Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На защите Одессы

Левый фланг

За окнами просторного кабинета, заклеенными крест-накрест полосками газетной бумаги, уже несколько минут неумолчно били зенитки. Перекрывая слитный гул их залпов, начали взрываться бомбы-сперва где-то далеко, затем ближе.

- Такого, как сегодня, налета тут еще не было, - сказал генерал-майор, поднимаясь из-за стола. - Давайте-ка, товарищ полковник, на всякий случат! переберемся вот сюда. - Он кивнул на пишу дверного проема.

Мы встали под аркой внутренней капитальной стопы, и прерванный разговор продолжался. Генерал расспрашивал об обстановке на самом южном участке фронта, у границы, откуда я только что прибыл.

- Выходит, на левом фланге пока все по-прежнему, - подытожил он, когда я ответил на все вопросы.

- Так точно. На Дунае и в нижнем течении Прута по-прежнему удерживается государственная граница. Насколько могу судить, наши войска в состоянии удерживать ее и дальше. Лишь бы держались соседи справа.

- В том-то вся и штука! - невесело усмехнулся генерал. - Там, выше по Пруту, положение сейчас гораздо хуже. Противник рвется к Кишиневу.

Разрывы бомб и пальба зениток тем временем стихли, и мы вернулись из дверного проема к столу. Не садясь, генерал закончил:

- Что ж, за все, что рассказали, спасибо. Теперь идите к кадровикам, они вас ждут. Вот, кстати, и отбой воздушной тревоги. Сейчас доложат, чего нам стоил налет...

Разговор этот происходил в Одессе в самом начале Великой Отечественной войны.

Генерал-майором был начальник штаба Одесского военного округа Матвей Васильевич Захаров (будущий Маршал Советского Союза). А я, до вчерашнего дня - начальник штаба Дунайского укрепрайона, только еще создававшегося [5] и теперь расформированного, прибыл вслед за моими сослуживцами в распоряжение округа и в тот момент не имел понятия, где и кем окажусь завтра.

Уже в Одессе я узнал, что создается Приморская группа войск, которую временно, по совместительству, возглавляет заместитель командующего округом генерал-лейтенант Н. Е. Чибисов (командующий-генерал-полковник Я. Т. Черевиченко принял 9-ю армию).

В группу, как мне сказали, включались три дивизии 14-го стрелкового корпуса, 26-й погранотряд, Одесская военно-морская база Черноморского флота и Дунайская военная флотилия. Все это были соседи нашего укрепрайона. Штабы 14-го корпуса и одной из его дивизий - 25-й Чапаевской размещались совсем рядом с нашим, и я знал там многих командиров, хотя служил в этих местах только с весны 1941 года.

Отправившись к кадровикам, надеялся, что пошлют куда-нибудь в пределах Приморской группы, может быть, в штаб корпуса. За несколько месяцев успел. привыкнуть к приграничному району у Дуная, Прута и Черного моря, немного напоминавшему хорошо знакомые дальневосточные края. Внутренне как-то уже настроился продолжать войну там, где она застала, рядом о теми, с кем ее встретил.

Очень хотелось также получить назначение как можно скорее. Время было такое, когда военному человеку, полному сил, тягостно долго оставаться в резерве или «в распоряжении», без определенного места в боевом строю.

* * *

Должен тут же сказать - и пусть с этого начнется небольшое отступление, очевидно необходимое, чтобы представиться читателю, - что человеком невоенным я себя не мыслю. В сущности, я никогда не был им, если исключить детство.

Мои сверстники еще не могли участвовать в первой мировой войне: когда она разразилась, мне было одиннадцать лет. Но в гражданскую многие из них оказались на фронте - если не по призывной повестке, то по велению сердца. И для многих это определило всю дальнейшую судьбу. Так получилось и со мной.

Вероятно, моя военная служба началась бы несколько позже, не назначь какой-то начальник пунктом дислокации 3-го авиационного дивизиона Южного фронта в 1919 году большое село Аркадак на Саратовщине, где я рос.

Появившиеся в селе красные летчики восхищали деревенских [6] мальчишек уже одной своей экипировкой - они носили невиданные кожаные шлемы, теплые куртки мехом наружу и такие же сапоги. А их самолеты, или, как тогда говорили, аэропланы - деревянные «ньюпоры» с пятиконечными звездами на обшитых полотном крыльях, - казались дивными, почти волшебными машинами. Да что аэропланы! В диковинку были для нас и обслуживавшие авиадивизион автомобили и мотоциклы.

Той весной я получил свидетельство об окончании единой трудовой школы второй ступени. Учился жадно, много читал и школу окончил досрочно, в шестнадцать лет, сдав экзамены экстерном - это разрешалось. В сельской ячейке юных коммунистов (так назывались у нас в Саратовской губернии первые комсомольские организации) меня выбрали секретарем.

Какому подростку не хотелось в те бурные годы быстрее стать взрослым! Обуреваемый стремлением приносить пользу революции, я уже пытался, правда безуспешно, вступить в партию большевиков. Вместе с друзьями-товарищами, загоревшимися таким же желанием, ходил в город Балашов, в уком РКП (б). Излагая свою просьбу, каждый из нас прибавил себе несколько лет. Я особенно переусердствовал: заявил, что мне двадцать три, чему, конечно, никак нельзя было поверить...

Но в Красную Армию командир и комиссар авиадивизиона меня и моих друзей приняли. И не воспитанниками, а красноармейцами. Хотя тут мы, после конфуза в укоме, свои лета не скрывали.

Помогло, наверное, то, что ячейка юных коммунистов (об этом знали в Аркадаке все) не раз по команде из сельсовета или комбеда выступала с оружием в руках против кулацких банд. Так что с винтовкой и наганом и даже с тем, как свистят вражьи пули, мы были немного знакомы. А уж объяснить комиссару, как рвемся бить белых, сумели!

Впрочем, служба в авиадивизионе оказалась для нас не слишком-то боевой. Поручали охранять на стоянке аэропланы, посылали на базу за горючим. Как-то я уговорил одного летчика взять меня в тренировочный полет. Воздушное крещение неожиданно кончилось аварийной посадкой, при которой неповоротливый «ньюпор» наскочил на ехавший по дороге обоз и убил лошадь.

Мы с летчиком остались невредимы, но моя мальчишеская убежденность в безграничном могуществе авиации была поколеблена. Появилась даже мысль, что, пожалуй, воевать на коне с саблей - дело более верное... А что воевать [7] надо и мне, пока есть у Советской Республики враги, - это знал уже непоколебимо твердо.

Во время одной из поездок за горючим меня свалил свирепствовавший в Поволжье сыпняк. Пролежать пришлось долго. Когда встал, в Аркадаке авиадивизиона уже не было, и никто не мог сказать, куда он перебрался, где действует. Не оставалось ничего другого, как отправиться в Балашовский уездный военкомат и проситься в Красную Армию заново.

Зачислили без проволочки - был самый разгар гражданской войны. Однако направили не на фронт. Как раз шел набор на пехотно-пулеметные курсы красных командиров, и мне сказали, что подхожу туда по всем статьям: комсомолец, со школой второй ступени за плечами (такое образование считалось высоким), к тому же хоть чуть-чуть послужил.

Началась учеба в Саратове, продолжалась в освобожденном от белых Ставрополе. Переведенное туда подразделение саратовских курсов краскомов развернулось в новые, 48-е пулеметные. Их я и окончил, получив 1 октября. 1920 года звание красного командира социалистической армии.

Курсы были краткосрочные - меньше года. Однако дали немало и во всяком случае подготовили к тому, чтобы самостоятельно учиться дальше. За это я по сей день благодарен своим первым наставникам в военном деле.

Молодых краскомов послали с маршевым пополнением в 11-го армию, которая вела бои в Закавказье. Меня назначили полуротным командиром (была тогда такая должность) в действовавший на самом юге Азербайджана 248-й пехотный полк.

Через Муганскую степь и болота полк наступал на Ленкорань, на Астару, приближаясь к синевшим на горизонте Талышским горам. В этих причудливых краях, куда, ни в декабре, ни в январе не приходила зима, я постигал азы практической командирской грамоты, привыкал к ответственности за подчиненных, за жизнь людей.

Только потом я понял, насколько несложные, в сущности, боевые действия мы тогда вели, тесня с советской земли остатки уже разгромленных в Закавказье белогвардейских сил. Враг еще огрызался, но, деморализованный, ни во что больше не верящий, нигде не выдерживал красноармейского натиска.

Нас же окрыляла близость победы. Словно ее вестница, шествовала по освобожденной земле яркая южная весна, поражая тех, кто впервые здесь очутился, красотами кавказской [8] природы. И как бы ни приходилось порой трудно, душу переполняли радость жизни, ощущение нашего торжества.

Однако борьба с белыми и интервентами подошла к концу еще не везде. Она продолжалась на Дальнем Востоке, и судьба красного командира забросила меня в 1922 году на другой конец страны.

Снова маршевый батальон, снова товарные теплушки, только более далекий путь... Где-то за Байкалом незаметно въехали в ДВР - существовавшую там Дальневосточную республику. Меня определили в 3-й Верхнеудинский полк Народно-революционной армии, которой командовал тогда И. П. Уборевич. Командир полка Яков Иванович Королев, не посмотрев на мои девятнадцать лет, вскоре доверил батальон.

В ДВР, или в «буфере», как называли это временное государство, порядки были несколько иные, чем в остальной России. Иначе назывались органы власти, другие ходили деньги. Но руководили республикой большевики, и главная задача состояла в том, чтобы очистить весь Дальний Восток от белых и интервентов. Американцы и англичане оттуда уже убрались, оставались японцы.

«Штурмовые ночи Спасена, волочаевские дни...» - так запечатлела известная песня основные события последнего года гражданской войны у берегов Тихого океана. К боям за Волочаевку и Хабаровск я не поспел. А в двухдневном штурме Спасска-Дальнего участвовать довелось.

Взятие Спасска открыло путь к Владивостоку. Но были еще упорные бои под Никольск-Уссурийском, под Раздольной. Нашему полку тяжело дался туннель близ села Вольно-Надеждинскоо, где укрывался бронепоезд белых. Потом пришлось выбивать врага еще из одного туннеля - у самого Амурского залива. Но этот бой оказался уже последним. После него нам приказали остановиться. Скоро стало известно: с японцами идут переговоры о сроке их ухода из Владивостока - поняли и самые упрямые интервенты, что пора уносить ноги подобру-поздорову.

Мы стояли в сторожевом охранении на сопках и в падях, которые нарядила в золотой убор погожая дальневосточная осень. На рейде Амурского залива безмолвно, не вмешиваясь больше в ход событий, маячила японская эскадра - прошло время, когда эта сила могла тут что-то изменить.

С захваченного у белых склада привезли в батальон кое-какое обмундирование, и бойцы радовались, что перед Владивостоком могут немножко приодеться. Обносились все основательно. [9] Вид наших подразделений, одетых разношерстно - в смесь своего и трофейного, - отражал бедность разоренной долгой войной страны, хозяйственную разруху.

Мне достались с белогвардейского склада шерстяные брюки английского образца. На них я сменил те, в которых вышел к Амурскому заливу,-довольно странного вида одеяние со множеством швов, скреплявших квадратики выцветшего брезента. Не всякий догадался бы, что штаны комбата пошиты из старых сумок для гранат!..

Так уж, видно, бывает в жизни: эти бытовые мелочи привязались в памяти к историческим дням, знаменовавшим победоносное завершение всей гражданской войны.

25 октября 1922 года последние японские корабли покинули Амурский залив и бухту Золотой Рог. Наши войска без боя вступали во Владивосток. Шагая в строго по его неровным, гористым улицам, заполненным высыпавшим нам навстречу трудовым людом, я был счастлив и горд от сознания, что причастен к освобождению этого незнакомого города, стоящего за тысячи верст от моих родных мест.

Военный человек не выбирает, где ему жить, и я не строил на этот счет личных планов на будущее. Но уж никак не думал, что восточный край русской земли, омываемый Тихим океаном, сделается для меня как бы второй родиной, привяжет к себе надолго, станет близким и любимым.

А вышло так, что после гражданской войны я не расставался с Дальним Востоком шестнадцать лет. Около двенадцати из них прослужил в одной дивизии - той самой, с которой вошел во Владивосток. Тогда она еще называлась 1-й Забайкальской, потом была переименована в 1-ю Тихоокеанскую.

С этой дивизией связана у меня огромная полоса жизни, вместившая боевую юность, командирское становление, годы зрелости. Здесь меня принимали в партию: в двадцать пятом году - в кандидаты, в двадцать седьмом - в члены ВКП(б). Отсюда послали учиться на стрелково-тактические курсы «Выстрел», окончив которые я вернулся снова в свою часть. В составе этой же дивизии, вошедшей в Особую Дальневосточную армию, участвовал в боевых действиях против китайско-маньчжурских милитаристов, спровоцировавших конфликт на КВЖД.

Тут, в 1-й Тихоокеанской, довелось познакомиться со штабной работой, а затем специализироваться на ней, что определило на долгие годы направление дальнейшей службы.

Началось это еще осенью двадцать второго года, когда [10] очищали Приморье от белых. В 3-м Верхноудинском полку я был одним из самых молодых командиров и в то же время считался одним из наиболее грамотных. И если у начальника штаба полка Алексея Никаноровича Кислова бывало слишком много работы, он брал в помощники меня, поручая составлять по его указаниям боевые распоряжения, оформлять другие штабные документы, наносить на карту данные обстановки.

Делал я это охотно, радуясь возможности научиться чему-то новому. Помню, очень гордился, когда Кислов посылал меня в соседние батальоны и роты - проверить от имени штаба выполнение отданных распоряжений. Такое задание я имел, в частности, перед штурмом Спасска-Дальнего.

Разные поручения от штаба часто получал и потом, уже в мирных условиях, особенно на учениях. Мой интерес к такого рода работе отмечался в аттестациях. В конце концов это привело к назначению меня помощником начальника штаба полка. А еще через некоторое время меня перевели в оперативный отдел штаба дивизии, начальником которого был В. П. Богоявленский, в прошлом офицер генерального штаба старой армии, военный специалист большой культуры. Потом его сменил В. Ф. Воробьев (с ним читатель этой книги скоро встретится) -тогда еще молодой командир, всего на четыре года старше меня. Он был из рабочей семьи, службу начал кремлевским курсантом в первые годы революции.

У обоих этих начальников я многому учился. Освоиться в штадиве помогло также то, что в своей дивизии знал все и всех. О тех пор и усвоил, как важны для штабного работника крепкие связи с частями и подразделениями, всестороннее с ними знакомство.

После конфликта на КВЖД обстановка на Дальнем Востоке оставалась напряженной. Особенно тревожной стала она в тридцатые годы. За Амуром появилась вторгшаяся в Маньчжурию Квантунская армия. Японцы явно готовились распространить агрессию на советские земли, откуда их вышибли десять лет назад. На границе учащались разные провокации и инциденты.

Советское государство принимало меры к укреплению своих дальневосточных рубежей. Из глубины страны прибывали новые части, вооружение. На Тихом океане начал расти флот. У морской и сухопутной границы, на наиболее важных ее участках, создавались укрепленные районы. В Благовещенский укрепрайон (сокращенно - БУР) перевели [11] и меня, где осенью 1938 года я закончил службу начальником штаба.

Эти последние годы довоенной службы на Дальнем Востоке (после войны я служил в тех краях вновь) памятны тем, что редкий день проходил без тревог. Повышенная боевая готовность, подобная той, к которой приучены пограничники, постепенно становилась в приамурских гарнизонах, как и в Приморье, естественным состоянием, нормой жизни. Недаром объединение, куда входили войска нашего укрепрайона, называлось, несмотря на мирное время, не округом, а Дальневосточным фронтом.

Годами жить в боевой готовности нелегко, зато мы были уверены, что враг врасплох нас не застанет.

* * *

В приграничный район у Дуная и Прута, на юг Бессарабии, воссоединенной с Советской страной, я был переведен после непродолжительной службы в Северо-Кавказском военном округе. Новые места пришлись по душе. Особенно обрадовался широко разлившемуся у Рени и Измаила Дунаю - должно быть, потому, что привык к водному простору Амура, по которому проходит граница на другом краю нашей земли.

У всякой реки свой нрав. И тому, для кого река - прежде всего рубеж перед расположением вероятного или возможного противника, важно знать этот нрав не хуже, чем местному рыбаку. Присматриваясь к дунайскому раздолью, я привычно думал о задачах, решать которые готовился когда-то на Амуре: как помешать форсированию водного рубежа неприятелем, как прикрывать, если бы потребовалось, свои переправы...

Тут, как и на Дальнем Востоке, это были задачи вовсе не отвлеченные. За Дунаем и Прутом находилось государство, отнюдь не дружественное нам, - боярская Румыния, где именем короля Михая правил фашистский диктатор Антонеску.

Наш Дунайский укрепрайон еще предстояло создавать. Военные инженеры, занятые разведкой местности, спешили как могли - задание было срочное. Все мы, однако, думали, что располагаем большим временем, чем было его у нас на самом деле.

Мы внимательно следили за событиями на Западе, где война перекинулась на недалекие от нашей новой границы Балканы. Но почему-то верилось, что до советской земли она скоро не дойдет. Мы ощущали спокойствие страны, которая [12] жила мирным трудом, борьбой за выполнение планов третьей пятилетки.

С увлечением входил я в курс новых дел. И нетерпеливо ждал приезда жены и детей. Хотелось скорее показать им Дунай, Измаил с его суворовскими местами, весь этот красивый, теплый край. Было решено, что они переедут, как только закончатся занятия: не стоило переводить ребят посреди учебного года в другую школу.

20 июня я встретил наконец семью в Белграде, уютном зеленом городке у огромного озера Ялпух, вытянувшегося на многие километры в сторону Измаила. Вещи, отправленные багажом, находились в пути. Не было и мебели в только что отведенной мне квартирке. Но это не мешало радоваться тому, что мы снова собрались вместе. Командирской семье не привыкать ко всяким новосельям: не первое и авось не последнее!.. Все пятеро.- мы с женой, два сына и дочь - улеглись спать по-походному, на полу.

Однако в тот раз обжить свой новый дом так и не пришлось. Наутро наступила та самая суббота, что памятна советским людям как последний мирный день перед обрушившейся на страну войной. И ничего, кроме Белграда да озера Ялпух, показать жене и детям в придунайском краю я не успел.

Следующей ночью, на рассвете, красноармеец-оповеститель из нашего штаба разбудил меня резким стуком в окно. Быстро вышел во двор, и первое, что воспринял, был характерный рокот моторов «ястребков» И-16. Они находились в воздухе, хотя никаких полетов и учений (это я знал точно) в воскресенье не предвиделось.

Надо сказать, что последние дни перед войной были у границы если внешне и тихими, то вовсе не безмятежно спокойными. В сознании мгновенно сконцентрировалось все, что накопилось неясного и тревожного, - сведения о передвижении войск на том берегу, полеты самолетов-разведчиков над дунайскими фарватерами и нашей территорией, другие подозрительные действия «противостоящей стороны».,. Все то, что мы еще не решались, словно не веря до конца самим себе, вслух назвать настоящим именем - подготовкой к войне, к агрессии.

Оповеститель знал только одно: всех командиров срочно вызывают в штаб. Но у меня уже не было сомнений в том, что это не просто тревога.

Поспешно вернувшись в дом за снаряжением, я сказал проснувшейся жене: [13]

- Настенька, может быть, это война... Только спокойно, не перепугай ребят. Что надо делать - сообщу.

Когда подбегал к штабу, со стороны границы послышался нарастающий гул самолетов, уже не наших. Затем Болград начали бомбить, и над городом завязался воздушный бой.

Несколько часов спустя, около полудня, я увидел жену и ребят в кузове одного из грузовиков, набитых женщинами и детьми: поступило распоряжение вывезти семьи военнослужащих из приграничного района.

В каждой машине стояло по железной бочке с бензином - еще точно не знали, на какой станции посадка на поезд, и шоферы запаслись горючим. В машинах было тесно, из вещей брали только самое необходимое. Мои уезжали совсем налегке: все осталось в багаже, который так и не пришел.

Попрощались торопливо. Где и когда встретимся, не загадывали. Все личное отходило на второй план перед грозной опасностью, нависшей над Родиной, перед всенародной бедой, масштабы которой еще трудно было представить и осознать.

* * *

Первые дни войны - не тема моей книги. Их я касаюсь лишь постольку, поскольку это необходимо, чтобы то, о чем предстоит рассказать потом, не выглядело вырванным из своего времени.

Положение, в котором события застали меня и моих сослуживцев, было непростым. Наш укрепрайон не успел войти в строй - на осуществление намеченных планов не хватило времени. Все то в нашем хозяйстве, что могло немедленно использоваться, передавалось полевым войскам. А высвобождавшиеся люди становились резервом округа. Вслед за инженерами, которые готовились строить укрепления, стали отзывать других командиров, в том числе из штаба.

Те, кто пока оставался на месте, разумеется, без работы не сидели - округ давал множество разных заданий. Но жили мы эти первые две недели войны боевыми делами своих сражающихся соседей, их успехами в борьбе с врагом.

Да, войска, оборонявшиеся на Дунае и Пруте, имели определенные успехи с самого начала военных действий. Помню общее воодушевление в штабе 14-го корпуса вечером 22 июня. В тот час еще не было сведений о том, как отражается нападение фашистского агрессора на остальном фронте, и хотелось верить, что там положение не хуже, чем [14] у нас. Здесь же, на левом приморском фланге, итоги первого дня войны выглядели не так уж плохо.

Все попытки противника высадиться на наш берег Дуная получили отпор. Его подразделения, сумевшие кое-где переправиться рано утром, были разгромлены. Около пятисот вражеских солдат и офицеров сдались в плен. «Ястребки» и зенитчики сбили семнадцать фашистских самолетов. Наши потери от бомбежки и артиллерийского обстрела через границу оказались, несмотря на внезапность нападения, в общем, незначительными.

От знакомых командиров в штабе корпуса я услышал подробности отдельных событий дня. Рассказывали, как в Кагуле враг захватил было мост через Прут, где стояли только часовые, и двинул на восточный берег пехоту, но подоспевший на помощь пограничникам стрелковый батальон сбросил фашистов в реку, а мост разбила наша артиллерия. Рассказывали и о том, как прочесывали дунайские плавни, по которым рассеялась успевшая переправиться на левый берег вражеская рота, и вытаскивали из вонючего ила распластавшихся в нем неприятельских солдат и офицеров...

Все то, что успели сделать до войны на случай возможных неожиданностей, окупилось сторицей.

Части 14-го корпуса генерала Д. Г. Егорова имели неплохо подготовленные рубежи для развертывания вдоль границы. Артиллеристы точно знали, кого и с каких огневых позиций должны поддерживать. Была хорошая, четкая связь с пограничниками, со штабом и отрядами Дунайской военной флотилии. Как все это пригодилось, какие драгоценные минуты и часы позволило выиграть!

Как я уже сказал, перед войной у границы было не особенно спокойно. В июне обстановка на румынском берегу (а там - это не было секретом - находились и немецкие войска) стала настораживать. В одном селе за Прутом появились солдаты, которых раньше не было, у другого поднялось некое «гнездо», похожее на артиллерийский наблюдательный пункт, у третьего - скопление плохо замаскированных в затоне лодок... Обо всем таком, конечно, докладывалось начальству. Но в командирском кругу многие высказывали мнение, что и без особых указаний о повышении боевой готовности можно и должно кое-что предпринять.

Начальники, от которых это зависело, разумеется, знали свои права. Чрезмерная осторожность, способная теперь, много лет спустя, показаться странной, объяснялась распространенным тогда опасением, как бы не совершить нечто такое, что «даст повод для провокации». [15]

И все же принимались меры, оказавшиеся более чем своевременными. Начальник артиллерии полковник Н. К. Рыжи убедил, например, командира корпуса прервать под каким-то предлогом сбор артиллеристов, и они как раз 21 июня вернулись в свои части.

Надо отдать должное и командованию Одесского военного округа. Перед самым нападением врага оно успело - по настоянию М. В. Захарова - перевести на запасные аэродромы авиацию, избежавшую благодаря этому больших потерь (на земле от бомбежек во всем округе погибло в первый день войны три самолета). Около двух часов ночи 22 июня были подняты по тревоге войска, предназначенные для прикрытия границы. Война застала эти полки и дивизии если не на рубежах, которые надлежало занять, то уже на марше к ним. А управление войсками округа было к этому времени перенесено на заранее оборудованный полевой КП. В третьем часу ночи по приказу из Севастополя перешла на оперативную готовность номер один Дунайская военная флотилия, командование которой еще до того сосредоточило корабли боевыми группами на наиболее опасных участках.

Дивизии 14-го корпуса были крепкими, хорошо подготовленными. Из них раньше всех встретилась с противником знаменитая Чапаевская, прославившаяся в гражданскую войну. Ее полки носили своеобразные, гордо звучавшие наименования: 31-й Пугачевский имени Фурманова, 54-й имени Степана Разина, или просто Разинский, 263-й Домашкинский имени Фрунзе... Введенные в бой в первые часы Великой Отечественной войны, они дрались самоотверженно и упорно.

Отлично показали себя и другие действовавшие в нашем районе части. Тогда я еще не был знаком с командиром 265-го корпусного артполка майором Н. В. Богдановым, но много слышал о нем с самого начала службы за Днестром. Знал, что Богданов - депутат Верховного Совета Украины, что за успехи в боевой и политической подготовке полка он в мирное время награжден орденом. Этот полк был главной огневой силой 14-го корпуса, предметом особой гордости начарта Рыжи. И артиллеристы майора Богданова оправдали в боях свою высокую репутацию. Их точный огонь срывал попытки противника форсировать Прут.

Враг быстро оценил роль этого полка в нашей обороне и изо дня в день бомбил с воздуха те участки левого берега, откуда артиллеристы только что вели огонь. Но богдановцы (так называли их все в корпусе) оказывались неуязвимыми. Полк не имел потерь ни в людях, ни в орудиях. [16]

Это было результатом огромной работы, проделанной артиллеристами до войны: каждая батарея имела несколько хорошо оборудованных огневых позиций, которые могла менять.

Остался позади июнь, шел июль. С тяжелым сердцем слушали мы передававшиеся дважды в день сообщения Сов-информбюро. В них назывались новые направления боев - бобруйское, псковское, мурманское, а это означало, что фашистские полчища продвигаются в глубь страны. Стало ухудшаться положение и поблизости от нас: 3 июля противнику удалось форсировать Прут в среднем течении, на широте Кишинева. Там оборонялся правый сосед 14-го корпуса - 35-й стрелковый, также входивший в 9-ю армию Южного фронта.

Но на левом фланге - от дельты Дуная до Рени и еще по крайней мере на сотню километров вверх по Пруту - линией фронта, уверенно удерживаемым рубежом оставалась советская государственная граница. Больше того, на отдельных участках боевые действия перенеслись на территорию противника. Еще в июне Дунайская военная флотилия (она все время тесно взаимодействовала с 14-м корпусом) высадила десанты на румынский берег Килийского гирла: один - на мыс Сату-Ноу, откуда обстреливался противником Измаил, другой-в городок Килию Старую, напротив Килии Новой на нашем берегу.

В первом случае высаживались пограничники и батальон чапаевцев, во втором - уже целый полк, который занял три населенных пункта. Десанты поддерживались огнем речных мониторов и полевой артиллерии Чапаевской дивизии. С неприятельского берега переправляли пленных, захваченные орудия, другие трофеи.

Насколько я знаю, больше нигде на всем фронте советскому солдату не довелось в то время ступить на землю врага и хоть ненадолго на ней закрепиться. Батальоны, переправленные моряками через Дунай, словно напомнили агрессору от имени всей Красной Армии: рано или поздно мы придем туда, откуда на нас напали, и кончать войну будем там!

Конечно, крайний южный участок фронта не принадлежал к тем направлениям, где гитлеровская Германия и ее сообщники наносили главные удары. Выстоять здесь в первые дни войны, несомненно, было легче, чем во многих других местах. Легче, но все равно трудно, даже если считать, что тут шли бои местного значения. Ведь нападение оказалось внезапным, далеко не вес было готово к защите границы, [17] а полоса обороны стрелковой дивизии достигала ста и больше километров.

То, что войска, действовавшие тут, смогли удержать границу в первый день войны и долго удерживали потом, имело, мне кажется, значение не только для того времени и не только для данного участка фронта. Без стойкой обороны у Дуная и Прута, а затем на Днестре вряд ли удалось бы остановить врага под Одессой. В этом смысле, пожалуй, символично, что именно туда привели дороги войны и артиллерийский полк майора Богданова, и Чапаевскую дивизию.

Но это уже мысли, так сказать, из будущего. В первой половине июля лично я вообще не думал, что фронт может вскоре придвинуться к Одессе, относительно далекой от нашей сухопутной границы.

Из штаба расформированного укрепрайона мне пришлось уезжать фактически последним. Комендант Дунайского УР полковник Н. П. Замерцев и его заместитель по политической части полковой комиссар Я. X. Глотов отбыли несколькими днями раньше.

Вместе со мной ехал в Одессу начальник делопроизводства - сдавать в архив бумаги. В кузове полуторки, куда мы их сложили, стояла обязательная теперь при дальних рейсах (в пути нигде не заправишься) железная бочка с бензином.

Вспомнилось, как в такой же полуторке уезжала моя семья. Где-то они теперь, жена и ребята? Благополучно ли выбрались из прифронтовой зоны? Ни я, ни мои сослуживцы не имели никаких вестей от своих близких, эвакуированных из Белграда 22 июня. Само по себе это ничего не означало- почта не успела приспособиться к военному положению, и если кому-то и приходили письма, то посланные еще в мирное время. Но мы не знали даже, в какой город наши семьи направлены.

Известно было лишь, что их пересадили из машин в грузовые пульманы без крыш, в каких перевозят уголь, и что эшелон пошел на восток через Одессу. Как передавали потом, какой-то состав с эвакуированными попал в тот день под бомбежку у Раздельной и сильно пострадал...

* * *

Полуторка катила через зеленую Молдавию к Днестру. В другое время любоваться бы тут заботливо ухоженными виноградниками, богатством садов, где наливались под жарким солнцем богатые дары южного лета. Но смотреть на цветущий край, к которому вплотную подступал разрушительный смерч войны, было тяжело. А мы еще не представляли [18] что всего через несколько дней на дороги срединной Молдавии прорвутся фашистские танки.

В Белграде и Измаиле, даже в штабах, информация о положении на всем Южном фронте была весьма ограниченной. Известная стабильность, достигнутая на приморском фланге, казалась закономерной, а осложнения, возникшие у соседей справа, где противник переправился через Прут, - еще не столь опасными. Верилось, что хватит сил не пустить врага слишком далеко от границы. А тем временем подоспеют резервы.

Многое в обстановке оставалось неясным, в развитии военных событий было немало такого, чего я еще не мог объяснить себе (разве на своей земле собирались мы воевать?). Но если бы кто спросил, что самое главное вынес я из первых грозных недель войны, перевернувших всю нашу жизнь, ответил бы, наверное, так: главное - это то, что наши люди не дрогнули.

Пусть не таким виделось начало будущей войны, пусть не ждали мы ее сейчас. Но все равно ведь давно знали - смертельной схватки с черными силами фашизма не избежать. И внутренне, морально, в чем-то таком, что в конечном счете значило, вероятно, больше, чем даже степень боеготовности войск, эта схватка врасплох нас не застигла. Внезапное нападение врага вызвало не растерянность, а прилив мужества, непоколебимую твердость духа.

До войны не было так употребительно, как потом, слово «подвиг». Его как-то стеснялись применять к делам повседневным, будничным, хотя, в сущности, может быть, и героическим. Но только это высокое понятие соответствовало тому, что свершалось вокруг с первого дня и часа войны.

Как иначе назвать самоотверженную доблесть пограничников? Поблизости от нас находились знаменитые потом, вошедшие в историю заставы Стояновка и Кагульская, заставы героев: сражаясь до последнего человека, они задержали на своих участках вражеские части, пока к границе подходили полевые войска.

А как показали себя жены комсостава! 2-й батальон Разинского полка Чапаевской дивизии стоял вблизи границы, на одном из тех участков, где рано утром 22 июня противнику сперва удалось переправиться через Прут. И женщины взялись за оружие вместе с бойцами. Защищая детей, они били врагов прямо из окон своих квартир, в которых вечером ложились спать, еще уверенные, что вокруг царит мир...

Все это опять и опять вспоминалось в пути. И еще много такого, что одновременно было и подвигом, и естественным [19] поведением наших советских людей - в военной форме и без нее.

Между Днестром и Одессой, в знойной степи, шли какие-то работы, не похожие даже издали на сельскохозяйственные. Подъехав ближе, мы поняли, что это копают противотанковый ров. Работали сотни мужчин и женщин, по виду горожане. В другом месте то же самое делали красноармейцы,- очевидно, инженерная часть.

При въезде в город машина остановилась у контрольно-пропускного пункта. На стене будки был наклеен выгоревший уже листок с приказом начальника гарнизона, еще от 26 июня, о введении в Одессе и пригородных районах военного положения. «Запрещается, - прочел я, - пребывание граждан на улицах от 24 часов до 4 часов 30 минут утра... Торговые предприятия заканчивают работу не позже 22 часов, театры, кинотеатры и другие культурные учреждения - не позже 23 часов...»

Все естественно, и ограничения, в сущности, невелики. В Измаиле и Белграде режим был строже. Но этот приказ, как и противотанковые рвы, которые сооружались не очень далеко от города, давал понять, что и Одесса ощущает войну уже не только по сводкам.

А через час был воздушный налет, заставший меня у начальника штаба округа.

...Вопреки ожиданию в войсках, действовавших на приморском фланге фронта, меня не оставили. Начальник кадров, не вдаваясь в подробности, объявил как о решенном:

- Поедете, товарищ полковник, в формирующуюся дивизию. Командиром стрелкового полка.

Но связать свою судьбу с этим полком мне все-таки было не суждено. Через неделю после прибытия к новому месту службы командир дивизии сообщил, что ему приказано откомандировать меня в штаб Приморской группы войск - обратно в Одессу.

* * *

До весны 1941 года я никогда в Одессе не бывал. Да и тогда, приезжая три-четыре раза из Белграда по служебным делам, имел очень мало времени на знакомство с городом.

Но у Одессы есть удивительное свойство: после нескольких коротких встреч с нею кажется, что знаешь ее давно.

Впрочем, так ли уж это удивительно? Ведь она принадлежит к городам, с которыми незаметно для себя успеваешь познакомиться заочно. В скольких книгах, прочитанных еще в юности, описывались облик Одессы, ее нравы и быт, [20] сколько связалось в памяти с этим городом исторических имен, знаменательных событий!

Я сразу узнал Потемкинскую лестницу -разве забудешь ее, если даже много лет назад видел фильм о легендарном революционном броненосце. Названия улиц и площадей на* поминали то о бродившем здесь молодом Пушкине, то о неуловимом Котовском, то о восставших матросах с французской эскадры.

Множество красивых зданий, обилие зелени и солнца придавали центральным одесским улицам нарядный, праздничный вид. Как-то празднично выглядели и заполнявшие их люди, по-южному темпераментные, оживленные. Город имел свой колорит, свой характер - веселый, немного беззаботный и в то же время доброжелательный.

Май, дождливый и туманный на Дальнем Востоке, здесь был сухим, жарким. Людской поток уже устремлялся на золотистые пляжи Аркадии, в живописную Лузановку.

А торговый порт, открывавшийся взгляду с высоты Приморского бульвара, казался притихшим, пустынным. В разных концах просторных гаваней стояло несколько транспортов, около них шевелили длинными хоботами погрузочные краны. Однако сразу чувствовалось, что этот порт-великан, один из крупнейших в стране, работает далеко не в полную силу. Сказывалась война в Европе, парализовавшая судоходство за проливами, в Средиземном море. Но тогда она, хоть и шла не так далеко, еще была чужой войной.

Когда я вернулся в Одессу, истекал уже месяц, как война бушевала на нашей земле. На юге фронт подошел к Днестру, значительно приблизившись к Одессе.

По пути от вокзала внимательно присматриваюсь ко всему, что можно увидеть из окна трамвайного вагона. Сперва кажется, будто все почти как прежде. Разрушений от бомбежек не заметно. На клумбах бульваров пестреют высаженные, должно быть, еще до войны цветы. Как обычно в жаркий день, распахнуты двери магазинов, кафе. На афишах кинотеатров- «Мы из Кронштадта», «Трактористы».

Но нет запомнившихся в первые приезды оживленных и веселых людских потоков на тротуарах. Пешеходы шагают торопливо, озабоченно. И вообще людей на улицах гораздо меньше. Многие, конечно, давно в армии, на фронте. Другие уехали со своими заводами и институтами в глубь страны (о том, что началась эвакуация основных одесских предприятий, я слышал, еще когда был здесь в прошлый раз). Наверное, немало горожан занято на строительстве оборонительных рубежей в приднестровской степи. [21]

Но, оказывается, уже не только в степи. У одного перекрестка бросилась в глаза перегородившая улицу стена из мешков, набитых песком или землей. Трамвай, замедлив ход, проехал через оставленные посередине «ворота». Баррикада для уличных боев? Значит, в Одессе учитывают, и такую возможность...

В штабе узнал, что это уже не штаб Приморской группы войск: 19 июля Южный фронт преобразовал группу в Приморскую армию, а я уже числился заместителем начальника оперативного отдела штарма.

- Начальником оперативного отдела является генерал-майор Воробьев, - сообщил дежурный и объяснил, как к нему пройти.

Миновав коридор, где стояли выдвинутые из комнат сейфы и заколоченные ящики (управления Одесского военного округа готовились к переезду в Днепропетровск), нашел нужный кабинет. Постучался, открыл дверь и увидел за большим письменным столом Василия Фроловича Воробьева, под началом которого служил в штабе 1-й Тихоокеанской дивизии... Стало ясно, что это он позаботился о моем возвращении в Одессу.

Мы не виделись около двенадцати лет. До меня доходило, что после Дальнего Востока В. Ф. Воробьев служил в Москве, окончил две военные академии - имени М. В. Фрунзе и Генерального штаба, а затем преподавал в последней. Когда присваивали введенные у нас генеральские звания, я видел его портрет в «Правде».

Как и на том портрете, Василий Фролович выглядел очень внушительно, старше своих сорока с небольшим. Он был еще в полной генеральской форме мирного времени - с лампасами и нарукавными шевронами (все, с кем я встречался, перешли на полевую). Чем-то довоенным веяло и от убранства его кабинета: портьеры, уютные кресла, столик с прохладительными напитками...

Поздоровались тепло и сердечно, как старые сослуживцы. Генерал Воробьев начал знакомить меня с обстановкой и штабными делами.

Прибыв в Одессу несколько дней назад из штаба Южного фронта, он успел слетать в пограничный район у Дуная и Прута, туда, где война застала меня.

- Противник форсировал Прут в новом месте, у Цыганки, и надо было выяснить, что там происходит, - рассказывал Василий Фролович. - Был и в Белграде, штаб четырнадцатого корпуса находился еще там. Теперь там уже фашисты... [22]

Отбросить врага за Прут у Цыганки не удалось - массированные удары авиации не давали нашим войскам подниматься в контратаки. Но развить там успех противник все же не смог. Однако севернее, в полосе обороны 35-го стрелкового корпуса и других соединений 9-й армии, натиск превосходящих неприятельских сил продолжал сдвигать фронт к Днестру. Над войсками левого фланга нависла угроза быть отрезанными. Не оставалось ничего иного, как отвести 14-й корпус от границы.

В ночь на 19 июля чапаевцы и другие части, которые двадцать семь суток держали южный участок западной государственной границы, начали отход на первый промежуточный рубеж. Одновременно корабли Дунайской флотилии, поддерживавшие эти четыре недели корпус генерала Егорова, оставили Измаил. Флотилия прорвалась в Одессу, а потом перешла на Южный Буг. Подвижные береговые батареи дунайцев отошли в боевых порядках пехоты.

Войска левого фланга до последнего часа удерживали границу прочно. Показателен такой факт. Исходя из общей обстановки, командующий Приморской группой намеревался начать отвод корпуса на два дня раньше. Но генерал-майор Д. Г. Егоров попросил отсрочить отход, чтобы успеть эвакуировать тыловое хозяйство, и командующий дал на это согласие.

Только перед тем как покинуть границу, были сняты стрелковые подразделения из Килии Старой и других пунктов на румынском берегу Килийского гирла, занятых нашими десантами в конце июня.

Я представлял, чего стоило бойцам и командирам примириться с необходимостью отхода, осознать его неизбежность. Но твердо верилось - их усилия отстоять границу не были напрасны. В этих частях люди уже из собственного опыта знали, что остановить врага можно. А некоторые подразделения побывали на земле противника, и это тоже кое-что значило.

Итак, линией фронта становился Днестр. Переправа войск на его восточный берег еще не закончилась, но, как сказал Воробьев, это было вопросом ближайших дней. Приморцы занимали оборону от Каролино-Бугаза в устье Днестровского лимана до Тирасполя, входившего уже в полосу 9-й армии.

Прикинув в уме, что тут наберется километров полтораста по фронту, даже если не учитывать все изгибы реки, я спросил: [23]

- Наша армия - это в основном четырнадцатый корпус или теперь прибавится что-то еще?

- Корпус, как таковой, будет расформирован,- ответил Василий Фролович.- Что касается его дивизий, то сто пятидесятую перебрасываем в Котовск в распоряжение девятой армии, и, очевидно, к нам она больше не вернется. Значит, остаются пятьдесят первая и Чапаевская... Зато в Приморскую армию включен Тираспольский укрепрайон - это реальная сила, не то что был ваш Дунайский. Затем формируется здесь, в Одессе, кавалерийская дивизия. Командиром назначен генерал-майор Петров из Туркестанского округа. Ну а еще - один запасный полк, бригада ПВО, пограничники... Нам подчинена также Одесская военно-морская база с кораблями и береговыми батареями, которым пока не по кому стрелять. Авиации реально имеем один полк истребителей, танковых частей нет...

Из этого перечня явствовало, что состав Приморской армии невелик. Но моя новая должность обязывала знать о каждом соединении или части очень многое, и весь остаток дня я собирал различные данные о них.

Поздно вечером представился вернувшемуся из войск начальнику штаба генерал-майору Г. Д. Шишенину. Он производил впечатление человека спокойного и внимательного. И даже при недолгом разговоре почувствовалась та слегка подчеркнутая корректность, которую я часто замечал у штабных работников, приезжавших из центра.

Генерал Шишенин возглавлял перед войной штаб столичного военного округа. А до назначения в Одессу пробыл около трех недель начальником штаба Южного фронта. В начале войны происходило много быстрых, подчас неожиданных перемещений высшего командного состава.

Еще позже, около полуночи, прибыл в штаб командарм Приморской генерал-лейтенант Н. Е. Чибисов, он же - командующий Одесским военным округом. Его рабочий распорядок я уже знал от Василия Фроловича Воробьева: большая часть дня - в частях, на строительстве оборонительных рубежей, на разных совещаниях в областных и городских организациях, а ночью, часов до шести утра,- решение вопросов, накопившихся в штабе.

Генерал Чибисов в Одессе пробыл до первых чисел; августа, причем я не так уж часто видел его за это время. Но Никандр Евлампиевич запомнился как воплощение кипучей энергии, неистощимой работоспособности. Все, что он ни делал, он делал увлеченно и как-то весело. От одного общения с ним люди приободрялись и тоже веселели. [24]

У Чибисова была масса забот по округу в связи с новыми формированиями. Но и из того, что касалось Приморской армии, он ничего не откладывал до прибытия своего преемника, которого ждали из Москвы. Часами совещался с директорами оставшихся заводов, выясняя, какое оружие можно изготовлять в Одессе: предвидел, насколько важным это станет в недалеком будущем. Присмотрел помещение для надежно защищенного армейского командного пункта - склады бывшего коньячного завода Шустова, уходящие на три этажа под землю и совсем неприметные снаружи. Работы по оборудованию подземного КГ1 уже шли полным ходом.

В штаб и управление Приморской армии переводились высвобождавшиеся в 14-м корпусе командиры, знакомые мпе по придунайским местам. Начарт корпуса полковник Н. К. Рыжи стал начальником артиллерии армии, заместитель командира корпуса по политчасти бригадный комиссар Г. М. Аксельрод был назначен в поарм, начальник корпусной санитарной службы военврач 1 ранга Д. Г. Соколовский - начсанармом. Очень обрадовался я встрече с недавним заместителем коменданта Дунайского укрепрайона полковым комиссаром Яковом Харлампиевичем Глотовым, который оказался военкомом штарма.

Оперативный отдел еще только комплектовался. Почти одновременно со мной прибыли переведенные из штабов округа, корпуса и других соединений полковники Ф. Т. Рыбальченко и А. Т. Калина, майор Н. М. Толстяков, немного позже - старший лейтенант Н. И. Садовников.

Мой тезка Садовников - тоже Николай Иванович - только что окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. Он был младше всех в отделе по званию и годам, но отличался вдумчивостью, обстоятельностью. О чем бы ни докладывал, никогда не сбивался на простое перечисление фактов, а толково их обобщал. При этом - превосходная, цепкая память, способная служить живой справочной книгой. А оформлению штабных документов могли поучиться у него и некоторые из старших товарищей. Словом, при тогдашних трудностях с кадрами Садовников явился для оперативного отдела престо находкой.

В последующие недели в штабе и вообще в Приморской армии произошел ряд перестановок, вероятно неизбежных в организационный период. В соединения, где не хватало штабных командиров, ушли Рыбалъченко и Калина. Постепенно у нас в отделе сложился стабильный коллектив, работоспособный, и дружный. [25]

На войне немало людей оказались способными на большее, чем от них раньше ожидали. В полной мере это относится и к ставшему вскоре одним из моих близких сослуживцев капитану К. И. Харлашкину.

До войны он ведал в штабе Одесского округа физподготовкой. Академии капитан Харлашкин не кончал, широтой военного кругозора, судя по аттестациям, не отличался. Вероятно, поэтому его не послали в штаб какой-нибудь формировавшейся в округе части. А потом о кадрами стало настолько туго, что и штарму не приходилось отказываться ни от кого, кто имел хоть какой-то штабной опыт.

Присланный к нам статный и щеголеватый капитан (помню, я мысленно окрестил его «женихом») сначала нес дежурство, выполнял отдельные поручения. Он оказался безупречно исполнительным, совершенно неутомимым и к тому же отчаянно смелым. Куда угодно прорвется, ни перед чем не остановится. Если приказано, например, найти и вывести к одесским рубежам какое-нибудь затерявшееся в степи подразделение (бывали потом и такие поручения), то найдет и выведет. И с любого задания, успев где-то привести себя в порядок, вернется таким свеженьким и аккуратным, будто гулял по Дерибасовской.

Нравились мне напористость Харлашкина, его острый, наблюдательный глаз, способность нигде не теряться. Из начальника физподготовки получился боевой направленец оперативного отдела. Ну а если возникали затруднения в оформлении какого-нибудь ответственного документа, на помощь приходил Садовников. Веселого и покладистого Константина Ивановича Харлашкина полюбил весь отдел.

Двух прекрасных работников - капитанов И. П. Безгинова и И. Я. Шевцова - мы получили ив отдела ПВО и штаба зенитной бригады. Впрочем, туда, как и вообще в Одессу, они только что прибыли из академии имени М. В. Фрунзе, где был произведен досрочный выпуск.

* * *

Несколько дней суточные записи в журнале боевых действий начинались спокойной фразой: «Приморская армия занимает оборону по восточному берегу р. Днестр, производит оборонительные работы и перегруппировку своих войск».

Днестровский рубеж представлялся надежным. Вместе с отошедшими сюда дивизиями одесское направление прикрывал на широком фронте Тираспольский укрепрайон, имевший кроме артиллерии сотни пулеметных дотов. И хотя продолжалось строительство запасных оборонительных линий [26] дальше к востоку вплоть до непосредственных подступов к Одессе и в самом городе, еще очень верилось, что удастся стабилизировать фронт на Днестре до тех пор, пока мы соберемся с силами, чтобы отбросить врага назад.

В переданных командирам частей указаниях генерал-лейтенанта Н. Е. Чибисова говорилось: «Внушить всем, что оборона по р. Днестр такая, через которую противник не должен пройти. Оборона временная, и мы должны выискивать момент для перехода в наступление...»

Выходя на западный берег Днестра, противник начинал нащупывать подходящие места для переправ. Однако артиллеристы и пулеметчики укрепрайона давно пристреляли все такие места в своей полосе, и нигде ниже Тирасполя врагу не удавалось высадить на восточный берег даже разведку.

За Днестром войска получили некоторую передышку, приняли первое с начала войны маршевое пополнение, смогли привести себя в порядок. Командарм приказал тыловикам обеспечить бойцам усиленное питание, подвезти вещевое имущество.

Передышка, впрочем, была недолгой. Подобно тому как раньше на Пруте, угроза нашей обороне возникла на правом фланге: выше Тирасполя, в полосе 9-й армии, Днестр форсировала 72-я немецкая пехотная дивизия, а вслед за ней и другие вражеские войска.

Но прежде чем рассказывать, как развивались там события, следует вернуться к самой Одессе и нашему штабу.

Как раз дни относительного затишья на днестровском рубеже оказались трудными и тревожными для Одессы - начались массированные воздушные налеты. 22 июля десятки фашистских самолетов сбросили бомбы над портом и различными районами города, и с тех пор налеты стали систематическими, нередко повторялись по нескольку раз в сутки. Появились разрушения на центральных улицах - Пушкинской, Либкнехта, Карла Маркса. Изо дня в день росло число убитых и раненых среди гражданского населения.

Налеты не проходили безнаказанно для врага. 23 июля наши истребители на виду у всего города сбили над морем и берегом два «хейнкеля». Уничтожались бомбардировщики и зенитчиками, которые, как я узнал при знакомстве с ними, вели боевой счет еще с четвертого дня войны - тогда сбила под Одессой первый фашистский самолет, не подпустив его к городу, батарея лейтенанта Василия Тарасенко из 638-го зенитно-артиллерийского полка.

Но отражать массированные налеты было далеко непросто, хотя Одесса и имела сильную по тому времени, созданную [27] до войны противовоздушную оборону. Город и важные объекты в его окрестностях (в том числе насосную станцию в Беляевке, питавшую одесский водопровод) прикрывала 15-я отдельная зенитно-артиллерийская бригада полковника И. Т. Шиленкова. Свой полк зенитчиков был у военно-морской базы. В систему ПВО входили дивизион аэростатов заграждения, прожекторный батальон и другие подразделения.

С первых дней войны зенитные батареи заняли огневые позиции на многих площадях и бульварах. А командный пункт одного подразделения находился, между прочим, на сцене знаменитого Одесского оперного театра. Само здание этого театра - гордость города - было в числе объектов, защите которых от вражеских бомб уделялось особое внимание.

Однако в системе ПВО обнаруживались слабые места. Не было предусмотрено, например, оповещение о приближении воздушного противника со стороны моря, а вражеские бомбардировщики часто появлялись именно оттуда.

Этот пробел устранили: морское командование выделило пять старых катеров, снабдило их рациями, и катера стали нести противовоздушный дозор, дрейфуя милях в двадцати от побережья. Обстановка подсказала также, что самые мощные зенитные орудия - 85-миллиметровые - целесообразно поставить ближе к берегу моря.

Когда фронт подошел к Днестру, стало плохо с оповещением уже не на море, а на суше: система дальних постов ВНОС, развернутых у границы, перестала существовать. Но с этим ничего нельзя было поделать и оставалось выигрывать время за счет более высокой боевой готовности сил и средств ПВО.

Зенитчики настойчиво изучали тактику врага, совершенствовали свое мастерство, и их огонь становился все эффективнее. Недаром те немецкие самолеты, которые первыми прорывались к городу, старались сбросить бомбы на наши зенитные батареи. Артиллеристам нередко приходилось менять огневые позиции.

Если зенитной артиллерии в Одессе оказалось немало, то самолетов-истребителей не хватало.

Когда я входил в курс дел Приморской армии, создалось, помню, ощущение, что тут больше авиационных начальников, чем самой авиации. Был начальник ВВС армии- живой и энергичный комбриг Виктор Петрович Катров, имевший, как положено, свой штаб. В Одессе же находились тогда командование и штаб 21-й смешанной авиадивизии. [28] Но из ее боевого состава в полосе Приморской армии базировался уже только один полк - 69-й истребительный, которым, собственно, и ограничивались военно-воздушные силы комбрига Катрова. Была, правда, еще группа маленьких флотских гидропланов МБР-2 на Хаджибейском лимане.

А единственный полк истребителей должен был защищать от ударов с воздуха отнюдь не только Одессу. Разбросанные по полевым аэродромам «ястребки» прикрывали отход войск к Днестру и переправы, сопровождали летавшие за Днестр бомбардировщики. Когда севернее Тирасполя противник оказался на левом берегу, истребители 69-го полка понадобились и там - для штурмовки вражеской пехоты. Что и говорить, истребители предназначены совсем не для этого, однако обстановка заставляла тогда использовать их и так.

Но начальник ВВС, распоряжавшийся одним полком, мог чувствовать себя все же лучше, чем начальник автобронетанкового отдела, за которым не значилось пока никаких танков. Катров «болел» за своих летчиков, имевших огромную боевую нагрузку, заботился о них и расчетливо распределял силы полка, стараясь, чтобы наличных шестидесяти самолетов хватило на все задания.

Как-то он свозил меня на маленький аэродром вблизи Одессы, один из тех, на которых рассредоточились две оставленные для прикрытия города эскадрильи (две другие были у Днестра).

Аэродром - неприметная площадочка у бесконечного, шумящего на ветру кукурузного поля. По краю расставлены замаскированные сетью и зелеными ветками кургузые И-16 (это в полку основная боевая машина, других немного) . Летчики дежурных самолетов - в кабинах, готовые с места выруливать на взлет. Да и остальные держатся поближе к своим «ястребкам».

У летчиков загорелые юные лица. Сплошь лейтенанты, должно быть, всем лет по двадцать. Увлеченно, с азартом стали рассказывать про схватки с бронированными, огрызающимися огнем «хейнкелями», к которым сперва не знали как подступиться.

- После того как звено лейтенанта Топольского сбило на подходе к порту сразу два «хейнкеля», дело, конечно, пошло веселее,- комментирует Виктор Петрович Катров,- Вчера тоже неплохо получилось... Только чтоб не зазнаваться! - грозит комбриг пальцем, оборачиваясь к летчикам.

Накануне шестерка истребителей перехватила девять [29] бомбардировщиков «Хейнкель-111», прорывавшихся к Одессе с суши. Смелой атакой «ястребки» нарушили их строй я сумели сбить три вражеских самолета. Остальные поспешили повернуть назад.

Некоторые участники этого боя сейчас тут. Такие же юные, как остальные. Опыта, конечно, еще мало - воюют недавно, берут, наверное, напористостью, боевым задором. Но уже сбивают фашистских летчиков, которые бомбили не одну страну Европы до того, как заявились к нам.

Летчики рассказали, как штурмовали румынскую кавалерию. Это было еще до моего прихода в штарм. Сами обнаружили при вылете на разведку за Днестр скопление конницы - не меньше полка - в ближних неприятельских тылах. Сами и разгромили ее потом с бреющего полета, убедившись, что скорострельные пушки и авиационные пулеметы неплохо поражают и 'такую, не совсем обычную для истребителей, цель. На фронте тот кавалерийский полк тан и не появился.

- Первая наша крупная штурмовка,- сказал кто-то из летчиков. - Три раза подряд вылетали. Водил майор Шестаков...

- А вот и он, легок на помине! - заметил Катров.

От остановившейся за кустами эмки шагал невысокий плотный командир. Лицо очень молодое, а на гимнастерке- ордена Ленина и Красного Знамени, в петлицах - по две шпалы. Здороваясь с подошедшим майором, комбриг уважительно назвал его по имени-отчеству - Львом Львовичем.

Вот, значит, он какой, майор Шестаков, заместитель командира 69-го авиаполка по летной части. Благодаря Катрову я был уже немного знаком с ним заочно. Знал, что ему всего двадцать пять лет,- в сущности, сверстник рядовых летчиков. Но если те переживают первые свои схватки с врагом, то у него за плечами год войны в Испании: около ста воздушных боев, восемь сбитых фашистских самолетов... За это и ордена, и большое для его возраста звание.

Майор Шестаков вскоре был назначен командиром истребительного полка.

Тогда же, в двадцатых числах июля, привелось впервые встретиться с генерал-майором Иваном Ефимовичем Петровым. Полки кавдивизии, которую он формировал, стояли в разных местах, в том числе в самой Одессе, и комдив часто бывал в штарме.

Генерал Петров ходил в кавалерийской портупее. Он носил пенсне, которое иногда, в минуты волнения, вздрагивало от непроизвольных движений головы - последствие, как [30] я узнал потом, давнишней контузии. В его облике, в манере держаться сочетались черты прирожденного военного и интеллигента, что, впрочем, было характерно не только для внешности Петрова.

Иван Ефимович принадлежал к людям, сразу располагающим к себе, внушающим не просто уважение, но и чувство симпатии. Что же касается бывалых кавалеристов, собравшихся в его дивизии, то они, судя по всему, быстро признали в генерале старого конника.

В эту дивизию - она стала именоваться 1-й кавалерийской - пришло много запасников-ветеранов. Некоторые прибывали в буденовках, сбереженных с гражданской войны. Под стать бойцам подобрался и командный состав: тоже большей частью прошедший закалку тех огненных лет.

5-й кавполк, который комплектовался в Котовских казармах, принял вскоре капитан Федор Сергеевич Блинов. Воинское звание командира, конечно, малость отставало от должности, но это было дело поправимое. Зато эскадрон он водил в сабельные атаки еще против врангелевцев.

Ясным июльским вечером, когда город еще не остыл от дневного зноя, полк Блинова уходил из Одессы на фронт. Он проследовал по центральным улицам - с трубачами во главе колонны, с пулеметными тачанками, со своей легкой артиллерией. Вечер выдался спокойный, без бомбежки, и тротуары заполнила густая толпа. К конникам тянулись руки с букетами цветов. Их напутствовали возгласами: «Бейте фашистских гадов!»

Маршрут полка пролегал мимо дома Пушкина, свято чтимого одесситами. Приблизившись к нему, капитан Блинов скомандовал равнение. Никакими уставами это, конечно, не предусматривалось. Но как много сумел выразить старый буденновец этой командой, поданной в порыве высоких чувств!

Через Пересыпь полк направился в Лузановку - одно из немногих вблизи Одессы мест, где достаточно густых деревьев, чтобы замаскировать тысячу коней. А несколько дней спустя конники встретились с врагом.

* * *

Тем временем у Днестра продолжалась перегруппировка войск левого крыла Южного фронта, повлекшая новые изменения в составе Приморской армии, а затем и в границах нашей полосы обороны.

28 июля В. Ф. Воробьев, вернувшись от начальника штаба, продиктовал для записи в журнале боевых действий: [31]

- «Пятьдесят первая стрелковая дивизия выводится в резерв командующего фронтом... На занимаемом рубеже ее сменяет двадцать пятая стрелковая двумя полками...»

Таким образом, из трех дивизий, составлявших 14-й корпус - первооснову Приморской армии, за нами оставалась лишь 25-я Чапаевская. Правда, из 9-й армии передавалась в Приморскую 95-я стрелковая дивизия, но вместе со своей полосой обороны: от Тирасполя до Григориополя - сорок с лишним километров фронта, если считать по прямой...

Все это, несомненно, означало, что положение у наших соседей справа становится все более напряженным. Два дня назад 72-я дивизия немцев форсировала Днестр между Григориополем и Дубоссарами, где река делает большой изгиб. Вражеский плацдарм на левом берегу ликвидирован не был, и, очевидно, противник наращивал там силы.

Но сперва о нашей новой дивизии. Она и в мирное время входила в состав войск, прикрывавших западную границу. Участвовала в финской кампании... Словом, кадровая дивизия с богатыми традициями. Отечественную войну она встретила в боевой готовности, поднятая по тревоге за два часа до нападения врага.

Было известно, что 95-я Молдавская стойко оборонялась на Пруте, что в начале июля она нанесла поражение 35-й румынской дивизии (с этим успехом отличившиеся полки поздравило командование Южного фронта). К Днестру дивизия вышла, понятно, не без потерь, но вполне боеспособной. Однако, зная все это, мы не могли тогда дать себе отчета, какую реальную боевую силу получит Приморская армия вместе с новым значительным участком фронта на своем правом фланге. Да и как выглядел сейчас этот фланг, было не особенно ясно.

Дело в том, что приказ о переходе 95-й в подчинение нашей армии застал дивизию, точнее, два из трех ее стрелковых полков и большую часть артиллерии в составе ударной группы, созданной для восстановления положения в районе Григориополь, Дубоссары, где противник переправился через Днестр. По доходившим сведениям, там шли ожесточенные бои.

В течение следующих двух суток положение стало более определенным, но не улучшилось. Противник имел теперь на левом берегу до трех дивизий, которые нашим войскам удавалось лишь сдерживать. Там уже действовала часть 69-го авиаполка. Остальные истребители отражали усилившиеся налеты на Одессу. Помочь 95-й дивизии чем-либо еще мы не [32] могли - на фронте от Тирасполя до моря оставались кроме артиллеристов и пулеметчиков укрепрайона одни чапаевцы. В такой обстановке 31 июля прибыл к нам генерал-лейтенант Г. П. Софронов, назначенный командующим Приморской армией. Из Полтавы, где находился штаб главкома Юго-Западного направления С. М. Буденного, командарм ехал кратчайшим путем, минуя штаб Южного фронта: главком рекомендовал ему поспешить в Одессу.

Дальше