Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Корабли тонут в базах

Штиль сменяется штормом

В июле день начинается рано. Собственно говоря, на Балтике такой темноты, как на юге, и не бывает. В воздухе висит сумрак, а небо остается светлым всю ночь.

Собравшись в центре поселка, мы ждали автомашин, чтобы ехать на аэродром. С моря, которое находилось рядом, тянуло прохладой.

Подошли три грузовика — по одному на каждую эскадрилью. Мы быстро сели в кузов. До аэродрома было всего несколько минут езды. Над нами в безоблачном небе поблескивало маленькое пятнышко. Это наш самолет-разведчик уходил на задание.

Через некоторое время мы узнали, что в Котке появился немецкий крейсер противовоздушной обороны «Ниобе». А всего несколько дней тому назад наши воздушные разведчики видели его в базе Хельсинки. «Ниобе» — бывший голландский крейсер «Гельдерланд», переоборудованный в корабль ПВО. Его потеря могла заметно ослабить вражеский флот в Финском заливе.

Вводя свой крейсер в зону досягаемости нашей авиации, немецко-фашистское командование, видимо, рассчитывало на силу противовоздушной обороны Котки, надеялось, что она вполне может обеспечить кораблю безопасную стоянку. Мы тоже имели о ней ясное представление. Порт прикрывался двенадцатью стационарными батареями зенитной артиллерии, а также большим количеством пулеметов. Обстрел самолетов они начинали на дальних подступах, примерно за двадцать пять километров. Только средняя и крупнокалиберная артиллерия делала до семисот выстрелов в минуту. А сколько производили [192] их зенитки самого крейсера и других кораблей, находящихся в порту? Словом, наши летчики встречали над Коткой тысячи разрывов зенитных снарядов. В таких условиях трудно было рассчитывать на успех, посылая на задание пикировщики. Поэтому командование решило нанести по крейсеру комбинированный удар, в котором кроме пикировщиков приняли бы участие и штурмовики, и бомбардировщики, поражающие цель с бреющего полета (топмачтовики), и истребители.

Операция готовилась под руководством штаба ВВС флота. Каждая группа самолетов получила конкретное боевое задание. Штурмовики должны были подавить огонь зенитной артиллерии противника, пикировщики вместе с топмачтовиками — потопить крейсер, истребители — обеспечить надежное прикрытие. Динамика массированного налета была заранее отрепетирована на земле.

За час двадцать минут до удара летчик Чаговец произвел последнюю разведку и сделал контрольный снимок крейсера. «Ниобе» по-прежнему стоял на рейде в порту Котка.

И вот 16 июля в назначенное время первыми поднялись в воздух пикировщики. Одновременно с других аэродромов взлетели штурмовики, топмачтовики и истребители. К цели они должны были следовать самостоятельно, строго выдерживая график.

После взлета я осмотрелся. В небе — ни облачка, под крылом поблескивало огромное зеркало залива: полный штиль. Условия для выполнения задания были идеальными.

В расчетное время прошли остров Лавенсаари — контрольный пункт маршрута для всех групп. Первыми над Коткой появились истребители. Они очистили небо от фашистских стервятников.

В это время к порту на малой высоте подкрались наши штурмовики и атаковали батареи зенитной артиллерии. Шестерка «илов», ведомая младшим лейтенантом Д. В. Поповым, обрушила на них бомбы и пушечно-пулеметный огонь. Вслед за ней бросились в пике еще три шестерки штурмовиков. Потом они повторили заход. От их ударов огонь вражеских зениток начал постепенно слабеть.

А на большой высоте, строго выдерживая расчетное время, к крейсеру приближалась наша группа «петляковых» [193] во главе с В. И. Раковым. С высоты три тысячи метров отчетливо просматривались контуры корабля, одиноко стоявшего на восточном рейде. Береговые зенитные батареи немедленно открыли огонь, пытаясь помешать нам точно прицелиться. Штурмовики повторили заход и заставили их замолчать. Только крейсер, этот огромный металлический «утюг», по-прежнему изрыгал фонтаны свинца. Но штурман ведущего самолета С. С. Давыдов уже успел вписать его в сетку прицела.

— Пошел! — послышалась его команда.

Гвардии майор В. И. Раков вместе с ведомыми перевел самолет в пикирование. За ним устремился гвардии капитан К. С. Усенко и все его звено. Самолеты, как гигантские торпеды, с огромной скоростью неслись почти вертикально на бронированную громаду. Вот уже отчетливо различаются палубные надстройки. Высоты осталось только на выход из пике. Нажата боевая кнопка. Бомбы сорвались с замков. Взрываясь, они окутали крейсер клубами дыма и вздыбили рядом с ним фонтаны воды. Есть прямое попадание! Произошел мощный взрыв.

В это время на цель выходила эскадрилья гвардии капитана А. И. Барского. Поврежденный крейсер сосредоточил по ней весь огонь своей артиллерии. Небо вокруг самолетов усеялось густо-серыми шапками. Пикируя среди разрывов, гвардии старший лейтенант Ф. Н. Меняйлов вдруг ощутил сильный толчок, штурвал выскочил у него из рук. Машина резко подняла нос, свалилась на крыло и вошла в штопор. А для «пешки» он весьма опасен. Самолет быстро терял высоту, и летчику никак не удавалось его выровнять. Оправившись от толчка, Меняйлов снова дал рули на выход из штопора, но они не действовали: снарядом разбило стабилизатор, а также рули поворота и высоты. Тогда летчик дал полный газ правому мотору. Самолет сразу же прекратил вращение, приподнял нос, однако тотчас же перевалился из правого в левый штопор.

На какое-то мгновение летчика охватило чувство обреченности.

— Неужели конец? — процедил он сквозь зубы.

— Срывать фонарь? — спросил штурман гвардии лейтенант С. К. Лисов.

— Срывай на всякий случай, — ответил Меняйлов, давая газ теперь уже левому мотору. [194]

Самолет продолжал стремительно падать.

— Прыгать? — запросил воздушный стрелок-радист гвардии сержант П. Ф. Симоненко.

— Отставить! — решительно приказал Меняйлов, почувствовав, что машина прекратила вращение. Она подняла нос и задрожала, словно взбесившийся конь, готовая опять сорваться в штопор. Летчик с силой отдал штурвал от себя, чтобы увеличить скорость. Это ему удалось. Самолет перешел в горизонтальный полет. Штурвал с огромной силой давил на летчика, поскольку после пикирования тормозные решетки не убрались, а стабилизатор был разбит прямым попаданием снаряда.

Не выдержав напряжения, Меняйлов крикнул сидящему рядом Лисову:

— Жми штурвал от себя!

Лисов бросился к штурвалу. Общими усилиями летчику и штурману удалось удержать самолет в горизонтальном полете. Грозный пикировщик пронесся над вражеской гаванью, где пылал, погружаясь в воду, «Ниобе». Обрадовавшись удаче, стрелок-радист Симоненко передал по радио командиру группы:

— Возвращаемся на базу. Подбитый самолет летчик ведет вместе со штурманом. Высота двести метров. Дайте прикрытие.

Вскоре к «Петлякову» пристроились два «яка».

— Держитесь, братцы. Мы с вами! — передал ведущий пары истребителей.

Дойдя до острова Лавенсаари, Меняйлов благополучно посадил израненную машину на аэродром.

...Третью группу «Петляковых» вел на крейсер командир эскадрильи гвардии старший лейтенант Ю. А. Кожевников. Под крыльями самолетов этой группы не было бомб, но они выполняли ответственное задание. Они должны были навести топмачтовиков на крейсер и, когда те начнут атаку, спикировать на цель, чтобы отвлечь на себя весь зенитный огонь.

На бреющем полете, придерживаясь курса пикировщиков Кожевникова, шла главная ударная сила — четверка топмачтовиков подполковника И. Н. Пономаренко. Маневрируя между многочисленными островами и портовыми сооружениями, она пробилась через огненную завесу зенитного огня и вышла к восточному рейду порта. Прямо по курсу ведущий увидел погружающийся с левым креном [195] крейсер. Пономаренко и его ведомый лейтенант Шилкин решили добить тонущий корабль. Они атаковали его одновременно с пикировщиками группы Кожевникова с тридцатиметровой высоты. Сброшенные ими четыре тысячекилограммовые бомбы, ударившись о водную поверхность, несколько раз срекошетировали, а затем угодили в среднюю и кормовую часть крейсера. На корабле произошел сильный взрыв — высоко в небо поднялся столб черного дыма.

Ведущий второй пары топмачтовиков капитан Тихомиров, видя, что крейсер быстро погружается в воду, атаковал стоявший неподалеку транспорт. Обе сброшенные им бомбы попали точно в цель. От взрывов корабль разломился и быстро затонул. Топмачтовики ушли на бреющем полете в сторону моря и скрылись за островами. Барражировавшие над целью истребители периодически фотографировали тонущий крейсер... Последний снимок был сделан по чистой воде — «Ниобе» ушел на дно.

Недолго длился удар штурмовиков, пикировщиков и топмачтовиков. Всего семь минут понадобилось нашим летчикам, чтобы отправить фашистский крейсер на дно. Операция была выполнена блестяще. Мы не потеряли ни одного самолета.

Через несколько дней в полк пришла радостная весть. Указом Президиума Верховного Совета СССР Василию Ивановичу Ракову за особо выдающиеся боевые заслуги было присвоено звание дважды Героя Советского Союза. Героями Советского Союза стали штурман полка гвардии капитан Сергей Степанович Давыдов и штурман эскадрильи гвардии старший лейтенант Евгений Иванович Кабанов. Большую группу летчиков, штурманов и воздушных стрелков-радистов наградили орденами и медалями.

В этот день на аэродром прибыл командующий ВВС флота Михаил Иванович Самохин. Полк был построен для его встречи. Командир полка гвардии майор В. И. Раков отдал рапорт. Пожимая ему руку, командующий сказал:

— Поздравляю вас, товарищ полковник Раков... Василий Иванович удивился.

— Вы ошиблись, товарищ командующий, — майор Раков, — поправил он.

— Нет, не ошибся, Нарком Военно-Морского Флота присвоил вам внеочередное воинское звание «полковник», — подтвердил Михаил Иванович Самохин. [196]

Это было признание не только летного мастерства, но и высоких организаторских способностей командира полка.

Популярность В. И. Ракова среди балтийских летчиков быстро росла. Но не легким путем пришел он к славе. Юность Василия Ивановича совпала с годами революции, гражданской войны и послевоенной разрухи. Его отцу, Ивану Клементьевичу, в поисках средств на содержание семьи приходилось часто менять и места работы и профессии. Кем он только не был: в городе — служащим страхового агентства и рабочим ящичной фабрики, в деревне — простым хлебопашцем. Переезды родителей неизбежно влекли перерывы в учебе Василия. Но он вновь и вновь возвращался за ученическую парту. Окончив в 1928 году ФЗУ, Раков поступил на третий курс рабфака. Казалось, теперь его будущее определилось окончательно. Но неудержимая тяга к авиации в том же году привела двадцатилетнего Василия в Военно-теоретическую школу летчиков. С этого времени он навсегда связал свою судьбу, с авиацией.

Шли годы летной службы, росло мастерство молодого авиационного командира. Впервые оно наиболее ярко проявилось зимой 1939/40 года. За мужество и высокую летную выучку, проявленные в боях с маннергеймовцами, командир эскадрильи капитан В. И. Раков был удостоен звания Героя Советского Союза.

За год до начала Великой Отечественной войны тридцатилетний Раков командовал авиационным соединением на Черноморском флоте. Перед ним открылась широкая перспектива, но он не остановился на достигнутом, решил пополнить свой опыт теоретическими знаниями и поступил в ордена Ленина Военно-морскую академию имени К. Е. Ворошилова. В 1942 г. он окончил ее.

Сначала В. И. Раков возглавил запасной авиаполк, а затем попросился на фронт, в блокадный Ленинград. Вот так и оказался Василий Иванович в нашем полку. Беззаветное служение Родине, высокое сознание долга, мужество и летное мастерство позволили ему быстро выдвинуться в ряды лучших бомбардировщиков Балтики. Вскоре на груди Василия Ивановича появилась вторая Золотая Звезда. Он стал первым среди морских летчиков Балтики дважды Героем Советского Союза.

Василий Иванович Раков проявил себя требовательным, [197] взыскательным, но всегда уравновешенным, справедливым и культурным военачальником. Он терпеть не мог грубостей во взаимоотношениях с подчиненными.

Однажды произошел такой случай. Летчики находились в боевой готовности, но разрешения на вылет долго не поступало. Кто-то из них затеял игру в подкидного. По условиям проигравшие должны были проползти под столом. При этом победители, конечно, шутили и смеялись над ними. За очередным сеансом такого развлечения и застал летчиков вошедший в палатку командир полка.

— Что за шум? — строго спросил Раков. Летчики притихли.

— В карты играете?

Чувствуя себя неловко, летчики молчали.

— Кто зачинщик игры?

И снова никакого ответа.

— Кто у вас старший? Суханов? Двое суток ареста. Командир ушел, а в палатке все еще никто не решался заговорить. Летчики знали, конечно, что играть в карты запрещено. Другое дело — домино. Иной раз и сам Василий Иванович не прочь был забить козла.

Гвардии лейтенант М. А. Суханов собрал разбросанные по столу карты и отдал их владельцу. Тот смутился, но промолчал. Вышло так, что из-за него штурман звена получил взыскание, хотя сам он не участвовал в картежной игре.

— Михаил ни за что пострадал, — нарушил молчание кто-то из летчиков.

— Ничего ты не понял, — возразил Василий Мельников, — не за игру наложено взыскание, а за молчание, так сказать, за «невмешательство».

— Ты прав, Вася, — согласился Суханов. — Придется отсидеть двое суток на губе. Слетаешь за меня с Колесниковым. Ведь твой летчик болен?

Но не пришлось штурману отбывать наказание. На следующее утро, когда полк построился, Василий Иванович Раков вызвал из строя экипаж гвардии лейтенанта Н. Д. Колесникова, в который кроме М. А. Суханова входил воздушный стрелок-радист гвардии старший сержант И. Ф. Алейников. Он объявил, что эти три авиатора совершили вместе сто боевых вылетов, тепло поздравил их с [198] юбилеем и пожелал им новых боевых успехов. Случай с картами как-то сразу забылся, а потом командир снял со штурмана взыскание. Михаил по-прежнему продолжал летать на ответственные задания.

...После вручения орденов авиаторам, наиболее отличившимся при уничтожении крейсера «Ниобе», командующий ВВС поздравил награжденных и поблагодарил весь личный состав полка за отличное выполнение поставленной задачи. Всем нам предоставили трехдневный отдых.

В последующие дни накал борьбы на нашем участке Ленинградского фронта несколько снизился: шла перегруппировка сил. Советские войска готовились к новому наступлению.

Мой комэск впервые за четыре года войны получил кратковременный отпуск. Уезжая, Усенко сказал мне:

— Остаешься за меня. Если будет трудно, обращайся к Ракову. Он всегда поможет.

...Прошло недели две, как наш полк перебазировался на новый аэродром, недавно освобожденный от гитлеровцев. Летное поле здесь казалось огромным, позволявшим взлетать в любом направлении. Аэродром был окаймлен густыми зарослями, где удобно маскировалась вся наша техника. Жили мы неподалеку в двухэтажных домиках, укрытых деревьями. Так удобно мы еще никогда не базировались.

Летать на задания приходилось редко. Свободное от боевых дежурств время иногда удавалось использовать для учебных полетов, что считалось редкостью в условиях фронта.

Стоял жаркий полдень. Я не спеша шел с аэродрома по лесной тропинке. Зеленая свежесть листвы, нежные запахи ярких цветов бодрили и радовали. В зарослях уныло ворковала горлинка, будто тосковала в томительной разлуке.

Невольно вспомнилась мне родная Харьковщина, откуда ушел четыре года назад в предвоенное лето. В памяти ожили школьные годы, друзья-однокашники Александр Шевченко и Виктор Исиков. Высокие помыслы, овеянные романтикой, стремление целиком посвятить себя служению народу навсегда скрепили нашу дружбу. Мы запоем читали книги о героях гражданской войны, с гордостью [199] пели революционные песни. Нашим кумиром стал Павел Корчагин. Желая быть такими, как он, мы сразу поело десятилетки пошли в военкомат и попросили направить нас на военную учебу. Однако судьбы наши сложились по-разному. В летное училище попал лишь я один.

«Где вы теперь, дорогие друзья? Какими дорогами идете?» — думал я, шагая по безмолвному лесу. Он словно притих в ожидании грозы. Пришлось поторопиться. Сверкнули молнии, раскатисто прогрохотал гром, и хлынул ливень. Такое нередко случается в середине жаркого лета.

Шло время. Незаметно подкралась осень. В Прибалтике началось наступление наших войск. Прорвав вражескую оборону, они вышли к морю южнее Либавы, окружили и прижали к берегу около тридцати трех дивизий противника. Снабжение так называемой курляндский группировки теперь стало возможным только морским путем. Особенно интенсивно использовался порт Либава, обладавший большой пропускной способностью. В то время там насчитывалось пять гаваней: внешняя, или аванпорт, торговая, военная, вольная и зимняя. Все они могли принимать и боевые корабли и океанские суда. Видимо, поэтому Либава стала главным объектом бомбоударов для балтийской авиации. Вскоре наш полк перелетел поближе к фронту. Небольшой литовский городок, около которого он находился, был застроен одно — и двухэтажными домами. Исключение составляла единственная пятиэтажка. Но война, словно в насмешку, снесла два верхних этажа этого провинциального высотного «чуда». Никаких промышленных предприятий, кроме сахарных и мукомольных, здесь не было.

На новом месте мы по заведенному в авиации порядку прежде всего изучали район полетов, кроки аэродрома, оборудовали самолетную стоянку и сооружали эскадрильский домик. Всеми работами руководил командир полка. Когда они были закончены, Василий Иванович сказал мне:

— А теперь соберите своих командиров экипажей и обойдите с ними весь аэродром. На месте познакомьтесь с его особенностями.

Мы так и сделали. Шагая по бетону рулежных дорожек и взлетно-посадочной полосы, запоминали длину и [200] ширину отдельных участков, определяли качество покрытия, осматривали подходы.

— Неплохо построили немцы, — сказал своим сочным баском гвардии лейтенант С. М. Сухинин, высокорослый летчик с широким открытым лицом. — Взгляните сюда! — вдруг позвал он, склонившись над рулежной дорожкой.

Мы подошли и увидели застывшую на твердом бетоне надпись, сделанную кривыми буквами: «Иван Панкратов. Смоленск. 1943».

Проклятые фашисты! Значит, аэродром строили не они, а наши военнопленные. Воображение сразу же нарисовало картину изнуряющего труда, сопровождаемого жестокостью гитлеровских головорезов.

В 1943-м этот городок находился в глубоком немецком тылу. Гитлеровцы стояли тогда у стен Ленинграда, мечтая навсегда остаться в Прибалтике. Но Советская Армия развеяла в дым все их надежды.

Где ты теперь, русский солдат из Смоленска? Выдержал ли ты тяготы фашистской неволи?

Закончив осмотр аэродрома, мы возвратились на самолетную стоянку.

— Командир полка приказал позвонить, когда придете, — доложил мне посыльный.

Я связался с В. И. Раковым.

— Нужно начертить схему аэродрома и проработать ее со всем летным составом, включая и стрелков-радистов, — распорядился Василий Иванович. — Завтра начинаем учебные полеты. Вы готовы?

«Наконец будем летать», — подумал я и бодро ответил командиру, что мы, конечно, готовы. Почему-то занятия, тренировки и работа на материальной части нам казались тогда скучными. Все делалось как-то неохотно. Другое дело — полеты. Летчики сразу преображались — становились бодрыми, подтянутыми, внимательными.

На учебных полетах мы отрабатывали быстрый взлет всем полком, сбор над аэродромом, выход тактических групп на объект в заданное время, меткость группового бомбометания с пикирования. Командир строго спрашивал с тех, кто не укладывался в нормы.

В тот же день три девятки пикировщиков уходили в воздух с определенным интервалом. По условиям тренировки эскадрилья, взлетавшая первой, должна возвратиться с маршрута к моменту окончания взлета следующей. [201]

Выполнив полетное задание, я со своими ведомыми вернулся на аэродром точно в назначенное время. Однако садиться мы не могли: вторая эскадрилья только начала взлет. По радио я получил приказание не распускать строй и продержаться в воздухе еще двенадцать минут.

Крепко досталось тогда на разборе командиру второй эскадрильи за опоздание с вылетом. Василий Иванович Раков сам был очень пунктуальным во всем и требовал этого от подчиненных.

Тренировочные полеты закончились. Полк был готов выполнять боевые задания.

И вот в один из сентябрьских дней из штаба дивизии поступили данные воздушной разведки. В порту Либава появилась большая группа транспортов и боевых кораблей.

Утром мы совершили первый налет на этот порт. Зенитная артиллерия противника встретила нас мощным огнем. Даже над Коткой мы ни разу не попадали под такой ураганный обстрел. И все-таки мы пробились к цели и выполнили поставленную задачу. Два транспорта и три подводные лодки были потоплены, многие портовые сооружения разрушены.

Но и мы потеряли три экипажа.

После посадки всех командиров и штурманов эскадрилий пригласили на КП. Приняв доклады о выполнении задания, гвардии полковник В. И. Раков предупредил:

— Все данные передайте начальнику штаба. Никуда не расходиться. Есть дело.

Гвардии майор Б. М. Смирнов фиксировал результаты боевого вылета. Мы доложили ему, где расположены зенитные батареи врага, где находились корабли, куда были сброшены бомбы. Все наши сведения он потом уточнит по контрольным аэрофотоснимкам и данным дополнительной воздушной разведки.

— Как понравился костерчик над Либавой? — спросил у меня штурман гвардии старший лейтенант М. Г. Губанов, когда мы вышли от начальника штаба.

— Мощный огонь! — ответил я.

— Это тебе не Котка, — добавил гвардии старший лейтенант Ю. А. Кожевников. — Видно, со всего фронта стянули сюда пушки.

Противовоздушная оборона Либавы была действительно мощной. Она насчитывала около семнадцати батарей [202] среднего калибра и более двенадцати батарей зенитных автоматов. Немалую силу представляла и корабельная артиллерия. Кроме того, для защиты порта немецко-фашистское командование привлекло своих лучших летчиков-истребителей.

К нам подошел гвардии полковник В. И. Раков.

— Нужно, — сказал он, — вместе поискать, где у них слабина, подумать, как лучше преодолеть такую мощную завесу огня. Ведь нам не раз еще придется летать на Либаву.

— Каждый экипаж должен точно знать места расположения зениток, — заметил Губанов. — Надо обходить их, а не лезть напропалую.

— И увеличить высоту, — добавил гвардии старший лейтенант Ю. А. Кожевников.

— Грамотно маневрировать в зоне огня, — вставил гвардии капитан А. И. Барский.

— Не торопитесь с выводами, — перебил их Раков. — Хорошенько подумайте. Сегодня подробно поговорим об этом. А сейчас время обеда, не задерживайтесь.

После обеда мы с Губановым направились в свою эскадрилью. Вдоль дорожки стояли наши «пешки», возле которых хлопотали механики и вооруженцы.

Встретивший нас адъютант эскадрильи сообщил:

— Получен приказ о повторном вылете на Либаву. Бомбовая нагрузка прежняя. Я дал распоряжение готовить самолеты.

Вошли в эскадрильский домик.

— Вот и не успели ничего обсудить с командиром полка, — сказал я Губанову. — Как пойдем в этот раз?

Губанов взял листок бумаги и стал набрасывать боевой порядок.

— На фланге нужно поставить наиболее подготовленных летчиков с опытными воздушными стрелками, — прикидывал он.

— Правильно, — согласился я. — Это позволит лучше держать строй и легче маневрировать при необходимости. В зоне зенитного огня будет шире рассредоточиваться, а если появятся вражеские истребители — снова смыкаться.

Зазвонил телефон. Я снял трубку и услышал голос командира полка. Раков уточнял детали предстоящего полета. [203]

— Штурман, готовь прицельные данные, — сказал я Губанову, передавая ему листок с указаниями Ракова. А адъютанту эскадрильи приказал собрать летный состав.

Давая экипажам предполетные указания, я всячески старался сохранять спокойствие. Но видимо, голос выдал мое внутреннее волнение. И это вполне естественно. Ведь нам снова предстояло лететь туда, откуда сегодня не вернулись три экипажа, девять наших боевых товарищей. Очень важно, конечно, как можно точнее и детальнее поставить боевую задачу. Но не менее значимо иметь также ясное представление о настроении людей, знать, что у них теперь главное: мужество и сознание долга или осторожность, граничащая с боязнью.

Всматриваясь в серьезные, даже несколько суровые лица подчиненных, я хорошо понимал их настроение. Они жили думами о предстоящем полете, мысленно уже находились там, над коварной целью, хотя Либава была за двести сорок километров от нас. Каждый авиатор был полон непреклонной решимости выполнить поставленную задачу.

Полк вылетел на задание четырьмя девятками. Первую из них вел дважды Герой Советского Союза гвардии полковник В. И. Раков. Я со своей эскадрильей находился справа. Нас прикрывало около полусотни «яков». Они шли двумя ярусами, как бы полукольцами окружая пикировщиков. Небо было безоблачным, заходящее солнце слепило глаза. Почти весь маршрут полета, рассчитанный на сорок минут, проходил над территорией, занятой противником.

Вот и заданный район. Береговую черту мы пересекли южнее Либавы, затем круто развернулись и вышли к порту со стороны моря. Однако в этот раз внезапности не удалось достигнуть. Видимо, гитлеровцы давно заметили армаду приближающихся самолетов. В воздухе появились первые разрывы снарядов, правда беспорядочные. Потом вражеские зенитчики стали бить точнее. А когда мы оказались над целью, небо вокруг нас буквально закипело. Несколько грязно-серых шапок появилось рядом с самолетом ведущего, он качнулся влево. Однако Раков, выровняв машину, продолжал вести ее к намеченной цели.

В порту скопилось множество крупных транспортов. [204]

Они стояли группами и поодиночке. На них я и повел свою эскадрилью. Губанов, прильнув к оптическому прицелу, выбирал объект для атаки.

— Прямо по курсу торговая гавань, у причала несколько транспортов, — доложил он.

— Вижу, цель подходящая.

— Бьем по транспортам, которые у стенки, — предложил Губанов.

— Есть!

Ожидая момента перехода в пикирование, ведомые, как и было условлено перед вылетом, прижались ближе ко мне. Прошло еще около десяти томительных секунд, и штурман скомандовал: «Пошел!»

Я перевел машину в крутое пике. За мной последовали ведомые. Девятка с воем понеслась к земле. Теперь главное — поймать в перекрестье корабль. Пора! Нажал боевую кнопку. Бомбовый груз сбросили и ведомые. Облегченные «Петляковы» послушно вышли из пике. Строй девятки не нарушился. Мельком взглянув вниз, я увидел у причала султаны взрывов: бомбы точно накрыли стоявшие там транспорты.

В это время ниже моего самолета встречно-пересекающимся курсом проскочила четверка «фокке-вульфов». Желто-зеленые камуфлированные фюзеляжи едва просматривались на фоне осеннего леса. «Хитрят, мерзавцы», — подумал я и предупредил экипажи:

— Смотрите в оба, носятся «фоккеры». Неожиданно воздушный стрелок-радист гвардии старший сержант В. А. Романов скомандовал:

— Справа атака. Маневр!

Почти машинально я отжал штурвал и резко дал правую ногу. Самолет заскользил влево, и пучок трасс, метнувшийся от «фокке-вульфа», пронесся справа. Обратными действиями рулей я тут же возвратил самолет в прежнее положение.

«Вовремя скомандовал стрелок, — подумал я. — Запоздай он на секунду, и все могло бы кончиться печально для нас».

Новая группа вражеских истребителей атаковала девятку В. И. Ракова. Четверками и парами они врезались в строй «пешек», пытаясь расколоть его. Рев моторов, стрекот крупнокалиберных пулеметов и перестук авиационных пушек слились в сплошной гул. [205]

— «Фоккеры» сзади слева, — предупредил меня штурман Губанов.

Я быстро повернул голову и увидел, что четыре «фоккера» уже заходят в атаку. «Где же наши «яки»? — подумал со злостью. Но, взглянув вверх, заметил, что они ведут бой с фашистами в верхнем ярусе. Впрочем, один из наших истребителей понял, что мне грозит опасность. Перевернувшись на спину, он стремительно свалился на «фоккера», пристроившегося мне в хвост. Тот резко взмыл вверх, пытаясь оторваться. Но это ему не удалось. Тогда фашист сделал переворот и провалился вниз. «Як» — за ним. Развив максимальную скорость, наш истребитель настиг «фоккера» и дал короткую пулеметную очередь. У того из-под плоскости сразу же подвалил густой дым. «Як» дал еще одну очередь. «Фокке-вульф» опустил нос и, охваченный пламенем, понесся к земле. А наш истребитель, убедившись, что с врагом покончено, снова рванулся в верхний ярус, где его товарищи вели неравный воздушный бой.

Через некоторое время в хвост моего самолета стали заходить еще два «фокке-вульфа». Я напряг все внимание, ожидая команды штурмана на маневр. Но Губанов молчал. Он знал, что преждевременно маневрировать бесполезно. Как только вражеские истребители приблизились ко мне на дистанцию, выгодную для стрельбы, штурман открыл по ним огонь, а мне скомандовал:

— Маневр!

И снова огненные трассы, выпущенные фашистами, пронеслись мимо. Наши истребители вынуждены были только отгонять «фокке-вульфов» и сразу же возвращаться к бомбардировщикам, чтобы не оставить нас без прикрытия.

Вот один из «фоккеров» снизу устремился к самолету Ракова. Штурман гвардии майор С. С. Давыдов был начеку. Меткой очередью он прошил желтое брюхо фашиста. Тот вспыхнул и, словно факел, беспорядочно полетел вниз.

«Фокке-вульфы» атаковали яростно то сверху, то снизу. Наши экипажи успешно отбивались, и все-таки фашистам удалось поразить самолет моего ведомого гвардии младшего лейтенанта Е. А. Чиркова. «Пешка» резко снизила скорость, задымила и пошла к земле.

Напряжение боя не ослабевало, воздушная обстановка [206] менялась с калейдоскопической быстротой. Не успел я проводить взглядом падающую машину Чиркова, как нас опять атаковала пара «фокке-вульфов». Резким маневром я ушел из-под удара, но тут же почувствовал, что огонь моего стрелка-радиста внезапно оборвался.

— Романов! Вася! — позвал я его, но ответа не получил. Молчал и его пулемет...

— Миша! Романов молчит, — предупредил я штурмана. — Следи сам за нижней полусферой.

Надо мной, едва не задев кабину, пронеслись два «яка». На душе полегчало. Но противник по-прежнему имел большое численное превосходство, и его атаки не прекращались.

Очевидно заметив, что пулемет стрелка-радиста на моем самолете умолк, вражеский истребитель атаковал нас снизу. По команде штурмана я сманеврировал и успел уклониться от огненной трассы, но, как назло, угодил под пули другого «фокке-вульфа», наседавшего сверху. Внезапный треск заставил меня повернуться вправо. То, что я увидел, привело меня в ужас: Губанов безжизненно лежал на полу кабины. В его плексигласовом фонаре зияла дыра.

— Что с тобой, Миша?! — крикнул я в отчаянии.

— Готов я, Андрюха, — тихо простонал штурман.

Пулеметная очередь прошила ему левый бок, а в лицо впились десятки осколков разбитого фонаря.

— Крепись, Миша, дотянем! — старался я успокоить штурмана, хотя сам сомневался в этом. До линии фронта оставалось еще более сотни километров.

Последний пулемет на самолете замолчал. Раненый Губанов лежал на полу с закрытыми глазами. Не стрелял и не отвечал на запросы стрелок-радист Романов. Осматриваясь, я повернулся влево и даже вздрогнул от неожиданности: на меня снова мчались два «фокке-вульфа», быстро увеличиваясь в размерах. Я резко взял штурвал на себя и в тот же миг ощутил тупые удары в голову и в левую ногу. Циферблаты приборов разошлись перед глазами, и вместо них поплыли желтые круги... Через мгновение я пришел в себя и осмотрелся. Моторы по-прежнему работали ритмично — значит, машина была в порядке.

Основной огонь вражеских истребителей пришелся не по мне, а по моему левому ведомому гвардии старшему [207] лейтенанту П. И. Ржевскому. Его самолет задымил, пошел на снижение и вскоре скрылся из виду. Я остался без ведомых. Прикрывавшие нас «яки», скованные боем, тоже оказались в стороне и сзади. Что делать? Нервы напряглись до предела. Теперь я мог рассчитывать только на собственные маневры и на помощь товарищей. И эта подмога пришла — гвардии лейтенанты С. М. Сухинин и И. А. Шестаков приблизились ко мне и заняли места сбитых ведомых. Огнем своих пулеметов они прикрывали меня с двух сторон.

«Молодцы, ребята, спасибо вам», — мысленно благодарил я летчиков.

Атаки вражеских истребителей прекратились. Появилась надежда на спасение.

После спада нервного напряжения раны заныли сильнее. В голове шумело. Из-под шлемофона текла кровь и заливала глаза. Левая нога отяжелела и стала непослушной, в сапоге хлюпала кровь. Посмотрел на штурмана. Он лежал все так же, как и раньше, неподвижно. Я слегка тронул его за плечо и спросил:

— Как себя чувствуешь, Миша?

Губанов медленно открыл глаза и тут же, не сказав ни слова, сомкнул веки. Я понял: он в тяжелом состоянии. Надо немедленно садиться. А где? Внизу враги, до нашей территории еще далеко.

Всей группой мы выскочили на крупный — населенный пункт. Снизу внезапно ударили зенитки. Самолет ведущего гвардии полковника В. И. Ракова качнуло, из-под его левой плоскости потянулась полоска белой эмульсии. «Вероятно, пробили бензобаки», — подумал я. Машина постепенно начала терять высоту, но Василий Иванович, оставаясь в строю, продолжал вести полк на восток, к нашей территории. Хватит ли у него горючего?

Вот и линия фронта. Рядом пустующий аэродром. Всего несколько дней тому назад отсюда были выбиты гитлеровцы, а наши еще не успели прилететь.

Взглянул я на Губанова, и, мне показалось, что он шевельнулся.

— Миша, под нами Шяуляй. Будем садиться, — предупредил я штурмана, а сам подумал: «Выпустились бы только шасси... Если садиться на брюхо, Губанов погибнет». [208]

В это время Раков тоже развернулся и направил свой самолет к аэродрому. За ним тянулась белая полоса распыленного бензина. Резким нырком вниз я вышел из строя и вслед за ведущим пошел на посадку. Перевел рычаг шасси на «выпуск». Загорелись зеленые лампочки — шасси вышли.

Поврежденный самолет Ракова уже катился по земле, как вдруг стал отклоняться вправо, разворачиваться и описывать спираль. Потом, потеряв скорость, попрыгал на кочках и остановился. Шасси выдержали.

«Смогут ли здесь оказать Михаилу помощь?» — тревожился я. Но выбора не было. Пока я буду лететь до своей базы, штурман может скончаться. Снижаясь, подвел машину к земле. Она грубо коснулась колесами летного поля, но покатилась устойчиво. Я подрулил к бомбардировщику Ракова и встал рядом с ним. А к нам поперек летного поля уже мчался автостартер — автомашина-полуторка, специально оборудованная для запуска двигателей. Значит, здесь есть люди!

Я выключил моторы и внезапно почувствовал слабость. Во рту пересохло, томила жажда. Подъехавшие на автостартере солдаты сняли раненого Губанова, помогли выбраться из самолета мне и извлекли из третьей кабины воздушного стрелка-радиста. Василий Романов был мертв. В голову ему угодил снаряд пушки фашистского истребителя.

— Прощай, Вася! — тихо прошептал я. — Прощай, дорогой друг, ты до конца выполнил свой долг.

Губанов лежал на земле с закрытыми глазами. В его теле едва теплилась жизнь. Я присел рядом, вытянув раненую ногу.

Нас уложили в кузов автостартера. К борту машины подошли Раков, Давыдов и Костромцов.

— Сейчас вам окажут помощь. Поправляйтесь, скоро заберем вас, — твердо сказал Василий Иванович, и автомашина тронулась. Через несколько минут она остановилась на окраине аэродрома, у небольшого домика. Нас внесли в маленькую комнату. Молча лежал я на носилках и заново переживал случившееся.

Нет в живых Романова, замечательного товарища, храброго воздушного воина. Много провел он победных боев в ленинградском небе, сначала летал с Григорием Пасынковым, а потом в составе моего экипажа. Василий [209] лично сбил три вражеских истребителя я много раз спасал экипаж от верной гибели. Век его не забудем!

После оглушающего шума моторов и трескотни пулеметов наступили покой и тишина. Перед глазами вставали картины недавнего воздушного боя. Снова, как наяву, видел я диски вращающихся винтов, шапки разрывов, черные кресты «фокке-вульфов» и падающие самолеты.

За дверью послышались шаги и громкие голоса. В комнату вошли четверо: двое мужчин и две женщины с коптилками в руках.

Они осмотрели наши раны, и один из них сказал:

— Готовьте обоих к операции.

Вскоре в комнате появились два стола, белые простыни, хирургические инструменты, фонарь «летучая мышь».

— Ну-с, батенька, начнем с вас, — сказал хирург, наклоняясь ко мне.

— Доктор, ему тяжелее, оперируйте сначала штурмана. А я потерплю, — попросил я хирурга.

Губанова положили на стол, закрыли простыней и при свете фонаря начали делать операцию.

Наконец хирург отошел от стола, и Михаила унесли.

— Как у него, доктор? — не вытерпел я.

— Все хорошо.

Такой ответ хирурга несколько озадачил меня. Что бы это значило? И Миша за время операции ни разу не вздохнул, не крикнул.

— Ему совсем плохо? Так, доктор? — допытывался я.

— Ничего страшного... Теперь займемся вами.

Сначала мне обработали рану на голове: срезали запекшиеся кровью волосы, очистили от мелких осколков, промыли, чем-то присыпали и забинтовали. С ногой хирургу пришлось возиться дольше. Я чувствовал, как разрезали рану, кололи, давили, зашивали... Наконец, хирург наклонился ко мне и, показывая какой-то предмет, сказал:

— Вот ваша судьба.

При тусклом свете фонаря я рассмотрел в руке доктора окровавленную пулю, которую он извлек из моей раны.

— Возьмите на память, — протянул он мне холодный кусок металла. [210]

Меня уложили в кровать, приготовленную рядом с Губановым.

Все тревоги остались позади: теперь время — наш исцелитель...

Заживали раны. Однажды дверь распахнулась и в палату вбежал полковой врач гвардии капитан медслужбы С. И. Тарасов.

— Собирайтесь, приехал за вами. Я перевезу вас в свой лазарет, — сказал он после теплого приветствия.

Семидесятикилометровый путь в санитарной машине по фронтовым дорогам явился тяжелым испытанием для наших ран. И все же мы были рады этому переезду — здесь был рядом аэродром, родной полк. Вечерами нас навещали боевые друзья, которые, засиживаясь допоздна у коек, рассказывали полковые новости.

Как хочется жить!

Мы подъезжали к. аэродрому, где нас ждал самолет с красным крестом, чтобы отвезти Губанова и меня в ленинградский госпиталь: раны еще не затянулись. Перед отлетом хотелось повидаться с однополчанами, узнать последние новости.

Но мы опоздали. Друзья уже уходили в полет. «Петляковы» один за другим поднимались в воздух. В считанные минуты аэродром опустел. Полк ушел бомбить Либаву. На земле остались лишь механики и вооруженны.

Вскоре с востока появился одиночный Пе-2. Энергично развернувшись, он круто спланировал и приземлился точно у посадочного «Т». В манере садиться было что-то знакомое. Когда машина зарулила на стоянку и из ее кабины вышел летчик, я обомлел от удивления. Это был Харитон Сохиев!

— Здорово, мушкетеры! — крикнул он, улыбаясь.

— Харитоша, ты ли это?

С тех пор как он уехал из блокадного Ленинграда в учебный запасной авиаполк, прошел почти год.

— Как ты сюда попал? — спросил я у друга.

— На подмогу к вам прилетел. Уж больно долго вы с немцами возитесь, — как всегда, отшутился Сохиев.

— Значит, в нашем полку прибыло! — искренне обрадовался я. [211]

— А что случилось с тобой? — сочувственно посмотрел он на мои костыли.

— Пустяки. Скоро отброшу их, — как можно бодрее ответил я, а сам подумал: нет, видно, не скоро такое будет.

Сохиев рассказал, как тосковал он по родному полку, как писал рапорты командованию с просьбой направить его на фронт и все-таки добился своего. Слушая друга, я невольно всматривался в его черты и думал, как здорово же он изменился за этот год. Теперь, отрастив пышную черную бороду и закрученные кверху усы, он уже не казался юношей. Лишь горящие, озорные глаза да неиссякаемый юмор выдавали в нем прежнего Харитошу.

— А бороду зачем отпустил? — не удержался я от вопроса.

— На страх врагам! — весело ответил Харитон под дружный смех стоявших рядом друзей.

— Идут! — выпалил до этого молчавший Тарасов, всматриваясь в западную часть горизонта.

Над аэродромом появилась группа «Петляковых» в сопровождении истребителей. Заметив, что строй самолетов очень неровный, мы встревожились.

— Что-то неладное произошло, — сказал Губанов. Когда все «пешки» произвели посадку и зарулили на свои места, четыре стоянки оказались пустыми. Среди не вернувшихся с задания был и командир третьей эскадрильи Юрий Кожевников.

— Скажите, что с ним случилось? — спрашивал то у одного, то у другого летчика механик Донцов.

Все еще не остывшие от возбуждения авиаторы высказывали на этот счет разные предположения. Одни утверждали, что видели, как во время зенитного обстрела загорелась левая плоскость его самолета, и что он упал в озеро возле Либавы. Другие говорили, будто его машина при выходе из пике перевернулась, а он успел выброситься с парашютом. Третьи возражали против этого, заявляя, что Кожевников после пикирования резко ушел влево и скрылся из наблюдения...

Врач гвардии капитан медицинской службы С. И. Тарасов стал поторапливать нас. Мы сели в санитарный самолет и улетели. Правду об экипаже Кожевникова я узнал лишь через две недели, когда получил письмо от Сохиева. Вот о чем сообщил мне Харитоша. [212]

«Петляковы» находились над целью, когда появились вражеские истребители. Кожевников передал ведомым: «Держитесь плотнее!» — и первым пошел в атаку. При выходе из пикирования ведомые немного отстали от него, поскольку с запозданием убрали тормозные решетки. Этим сразу же воспользовались два «мессершмитта». Вырвавшийся вперед самолет Кожевникова они атаковали снизу. Штурман гвардии старший лейтенант В. И. Мельников и воздушный стрелок-радист гвардии старший сержант Н. А. Сазонов отбили первое нападение фашистов. Но вскоре они навалились на «пешку» сверху. Две атаки последовали одна за другой. Наших истребителей рядом не оказалось. Первые две девятки «Петляковых» находились далеко впереди, а ведомые Кожевникова еще больше отстали. Отбивая атаку в одиночку, Сазонову удалось поджечь один «мессер». Он задымил и пошел к земле.

— Падаешь, мерзавец! Туда тебе и дорога, — зло бросил ему вдогонку стрелок-радист Сазонов.

В этот момент второй «мессершмитт» дал короткую очередь с дальней дистанции. Она угодила в левую плоскость и бензобак. За бомбардировщиком потянулся едва различимый белесый след — из бензобака вытекал бензин. Фашист, видимо, решил добить его. Он зашел сзади и, прикрываясь шайбой хвостового оперения «пешки», открыл огонь. Фонарь кабины затрещал, десятки мелких осколков плексигласа хлестнули по Мельникову. Лицо его залилось кровью, правая раненая рука начала слабеть. Напрягая волю, штурман стоя продолжал стрелять по атакующим истребителям. Но силы покидали его, и вскоре пулемет замолчал. Ноги у него подкосились, и он свалился на пол кабины. Теперь у летчика вся надежда была на Сазонова. Чтобы облегчить его действия, Кожевников резким пикированием перешел на бреющий полет. Вражеский истребитель, видимо, решил, что пикировщик сбит, и прекратил преследование.

Не увеличивая высоты, летчик повел подбитую машину на восток. Пролетая над шоссейной дорогой, увидел колонну автомашин противника. Сердце его не выдержало. Он подвернул машину и ударил по фашистам из носовых пулеметов. Увлекшись атакой, Кожевников лишь в последний момент заметил внезапно выросшую впереди возвышенность. Потянув штурвал на себя, он перескочил ее и очутился вдруг на высоте около трехсот метров. [213]

И сразу же по нему открыли огонь неприятельские зенитчики. Самолет вдруг сильно тряхнуло, и через некоторое время загорелся центроплан.

— Командир, я ничего не вижу! — закричал Сазонов. Черный дым заполнил его кабину и мутной пеленой застлал глаза. Он не только мешал вести наблюдение за воздухом, но и вызывал удушье.

Летчик тоже оказался в критическом положении. Снарядом перебило элероны правой плоскости, и самолет стал плохо управляем. Кожевников искал выход. «Пока машина не взорвалась, нужно ее покинуть», — мелькнула у него мысль. Но он тут же отверг такое решение. Ведь Мельников ранен в руку и не сумеет раскрыть парашют. Да и высота мала. Оставался один выход — садиться на территории, занятой противником. Летчик рванул красную ручку, чтобы сбросить фонарь, но он даже не двинулся с места. «Заклинило», — охватила тревога Кожевникова, и он сделал еще одну попытку, но опять безрезультатно.

— Вася, помоги, если можешь! — крикнул он штурману. Мельников собрал остаток сил, приподнялся и нажал плечом на раму кабины — потоком воздуха фонарь отбросило назад.

Теперь можно садиться. Но где? Увидев ровное болото, летчик убрал газ, но в последний момент заметил впереди штабеля торфяных кирпичей. Почти машинально он увеличил обороты моторов, и самолет перескочил препятствие. К счастью, за болотом оказалась поляна. Кожевников снова убрал газ. Горящая и плохо управляемая машина грубо плюхнулась на мотогондолы.

Первым в сознание пришел воздушный стрелок-радист. Выскочив из кабины, он увидел в нескольких метрах от самолета неподвижно лежащего летчика с окровавленным лицом.

— Живы? Товарищ командир! — бросился к нему Сазонов.

Кожевников открыл глаза, потом медленно приподнялся на локоть.

— Жив, — тихо сказал он, — только вот бровь, кажется, рассечена. — И, уже встав на ноги, спросил: — А где Василий?

— В самолете! — отозвался стрелок-радист. [214]

Друзья поспешили на помощь к штурману. Языки пламени плясали уже по всему самолету. Не обращая внимания на ожоги, Кожевников и Сазонов подобрались к исковерканной кабине и с трудом вытащили из нее полуживого Мельникова.

— Командир, пистолет и один сапог остались там. Я мигом, — скороговоркой бросил Сазонов и побежал к самолету.

— Назад! — решительным окриком остановил его Кожевников. — Взорвешься вместе с машиной! — И уже тихо добавил: — Бери Василия, надо поскорее уходить отсюда.

Сазонов взвалил штурмана на спину и, поддерживаемый командиром, быстро зашагал к лесу. Вскоре позади их раздался взрыв, разметав в стороны горящие обломки бомбардировщика.

Укрывшись в лесу, друзья положили Мельникова на спину и начали приводить его в чувство. Они делали ему искусственное дыхание, терли грудь и виски. Медленно, очень медленно возвращалось сознание к штурману. Даже открыв глаза, он долго не мог узнать своих боевых друзей.

— Что болит, Вася? — спросил у него Кожевников.

— Голова... рука... — тихо простонал Мельников.

— Потерпи, сейчас перевяжем раны.

С поляны донесся шум голосов. Взглянув туда, где догорали остатки самолета, командир экипажа увидел группу солдат.

— Немцы, — с тревогой произнес он. — Будем драться!

Завязалась перестрелка. Кожевников насчитал двенадцать гитлеровцев. Все они были вооружены автоматами. А трое наших авиаторов располагали всего двумя пистолетами.

— Экономить патроны. Подпускать как можно ближе и бить только наверняка, — приказал Кожевников.

Фашисты стали окружать советский экипаж, рассчитывая, видимо, захватить его живым.. Смельчаки залегли в ложбине у толстого дерева и, подпустив фашистов метров на тридцать, открыли огонь. Четыре гитлеровца остались лежать убитыми, а остальные продолжали ползти вперед.

— Рус, сдавайсь, капут! — орали они на ломаном русском языке. [215]

Внезапно Сазонов вскрикнул.

— Что с тобой? — спросил у него командир.

— Ранило... в бедро, — тихо отозвался стрелок-радист. Продолжая отстреливаться, Кожевников убил еще двух гитлеровцев. Однако остальные подползали все ближе.

«Неужели конец?» — подумал Кожевников. Положение стало крайне тяжелым: Сазонов ранен, Мельников контужен и безоружен. Практически один он мог еще драться.

— Ребята, а как хочется жить! — громко сказал летчик, посылая в фашистов очередную пулю.

Его слова словно взметнули Сазонова с земли. Превозмогая боль, он встал во весь рост и, стреляя из пистолета, что есть силы закричал своим зычным голосом:

— Бей гадов!..

Этот властный пронзительный возглас на какое-то время ошеломил немцев. Прекратив стрельбу, они отпрянули за деревья. Воспользовавшись замешательством врага, наши авиаторы вскочили на ноги и, помогая друг другу, побежали в глубь леса.

Редко бывает такое, но все-таки случается. Друзьям удалось оторваться от преследователей. Потеряв половину своих солдат, гитлеровцы, видимо, побоялись углубляться в лесные заросли. Раненые штурман и стрелок-радист уже выбились из сил, и Кожевников принял решение остановиться. Разорвав рубаху, он перевязал товарищам раны, а Мельникову, кроме того, обложил босую ногу сухой травой и обвернул тряпками.

— Вася, ты сможешь дальше идти? — спросил у него летчик.

— Постараюсь, — вставая, ответил штурман. Друзья снова двинулись на восток. Когда кончился лес, остановились.

— Дальше идти нельзя, — сказал Кожевников. — Нас могут схватить.

— Решай сам. Ты командир, — отозвался Мельников.

Дождавшись вечера, авиаторы осторожно вошли в хутор. Сазонов .и Мельников спрятались за сараем, а Кожевников осторожно подкрался к дому и постучал в окно. Вышел сгорбленный старик.

— В хуторе есть немцы? — спросил у него Кожевников.

— Нет германа, нет, — ответил старик на ломаном русском языке. Он оказался литовцем. [216]

— Далеко ли отсюда железная дорога и как называется ближайшая станция? — допытывался летчик.

Старик объяснил, что железная дорога проходит южнее хутора, а ближайшая станция называется Вентой.

Летчик ушел со двора и вернулся к сараю, где его ожидали друзья.

— Ну, что узнал? — Опросили его товарищи. Командир экипажа вкратце передал разговор с местным жителем.

— Значит, до линии фронта километров сорок, — прикинул Мельников.

Как теперь им нужна была карта! Но увы: она сгорела в самолете.

Ориентируясь по звездам, авиаторы пошли на восток. Шли долго. Когда начало светать, свернули в лес. Здесь вдали от дороги решили немного отдохнуть. Земля уже дышала осенней прохладой.

— Согреться бы, — сказал Мельников.

— Костер разжигать нельзя, — возразил Кожевников.

— Зверски хочется есть, — не сдержался Сазонов. Уже двое суток они ничего не ели.

— А знаете народную поговорку, — напомнил командир экипажа. — Держи голову в холоде, живот в голоде...

— А ноги в тепле, — добавил Мельников.

Друзья сразу умолкли, услышав знакомый гул моторов.

— Смотрите! — нарушил молчание воздушный стрелок-радист Сазонов, указывая рукой в лазурное небо. Все подняли головы. Высоко над лесом ровным строем шли на боевое задание «Петляковы».

— Запомните, — сказал Мельников, — нам нужно идти вон туда! — И он указал рукой направление.

— Интересно, что думают о нас в полку? — задумчиво произнес Сазонов.

Весь день друзья просидели в лесу. С наступлением темноты снова тронулись в путь. Вскоре впереди мелькнули огоньки. Авиаторы подошли к какому-то хутору.

— Надо раздобыть еды... — сказал шепотом Кожевников. — Пойду один, ждите меня здесь. Я быстро: вон к тому дому и обратно.

Шагнув в темноту, он тотчас же скрылся. Штурман и стрелок-радист остались ждать, молча уставившись на [217] тусклый свет маленького окошка. Кто там — свои или враги?

Шло время, а Кожевников не возвращался. Друзья заволновались.

— Я пойду узнаю, — вызвался Сазонов.

— Нет, мы должны держаться вместе. Подождем, — возразил Мельников. Кожевников вернулся минут через тридцать. Он принес немного хлеба, картошки и три яйца.

— Женщина вынесла, — рассказывал летчик, раскладывая еду на три части. — Такая добрая и по-русски хорошо говорит. — Немного помолчав, он добавил: — Линия фронта Где-то рядом — нужно перейти ее сегодня же.

Немного подкрепившись, друзья двинулись в том направлении, которое подсказала женщина. Из осторожности они лишь немного изменили маршрут. Впереди то и дело взвивались в небо разноцветные ракеты, а потом отчетливо послышалась стрельба.

На рассвете авиаторы подошли к большому озеру. Справа к нему примыкало болото, поросшее кустарником. Левее и дальше виднелся хутор, откуда доносились немецкая речь и гул автомобильных моторов. Дальше идти было нельзя. Чтобы переждать еще один день, друзья выбрали место почти рядом с болотом. Правда, земля здесь была еще сухая. Кожевников и Сазонов сразу же легли в густую траву отдохнуть, а Мельников присел возле них. Из-за боли в раненой руке он все равно бы не уснул, поэтому вызвался подежурить первым.

Часа полтора все вокруг было спокойно. Вдруг рядом послышался хруст ломающихся под ногами веток, и за кустом выросла высоченная фигура гитлеровца. Увидев Мельникова, он быстро снял с плеча винтовку и замер.

— Немец! — крикнул штурман друзьям.

Подняв головы, Кожевников и Сазонов оторопели. Перед ними действительно стоял долговязый худой фашист. Вот он судорожно вскинул винтовку и выстрелил. К счастью, пуля прошла мимо. Сазонов выхватил пистолет и тоже пальнул в немца. Дико заорав, тот упал на землю, но тут же перезарядил винтовку. Кожевников привстал, чтобы добить его, однако сам попал на мушку. Два выстрела прогремели почти одновременно. Фашист был убит. Но посланная им перед смертью пуля угодила Кожевникову в голову. Юра упал. [218]

Сазонов и Мельников бросились к нему.

— Командир! Командир! — наперебой звали они, приподняв его голову. Но Кожевников был уже мертв. По его бледному, безжизненному лицу скатилась на траву струйка крови.

— Василий, сейчас сюда прибегут немцы, — скороговоркой выпалил Сазонов. — Вдвоем нам не удастся от них уйти. Ползи к болоту, а я задержу их здесь.

Мельников не хотел было уходить. Но чем он может помочь другу, если из-за контузии и ранения в руку не в состоянии даже держать пистолет. Он станет только обузой стрелку-радисту. Скрепя сердце, штурман пополз к болоту и вскоре скрылся в зарослях. Прошло несколько минут, и он услышал позади автоматную стрельбу. А потом буквально рядом пробежало несколько вражеских солдат. Мельников замер в траве, еще плотнее прижавшись к земле. Так он пролежал весь день.

Грустные мысли одолевали его в эти тревожные и томительные часы. Он лишился верного друга, прекрасного летчика командира Юрия Кожевникова. Осталась неизвестной и судьба другого боевого товарища Николая Сазонова. Что станет с ним самим, штурман тоже не знал. Но хотя силы у него с каждой минутой иссякали, он по-прежнему был полон твердой решимости бороться до конца. Мельников невольно вспомнил свою клятву, которую давал при вступлении в партию. «Даю слово, — писал он в заявлении, — что с врагом буду биться беспощадно, до последней капли крови...»

Дождавшись темноты, штурман встал и, соблюдая осторожность, вернулся к тому месту, где утром расстался с друзьями. Тела Кожевникова там не оказалось. Его, видимо, забрали немцы. На холмике Мельников нащупал лишь слипшуюся от засохшей крови траву. Простившись с этим священным местом, Василий направился на восток. Он не столько шел, сколько переползал от куста к кусту, от воронки к воронке. Нестерпимо ныли раны, мучил голод, а он все продолжал ползти.

Но вот наступило утро, двигаться стало опасно, и Мельников залег в воронке. Едва он начал дремать, как до слуха его долетела родная русская речь. Он открыл глаза и увидел двух телефонистов, которые, перекидываясь шутками, тянули провод. «Кто они? — насторожился штурман. — Может быть, военнопленные?» В утреннем [219] сумраке было трудно различить форму, и Василий решил подождать. Когда стало совсем светло, он вылез из воронки и увидел перед собой хутор. Оттуда прямо на него шла пожилая женщина. Когда она приблизилась, штурман остановил ее и осторожно спросил:

— Далеко здесь воинская часть?

— В нашем хуторе есть солдаты.

— Чьи?

— Русские.

Ее ответ словно вдохнул свежие силы в ослабевшего Мельникова. Русские! Значит, линия фронта уже позади, и он теперь дома. Превозмогая боль, Василий встал и медленно зашагал к хутору.

А дальше все происходило как во сне. В медсанбате Мельников нежданно-негаданно встретил Сазонова. Оказывается, и он сумел перейти линию фронта на этом участке. Измученные, но счастливые, друзья обнялись, на глазах у обоих выступили слезы. Семь дней они шли к своим, как по острию бритвы!

— Как же ты добрался? — спросил Василий, освобождаясь из объятий Сазонова. И вот что он услышал от стрелка-радиста.

Когда Мельников отполз, Сазонов набил обоймы обоих пистолетов патронами и, поцеловав в холодный лоб мертвого командира, скрылся в густой чаще. Буквально через несколько минут там, где лежали два трупа: советского летчика и немецкого солдата, появились фашисты. Они обстреляли окружающие кусты из автоматов и удалились. Видимо, решили, что здесь встретились только два человека, которые одновременными выстрелами убили друг друга.

Сазонов уходил все дальше от опасного места. Но вот лес кончился, и впереди оказалась открытая местность. Метрах в двухстах проходила дорога, а за ней стоял одинокий домик. Стрелок-радист быстро зашагал к нему. Во дворе он встретил мужчину и подростка. В это время на дороге появилась группа немецких солдат. Мужчина, видимо, сразу сообразил, в чем дело, взял Сазонова под руку и отвел за угол дома.

— Скорее переодевайся, — сказал он, — и выходи на огород работать. Если подойдут немцы, скажу, что ты мой батрак. [220]

Паренек мигом принес потрепанные брюки и старую фуфайку. Сазонов почему-то сразу поверил в искренность этих литовцев. Переодевшись, он взял корзину, лопату и начал копать картошку. Худой, бородатый, в потрепанной одежонке, стрелок-радист выглядел настоящим стариком. Поэтому и не обратили на него внимания проходившие мимо немцы.

Потом Сазонову дали поесть и предложили отдохнуть в сарае. Сначала он, опасаясь предательства, заколебался. Но потом отбросил сомнения. Сазонов рассудил так: если бы хозяин захотел его выдать, он сделал бы это сразу, чтобы не навлечь на себя подозрений. Но литовец не сделал этого, значит — верный товарищ.

Трудно сказать, сколько часов проспал Николай. Разбудил его шум мотоцикла во дворе. Затем он услышал разговор на немецком языке. Хозяин дома о чем-то упрашивал оккупанта. Внезапно дверь сарая отворилась, и кто-то начал ворошить сено. Сазонов замер, крепко сжимая холодную рукоятку пистолета. «Если немцы меня обнаружат, буду стрелять, — решил Николай. — Их тут не более двух». Шорох сена вскоре утих, и дверь затворилась. «Пронесло», — подумал Сазонов, облегченно вздохнув.

Вскоре литовец принес стрелку-радисту еду и сказал, что ему больше нельзя здесь оставаться. Немцы вот-вот должны приехать за сеном.

Наспех поев, Сазонов вышел во двор. Ночь стояла тихая, в небе мерцали неяркие звезды. Поблагодарив хозяина за помощь и заботу, Николай расспросил, как ему лучше идти, и тронулся в путь. Всю ночь он шагал по болоту, пробираясь через камыши и заросли. На рассвете, усталый и до нитки промокший, Сазонов сгреб под куст опавшую листву и прилег отдохнуть. Когда проснулся, был уже день. Впереди лежала поляна, а за ней начинался лес. Но он был таким редким, что Николай не решился в него входить. Там могли быть фашисты.

. Около двух часов Сазонов лежал в кустарнике, обдумывая, как лучше выйти из создавшегося положения. Солнце поднялось уже высоко. Внимательно прислушиваясь к различным звукам и шорохам, он вдруг уловил доносившийся издалека знакомый мотив. Сначала он слышался очень слабо, потом, видимо подгоняемый попутным ветром, стал звучать все сильнее. «Боже мой! — встрепенулся Николай. — Да это же «катюша»! Это же свои!» [221]

Он вскочил и, прихрамывая, побежал навстречу песне.

— Руки вверх! — остановил его резкий окрик из-за кустов. Перед Сазоновым, словно из-под земли, выросли два солдата с автоматами наперевес. На пилотках у них сверкнули звездочки.

— Братцы! — воскликнул Николай.

— Руки вверх! — послышался в ответ все такой же строгий голос.

Сазонов нехотя поднял над головой грязные ладони и обиженно обронил:

— Свой я, понимаете?

— Там разберемся.

Внешний вид у Сазонова был действительно настораживающе подозрительным. Рваные штаны и рубаха пришлись ему не по росту. Борода отросла, как у старика.

Солдаты быстро обыскали стрелка-радиста, разоружили и повели в штаб. После непродолжительного допроса его направили в медсанбат. Там он и встретился с Мельниковым.

В медсанбате друзьям оказали первую медицинскую помощь.

Потом объявили:

— Поедете в госпиталь.

Как ни просили штурман и стрелок-радист отправить их в родной полк, врачи оставались неумолимыми. Друзей положили в лазарет. Но они не могли примириться с таким решением и ночью сбежали оттуда. Добравшись до ближайшей железнодорожной станции, беглецы .сели на попутный товарняк и вскоре прибыли в полк.

На рассвете, когда летчики еще спали, друзья перешагнули порог родного общежития.

— Ребята! Мельников и Сазонов вернулись!

Эта новость моментально облетела весь полк. Как по тревоге, сбежались люди. Они жали друзьям руки, обнимали их, целовали. Измученные и исхудавшие, Мельников и Сазонов на вопросы отвечали вяло, улыбаясь через силу. Им хотелось спать, только спать.

Больше месяца прошло с тех пор, как мы с Губановым, завершив лечение, вернулись в полк. А в летной столовой и в полковом штабе по-прежнему висели плакаты, посвященные подвигу экипажа гвардии капитана Ю. А. Кожевникова. Их специально не снимали со стен, чтобы молодые летчика запомнили героев своей части. [222]

А Мельников и Сазонов после лечения и отдыха возвратились в родной полк и продолжали воевать. Они совершили еще десятки боевых вылетов на пикирующем бомбардировщике.

Обновленная слава

Несмотря на осень, в Прибалтике удерживалась хорошая погода. Заправленные горючим и снаряженные бомбами самолеты стояли на бетонке в полной готовности, по команды на вылет почему-то не поступало. Было в этом что-то странное. Однако летчики, как ни в чем не бывало, сидели в сторонке — курили и балагурили.

— Садись, Ваня, чего стоишь? — дернул за рукав своего друга гвардии старший лейтенант А. П. Аносов.

Иван Шестаков молча курил. Сделав глубокую затяжку, он неторопливо отошел от беспокойного соседа. Обычно веселый и словоохотливый, сегодня Иван сторонился компании.

— У него фурункул вскочил, — выдал его тайну гвардии лейтенант С. М. Сухинин.

— А, вот оно что, — не унимался Аносов. — Значит, сидеть не можешь? Тогда ложись. Лежать лучше, чем сидеть.

Все захохотали. А Аносов вдруг достал из бокового кармана фотокарточку и начал ее рассматривать. Через плечо друга Степан Сухинин тоже взглянул на фото, на котором была молодая девушка в белом платье, с веселыми чуть озорными глазами.

— Красивая. Сколько же ей лет? Как величать?

Все потянулись к Аносову.

— Женей звать. Двадцать лет, — ответил Александр.

— А ты уверен в этом?

— Чудак, с третьего класса знаком.

— А девчонки со второго класса начинают скрывать свой возраст.

Аносов сразу же убрал фотографию в карман. Мы знали, что до войны Саша жил в Ставрополе. Там и осталась его Женя. От нее часто приходили письма, теплые и ласковые, с искренними заверениями, что ждет и верит.

— Такая погода, а не летаем. Ну чего мы ждем? — сказал Аносов, чтобы переменить тему разговора.

— А сам ты не догадываешься? Ждем, пока у Ивана Шестакова фурункул пройдет, — сострил Сухинин. [223]

Все засмеялись.

— Ты лучше расскажи, как тебя на курорт посылали, — вступил в разговор наконец Шестаков.

Сухинин на вечерах самодеятельности частенько выступал с юмористическими рассказами на украинском языке. Все, кто сидел в зале, животы надрывали от смеха.

— Расскажи, Степан. Не ломайся, — начали просить ребята.

Сухинин готов был уже начать свой рассказ, как внезапно, словно из-под земли, появился командир эскадрильи гвардии капитан К. С. Усенко.

— Есть новость. Кончай баланду травить, — сказал он, нарочито подбирая морские выражения. — Всем приготовиться к отъезду в кубрик. Машины сейчас подойдут.

— Почему в кубрик? Зачем? — посыпались вопросы.

— Меня ни о чем не спрашивайте. Все узнаете потом.

Непривычно было ехать днем по городку. Обычно мы проезжали его поздно вечером или рано утром, но всегда в темное время. Сейчас же сияло яркое солнце, придавая этой поездке праздничность и какую-то таинственность.

— Что бы это могло значить? — рассуждал Аносов.

— Что бы там ни значило, а я, как приеду, сразу спать завалюсь, — объявил Степан Сухинин.

— Что ты, спать. Свадьбу будем играть, — пошутил Шестаков. — К Аносову Женя приехала.

— Болтун ты, Иван, — обиженно буркнул Аносов.

— «Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы...» — громко запел Сухинин.

Завернув во двор общежития, автомашины остановились.

— Забрать туалетные принадлежности и через десять минут снова быть в машинах, — объявил Усенко, выйдя из кабины.

— Вот и поспал, — проворчал Сухинин.

К этому времени войска Ленинградского фронта, наступающие по эстонской земле при поддержке Краснознаменного Балтийского флота, подошли к Таллину. Для эвакуации своих войск фашисты стянули в эту базу все имеющиеся у них корабли.

Гвардии полковник В. И. Раков выполнял какое-то специальное задание. Поэтому вместо него в штаб дивизии явился командир эскадрильи К. С. Усенко. [224]

— Вы возглавите полк, — сказал ему комдив. — Надо скрытно перелететь поближе к цели и оттуда нанести внезапный удар по вражеским кораблям в порту Таллия. С вами будут взаимодействовать штурмовики. Время выхода на цель необходимо выдержать с точностью до минуты. На жилые кварталы города бомбы не бросать.

Истребителям, как всегда, поставили задачу — прикрыть пикировщиков и штурмовиков. Усенко тут же высказал сомнение:

— А хватит ли у штурмовиков горючего для полета на такой радиус — почти на триста километров?

— Они пойдут с подвесными баками, — пояснил комдив.

Оказывается, каждый самолет Ил-2 был в срочном порядке оборудован двумя подвесными баками по триста пятьдесят литров каждый. После выработки горючего они сбрасывались в полете. Бомбовая нагрузка при дополнительном запасе бензина уменьшалась до четырех РС-82 и двух ФАБ-100 или одной ФАБ-250. Такого вооружения штурмовику было вполне достаточно для того, чтобы отправить на дно транспорт или небольшой корабль.

Гвардии капитану Усенко приходилось и раньше взаимодействовать с силами». Правда, тогда он бомбил другие, хотя и соседние цели. Теперь тем и другим предстояло бить только по кораблям и важно было не помешать друг другу.

Получив карты нового района, штурманы проложили маршрут полета и выполнили необходимые расчеты. Техники сняли с самолетов бомбы и по самую пробку долили все бензобаки горючим.

Перелет пикировщиков и истребителей прикрытия осуществлялся поэскадрильно. Технический состав и самое необходимое оборудование были переброшены на оперативный аэродром транспортными самолетами Ли-2. Совершив пятисоткилометровый маневр, двадцать три экипажа Пе-2, возглавляемые гвардии капитаном К. С. Усенко, и тридцать самолетов Як-9 под командованием гвардии подполковника А. А. Мироненко сосредоточились на новом аэродроме.

Вскоре все было полностью готово к боевому вылету. Задерживала только погода. В районе Таллина стояла десятибалльная облачность при высоте шестьсот метров, а [225] видимость не превышала полкилометра. Усенко нервничал: транспорты с вражескими войсками и техникой могли уйти из порта. Через каждый час он посылал в район цели воздушного разведчика, пока не получил наконец донесение об улучшении погоды.

Пикировщики, прикрываемые истребителями, вылетали на задание группами. Головную из них возглавлял Усенко. А с соседнего аэродрома к Таллину направились штурмовики Героя Советского Союза Н. Г. Степаняна и гвардии капитана Морозова. «Пешки» и «илы» шли к цели своими маршрутами на разных высотах.

Полет предстоял дальний. Медленно тянулось время. Под крылом проплывали заливы: Нарвский, Кунда, Харалахт. Не так давно здесь от ударов пикировщиков пошли на дно десятки гитлеровских кораблей. Теперь эти водные просторы бороздили советские корабли.

Показался Таллин. Ведущий заметил взрывы снарядов и мин, очаги пожаров. В городе шли уличные бои. Флагштурман гвардии старший лейтенант Е. И. Кабанов насчитал в порту восемнадцать транспортов и около двадцати боевых кораблей.

— Батюшки, сколько их! — не сдержался он от восклицания. — Вовремя подоспели!

Начали бить вражеские зенитки. Маневрируя, Усенко вначале как бы отвел группу в сторону, а затем энергично развернулся и лег на боевой курс. За ним последовали еще две девятки.

В торговой гавани шла спешная погрузка вражеских войск и техники. Медленно разворачиваясь, четыре уже нагруженных транспорта пытались выйти из порта. Усенко решил ударить именно по этим кораблям. Зенитный огонь все время усиливался. В небе рвались десятки снарядов, но меткость их била невелика. Чувствовалось, что в Таллине фашисты держатся неуверенно, больше думают об отходе, чем о сопротивлении.

Наши авиаторы действовали уверенно и расчетливо. Штурман Кабанов спокойно наводил самолет на цель. В поле зрения он видел ползущий точно по курсовой черте немецкий транспорт. До пикирования оставались считанные секунды.

— Маленькие! Идите вниз, прикройте выход, — передал Усенко по радио истребителям. [226]

Шестерка «яков» устремилась вниз. Остальные прикрывали Пе-2 на боевом курсе. Штурман подал сигнал на переход в пике. Описав дугу, самолет, словно гигантская птица, устремился к кораблю. Тот, чтобы уклониться от удара, начал разворачиваться в сторону. Усенко заметил его маневр и доворотом машины снова наложил перекрестье прицела на центр цели. Огромный неповоротливый транспорт быстро надвигался, увеличиваясь в размерах. «Пора!» — почувствовал Усенко и нажал кнопку бомбосбрасывателя. В тот же миг оторвались бомбы и у ведомых самолетов. Секунда... другая — и транспорт окутали клубы белого дыма. Опустив корму, он медленно начал погружаться в воду.

Десятки мощных взрывов один за другим вздымались в Таллинском порту. Это сбрасывали бомбы вторая и третья девятки. Они тоже потопили крупный вражеский транспорт. Появившиеся в небе «фокке-вульфы» не смогли прорваться к пикировщикам. Им преградили путь вездесущие «яки».

После «Петляковых» над портом появились две группы «илов». Зная, что наши штурмовики базируются на отдаленных аэродромах, гитлеровцы никак не ожидали их появления над Таллином. А «илы», сбросив .подвесные баки, ринулись в атаку. Пикируя с малых высот, они обрушили на фашистов лавину реактивных снарядов и фугасных бомб, ливень свинца из пулеметов и пушек. Снова в порту поднялись фонтаны взрывов и водяные столбы. Ответный огонь вражеских зениток не остановил натиск «крылатых танков». Еще один крупный и более десятка малых транспортов пошли ко дну. Три девятки пикировщиков и две группы штурмовиков превратили Таллинский порт в кладбище неприятельских кораблей.

В четком боевом строю возвращались «Петляковы» домой. Гвардии капитан К. С. Усенко передал по радио: «Задание выполнено. Потерь нет». После посадки, пока ведущий докладывал в штабе о результатах удара, летчики непринужденно обменивались мнениями.

— Хорошо поработали! — восхищался Иван Шестаков. — Пусть помнят, гады, балтийских пикировщиков.

— Слышите, как раскудахтался? — усмехнулся Степан Сухинин, не терпевший даже малейшего бахвальства. — После Либавы, помнится, ты не очень-то шумел. [227]

— Так то ж была Либава, — весело отозвался Иван. — По таким транспортам-великанам просто невозможно промахнуться.

— Да... — заключил довольный Сухинин, — драпают оккупанты с советской земли. Аж пятки сверкают...

Возвратился Усенко. Встретивший его инженер полка доложил, что повреждения у самолетов небольшие и через час три девятки будут готовы к повторному вылету.

— Не торопитесь. Приказано ждать особого распоряжения и без команды не вылетать, — сказал гвардии капитан Усенко. — В городе идут уличные бои, скоро он будет в наших руках.

К исходу 22 сентября 1944 года Таллин был полностью очищен от немецко-фашистских оккупантов. Лететь туда больше не понадобилось. В полк поступило распоряжение возвратиться на спой постоянный аэродром.

В донесении о выполнении боевого задания отмечались не только высокие результаты бомбовых ударов по Таллинской базе. Указывалось также, что полк в короткие сроки успешно совершил пятисоткилометровый маневр и исключительно четко взаимодействовал со штурмовиками. Во всем этом заслуга была гвардии капитана К. С. Усенко.

Аэродром встретил летчиков моросящим дождем. Не радовала погода и в последующие дни. Но боевая работа не прекращалась. Малейшие прояснения на небе использовались для вылета, для поддержки своих наземных частей.

Развивая наступление, наши войска 9 сентября 1944 года вышли на побережье Балтийского моря между Либавой и Мемелем (ныне Лиепая и Клайпеда). Через порт Мемель поспешно эвакуировались остатки потрепанных вражеских дивизий. Порой там скапливалось до двадцати транспортов и боевых кораблей. Улицы небольшого городка были до отказа забиты гитлеровскими солдатами и боевой техникой.

Во второй половине дня погода несколько улучшилась и пикировщики отправились на задание. Полковую колонну снова возглавил командир эскадрильи гвардии капитан Усенко.

Мемель находился в прифронтовой полосе и поэтому сильно прикрывался с воздуха. Кроме зенитных батарей порта там находилось большое количество фронтовых [228] средств ПВО, над городом постоянно патрулировали немецкие истребители.

Усенко не стал зря рисковать. Район цели он вместе со штурманом изучил самым тщательным образом. Ему было известно, где находятся вражеские аэродромы и прикрывающие их зенитки, где разместились посты наблюдения и оповещения. При полете к цели командир умело использовал рельеф местности, озера и береговую черту. Он вывел полк на Мемель со стороны моря, а затем, выполняя противозенитные маневры, устремился к кораблям. Противник встретил пикировщиков сильным артиллерийским и пулеметным огнем. В воздухе появились его истребители. Но на головы фашистов уже полетели десятки фугасных бомб. Один транспорт водоизмещением не менее восьми тысяч тонн и плавучий док затонули. Второй крупный корабль был подожжен. Вражеские зенитчики начали бить с еще большей яростью. Три наших самолета, подбитые почти одновременно, начали снижаться. Однако летчики Щеткин, Сухов, Липчанский не потеряли самообладания. Гвардии лейтенант А. Г. Щеткин уже прошел суровую школу войны, научился действовать смело, умно и расчетливо. Капитан И. И. Сухов и лейтенант Н. П. Липчанский недавно в полку. Они прибыли из училища на стажировку, боевого опыта еще не имели, но, проработав долгое время инструкторами в училище, обладали высоким летным мастерством. Прикрываемые огнем других экипажей, все трое перетянули через линию фронта и благополучно приземлились на своей территории.

Через несколько дней пришла радостная весть: нашему полку присвоено наименование «Таллинский». Командование ВМФ высоко оценило действия пикировщиков при разгроме транспортов в Таллине, а также при уничтожении вражеских конвоев на выходе из других портов Эстонии. Были, несомненно, учтены и заслуги наших летчиков при обороне Таллина в тяжелом 1941 году.

В поздравительной телеграмме на имя командира полка дважды Героя Советского Союза В. И. Ракова Военный совет Краснознаменного Балтийского флота указывал:

«...Тогда в условиях численного превосходства немецкой авиации, действуя без истребительного прикрытия на самолетах СБ и АР-2 при защите передовой базы Таллин, ваш полк вместе с легендарными защитниками полуострова [229] Ханко храбро сражался с врагом, рвавшимся со стороны моря к Таллину. И вот теперь гвардейцы-пикировщики, показывая образцы геройства и мастерства, приумножили боевую славу балтийской авиации. Они не забыли мудрую народную пословицу о том, что старая слава новую любиг».

...Короткими и ненастными стали дни поздней осени. Низкие серые тучи то и дело обдавали землю холодным, мелким дождем. Рассвет с сумерками встречался в полдень. Мокли на аэродроме поникшие самолеты, плакали по солнцу оконные стекла.

Собравшись в тесном аэродромном домике, мы ждали, когда хоть немного прояснится небо. Но синоптики не обещали скорого улучшения погоды. Полетов не предвиделось, и мы затосковали. Бездействие утомляло больше, чем напряженная боевая работа.

Дверь отворилась, и на пороге появился гвардии майор Т. Т. Савичев. Пожимая каждому руку, он загадочно улыбался.

— Что-нибудь скрываете от нас, товарищ замполит? Получили новости с фронта? — встретили его вопросами ребята.

— Есть новости и на фронте, и у нас в полку, — с хитринкой ответил Савичев. — Троим нашим товарищам присвоено звание Героя Советского Союза. Среди них и ваш командир — Константин Усенко.

Все зашумели, поздравляя комэска. Гвардии капитан К. С. Усенко растерялся от неожиданности. Он покраснел и ничего не мог сказать, только благодарил за поздравления.

Героями Советского Союза стали также командир третьей эскадрильи гвардии капитан Н. Д. Колесников и его штурман гвардии старший лейтенант М. А. Суханов.

К тому времени счет боевых вылетов Константина Усенко перевалил далеко за сотню. Среди летчиков он держал первенство в полку. Неустрашимым пикировщиком называли его друзья. Бить врага Константин Степанович начал с первого дня войны. Он служил тогда в армейской авиации. Уже в августе 1941 года Усенко проявил храбрость и летное мастерство. В составе восьмерки СБ он вылетел на бомбометание немецкой танковой колонны, обнаруженной в районе города Ярцево. Над линией фронта самолеты были обстреляны зенитным огнем. На машине [230] Усенко снарядом заклинило правый мотор. Летчик выключил его и, удерживаясь в строю, продолжал идти к цели. Постепенно он стал отставать. В это время группу атаковали «мессершмитты». Константин видел это. Однако не свернул с маршрута. Отыскав танковую колонну, он сбросил на нее все свои бомбы.

Только тут фашисты заметили одинокий советский самолет. Как шакалы, набросились они на него. Летчик мастерски маневрировал на одном моторе, а его экипаж мужественно отражал атаки «мессеров» и даже сбил одного из них. Но и машина Усенко получила множество пробоин. Потом загорелся правый мотор, правда, тот же самый, который уже был подбит. Бомбардировщик продолжал тянуть к линии фронта, но пламя, охватившее фюзеляж, подбиралось уже к кабине.

Усенко дал команду экипажу покинуть самолет. Стрелок-радист выпрыгнул с парашютом, а штурман не смог: заклинило выходной люк. Кабина наполнилась дымом. Летчик зажал штурвал между ног и рванул рычаг двумя руками. Верхний фонарь открылся. Дышать стало легче, но пламя еще сильней потянулось к кабине. Огонь обжигал лицо и руки. Превозмогая боль, летчик на последних метрах высоты перетянул линию фронта. Под крылом мелькнула река, на берегу показалась поляна. Машина ударилась о землю, проползла несколько метров на фюзеляже и остановилась. Усенко открыл глаза — кругом бушевало пламя. Опираясь руками о раскаленный металл, он с трудом вылез из кабины. Загорелась одежда и шлемофон. Тогда летчик упал на землю и начал сбивать пламя. Подбежавшие солдаты помогли ему. Встав на ноги, Усенко не смог сделать и двух шагов самостоятельно. Плохо различал он и лица окружавших его людей. От сильных ожогов летчик ослеп.

Штурману тоже удалось выбраться из горящего самолета. Вместе с летчиком его отправили в госпиталь.

Свыше двух месяцев врачи боролись с ожогами глаз Усенко и в конце концов восстановили ему зрение. После выздоровления летчик снова сел за штурвал самолета, но теперь уже пикирующего бомбардировщика Пе-2. Так он попал в наш полк морской авиации, защищавший блокадный Ленинград.

В те дни Константин Степанович получил письмо из Донбасса, освобожденного Красной Армией от гитлеровской [231] оккупации. Родственники сообщали, что в плену у немцев умерла его сестра, героически погиб в боях за Родину младший брат Николай. Тяжело переживал летчик это горе, но он не пал духом, а еще сильнее и злее стал громить ненавистного врага. За смелость и мужество, проявленные в боях под Ленинградом, его наградили двумя боевыми орденами.

Став командиром эскадрильи, гвардии старший лейтенант К. С. Усенко показал себя замечательным учителем и воспитателем. Выращенная им за предельно короткое время молодежь особенно хорошо показала себя в боях за Советскую Прибалтику. Все летчики эскадрильи были удостоены правительственных наград. И вот теперь командир эскадрильи гвардии капитан К. С. Усенко удостоен самой высокой почести — ему присвоено звание Героя Советского Союза.

Командир эскадрильи Н. Д. Колесников и его штурман М. А. Суханов прибыли на фронт весной 1943 года. Летали всегда вместе, без подмены. Они не ждали, когда их пошлют на боевое задание, сами рвались в грозное небо. Они бомбили вражеские батареи, топили корабли и подводные лодки, штурмовали автоколонны на дорогах, разрушали мосты. Нередко друзья шли на смертельный риск. А на это способен не каждый. Тут нужны и железная воля и ювелирное мастерство. Об экипаже Колесникова кое-кто говорил в полку: «Везет ребятам — счастливчики». Да, они действительно были везучими. Только везение это доставалось отнюдь не по воле волшебника. Оно добывалось упорным трудом, настойчивой учебой, постоянной собранностью.

5 ноября 1944 года для Суханова стало особенно памятным. Звание Героя Советского Союза ему присвоили в день рождения.

Вечером мы собрались в столовой, чтобы отметить большой праздник в жизни и боевой деятельности друзей.

Поздравляя Героев, заместитель командира полка по политчасти гвардии майор Т. Т. Савичев сказал:

— Коммунистическая партия и Советское правительство высоко оценили ваш ратный труд. Но враг еще не разбит. Родина ждет от вас новых подвигов. [232]

Несколько недель подряд летали мы на Либаву, не пропуская ни одного погожего дня. Противник всячески старался защитить с воздуха свой порт, через который снабжалась его группировка, насчитывающая 31 дивизию. Либаву прикрывали большие силы вражеской авиации и множество зенитных установок. Поэтому летать туда было очень нелегко.

Наше командование решило перейти к массированному использованию авиации на данном участке фронта. В налетах под названием «Артур» стали участвовать не только пикировщики, но также штурмовики, торпедоносцы и истребители. Нередко бомбоштурмовые удары наносились семью полками флотской авиации. Это очень внушительная сила. И противник сразу ее почувствовал.

14 декабря, например, только в результате одного налета в порту было потоплено шесть вражеских транспортов общим водоизмещением тридцать две тысячи тонн и при отражении атак фашистских истребителей наши летчики сбили один ФВ-190.

В тот день мы тоже понесли большую утрату. Погиб командир взаимодействовавшего с нами 8-го штурмового авиаполка Герой Советского Союза подполковник Н. Г. Степанян. Мы знали, как отважно и дерзко воевал Нельсон Георгиевич. Он лично потопил тридцать вражеских кораблей. Летал над морем в шторм и в бурю. Не зря боевые друзья прозвали его буревестником Балтики. В марте 1945 года Степанян был посмертно награжден второй медалью «Золотая Звезда».

* * *

Наступил самый короткий день года — 22 декабря. Небо нежданно очистилось, и на припорошенную снежком землю косо заструились лучи солнца. Летчики сразу повеселели: будет работа.

И они не ошиблись. Вскоре. командиров эскадрилий вызвали в штаб дивизии для получения задания. Поскольку Усенко был болен и лежал в лазарете, то пришлось вместо него ехать мне. В штабе кроме командиров эскадрилий нашего полка А. И. Барского и Н. Д. Колесникова я увидел ведущих групп истребителей прикрытия капитана И. И. Голосова, старшего лейтенанта Е. Сусанина и лейтенанта Присяжнюка.

Командир дивизии полковник М. А. Курочкин поставил [233] перед нами задачу, которая оказалась довольно обычной — во взаимодействии с тромачтовиками и штурмовиками уничтожить транспорты противника в Либаве. Только для меня этот полет явился особенным — я был назначен ведущим всей группы. Раньше мне приходилось водить лишь девятку.

Курочкин предупредил меня:

— С вами полетят опытный штурман Герой Советского Союза Кабанов и флагманский стрелок-радист гвардии старший лейтенант Костромцов. Помощники надежные. Постарайтесь как можно лучше выполнить боевое задание и людей берегите.

«Почему именно мне поручают вести полк? — раздумывал я, возвращаясь домой. — Ведь у нас есть более опытные командиры». Но вскоре понял, что главная роль в предстоящем полете отводилась штурману. Именно он должен был обеспечить четкое взаимодействие пикировщиков, штурмовиков и топмачтовиков. Время и направление захода на цель каждой из трех групп разнотипных самолетов требовалось выдержать с большой точностью. У нас в полку это мог лучше всех сделать Евгений Кабанов.

— Значит, летим вместе, — сказал я ему, встретившись на КП.

— Точно, вместе, — с улыбкой отозвался Евгений, на секунду оторвав взгляд от полетной карты. Он готовил необходимые расчеты, ловко орудуя навигационной линейкой, ветрочетом и другими штурманскими принадлежностями.

В эскадрильях в это время шла кропотливая подготовка к вылету. Истосковавшись по хорошей погоде, ребята все делали с подъемом и огоньком.

Точно в условленное время с командного пункта полка поступила команда о запуске. Аэродром наполнился грохотом моторов. К старту со всех сторон рулили самолеты.

И вот мы в воздухе. В строю три эскадрильи пикировщиков, сопровождаемые «яками». Слева от меня — девятка Барского, справа — Колесникова. Штурмовики и топмачтовики идут к цели своими маршрутами.

Пролетая над Шяуляем, я вспомнил о своем стрелке-радисте В. А. Романове. Его похоронили здесь три месяца тому назад, когда я перетянул подбитый самолет через [234] линию фронта и сел на вынужденную. Казалось просто невероятным, что его уже нет и не будет рядом со мной. Сегодня мы летели по тому же маршруту, что и тогда в сентябре. И местность под крылом, кажется, ничуть не изменилась: те же озера, леса, поля и дороги. Местами появились лишь белые островки только что выпавшего снега...

Над Либавой зенитная артиллерия противника встретила нас редкими выстрелами. Город окутан был дымом и пылью. Это наши штурмовики, пришедшие сюда на две минуты раньше, так изрядно потрепали противовоздушную оборону гитлеровцев. Некоторым зениткам они не позволили сделать ни одного выстрела.

Было решено главный удар нанести по торговой гавани, где скопилось наибольшее количество неприятельских транспортов. Помня приказ комдива, я старался как можно компактнее вывести группу на цель. Когда самолеты легли на боевой курс, зенитный огонь усилился. «Видимо, штурмовики отработали и ушли», — невольно подумал я.

Тридцать — сорок секунд предельного напряжения экипажа. Мне нужно как можно точнее выдержать режим полета, а штурману — прицелиться. Ведь «пешка» проходит над самой целью. Именно в эти секунды вражеские зенитки бьют наиболее прицельно. Снаряды рвутся совсем рядом, так и подмывает отвернуть самолет куда-либо в сторону. Но я как бы цементирую нервы и подавляю в себе инстинкт самозащиты.

— Так держать! — слышу команду Кабанова.

«И чего он так долго возится?» — проносится в голове мысль. А зенитки бьют все сильней, самолет то и дело вздрагивает от разрывов.

— Пошел! — доносится громкий голос штурмана. Девятки пикировали, каждая на свою цель. Часть бомб упала на пристань, остальные накрыли большой транспорт.

Через минуту над портом появилась восьмерка топмачтовиков. Выскочив со стороны моря, они вихрем промчались на бреющем и внезапно ударили по транспортам, стоявшим в аванпорту. В небо взметнулись три огромных взрыва. Три фашистских корабля вскоре затонули.

— Командир, в группе Барского нет одного самолета, — доложил Кабанов, когда мы вышли из зоны огня. [235]

«Опять потеря. Кого же теперь не стало?» — спрашивал я себя. Это станет известно только на аэродроме.

После посадки я увидел группу летчиков, окруживших гвардии лейтенанта И. А. Шестакова, который о чем-то оживленно рассказывал.

Увидев меня, он весело воскликнул:

— Здорово мы рубанули их, товарищ гвардии капитан. Оказывается, не так уж страшен черт, как его малюют!

— Хорошо, что ты еще раз убедился в этом, — похвалил я летчика.

— Идем докладывать на КП, — позвал меня Кабанов.

Полет был выполнен успешно. Мы подожгли портовый склад, разрушили причальные сооружения, потопили большой транспорт, на котором находилось около тысячи вражеских солдат и офицеров.

Но даже такие результаты не очень радовали. С задания не вернулся экипаж гвардии старшего лейтенанта Ф. Н. Меняйлова. Он состоял из смелых, опытных и закаленных воинов. Заместителю комэска Ф. Н. Меняйлову, его штурману С. К. Лисову и стрелку-радисту П. Ф. Симоненко не раз приходилось попадать в сложные переплеты, и всегда они находили правильный выход.

Во время январских боев под Ленинградом самолет Меняйлова противник поджег над целью. Летчик посадил горящую машину в тылу врага и через четыре дня привел невредимый экипаж в родной полк. В июле самолет Меняйлова, подбитый над Коткой зенитным снарядом, внезапно свалился в штопор. Положение казалось безнадежным, но летчик почти у самой земли вырвал полуразрушенную «пешку» из штопора. Больше того, он дотянул ее до острова и посадил на аэродром.

И теперь мы надеялись, что Меняйлов со своими друзьями обязательно вернется. Но наши надежды не оправдались. [236]

Дальше