Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

«Одессу не сдавать»

Прорыв обороны 9-й армии на Днестре осложнил и без того трудное положение наших войск на юге. В это же время из района Бердичева повернула на Умань, Первомайск, Вознесенск 1-я танковая группа фон Клейста. Ее моторизованные корпуса врезались в тылы армий правого крыла Южного фронта, ослабленных предшествовавшими тяжелыми боями. За несколько дней на фронте произошли грозные перемены. Враг захватывал города, которые, казалось, находились вне непосредственной угрозы. Перед лицом этих событий многое, представлявшееся до сих пор важным, отходило на второй план и многое требовалось осмыслить заново.

Впору было задуматься и над тем, как может измениться задача Приморской армии.

После включения в нее 95-й дивизии мы отвечали за оборону по Днестру от моря до Григориополя. Выходившая к этому пункту разграничительная линия с 9-й армией была проложена через Вознесенск и Жовтнево от Южного Буга. Армейская полоса обороны выглядела на карте большим квадратом: по фронту примерно столько же, сколько в глубину - от переднего края до Буга. В пределах этого квадрата находился кроме Одессы другой областной город и порт - Николаев с его судостроительными заводами.

Николаев еще недавно мог считаться почти безопасным тылом, досягаемым разве что для вражеской авиации. Прорыв противника с севера к Первомайску и угроза Вознесенску перечеркивали подобные представления. Но опасность, нависшая над всем югом Правобережной Украины, заставляла думать прежде всего об Одессе. И не потому, конечно, что она была ближе всего, за окнами штаба.

Крупнейший город на Черноморском побережье, промышленный и культурный центр, первоклассный торговый порт, важная военно-морская база... К этому можно было добавить еще многое, Одесса имела стратегическое значение [33] уже вследствие одного того, что на аэродромах вблизи нее садились для дозаправки бомбардировщики флотских ВВС, совершавшие налеты на промыслы Плоешти, которые питали нефтью гитлеровскую военную машину.

Естественно, Одесса не могла не занимать важного моста и в планах врага. И как свидетельствуют документы, опубликованные после войны, фашистское командование учитывало, что овладеть этим городом не просто. «Следует ожидать попытки противника удержать район Одессы,- заносит 30 июля 1941 года в свой дневник начальник генштаба германских сухопутных войск Гальдер.- Одесса может стать русским Тобруком...»

Но все же гитлеровцы планировали взять Одессу скоро. Наши моряки рассказывали, как много мин набросала вражеская авиация на подходах к Севастополю и другим черноморским портам. Но у Одессы мины не ставились совсем. Признак, что и говорить, серьезный... Однако если противник хотел сохранить Одесский порт и фарватеры чистыми для себя, то отсутствие в этом районе вражеских мин устраивало, разумеется, и нас.

Чем тревожнее становилась обстановка на соседних участках сухопутного фронта, тем чаще вспоминалось, что на другом фланге у нас все-таки море. Море, на котором господствует наш флот.

Встретив нападение врага в боевой готовности, Черноморский флот в июне-июле не понес особых потерь. Моряки обеспечивали эвакуацию переводимых из Одессы в тыл предприятий - значительная часть грузов с самого начала отправлялась морем, и транспорты уходили под охраной боевых кораблей. Но флот, несомненно, мог, если бы это потребовалось, оказать и прямую поддержку наземным войскам.

С военными моряками я впервые соприкоснулся еще в двадцатые годы, на Тихом океане. Недолгое время даже сам носил флотскую форму, проходя стажировку (это практиковалось для отдельных армейских командиров) на сторожевике «Воровский». Им командовал старый моряк Александр Иванович Клюсс, поддерживавший на корабле четкую службу. С тех пор запомнились некоторые морские термины и обычаи, торжественные церемонии ежедневного подъема и спуска флага, чинный порядок в кают-компании с традиционным «Разрешите к столу?».

«Боровский», имевший скромное водоизмещение - около трех тысяч тонн и две или три небольшие пушки, являлся тогда самым крупным кораблем морских сил Дальнего Востока. Небогато было и с береговой артиллерией. Между тем [34] приходилось считаться с возможностью агрессии не только со стороны сухопутной границы, но и с моря. Помню, как обсуждались планы защиты подступов к владивостокской бухте Золотой Рог армейскими средствами. Выдвигалась, например, такая идея: установить на баржах полевые гаубицы, разместить такие плавучие батареи за выступами берега или основами и встретить вражеские корабли навесным огнем...

Здесь, под Одессой, встала на повестку дня обратная задача: повернуть к суше тяжелую береговую артиллерию.

В районе Одесской военно-морской базы имелось несколько дальнобойных стационарных батарей крупного калибра. Но раньше береговые артиллеристы готовились стрелять только по морским целям. Хорошо, что хватило времени устранить этот просчет. В конце июля батареи, расположенные у Одессы, уже проводили тренировочные стрельбы по наземным целям. Одесские моряки вообще всерьез занялись подготовкой к сухопутной обороне своей базы.

Хочу пояснить для читателей, не соприкасавшихся с флотом, что военно-морская база - не только гавань или порт, где могут стоять и снабжаться боевые корабли. В понятие базы у моряков входит комплекс сил и средств, предназначенных для защиты определенного участка моря и побережья,- посты наблюдения и связи, береговая артиллерия, корабли, подразделения ПВО, различные тыловые службы. В сущности, база - это своеобразное, довольно разнородное по составу соединение, имеющее собственный штаб.

И естественно, что в Одессе работа свела меня прежде всего с моряками из штаба базы. Это были начштаба капитан 1 ранга С. Н. Иванов, его молодой помощник капитан 3 ранга К. И. Деревянно, флагманский артиллерист базы капитан 2 ранга С. В. Филиппов.

С началом войны моряки перестали носить свои белоснежные летние кителя и фуражки. Однако и в темной форме они выглядели парадно: золотые нашивки на рукавах, некрахмаленные манжеты, острая складка на отутюженных широких брюках, как-то особенно надраенные пуговицы. Сперва все это немножко ослепляло, но, очевидно, так и полагалось воевать на море, где нет окопной пыли и грязи. Вспоминалось, что, кажется, еще в старину на кораблях одевались к бою, как на парад. А настроены моряки были по-боевому.

В оперативном отношении Одесская военно-морская база стала подчиняться Приморской группе войск, а затем Приморской армии, оставаясь в общем подчинении флотскому [35] командованию. Предписания, полученные в последних числах июля командиром базы и ее штабом от наркома ВМФ адмирала Н. Г. Кузнецова и Военного совета Черноморского флота, были самыми категорическими: независимо от положения на сухопутном фронте базу не оставлять и драться за нее до конца.

Личный состав базовых подразделений и служб деятельно участвовал в инженерных работах на подступах к городу. Моряки особо укрепляли подходы к своим береговым батареям - перед ними создавались и проволочные заграждения, и минные поля. К огневой поддержке сухопутных частей готовились стоявшие в Одессе корабли. Здесь постоянно находились два эсминца, дивизион канонерских лодок, тральщики, сторожевые и торпедные катера, а также крейсер «Коминтерн» - черноморский ветеран, ввод которого в строй положил начало возрождению флота после гражданской войны.

В штабе морской базы готовили сухопутные карты, таблицы, планшеты. Там теперь часто бывали начарт Приморской армии полковник Н. К. Рыжи и начальник штаба артиллерии майор Н. А. Васильев, установившие тесную связь со своими морскими коллегами.

Нельзя не отдать должного предусмотрительности Николая Кирьяковича Рыжи. Перед началом войны он в 14-м корпусе, не дожидаясь особых указаний свыше, делал все от него зависящее для повышения боевой готовности артиллерийских полков. А в Одессе, задолго до того как флотская береговая артиллерия могла вступить во взаимодействие с нашими дивизиями, майор Васильев по заданию полковника Рыжи побывал на всех батареях военно-морской базы, познакомился с их командирами. Они совместно наметили места корректировочных постов, условились о порядке вызова огня и других деталях общей боевой работы.

Почти одновременно с командармом Г. П. Софроновым в Одессу прибыли дивизионный комиссар Ф. Н. Воронин, назначенный членом Военного совета Приморской армии, и полковой комиссар Л. П. Бочаров, возглавивший политический отдел армии.

Воронина мы знали как начальника политуправления Южного фронта. То, что вслед за Г. Д. Шишениным в армию направлялся еще один крупный работник фронтового масштаба, говорило о большом внимании к приморскому флангу. И притом в такое время, когда трудное положение .создавалось отнюдь не только у нас.

Знакомясь с командирами штарма, Федор Николаевич Воронин сдержанно, но вполне определенно сказал, что развитие [36] событий требует быть готовыми и к самостоятельной, как он выразился, обороне стратегически важного района Одессы, если противник отрежет его с суши. Очевидно, командование фронта, а может быть, не только фронта, считало возможным или вероятным, что армии предстоит решать подобную задачу.

В сущности, в тот момент это не было таким уж неожиданным. Приходилось ведь допускать, что где-то севернее противник может оказаться у Буга. А раз так, представлялось, конечно, выгодным сохранить позиции на побережье, нависающие над неприятельским флангом.

Однако речь шла не просто о позициях, а об Одессе. Оборона такого крупного города на изолированном плацдарме, в тылу у врага, явилась бы задачей совершенно необычной - память не подсказывала решительно никаких подходящих примеров из прошлого. Возникали бесчисленные вопросы, на которые бесполезно было требовать от кого-либо исчерпывающего ответа - его, очевидно, могла дать лишь сама жизнь.

* * *

Генерал-лейтенант Софронов остановился с дороги у Чибисова - они, оказывается, знали друг друга еще по службе в Уральском военном 'округе. Вечером командарм появился в штабе, уже осведомленный об обстановке и основных наших заботах.

Штарм к тому времени обосновался в здании Строительного института на укромной, почти непроезжей улице Дидрихсона, которую местные жители чаще называли Староинститутской. В соседнем дворе заканчивалось оборудование помещения, выбранного Чибисовым для подземного КП. Там уже действовал армейский узел связи, откуда Софронов смог переговорить по буквопечатающему аппарату с командующим Южным фронтом И. В. Тюленевым.

Новый командарм не торопился отдавать распоряжения, ставить задачи. Очевидно, не в его привычках было проявлять власть, не вникнув досконально в положение дел. Чувствовалось, однако, что он рассчитывал застать под Одессой не такую армию, какую застал (как рассказывал позже Г. П. Софронов, начальник Генерального штаба Г. К. Жуков излагал ему в Москве так и не реализованный план развернуть Приморскую группу войск в сильную армию в составе пяти-шести дивизий).

Георгий Павлович Софронов встретил войну заместителем командующего войсками Прибалтийского Особого военного [37] округа. Ему было уже под пятьдесят. Софронов сразу располагал к себе. Открытое лицо, доброжелательный взгляд. Держался он просто, даже как-то по-домашнему. Вскоре мы оценили его как человека прямого и душевного, не любителя излишней официальности. При этом он обладал сильным, твердым характером, огромной выдержкой.

Приезду Софронова очень обрадовался начарт Рыжи, служивший в двадцатые годы в дивизии, которой тот командовал. От Николая Кирьяковича Рыжи я немало узнал о нашем командующем. Позже и сам Георгий Павлович вспоминал иногда что-нибудь интересное из своей богатой событиями жизни.

Софронов был старым коммунистом, еще до Октября связавшим свою судьбу с большевистской партией. И вместе с тем старым военным, прапорщиком русской армий в первую мировую войну.

Некоторые страницы его биографии открывались для нас подчас совсем неожиданно. Когда на второй или третий день после его приезда обсуждался у карты план строительства укреплений, командарм обнаружил знание особенностей отдельных районов города, расположения многих предприятий. Только называл их по-дореволюционному - завод Геза, «Ропит»... Поймав чей-то вопросительный взгляд; Георгий Павлович усмехнулся:

- А вы не знали, что я старый одессит?

И выяснилось, что еще почти четверть века назад он воевал на одесских улицах. В конце семнадцатого года солдатский комитет 6-й армии поручил бывшему прапорщику Софронову командовать отрядом в пятьсот штыков, посланным из Измаила в помощь красногвардейцам Одессы для подавления мятежа гайдамаков. После Январского восстания, утвердившего в городе Советскую власть, тот же бывший прапорщик работал в штабе Социалистической армий, сформированной для защиты Одессы от вторгшихся на Украину румыно-немецких войск...

Ничего этого мы не подозревали. Но кто-то в Москве, как видно, помнил давний этап боевого пути генерала Софронова. Не потому ли именно его послали с другого фронта в Одессу, которой снова угрожал враг? Учли, возможно, и то, что после гражданской войны он был комендантом Архангельского укрепрайона, где тоже требовалось держать оборону сообща с моряками.

В Москве, в Генеральном штабе, Софронова предупредили, что Приморской армии, может быть, придется вместе с силами Черноморского флота воевать в тылу у врага, удерживая [38] плацдарм, который очень понадобится, когда наши войска перейдут на юге в контрнаступление.

В принципе это была та же задача, о которой уже говорил в штарме член Военного совета Ф. Н. Воронин. С той лишь разницей, что плацдарм представлялся в виде широкой полосы побережья, включающей и Одессу, и Очаков, и, очевидно, Николаев. Поэтому, вероятно, в Генеральном штабе и шла речь о большем числе дивизий. Но пока Софронов добирался из Москвы через Полтаву, обстановка на Южном фронте успела сильно измениться.

Командарм оказался в нелегком положении. Ему были знакомы Одесса и ее окрестности. У него, как говорится, лежала душа к этим местам, связанным с боевыми делами его молодости. Однако при всей своей военной опытности он не знал - и для оперативных работников штарма это не могло оставаться секретом,- как прикрыть и Одессу и Николаев двумя стрелковыми дивизиями.

Да и кто знал это? Пока прочно держалась на Днестре не только наша, но и соседняя 9-я армия, можно было обходиться на 160-километровом фронте и двумя дивизиями, опираясь на Тираспольский укрепрайон. Теперь же одну из них - 95-ю Молдавскую уже связали тяжелыми боями крупные силы противника, форсировавшие Днестр между Григориополем и Дубоссарами. Всякое расширение вражеского плацдарма на левом берегу легко могло разорвать наш стык с 9-й армией. В то же время над обеими армиями нависала угроза с севера, где продолжала продвигаться танковая группа фон Клейста.

Докладывая о состоянии Приморской армии командующему фронтом, Г. П. Софронов просил усилить ее двумя дивизиями или же снять с нее ответственность за николаевское направление, соответственно изменив разгранлинию с 9-й армией. Но этот разговор по прямому проводу ничего не изменил. Генерал армии И. В. Тюленев ответил, что усилить Приморскую армию сейчас не может, и подтвердил, что николаевское направление остается за нами.

Питать в тот момент надежду на то, что нам дадут две новые дивизии, можно было, пожалуй, лишь вследствие недостаточной нашей осведомленности об обстановке на Южном фронте в целом: мы еще не представляли, что происходит с армиями правого крыла - 6-й и 12-й, отрезанными от своих тылов.

В начале августа продолжались попытки восстановить фронт по Днестру севернее Тирасполя - все теми же силами, которые действовали там до сих пор. [39]

. Стремясь, как всегда, не просто зафиксировать, но и оценить происходящие события, мой помощник старший лейтенант Садовников занес 3 августа в журнал боевых действий:

«Ликвидация дубоссарской группировки приобретает исключительное значение, так как противник занял Первомайск и соединение первомайской и дубоссарской группировок создаст тяжелое положение для 9-й и Приморской армий...»

Против такой оценки трудно было что-либо возразить. Требовалось, однако, иметь план действий и на тот - теперь уже более чем вероятный - случай, если ликвидировать неприятельский плацдарм на левом берегу Днестра не хватит сил. Тогда именно с дубоссарского плацдарма следовало ожидать главного в нашей полосе обороны вражеского удара. Направленный в стык с 9-й армией, он сразу создал бы угрозу охвата противником нашего правого фланга.

Чем подкрепить правый фланг? Прежде всего, конечно, кавалерийской дивизией И. Е. Петрова, представлявшей собой маневренный резерв армии. На худой конец, можно перебросить туда и один полк Чапаевской дивизии, а затем выдвигать на угрожаемое направление пограничников, одесские истребительные батальоны и все, что удастся дополнительно сформировать за счет ресурсов военно-морской базы и города.

К этому и сводились предложения штаба, доложенные командарму Г. Д. Шишениным. Командующий согласился с ними, но приказал, чтобы к выдвижению на правый фланг был готов также второй полк чапаевцев.

Несколько позже, посоветовавшись с дивизионным комиссаром Ф. Н. Ворониным и еще находившимся в Одессе Н. Е. Чибисовым, Г. П. Софронов принял решение, неожиданное в тот момент даже для Шишенина: начать свертывание Тираспольского укрепленного района.

Тирасцольский УР был хорошим щитом Одессы. Вышло, однако, так, что основная огневая мощь укрепрайона оказалась в стороне от главных событий последних дней, разыгравшихся севернее - выше по Днестру. Между тем уровцы представляли большую боевую силу и без своих дотов: почти 500 станковых и более 300 ручных пулеметов, тысячи отборных, отлично обученных бойцов... Другими словами, несколько пулеметных батальонов, способных прикрыть трудные участки.

Так и решил командарм использовать эту силу, точнее, пока лишь некоторую ее часть. Приказ, отданный коменданту ТИУР 5 августа, предусматривал разоружение дотов на [40] южном участке. Севернее частично разоружались доты, стоящие в глубине (в них оставлялось по одному пулемету), и сохранялись с полным вооружением находящиеся непосредственно на берегу. Высвобожденные пулеметы шли на,усиление дивизий и в армейский резерв. Создавался и подвижной резерв ТЦУР.

Был ли в таком решении риск? Конечно был, хотя и представлялось маловероятным, чтобы противник попытался в ближайшие, дни захватить где-то на левом берегу новый плацдарм южнее дубоссарского. Однако, оставляя укрепрайон на месте, мы тоже рисковали - могли потерять крайне нужные армии огневые средства. Ведь на то, чтобы снять и вывезти вооружение из сотен дотов, требовалось время. Кто мог поручиться, что оно у нас будет, если противник от Григориополя обойдет укрепрайон с тыла?

Дальнейший ход событий оправдал действия Софронова. Тираспольским пулеметчикам, как и артиллеристам укрепрайона, влившимся в полевые войска, суждено было сыграть в обороне Одессы немаловажную роль.

Новые указания получил и начальник инженерных войск армии полковник Г. П. Кедринский, с которым командарм выезжал на оборонительные рубежи, создававшиеся между Одессой и Днестром.

По первоначальному плану, исходившему от командования Южного фронта, намечались три основных рубежа: в 60, 40 и 20-25 километрах от города. Причем первые два должны были прикрывать вместе с Одессой обширную полосу побережья вплоть до Южного Буга. Фронт обороны на первом рубеже составил бы 225 километров, на втором - около 1/5. Расчет, таким образом, делался явно не на две или три дивизии. Такие рубежи мог иметь приморский плацдарм, удерживаемый большой армией, о котором говорили с Г. П. Софроновым в Генштабе...

План, однако, оставался в силе, и в степи работали два управления военно-полевого строительства, подчиненные начинжу армии. Копали в первую очередь противотанковые рвы: считалось, что это самое важное. К началу августа больше всего успели сделать на первом рубеже, но еще нигде работы не были завершены.

Командарм сообщил Шишенину, что Кедринскому приказано переключить все силы на второй рубеж, на участке от Беляевки до Тилигульского лимана, и на третий, ближайший к Одессе, на всем его протяжении (примерно 140 километров) от села Маяки на западе до Аджиаски на востоке. [41] Софронов потребовал также, чтобы прежде всего отрывались не противотанковые рвы, а стрелковые окопы.

К увлечению рвами Георгий Павлович относился весьма критически. После поездки с Кедринским он рассказывал в штарме, как на Северо-Западном фронте, откуда Софронов только что прибыл, рвы, вырытые на тыловых рубежах, создавали порой больше затруднений своей пехоте и артиллерии, чем немецким танкам.

Явившись однажды к командарму с какой-то требовавшейся ему справкой, я застал у Г. П. Софронова коренастого, широкоплечего моряка с нашивками контр-адмирала. Сразу понял, что это Гавриил Васильевич Жуков- командир'Одесской военно-морской базы, только что назначенный начальником гарнизона.

У Жукова было обветренное, тронутое когда-то оспой лицо, несколько хмурое и очень волевое. Я знал, что он участник гражданской войны. Побывал и добровольцем в Испании, где заслужил два ордена.

В Одессе контр-адмирал служил около трех лет и был известен в городе. Он являлся членом обкома партии, кандидатом в члены ЦК КП(б) Украины. Общаясь с одесскими моряками, нельзя было не заметить, что Жукова в базе не просто уважают, по и любят. Людям импонировали его боевая биография, решительность, воля.

В первых числах августа командование Одесской базы занималось необычным для него делом - из моряков спешно формировались два сухопутных полка.

Полками они были скорее по названию, а по численности ближе к батальонам: в одном набралось 1300 бойцов, в другом - около 700. Больше на первых порах взять было неоткуда. Сюда зачислили и школу младших командиров, и различные береговые команды, и всех, без кого можно было обойтись на кораблях, батареях, постах связи.

Вооружить эти полки оказалось не так просто - винтовки для них собирались по всем подразделениям базы (у матросов ведь не то что у солдат - винтовка есть далеко не у каждого). И, наверное, только авторитет контр-адмирала Жукова в городских организациях, знание им местных ресурсов помогали быстро нащупать возможности получения еще кое-какого вооружения. На одном предприятии, отнюдь не военном, в срочном порядке налаживалось изготовление ручных гранат. На другом - законсервированном в начале войны стекольном заводике - взялись делать бутылки с горючей смесью - оружие против фашистских танков. [42]

Все это требовалось, конечно, не только для морских полков.

В наш воинский обиход в то время еще не успело войти понятие «морская пехота». Одесская база назвала свои краснофлотские полки просто 1-м морским и 2-м морским. Но это и были морские пехотинцы, причем, вероятно, одни из самых первых на всем фронте.

К 5 августа 1-й морской полк был в основном сформирован. Правда, он еще не имел ни средств связи, ни даже саперных лопат, не говоря уж об артиллерии. Но мы считали его резервом для выдвижения на правый фланг. 2-й полк командование базы предназначало для прикрытия порта: события могли обернуться по-всякому.

Тем временем еще один полк сформировался на основе 26-го погранотряда, дополненного личным составом других подразделений НКВД. Тут с оружием затруднений не возникло: у пограничников оно всегда при себе, да и в запасе кое-что было.

Не приходилось сомневаться, что в трудный час подкрепит Приморскую армию и сама Одесса. Конечно, горвоенкомат мог дать нам не слишком много: основной контингент военнообязанных, мобилизованный в первые дни войны, был давно на фронте. В резерве военкома оставалось лишь несколько тысяч запасников старших возрастов. Но когда к советскому городу подступал враг, в армию шли не только те, кто состоял на военном учете.

Еще в начале июля в Одессе началась запись добровольцев в истребительные батальоны и отряды народного ополчения. На одном лишь заводе имени Октябрьской революции в них вступило две тысячи человек, на фабрике имени Воровского - семьсот, почти столько же в торговом порту, а всего по городу - многие тысячи. Часть их, правда, должна была потом уехать в связи с эвакуацией ряда предприятий. Но те, что оставались в городе, проходили без отрыва от производства военную подготовку - ежедневно по два-три часа.

Каждый из семи районов Одессы имел по своему батальону. Еще один, восьмой, создали железнодорожники. Бойцы этих батальонов, мужчины и женщины, не носили формы. Но они осваивали винтовку и пулемет, учились метать гранаты и бутылки с зажигательной смесью, привыкали являться на сборные пункты по сигналу тревоги. И очень скоро многие из них оказались на переднем крае. [43]

События на юге развивались стремительно. 4 августа прервалась проводная связь со штабом фронта. Как выяснилось затем, он отбыл из Вознесенска в Николаев. Оттуда войскам фронта 6 августа был отдан приказ об отходе на линию Чигирин, Вознесенск, Днестровский лиман.

Приморской армии приказывалось отходить на рубеж, проходящий через Березовку, Катаржино, Раздельную, Кучурганский лиман. Таким образом, наш правый фланг оттягивался от Днестра, развертываясь фронтом к северу, левый же оставался у Днестровского лимана.

Мы тогда не знали, что для основных сил Южного фронта новый рубеж по Бугу - только промежуточный и что Ставка Верховного Главнокомандования разрешила им отход на Днепр, с тем чтобы там остановить врага. Не знали мы еще и того, что в директиве Ставки от 5 августа есть пункт, касающийся непосредственно нас: «Одессу не сдавать и оборонять до последней возможности, привлекая к делу Черноморский флот».

С момента подписания этой директивы, вносившей в задачу Приморской армии полную и окончательную ясность, историки ведут теперь счет дням Одесской обороны. Правда, до нас требование Ставки дошло лишь несколько суток спустя в приказе главкома Юго-Западного направления С. М. Буденного. Но суть не в датах. Директива Ставки подтверждала в решительной и категорической форме то, что уже выполнялось и армией, и моряками.

Из того же приказа главкома направления неожиданно стало известно, что в Приморскую армию теперь входит также 30-я горнострелковая дивизия,- сосед 95-й Молдавской. Обрадовавшись, мы поспешили отвести ей полосу обороны на правом фланге нового рубежа.

Но радоваться было рано. Развивая наступление от Днестра, ударная группировка противника врезалась между нашей и 9-й армиями. При этом большая часть 30-й дивизии оказалась по ту сторону быстро расширявшегося вражеского клина. Нам никак не удавалось даже передать в ее штаб приказ. Два офицера связи вернулись, не выполнив задания, третий пропал без вести.

До штарма, правда, добрался с группой командиров комиссар 30-й дивизии П. А. Диброва, сослуживец нашего командарма по Прибалтийскому Особому военному округу.

Г. П. Софронов объяснил комиссару задачу дивизии, показал на карте предназначавшийся ей рубеж. И, расщедрившись, выделил для нее десятка два пулеметных расчетов из армейского резерва. С тем Диброва и отбыл. [44]

Обнаружить дивизию, установить с ней контакт поручалось еще не раз нашей кавалерийской разведке. Однако конники, углубляясь в степь, натыкались лишь на колонны противника.

Приморская армия, так и не получила эту дивизию. Как стало известно уже потом, остатки 30-й горнострелковой, ведя тяжелые бои, отошли с частями 9-й армии к Южному Бугу. Только там встретился с ними комиссар Диброва, группе которого посчастливилось благополучно выйти к Николаеву. Указания, полученные комиссаром от командарма Софронова, к тому времени утратили практический смысл.

Неясным было в те дни кроме положения с 30-й дивизией и многое другое.

Потеряв контакт с соседом справа, не имея радиосвязи со штабом 9-й армии (не. удавалось регулярно поддерживать ее и со штабом фронта), мы с опозданием и порой из случайных источников узнавали, где находится и куда движется противник, прорвавшийся от Днестра и наступавший с севера. О том,, что идут бои у самого Вознесенска, сообщили, например, одесские железнодорожники.

Однако .хуже всего было то, что прерывалась связь с частями самой Приморской армии, отходившими на новый рубеж. В то время радио использовалось в полевых войсках еще очень ограниченно. Существовали к тому же преувеличенные опасения, будто противник по любой радиопередаче засекает наши штабы. Проводная же связь при передвижении войск не могла быть постоянной.

Как выполняется приказ об отходе? Где в данный момент наш передний край? Не образуются ли разрывы между частями? Выяснение этого сделалось главной заботой и первой обязанностью штаба. Опасно было проглядеть возникновение какого-нибудь вражеского клина. Мы посылали кого только можно навстречу снявшимся со старых позиций частям, наказывая быстрее возвращаться с достоверными данными об обстановке. И все-таки на запрос командарма о том, где сейчас такой-то полк, нередко приходилось отвечать: по расчетам, должен быть там-то.

Уравновешенный и сдержанный Гавриил Данилович Шишенин мог чувствовать себя спокойно и уверенно даже в очень сложной обстановке, если знал, что рабочая карта достаточно, точно отражает положение дел на фронте. Но сейчас наши карты явно отставали от событий. [45]

Когда командарм приказал снимать вооружение и выводить людей из тех дотов Тираспольского укрепрайона, которые оставались неразоруженными, начальник штаба Шишенин решил лично обеспечить переброску пулеметчиков на новые рубежи. Транспорта для доставки туда бойцов не хватало, я часть уровских пулеметных батальонов выступала в пешем строю. Освобождавшиеся машины высылались им навстречу.

Особенно нужны были эти батальоны для прикрытия правого фланга, где приходилось закрывать брешь, образовавшуюся из-за отсутствия 30-й дивизии. К тому же, после того как противник отрезал приморцев от 9-й армии, трудно было сказать, где, собственно, этот фланг кончается.

Мы еще пытались восстановить тактическую связь с правым соседом силами кавалерийской дивизии генерала Петрова. А в район между Тилигульским и Куяльницким лиманами выдвигались все наличные резервы - 1-й морской полк, полк НКВД, разные мелкие подразделения.

Все это стало именоваться группой Монахова: комбригу С. Ф. Монахову, ведавшему раньше в штабе Одесского военного округа боевой подготовкой войск, командарм подчинил разнородные части, которым предстояло стать заслоном Одессы с севера и северо-востока. Военкомом этого временного соединения был назначен самый опытный из политработников, имевшихся в распоряжении поарма, - бригадный комиссар Г. М. Аксельрод.

На войне бывают дни, когда обстановка непосредственно вокруг тебя, на твоем участке фронта, становится столь напряженной, что ты способен забыть обо всем, происходящем где-то дальше. Такое время настало и для нас. В эти несколько суток организации обороны на новых рубежах все наши мысли были о том, к т; остаться хозяевами положения, предотвратить прорыв фронта, изыскать еще какие-то резервы, получше их использовать и стабилизировать положение частей.

Войска отошли от Днестра, где существовали как-никак и естественная преграда, и полоса укреплений. Теперь надо было остановить противника среди ровной степи, где никогда не предвиделся фронт и сейчас были скорее намечены, чем оборудованы, оборонительные позиции.

Как обойтись здесь двумя стрелковыми дивизиями и отдельными, спешно сколоченными полками при полосе обороны, на которую нужно бы иметь дивизий восемь-десять? Эта мучительная задача подчас заслоняла в сознании события на остальном фронте. К тому же в те дни мы меньше, [46] чей когда-либо, были в курсе того, что происходит у соседей.

- Ясно одно, что надо драться! - изрекал, бывало, капитан Харлашкин.

Действительно, иной раз только это и было ясно до конца: что бы там ни получалось на карте, чем бы ни грозил враг, все равно надо драться - такое наше дело, таков наш долг. И должно быть, эта беспощадная ясность в самом главном тоже способна прибавлять силы, укреплять твердость духа.

* * *

При одном выезде из штаба для проверки выхода войск На новые рубежи довелось наконец встретиться с майором Николаем Васильевичем Богдановым, о котором столько слышал еще у дунайской границы. Его 265-й артиллерийский полк только что занял огневые позиции в районе села Дальник к западу от Одессы.

Этому полку суждено было сыграть выдающуюся роль в боях ближайших недель. Но тогда одесская слава богдановцев еще была впереди. И уж, конечно, я не мог представить, что усталый майор с депутатским значком Верховного Совета Украины, сидевший передо мной на связке кукурузных стеблей, скоро удостоится чуть ли не от самого Антонеску такой «чести», как назначение за его голову особой награды в 50 тысяч лей.

После того как я выяснил состояние полка и ответил на вопросы, имевшиеся к штабу, Богданов рассказал о недавнем бое в приднестровском селе. Полк остановился там, ожидая горючего для тягачей, а к селу тем временем прорвались вражеские танки. Пришлось вручную вкатить орудия в сады по обе стороны главной улицы и бить по танкам прямой наводкой, метров с пятисот. Три танка сожгли, остальные повернули обратно...

Вслед за тем боем был еще один, на марше сюда - с танками, сбившими заслон отходивших на одесские рубежи войск. Богданов успел развернуть свои дивизионы, и снова несколько танков было уничтожено прямой наводкой. А главное - отражена попытка врага с ходу прорваться туда, где еще не успела занять оборону наша пехота.

Тяжелая артиллерия предназначена вести огонь издалека. И 265-м полком, естественно, дорожили как особо мощной огневой силой, берегли для использования но прямому назначению. Но на войне приходится решать и непредвиденные задачи. На каких учениях тяжелый артполк [47] поставили бы на передний край в качестве противотанкового? Однако богдановцы оказались подготовленными и к этому.

При прощании Николай Васильевич сказал:

- Приезжайте к нам, товарищ полковник, немного погодя на новоселье. Вот устроятся расчеты в землянках поуютнее, может быть, даже тесом разживемся - стены обшить, полы настлать... Ну и баня запланирована, столовая комсостава. Приезжайте - посмотрите.

Вот оно как! Только что заняты новые позиции. Общая задача - во что бы то ни стало выстоять. При мне Богданов предупреждал командиров дивизионов и батарей, что по-прежнему должны быть наготове для раздачи расчетам ручные гранаты - мало ли что... И в то же время уже думают, оказывается, о нехитрых удобствах солдатского быта, о собственной баньке...

Худощавое лицо майора выглядело усталым и осунувшимся. Должно быть, давно по-человечески не спал, как и все в полку. И я понял: то, о чем он сейчас заговорил, занимает его, конечно же, не только в силу привычки заботиться о подчиненных. Тут нечто большее. Если вдуматься, то фронтовая баня и благоустройство землянок (а все намеченное богдановцы осуществили) приобретали сейчас особый смысл. Разве не должно и это укреплять у людей уверенность, что здесь они обосновались прочно?

«Умный командир!» - подумалось мне. И вспомнилась фраза, которую произнес Николай Васильевич в разговоре с артиллеристами полчаса назад:

- Раз подошли к Одессе, значит, отступать кончили.

Знакомство с майором Богдановым оставило чувство гордости за командиров, которые выросли, сложились в мирные годы, но умеют учитывать все, от чего зависит успех на войне.

А в штаб армии прибыл тем временем невысокий полковник, с бритой наголо головой и густыми темными бровями, - комендант Тираспольского укрепрайона Григорий Матвеевич Коченов, разоруживший последние свои доты у Днестра.

Медаль «XX лет РККА» на его гимнастерке свидетельствовала, что это ветеран Красной Армии. Сейчас он держался как-то скованно, стесненно. Нетрудно было понять, что творится на душе у командира, оставившего по приказу укрепленный рубеж, который он и его подчиненные привыкли считать неприступной крепостью и где приготовились стоять насмерть... [48]

Сидеть без дела коменданту ТИУР, разумеется, не пришлось.

- Будете со своими инженерами строить баррикадную оборону, - объявил ему командарм. - Оборудованием рубежей на подступах к городу занимается теперь генерал Хренов. Но нужны укрепления и в самой Одессе. Лучше, конечно, чтоб не понадобились никакие баррикады, а иметь их все-таки следует.

Штаб ТИУР располагал опытными инженерами-фортификаторами. Им доводилось строить не только доты. Если Днестр угрожал большим разливом, под их руководством возводились заградительные валы и плотины. Коченов распределил своих фортификаторов по районам Одессы, где жители города уже сооружали баррикады с бойницами и узкими проходами для пешеходов и транспорта. Сначала строили три пояса таких заграждений, затем их стало шесть: первый - на окраинах, последний - невдалеке от причалов порта.

8 августа с 19 часов начальник гарнизона по решению Военного совета армии объявил Одессу на осадном положении. Для входа и въезда в город вводились особые пропуска, движение транспорта и пешеходов по улицам разрешалось с шести утра до восьми вечера. Вместе с этим приказом на стенах домов и афишных тумбах расклеивалось обращение обкома и горкома партии, областного и городского Советов к населению: «Товарищи! Враг стоит у ворот Одессы...» - так начиналось оно.

Горькие и тревожные слова, от которых у людей сжималось сердце, суровели лица, невольно ускорялся шаг. Все понимали: осадное положение означает, что фронт совсем близок.

Но именно в этот день в штабе вздохнули с облегчением - становилось ясно, что части Приморской армии организованно, не давая противнику вклиниться в свои боевые порядки, занимают указанные им рубежи.

Особенно радовались этому моряки. Приподнятое настроение в штабе военно-морской базы так и чувствовалось при любом телефонном разговоре по самым обыденным делам. Одесские моряки готовились к худшему - к тому, что окажутся перед прорвавшимся врагом одни или с очень малочисленными другими частями. О такой возможности предупреждал командование базы нарком Военно-Морского Флота, требуя оборонять Одессу при любых обстоятельствах.

В штабе Одесской базы пересчитывали свои наличные силы и возможные резервы, расставляли их, пока на бумаге, [49] по периметру ближайших к городу оборонительных рубежей и пытались дать себе отчет: сколько дней, учитывая и баррикадные бои на улицах, можно продержаться против пяти - семи фашистских дивизий? И как надеялись, что остаться одним все-таки не придется, с каким ликованием встречали известия, что основные силы Приморской армии не отброшены на восток, не откатываются к городу с противником на плечах, а уверенно закрепляются на рубежах Одесской обороны!

В бои за город армейцы и моряки вступали плечо к плечу. Занял свой участок обороны у Аджалыкского лимана 1-й морской полк. Вышли на огневые позиции шесть подвижных береговых батарей Одесской базы, а пять стационарных повернули стволы своих орудий в сторону суши. Из кораблей базы был сформирован отряд Северо-Западного района, получивший приказ наркома ВМФ - войска на берегу поддерживать до последнего снаряда.

Обстановка подсказывала целесообразность централизованного (насколько это окажется возможным) управления огневыми средствами. Горячим поборником этого был прежде всего Николай Кирьякович Рыжи.

- Авиации у нас немного, танков и вовсе нет, - доказывал он в штарме. - В сущности, артиллерия - единственная сила, которая всегда может поддержать пехоту. Тем важнее собрать эту силу в кулак, иметь возможность сосредоточивать огонь и полевой, и береговой, и корабельной артиллерии там, где он особенно нужен.

Рыжи и его начальник штаба майор Н. А. Васильев легко достигли взаимопонимания с артиллеристами военно-морской базы. К началу <боев на дальних подступах к городу все береговые батареи были включены в зависимости от их калибра и других данных либо в группы поддержки пехоты, либо в группы дальнего действия, управляемые штабом артиллерии армии.

Пока войска выходили на новый рубеж, штаб артиллерии еще не знал, сколько у нас окажется полевых орудий. Особенно тревожила в этом отношении 95-я дивизия: ее артиллеристы, прикрывая пехоту, много раз вели огонь прямой наводкой, и у них могли быть значительные потери. К счастью, оказалось, что артполки и дивизионы сохранили боевую технику почти полностью.

Итог, подведенный полковником Рыжи, был такой: армия имеет 303 орудия (считая и 45-миллиметровые). Небогато, если учесть, что ширина фронта, потом сократившегося, [50] составляла более 150 километров. Однако могло быть и хуже.

Прибавлялось еще 35 орудий береговых батарей (самые мощные имели калибр 180-203 миллиметра и дальность стрельбы до 35 километров). Около 30 стволов насчитывалось в корабельном отряде поддержки.

Мы не располагали пока данными о том, сколько артиллерии стягивает к Одессе противник. Не приходилось, однако, сомневаться, что у врага ее окажется больше, чем у нас (как потом выяснилось, больше примерно в пять раз). Тем дороже было каждое наше орудие.

Немало уже повидали с начала войны пушки, оказавшиеся на одесских рубежах. Многие из них помогали три недели держать фронт на Пруте, а потом на Днестре. Некоторые участвовали в уличных боях в Кишиневе. Другие были буквально на руках пронесены своими расчетами через все преграды в лесистых молдавских горах - Кодрах...

Я уже говорил о предусмотрительности штаба артиллерии. Проявилась она и в том, что на рубежи, занимаемые стрелковыми полками, на их передний край были сразу посланы артиллерийские наблюдатели. Артиллерия как бы приближалась к пехоте, ускорялся вызов огня при отражении вражеских атак.

Предусматривался и широкий маневр огнем: каждое артиллерийское подразделение ориентировалось на поддержку всех, до чьих участков оно могло «достать». Поддержку богдановского полка и береговых батарей, особенно после того как фронт сократился, стала ощущать практически вся Приморская армия. Что это значило, читатель еще увидит. Не только противнику, но и нам самим порой казалось, будто артиллерии у нас больше, чем было на самом деле. Конечно, когда хватало снарядов.

* * *

Группировка противника, наступавшая севернее Тирасполя, не задерживаясь под Одессой, продвигалась дальше на восток. Для штурма города гитлеровское командование, по-видимому, намеревалось использовать в основном войска своего союзника Антонеску.

А тот явно решил обеспечить себе верный успех большим численным перевесом в силах. Штабные разведчики называли все новые неприятельские дивизии, стягивавшиеся к нашему плацдарму: 3, 7, 11, 15, 25-я пехотные, 1-я кавалерийская, гвардейская, пограничная... А на подходе - еще другие (к середине августа вокруг Одессы сосредоточилось [51] уже восемь дивизий и две бригады, в том числе одна танновая).

В то время противник не сомневался, что овладеет городом быстро. Несколько позже в наши руки попал документ румынского командования, в котором предписывалось: «Одессу взять к 10 августа, после чего дать войскам отдых...» Когда мы это читали, назначенный срок был уже позади. Но и не зная точных сроков, в которые враг намечал быть в городе, мы отдавали себе отчет, что он, вероятно, попробует ворваться в Одессу почти с ходу.

Кажется, именно 10 августа в штарм сообщили по телефону о неожиданной посадке на гражданском аэродроме немецкого транспортного самолета. Из него выскочили офицер и полтора десятка фашистских солдат. Паля во все стороны из автоматов, они пытались захватить аэродром, - очевидно, для приема десанта. Бойцы истребительного батальона, охранявшие аэродром, не растерялись и перебили обнаглевших гитлеровцев.

Днем раньше у Аджалыкского лимана, где наши части переходили на новые рубежи, было сброшено около роты немецких парашютистов в красноармейской форме. И эту диверсию удалось пресечь - с парашютистами разделались оказавшиеся поблизости конники. Однако такие факты лишний раз напоминали: враг надеется одолеть нас, что называется, с налету.

На фронте противник нажимал то там, то тут, пытаясь нащупать наиболее слабые места еще только складывавшейся обороны.

На северо-западе мы оказались вынужденными оставить под натиском врага узловую станцию Раздельная. К востоку и северо-востоку от города группе Монахова не хватило сил удержаться на линии, включавшей в себя Тилигульский лиман - самый большой и глубокий из одесских лиманов после Днестровского. К 11 августа наша оборона опиралась уже на Аджалыкский лиман, а дальше проходила через Булдинку, Свердлово, Ильинку, Чеботаревку и потом, удаляясь от города, через Александровку, Бриновку, Карпове, Беляевку к Днестровскому лиману.

Так определились рубежи, удерживать которые наличными силами было хотя и очень трудно, но все же, пожалуй, возможно. Начинался сравнительно недолгий этап Одесской обороны, который потом стали называть периодом боев на дальних подступах к городу. Дальность их была, впрочем, относительной. На правом фланге от переднего края [52] до города оставалось меньше тридцати километров. В центре и на левом - около сорока, а местами немного больше.

Ночью 10 августа, после того как у командарма закончилось подведение итогов боевого дня, Георгий Павлович Софронов попросил начальника оперативного отдела Воробьева остаться.

Четверть часа спустя Василий Фролович, необычно взволнованный, заглянул ко мне и сказал с порога:

- Вас вызывает командарм.

Софронов шагал по кабинету между койкой и столом, на котором лежали развернутые карты.

- Вот что, Николай Иванович, - остановился он. - В первом отделе с сего часа считай себя.хозяином. А Фролович примет девяносто пятую дивизию. Там все-таки у нас временный командир - он пойдет на полк...

В первое мгновение я не понял, что Фролович - это генерал Воробьев. При мне Софронов в первый раз назвал его так запросто.

Впоследствии Василий Фролович говорил мне, что обрадовался назначению. О том, как хотелось ему командовать в будущем дивизией, я знал еще в годы нашей службы в 1-й Тихоокеанской. Но вряд ли он когда-нибудь думал, что придется принимать дивизию вот так - с боями отходящую на новый оборонительный рубеж.

За долгую службу в академиях и крупных штабах у генерала Воробьева выработалось педантичное, подчеркнуто уважительное отношение к принципам и требованиям воинской организации. Человек такого склада должен был особенно страдать от того, что тяжелое начало войны заставляло многое делать не так, как полагалось бы «по науке».

Василию Фроловичу нелегко было отступать от усвоенных в академиях правил. И со стороны порой казалось, особенно в первые наши одесские дни, будто он чувствует себя на войне, как на маневрах. Воробьев не уставал возмущаться отсутствием сведений о частях, с которыми оборвалась связь. Его коробило от нечетких формулировок, попадавшихся в поступавших из вышестоящих инстанций приказах. Приказы, готовившиеся им, отличались продуманностью каждой фразы, но часто получались очень длинными. А потом приходилось излагать исполнителям самую суть по телефону в нескольких словах...

Но Воробьев не хотел, чтобы самое трудное на войне его миновало. О том, чтобы ему доверили командную должность непосредственно на фронте, он, как я знал, просил уже не [53] раз. И если волновался теперь, то, вероятно, из опасения, что его практический военный опыт, ограниченный сферой армейского и фронтового штабов, может оказаться недостаточным, чтобы уверенно войти в новую должность в столь сложной обстановке.

Конечно же, генерал Воробьев сознавал, какую Школу прошли за полтора месяца войны 95-я дивизия и ее командные кадры. Кстати, полковник М. С. Соколов, временно командовавший дивизией, был учеником Василия Фроловича в Академии Генерального штаба.

Я от всего сердца пожелал своему начальнику и старому сослуживцу боевого счастья. В ту же ночь В. Ф. Воробьев отбыл в дивизию вместе с майором И. И. Чинновым, назначенным начальником ее штаба.

Как и следовало ожидать, часть прорвавшихся на восток неприятельских сил, миновав Одессу, довернула к морю. И еще до того, как советским войскам пришлось оставить Николаев и Очаков, приморцы оказались отрезанными на суше от остальных сил Южного фронта, от всей Красной Армии. Практически это произошло уже 10 августа, а окончательно- 13-го, когда враг закрепился на побережье в районе Аджиаски.

Я принес командарму карту, на которой линия нашей обороны своими очертаниями напоминала подкову, врезанную полукружием в берег, а концами упиравшуюся в море. Подкова была несимметричной - вогнутой с правой стороны.

Софронов долго стоял над картой в раздумье. Потом, отложив ее, стал, как обычно, спокойно и негромко, отдавать текущие распоряжения.

К этой подкове на карте, к тому, что окажемся на изолированном плацдарме, мы были готовы.

Дальше