили по-уставиому, только тихо, почти шепотом:

- Служим трудовому народу!

- Советую сменить позицию, - сказал я. - А за пушечкой поглядывайте.

- Так точно.

Я вернулся в расположение полка.

Вечером 4 августа Штерн отдал боевой приказ ? 1. В нем было сказано: «6-го августа 1938 года, после авиационной и артиллерийской подготовки я перехода в наступление, [47] 32-й стрелковой дивизии с севера и 40-й стрелковой дивизии с юга зажать и уничтожить войска противника между сопкой Заозерная и озером Хасан и восстановить государственную границу».

На следующий день командиры дивизий поставили боевую задачу полкам. По решению командира 40-й стрелковой дивизии главный удар должны были нанести 118-й и 120-й полки совместно с тремя танковыми батальонами. 119-й полк оставался в резерве, чтобы развить успех первого эшелона.

Во второй половине дня майор Соленов вернулся из штаба дивизии и отдал приказ командирам батальонов. 118-й стрелковый полк главный удар должен был нанести правым флангом в направлении высот Пулеметная и Заозерная. Боевой порядок - в два эшелона. В первом эшелоне 3-й и 2-й батальоны, а во втором 1-й батальон.

После оглашения приказа все работники штаба отправились в роты и батальоны. В штабе остался один дежурный.

У меня были свои заботы. Предстояло провести полковое партийное собрание. Собрались в тесный кружок у подножия сопки, в кустах. Люди пришли при полном вооружении, с винтовками и гранатами.

День клонился к вечеру, от озера Хасан тянуло сыростью. С японской и с нашей стороны ухали пушки, над головою с воем проносились снаряды. Где-то недалеко щелкали одиночные выстрелы снайперов, изредка слышались короткие пулеметные очереди. Впереди и на флангах у нас действовали дозоры и боевое охранение - враг находился в каких-нибудь двух-трех сотнях шагов. Люди, привыкшие говорить громко, теперь из предосторожности понижали голос почти до шепота.

Краткий доклад сделал комиссар полка Бондаренко. Он подвел итог прошедшим боям и разъяснил важность задачи, которую должен выполнить полк во время завтрашнего штурма.

В прениях выступили коммунисты Соленов, Лещенко и присутствовавший на нашем партийном собрании командир дивизии полковник Базаров.

Взволнованно говорил командир полка Соленов:

- Коммунисты, герои будущих боев! Вы стоите под знаменем, обагренным кровью наших лучших воинов - младшего лейтенанта Бакулинпа, старшего лейтенанта [48] Скрипченко и других. Знамя сто восемнадцатого полка овеяно славой в боях с японскими самураями. Воевать под этим знаменем - великая честь для каждого из нас. Идя в бой, помните, что мы освобождаем от врага священную землю нашей Родины.

Командир дивизии в своем выступлении выразил надежду, что наш полк первым ворвется на высоту Заозерная и водрузит на ее вершине Красное знамя Страны Советов.

Я предложил провести соревнование: какая рота полка первой водрузит Красное знамя на сопке. Предложение было единогласно принято. К ночи все командиры подразделений запаслись красными флагами - каждый хотел быть первым.

На том же собрании стоял вопрос о приеме в партию. За последние дни в моей сумке скопилось более тридцати заявлений от бойцов и командиров. Об этих товарищах много не говорили - они прошли проверку огнем. Среди них был и командир взвода Глотов. 2 августа он вместо со своим подразделением штурмовал сопку Пулеметная. Глотов бесстрашно шел во главе взвода и закидывал врагов гранатами. Он показал себя человеком большой отваги. Мы единогласно приняли Глотова кандидатом в члены ВКП(б).

В заключение вынесли краткую резолюцию. Партийное собрание полка постановило: приложить все силы к тому, чтобы первыми водрузить Красное знамя на вершине сопки Заозерная.

Ночью никто не спал. Командиры частей и подразделений уточняли задачи, организовывали разведку, взаимодействие с танкистами. Батальоны занимали исходное положение для атаки.

Рассвело. Все части уже находились на исходных рубежах. Можно бы начать атаку, по задерживала авиация. Дело в том, что склоны сопок закрыл густой туман, он мешал прицельному бомбометанию. Самолеты появились только в четыре часа дня, когда рассеялся туман. Шли они эскадрильями, эшелон за эшелоном, в каждом по нескольку десятков тяжелых машин. Воздух дрожал от гула моторов. Впервые мы видели столько боевой техники. От разрывов бомб заложило уши. Склоны Заозерной исчезли в черной пыли. Ответный огонь зенитной артиллерии врага оказался на редкость неточным - снаряды рвались с большим недолетом. [49]

Ровно в шестнадцать часов тридцать минут по японским позициям ударили сотни наших орудий. По сравнению с бомбовой бурей, пронесшейся над сопкой, огонь их показался мне жидковатым. Я мысленно упрекнул .брата Павла, который служил в артиллерийском полку корпуса в должности командира орудия. И будто услышал он меня - к концу артиллерийской подготовки плотность огня значительно возросла.

Еще не рассеялся дым над сопками, когда в атаку двинулись танки, а за ними пехота. Я взглянул на часы - ровно семнадцать часов. До вершины Заозерной было не больше трех километров, однако преодолевать их нам пришлось пять с половиной часов. Надел каску. Неудобно в ней, когда нещадно палит солнце, но порядок есть порядок.

Самое трудное направление атаки выпало 2-му батальону. Он должен был продвигаться вдоль заболоченного берега озера, где не пройти танкам. И мне, как секретарю партийной организации полка, предстояло идти с этим батальоном.

Каждый шаг давался с боем. Сначала выдвигали вперед пулеметы. Они подавляли огонь врага. Потом бойцы вырывались вперед, штыками и гранатами отбрасывали японцев. Проходили метров пятнадцать - двадцать и опять выдвигали пулеметы.

Местами суша глубоко врезалась в озеро, образуя бухточки. Приходилось продвигаться по пояс в воде, высоко подняв оружие. То ли от усилившейся жары, то ли от большого физического и душевного напряжения пот наливал мне глаза, и я на ходу плескал в лицо тепловатой водой. Я нес винтовку, а каково приходилось красноармейцу Попову, который шагал неподалеку от меня со станковым пулеметом на спине!

Когда мы шли через болото, сапоги Попова увязли в грязи. В .это время японцы повели по нас огонь. Попов изловчился, выдернул ноги из сапог и босиком побежал вперед. Добрался до кочки, установил на ней пулемет и повел ответный огонь, заставив японцев отойти. Благодаря Попову мы быстро продвинулись вперед и вышли врагу во фланг. Стало ясно, что наступление на этом участке обеспечено. Я отправился в 3-й батальон. Бежал пригнувшись, зигзагами, потому что местность открытая и пули часто позвенькивали над головой. Как-то там Разодеев, жив ли? [50]

В траве что-то золотисто блеснуло. Раздвинул траву - пулеметная лента, полная, не начатая. Видно, кто-то обронил. Поднял ее, побежал дальше. Тут и там начали рваться снаряды. Понял: заметили меня японские артиллеристы. Они и по одиночному бойцу стреляли из пушек. Пробежал еще метров сто - снаряды рваться перестали. Вот уже и боевые порядки наступающего батальона. Отдает какие-то распоряжения своим пулеметчикам Артем Шустров. Окликнул его:

- Эй, Шустров! Ты будешь терять, а я за тобой подбирай?! Возьми двести пятьдесят патронов.

Артем подбежал, взял ленту.

- Вот спасибо, пригодится самураям на закуску!

Я повернулся, чтобы бежать дальше, и услышал за спиной глухой звук, какой бывает от падения тяжести.

Оглянулся - никого рядом, будто растаял Шустров. И вдруг увидел его, распростертого в густой траве. В руке зажата пулеметная лента. Подумал: «Чего это он? Огня испугался?»

Наклонился я над своим товарищем, повернул на спину. Он был мертв - пуля попала прямо в сердце. Спазма перехватила горло. Только что разговаривал со мною человек, улыбался - и уже нет его в живых. Да, нет тяжелее потерь, чем на войне. Потому что умирают там здоровые, сильные, полные жизни люди.

Снял я с Шустрова наган, взял его окровавленный партбилет, документы, сунул себе в сумку. Вынул из остывшей руки пулеметную ленту и пошел. Эх, Артем, Артем... Как я жене твоей скажу?..

Нашел комбата Разодеева, рассказал о гибели нашего товарища. Он тотчас приказал принять пулеметную роту одному из командиров взвода.

- А у меня лейтенант Панкин ранен,-хмуро сказал Разодеев. - Остался я без начштаба. Давай помогай...

- Какая обстановка? Вижу, продвигаетесь не шибко.

- Медленнее, чем загадывали. Заградительный артогонь мешает. Видишь, что делается...

Действительно, на поле боя ад стоял кромешный. То и дело вспыхивали желтым пламенем разрывы снарядов, с визгом и воем вспарывали воздух осколки, нет-нет да и находили они жертву...

- Я попробую прорываться вперед к крутым склонам, там мертвое пространство, артиллерия не достанет, - [51] сказал Разодеев, - а ты организуй подавление огневых точек.

- Добро.

Разодеев побежал вперед, туда, где под ожесточенным огнем залегли бойцы первой цепи.

Я поспешил на левый фланг, нашел ротного, дал ему задание засечь огневые точки врага - артиллерийские и пулеметные. Затем ту же самую задачу поставил перед другими командирами рот.

Опускались сумерки. От командиров рот начали поступать донесения о местонахождении огневых точек противника. Попытался по телефону связаться с Соленовым. Но провод, видимо, где-то порвало. Приказал телефонисту восстановить связь, а сам вместе с другим телефонистом и связными от рот двинулся вперед. Батальон вел бой уже на крутизне, куда не попадали снаряды.

Прибежал запыхавшийся связной комбата и сообщил, что Разодеев тяжело ранен в ногу и вынесен с поля боя.

- Принимаю командование батальоном на себя, - сказал я связному. - Немедленно передайте в роты.

В это время прибежал телефонист и сообщил, что связь налажена. Я позвонил Соленову, сказал, что взял на себя командование 3-м батальоном.

- Правильно поступил, - прозвучал в ответ далекий голос командира полка. - Медленно продвигаетесь. Что мешает батальону овладеть сопкой Заозерная?

- Мешают пулеметы на южных склонах и артогонь из района двести сорок! - крикнул я в трубку.

- Дай поточнее координаты!

Я заглянул в донесения командиров рот и начал перечислять координаты.

- Хорошо, - сказал Соленов, когда я закончил. - Минут через двадцать нанесем артудар. А ты, Иван Никонович, организуй атаку, да действуй с головой, примени маневр. Приказываю: до двадцати четырех часов взять Заозерную.

- Есть, до двадцати четырех часов взять Заозерную!

Я приказал батальону залечь. Уже совсем стемнело. Японцы одну за другой пускали ракеты, освещая скаты сопки. Огонь прекратился с обеих сторон.

Я вызвал командиров рот. Вместе мы разработали план атаки. Решено было повести атаку с двух сторон: 8-ю и 9-ю роты скрытно, под покровом темноты, переместить на фланг противника, 7-ю роту оставить для фронтального [52] удара. Начать атаку она должна была на 10- 15 минут раньше основных сил батальона. Ее поддержит огнем пулеметная рота. 8-я и 9-я роты до начала своей атаки огня не открывают, чтобы нанести удар неожиданно, когда враг будет занят отражением фронтальной атаки.

Я указал командирам 7-й и пулеметной рот рубеж атаки, а сам отправился с двумя другими ротами, то есть с главными силами батальона, в обход правого фланга врага. На наше счастье, японцы перестали пускать ракеты. Возможно, они посчитали, что наступление захлебнулось, и сами стали скапливаться для контратаки.

Скрытно мы расположились среди редкого кустарника. Над нами, там, где находились японские позиции, было тихо. Стрельба доносилась откуда-то из района высоты Пулеметная, где вел бой 120-й полк, да со стороны северо-восточных скатов Безымянной. Там действовал 96-й полк 32-й стрелковой дивизии.

Минут через десять в небо, высветленное россыпями звезд, опять стали взлетать ракеты. И почти в то же мгновение в нашем тылу раздался залп тяжелой гаубичной батареи. Гигантскими оранжевыми вспышками осветились вражеские позиции. Видно, было, как в воздух вместе со столбами земли взлетали обломки орудий, пулеметы, крестовины проволочного заграждения. Минут за пять до переноса огня, пользуясь освещенностью вражеских позиций, 7-я и пулеметная роты начали обстреливать противника. Затем донеслось «Ура!» - 7-я рота поднялась в атаку.

Противник открыл бешеную стрельбу, но ни одна пуля не пролетела над нами. Значит, весь огонь уцелевших пулеметов японцы обрушили на 7-ю роту. «Пора», - решил я и передал по цепи:

- Приготовиться к атаке!

Сколько раз за последнюю неделю я слышал, эти настораживающие слова! Сначала они вызывали холодок под сердцем, заставляли собраться, чтобы подавить страх. Потом стали порождать в душе боевой порыв, предчувствие победы. Теперь, когда мне самому пришлось произнести эти слова, когда на меня легла ответственность за целый батальон, за успех атаки, чувствовал я лишь беспокойство, озабоченность: все ли правильно рассчитал, все ли пройдет так, как задумано.

- Вперед! [53]

Мы поднялись, пошли. Скрытно, без звука, без выстрела. Все круче и круче становились склоны сопки. Остались позади кусты, впереди покрытая седой, выгоревшей травою крутизна. Уже приходится карабкаться, цепляясь за траву. Наткнулись на проволочное заграждение. В ход пошли ножницы, зазвенела, свертываясь в кольца, разрезанная проволока. Только тут заметили нас японцы. Застрекотал пулемет, другой, запели пули.

- Гранаты к бою!

Полетели десятки гранат, разрывая проволоку, глуша пулеметы. Вот она, вершина сопки Заозерная, - до нее рукой подать.

Грянуло «Ура!». В едином неудержимом порыве бросились мы к заветной вершине. Вперед меня вырвался командир взвода Глотов, которого вчера партийное собрание приняло кандидатом в члены партии. Он бежал, потрясая над головою наганом, кричал с каким-то веселым бешенством:

- Взво-од, за мно-ой, впере-ед!

И вдруг в упор резанул пулемет. Глотов откинулся, будто от нокаутирующего удара, но все еще продолжал, шатаясь, идти вперед и хрипло повторял:

- Взвод... впере-е...

Кто-то успел метнуть гранату, и пулемет замолк. Глотов рухнул на спину. Я нагнулся над ним. Гимнастерка, поперек груди сплошь разорванная крупнокалиберными пулями, начинала набухать кровью, кровь текла изо рта. Мертв Глотов... Так и не успел получить кандидатскую карточку...

Гнев овладел мною, бешеный гнев.

- Вперед! За Родину! За Гло-то-ва!

Я бежал, не разбирая дороги, споткнулся, чуть не упал.

Вершина! Передо мною группа японских солдат. Справа и слева набегают на них наши бойцы. Взрыв гранаты - нашей или японской? «Вж-жик!» Пуля над ухом, стреляю из нагана в японцев. Падает один, другой... Но из темноты подбегают еще несколько, еще и еще... Звякает штык о штык, слышатся глухие удары прикладов, тяжелое дыхание, вскрики - началась рукопашная.

Прошла минута, а может быть и пять, - время мчалось стремительно. Сейчас от быстроты каждого из нас, от проворства - умения вовремя увернуться от штыка, от выстрела в упор и самому влепить пулю во врага - зависела [54] жизнь. Но вдруг что-то изменилось. Я увидел спины японцев, они мчалась вниз но противоположному скату сопки. Бойцы бежали за ними, стреляя на ходу.

Мелькнула мысль: «Сопка наша, самураи отброшены за линию границы!» Взглянул на часы - двадцать два часа тридцать минут. Приказ выполнен!

- Флаг! Дайте флаг! - закричал я так, что засаднило горло.

Кто-то подал мне длинную палку с краевым полотнищем. Белел ее остро заструганный топором свободный конец. С размаху я вонзил древко флага в землю. И тут раскатилось над сопкой:

- Ур-ра-а! Ур-ра-а! Ур-ра-а!

Я стоял, держась за древко флага, и кричал вместе со всеми Продолжалось это минут десять, и никто не стрелял - ни мы, ни японцы. По всей вероятности, они были ошеломлены нашим натиском и не сразу опомнились после бегства с вершины.

Вскоре японское командование организовало контратаку. Я приказал батальону залечь, подтянул пулеметную роту. Первый натиск мы отбили. Японцы находились метрах в сорока от нас. Снизу вверх и сверху вниз летели гранаты, то там, то тут вспыхивали рукопашные схватки.

Подошел 2-й батальон, мы поделили сектор обороны - стало легче. Забросали японцев гранатами, атаковали, продвинулись вперед метров на двадцать пять. Я стал опасаться, как бы не попасть в окружение, потому что на левом фланге, где стоял 2-й батальон, стрельба и крики «Банзай!» слышались чуть позади. Побежал на левый фланг. Что-то сильно ударило по каске. Потрогал рукою лоб - мокро и липко. Но голова не болит, на ногах держусь. Нашел комбата 2 Змеева, узнал от него: японцы потеснили было одну из его рот, по теперь контратакой положение восстановлено.

Вернулся к своим, поднял батальон в новую контратаку. Она удалась: еще на несколько десятков метров вниз по склону оттеснили врата. Уже под конец атаки рванула неподалеку японская граната. Покачнулся я от сильного толчка в левое плечо, но на ногах устоял. Сделал несколько шагов - ноги стали будто ватные, колени сгибаются сами собой. Сел на камень, пощупал грудь - мокро. Левая рука не действует. Подошли бойцы, разорвали на мне гимнастерку, сделали перевязку. Тут и санитары [55] подоспели, пытались отнести меня на перевязочный пункт. Но я сказал, что сам доберусь туда, вот только немного отдохну. На самом же деле я не хотел уходить из батальона. Это мое решение было вызвано не лихачеством, а суровой необходимостью: в строю почти не осталось командиров, уйди я, командовать батальоном пришлась бы, пожалуй, сержанту.

Вскоре на позицию прибыл майор Соленов. Увидев, в каком я положении, тотчас позвал санитаров и приказал им отправить меня в госпиталь. На мои возражения ответил:

- Я сам здесь распоряжусь.

Днем я был уже в тыловом лазарете. Рана на голове оказалась пустяковой - содрало кожу. А на груди - хуже. Осколок гранаты пробил легкое, повредил нерв руки и засел глубоко под ребрами.

Привезли меня в палату после операции, положили на кровать. Вдруг вижу, открылась дверь и на пороге появился майор Соленов с забинтованным плечом.

- Товарищ майор!

- А, Никонович, здравствуй! - Широко улыбаясь, подошел он ко мне, присел на стул.

- И вас, товарищ майор, ранило? Как там дела? Как ребята? - засыпал я вопросами командира полка.

Он рассказал, что, после того как меня унесли, японцы возобновили атаки, кое-где даже вклинились в нашу оборону, но контратаками удалось их отбросить. А ранило майора через несколько часов после меня. Повел батальон в атаку, поднял руку, крикнул: «Вперед!» Тут пуля и угодила ему в плечо, прошла под лопаткой навылет. Как и у меня, у Соленова оказался поврежденным нерв.

- Ну ничего, парторг, все заживет. Вдвоем и лечиться сподручней, - улыбнулся майор.

Через три дня мы узнали, что бои в районе озера Хасан закончились перемирием.

- Кое-чему научил нас японец, - сказал Соленов, когда я прочитал ему в газете о заключении перемирия.- Но мы его, пожалуй, большему научили, а? Как думаешь, Никонович?

- Так точно, Павел Григорьевич. Мы ему дали хороший урок. Теперь неповадно будет соваться на нашу землю.

- Вот-вот, в этом и состоит смысл всех ваших жертв усилий, - заключил майор. [56]

Да, значение нашей победы у озера Хасан трудно переоценить. Японские войска были наголову разгромлены и отброшены за пределы советской земли. Эта победа вдохновила китайских патриотов на борьбу с японскими оккупантами и явилась тем фактором, который сдерживал Японию от развязывания войны на Дальнем Востоке.

Месяц мы лечились в госпитале в Ворошилове (ныне Уссурийск). Потом нас отправили в Москву, положили долечиваться в Институт экспериментальной медицины, в клинику профессора Кроля. Профессор был мастер своего дела. И мне, и Соленову он срастил нерв и сказал, что мы сможем продолжить службу в армии. Радости нашей не было границ. Ведь в иные моменты нам казалось, что останемся инвалидами.

Запомнилось мне утро 25 октября. Сижу я в палате у стола, читаю книгу. Входит мой лечащий врач. В руке газета. Смотрит на меня и загадочно улыбается. Я ничего не понимаю - веселостью характера мой лечащий врач не отличался. Подошел, протянул руку:

- Поздравляю, Иван Никонович.

Я встал, пожал ему руку, а сам в толк не возьму, о чем он.

- Спасибо. Только с чем вы меня поздравляете?

- С присвоением звания Героя Советского Союза.

Тут уж я совсем растерялся: шутит, что ли?

Врач развернул газету «Правда», показал место на первой странице:

- Читайте.

Читаю: «Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении участников боев у озера Хасан... Присвоить звание Героя Советского Союза...» Дальше шли двадцать шесть фамилий. Среди них попадались и знакомые. А одна особенно знакомая: Мошляк Иван Никонович...

Я поднял глаза на врача, а у самого от волнения губы дрожат: поверить никак не могу. Еще раз прочитал фамилию, имя, отчество, подумалось: «Может, ошибка?..» Нет, все правильно. Буквы начали расплываться, строчки слились в черные прерывистые полосы. Врач как-то смущенно отвел глаза, пробормотал:

- Ну-ну... вы уж тут... - и вышел.

А я остался один на один с обрушившимся на меня счастьем. Сел на стул, уставился в окно, а что за ним- не вижу. Сердце стучит - вот-вот выпрыгнет из груди. [57]

Встали почему-то перед глазами картины голодного детства, смерть матери, батрачество у кулака Бескоровайного, наша сельская комсомольская ячейка, поезд, на котором ехал в Ачинск, в армию, лейтенант Борисенков - мой первый командир, его занятия со мной и весь мой армейский путь от рядового до лейтенанта...

Герой Советского Союза! Тогда их было совсем мало, человек пятнадцать на всю страну. Они казались мне людьми необыкновенными, выдающимися, олицетворяющими весь многомиллионный народ, воплощающими в себе все его лучшие качества: талант, волю, разум, целеустремленность, смелость, широту души. Могу ли я быть таким олицетворением? Впрочем, теперь это вопрос праздный. Теперь вопрос в другом: сумею ли я выработать в себе человеческие качества, позволяющие мне твердо, без всяких натяжек и внутреннего разлада стоять на той высоте, на которую вознесло меня Советское правительство? Выработать их в себе - вот главная моя задача. Этого от меня требовали мой народ, моя партия, моя страна.

4 ноября нас с Соленовым, которого наградили орденом Красного Знамени, вызвали в Кремль для вручения боевых наград. В вестибюле, рядом с залом, где должна была произойти церемония награждения, мы встретили многих хасанцев, товарищей по оружию. Тут собрался цвет 40-й и 32-й дивизий. Лейтенанты Долгов, Евдокимов, Зуев, сержант Захаров, комбат 2 Змеев, с которым мы отражали контратаки самураев на склоне Заозерной. Всех их наградили орденом Красного Знамени. Встретил я тут и друга своего Разодеева, и пулеметчика Бабушкина, тяжело раненного в ночь на 31 августа. Оба приехали получать орден Ленина. Встретил и многих других героев Хасана, знакомых мне только по фамилии или вовсе незнакомых.

Мы с Соленовым сразу попали в объятия товарищей. Пошли воспоминания, рассказы. Но нет-нет да и угасало оживление: вспоминались погибшие знакомые и друзья.

Нас пригласили в зал. Награды вручал Михаил Иванович Калинин.

Потом начались дни, насыщенные не менее волнующими событиями. 7 ноября мы смотрели с трибун парад войск и демонстрацию трудящихся на Красной площади, 8-го были на приеме, устроенном Советским правительством в честь героев Хасана.

Наша с Соленовым кипучая жизнь не мешала, однако, [58] врачам усиленно нас долечивать. Мы по-прежнему жили в клинике, принимали необходимые процедуры.

У меня появились новые заботы. Управление кадров Наркомата обороны СССР предложило мне поступить в Военную академию имени М. В. Фрунзе. Я ответил согласием и, добыв учебники, начал усиленно готовиться к экзаменам.

Однажды, в середине ноября, пришла в палату сестра.

- Иван Никонович, вас в вестибюле ждет посетитель.

- Кто?

- Какой-то военный.

Вышел я. Действительно, по вестибюлю прохаживался военный в шинели. Когда он повернулся, я так и обомлел... Борисенков! Николай Павлович! Мой первый командир, наставник, учитель и друг!..

- Батька! - закричал я на весь вестибюль.

Обнялись, расцеловались. Сели на диван и проговорили часа два. Рассказал он мне, что служит в Туле, в должности командира батальона. А о присвоении мне звания Героя Советского Союза узнал недавно. Развернул газету «Правда», а там на первой странице фотография напечатана: Калинин вручает мне награду. Вот и приехал поздравить.

Поведал и я ему о боях на Хасане, рассказал, кто погиб, кто ранен... Ведь всех этих людей он хорошо знал, с некоторыми дружил. Упомянул и о том, что собираюсь поступать в Военную академию. Мое решение Борисенков полностью одобрил и пожелал мне успехов. Грустно было нам расставаться. Но задерживаться он не мог - утром должен быть в части.

А еще через несколько дней я узнал, что мне и майору Соленову присвоены внеочередные звания: мне - капитана, ему - полковника.

Да, щедро наградила Родина своих сынов, защитивших ее от посягательств злобного врага! [59]

Дальше