Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Летающий танк

Много лет спустя я узнала, что Дронов самолет мой действительно восстановил, сдал его инженеру эскадрильи, а сам добился перевода в другую часть и до конца войны был механиком на истребителе Ла-5.

А я с Потаниным тогда все-таки укатила в город Сальяны в УТАП (учебно-тренировочный авиационный полк). И вот первое препятствие на пути к боевой машине.

- Значит, штурмовиком? - Это командир полка. - А знаете ли вы, что за адская работа - штурмовать? Ни одна женщина еще не воевала на штурмовике. Две пушки, два пулемета, две батареи реактивных снарядов, бомбы различных назначений - вот вооружение "ила". Поверьте моему опыту, не каждому даже хорошему летчику подвластна такая машина! Не всякий способен, управляя "летающим танком", одновременно ориентироваться в боевой обстановке на бреющем полете, бомбить, стрелять из пушек и пулеметов, выпускать

реактивные снаряды по быстро мелькающим целям, вести групповой воздушный бой, принимать и передавать по радио команды. Подумайте! - урезонивал он.

- Думала уже. Все понимаю, - отвечала я кратко, но решительно.

- Не приведи бог, какая упрямая! Тогда делайте, как разумеете! - И командир учебного полка отступился.

Самолетов в УТАПе было много, но все устаревшие. Мы летали на УТ-2, УТИ-4, И-16, СУ-2. Штурмовика Ил-2, о неподвластности которого говорил командир полка, не было и в помине. А мне и моим новым товарищам хотелось освоить именно штурмовик.

С азартом взялась я за изучение новой, кроме УТ-2 для меня, техники. Научилась управлять истребителем и вести "бой". Уверенно поднимала в воздух легкий бомбардировщик СУ-2.

Этот самолет осваивала я с особым усердием: узнала, что у него скорости отрыва от земли и посадки почти такие же, как и у "ила".

Тренировочные полеты были каждый день. Питание в столовой, мягко говоря, было "жидковатое", и мы в свободное время устремлялись на реку Куру ловить миног. Мне они казались змеями и есть их я не могла. Но однажды после полетов вылезла из истребителя И-16 ("ишачка"), голова у меня закружилась от истощения и я упала. После этого случая есть стала все, в том числе и жареных миног.

Как-то я прослышала, что к нам в УТАП приехал начальник политотдела 230-й штурмовой авиадивизии полковник Тупанов - для отбора летчиков в боевые полки. Ну, думаю, двум смертям не бывать, одной не миновать - и бегом к штабу. У первого встречного спрашивают:

- Где Тупанов? - Мне в ответ только пожимают плечами. Наконец, я остановила коренастого мужчину в летнем комбинезоне и форменной авиационной фуражке и опять спрашиваю : - Не знаете ли, где тут полковник Тупанов с фронта? Незнакомец внимательно посмотрел на меня, разглаживая сборки комбинезона под офицерским ремнем.

- А зачем, собственно, он вам?

- Вот встречусь с ним, тогда и скажу.

- Допустим, я Тупанов.

- Вы? - Я испугалась своего дерзкого тона. Вот ведь какую оплошность допустила. Но отступать было некуда. Тем более и полковник повторил:

- Так, что же вы, все-таки, хотели мне сказать?

- Моя фамилия Егорова, - начала я издалека. - Я окончила Херсонское авиационное училище, работала летчиком - инструктором, с начала войны на фронте летчиком в эскадрилье Булкина - может слыхали...

- Ну, а если короче?

- Можно и короче... Возьмите меня в дивизию!

Полковник, видимо, не ожидал такого поворота событий. Он еще раз пристально взглянул на меня: уж не шучу ли я... Но на моем лице не было и намека на веселость.

- Хорошо, Егорова. Приходите завтра на собеседование...

Утром около штаба полка собралось человек тридцать. Среди взволнованной толпы пилотов были и приглашенные, и добровольцы. Тупанов побеседовал с каждым - расспрашивал о полетах, доме, семье.

Когда подошла моя очередь и я вошла в кабинет, Тупанов, не ответив на мое приветствие, продолжал молчать и наконец: - А вы понимаете, о чем просите? Воевать на "летающем танке"! Две пушки, два пулемета, реактивные снаряды! А высоты бреющие? А пикирование? Не каждый мужчина выдерживает такое...

- Понимаю, - спокойно ответила я. - Ил-2, конечно, не дамский самолет. Но ведь и я не княжна, а метростроевка. Мои руки не слабее мужских... - И я вытянула вперед обе ладони. Но не на них посмотрел полковник. Он только сейчас заметил на моей груди орден Красного Знамени.

- За что получили награду?

- За розыск кавалерийских корпусов и выполнение других заданий штаба Южного фронта, - отчеканила я.

- Да-а, - протянул Тупанов. - В первый год войны такие награды давали нечасто... - И продолжил: - Вы, кажется, сказали, что до войны работали инструктором-летчиком?

- Да, работала в Калининском аэроклубе.

- Сколько же человек обучили летать?

- Сорок два...

Тупанов помолчал, а потом пошли вопросы о матери, о братьях. О братьях я сказал, что они все на фронте, а о том, что старший брат репрессирован я опять скрыла. Рассказала о сестре Зине она была в блокадном Ленинграде, - мастером на металлическом заводе.

Вопросы сыпались, как из рога изобилия, и я отвечала, все ниже опуская голову, готовая вот - вот расплакаться - теряя надежду на то, что буду воевать на штурмовике. Подумала даже, что Тупанов специально отвлекает меня от основной темы и, конечно, в конце беседы сделает вывод, мол, не подходите - женщины на штурмовиках не летают...

Но произошло совершенно неожиданное. Начальник политотдела авиадивизии улыбнулся мне, словно извиняясь, спросил:

- Утомил я вас своими расспросами? - а потом заключил: - Мы берем вас. Считайте, что вы уже летчик 805-го штурмового авиационного полка нашей 230-й штурмовой авиадивизии. Через три дня выезжаем. Будьте готовы.

До чего же я была счастлива! Выскочила на улицу и бросилась колесом на руках под дружный хохот товарищей (хорошо, что в брюках была...).

Перед отъездом сходила попрощаться с командиром учебно-тренировочного авиаполка. Он искренне поздравил меня с переходом в штурмовики, но, как бы между прочим, предложил:

- А ведь и к нам "илы» поступили. Получите комнату - все удобнее будет... К тому же и зенитки не стреляют. Оставайтесь.

- Нет!..

Не женщина - боевой пилот

Засветлело поездом на Дербент выехала к новому месту службы группа пилотов. Среди них сидела и я, первая женщина-летчица, получившая путевку на штурмовик... С детства мне везло на хороших людей. Где бы я ни училась, где бы ни работала, повсюду встречала верных друзей, добрых наставников. В ФЗУ ремеслу обучал меня старый мастер Губанов, перейти работать на самый ответственный участок, в тоннель, помог инженер Алиев-начальник смены. В аэроклубе учил прекрасный инструктор Мироевский. В трудную минуту жизни поддержали секретарь Ульяновского горкома комсомола, ленинградка Мария Борек, секретарь Смоленского обкома комсомола, комиссар Смоленского аэроклуба. В эскадрилью связи взял Листаревич... Да разве всех пересчитаешь, кто чуткостью своей, человеческой теплотой согревал мне душу, помогал осуществить мечту! И в штурмовом полку встретили меня с симпатией. Были, правда, и такие, особенно почему-то из технического состава, которые бурчали под нос: "К чему женщина в штурмовой авиации?» Но цикнул на них Петр Карев - штурман полка:

- Не женщина в полк пришла, а боевой пилот...

Но вот я в полку штурмовиков.

Батальонный комиссар Игнашов, заместитель командира полка по политической части, вызывал нас, вновь прибывших летчиков, на собеседование поочередно. Не знаю, о чем он говорил с моими товарищами, но меня удивил первым же своим вопросом:

- И зачем вам подвергать себя смертельной опасности?

- Сразу уж и смертельной? - недовольно буркнула я.

А Игнашев продолжал:

- Штурмовик - это слишком тяжело для женщины. Да и, учтите, потери наши великоваты. Скажу по секрету, в последних боях над поселком Гизель мы потеряли почти всех летчиков. Хотя самолет наш и бронированный, но пилотов на нем гибнет больше, чем на любом другом самолете. Подумайте хорошенько да возвращайтесь-ка обратно в учебно-тренировочный авиаполк. Там, я слышал, вас оставляли летчиком-инструктором. Штурмовик не подходит женщине.

- А что же подходит женщине на войне, товарищ комиссар? - с вызовом спросила я. - Санинструктором? Сверх сил напрягаясь, тащить с поля боя под огнем противника раненого. Или снайпером? Часами в любую погоду выслеживать из укрытия врагов, убивать их, самой гибнуть. Или, может, легче врачом? Принимать раненых, оперировать под бомбежкой и, видя страдание и смерть людей, страдать самой.

Игнашов хотел что-то сказать, но остановить меня было уже трудно.

- Видимо, легче быть заброшенной в стан врага с рацией? А может быть, для женщин сейчас легче у нас в тылу? Плавить металл, выращивать хлеб, а заодно растить детей, получать похоронки на мужа, отца, брата, сына, дочь?.. Мне кажется, товарищ батальонный комиссар, - уже тише заговорила я, - сейчас не время делать разницу между мужчиной и женщиной, пока не очистим нашу Родину от гитлеровцев...

Свое неожиданное выступление я закончила, и тогда Игнатов улыбнулся:

- Вот-вот, и у меня такая же сумасбродная дочь. Работала в тыловом госпитале врачом, так нет, ей обязательно нужно на фронт, на передовую. Сейчас где-то под Сталинградом... Писем давно нет - ни жене, ни мне. Особенно жена страдает. Одна осталась... А вы-то домой пишете? - спросил Игнашов, доставая из кармана какие-то таблетки.

Я только сейчас разглядела, какой он больной. Под глазами мешки, губы синие, лицо бледное, опухшее.

- Я пишу письма. Но сама из дому не получаю давно. Бывает порой очень грустно. Тогда я внушаю себе, что виновата полевая почта.

- В твои-то годы можно еще внушить себе и что-то приятное, - сказал Игнашов, впервые обращаясь ко мне на "ты". - Замужем?

- Нет, - односложно ответила, и вдруг у меня вырвалось, словно я, наконец, нашла, кому выговориться, кому поведать свое самое сокровенное: - Но я очень люблю одного человека, летчика. Он истребитель. Воюет где-то под Ленинградом. Перед войной мы хотели пожениться, только я все откладывала. То, говорила, надо закончить летное училище, то выпустить еще одну группу курсантов, а потом война...

Беседа с Игнашовым явно затягивалась, но расстались мы, как старые друзья.

- Приходи ко мне со всеми своими вопросами, радостью и горем. Будем все вместе решать, - как-то просто сказал он на прощание и протянул мне руку.

Путь полка

На изучение материальной части штурмовика и подготовку к экзамену у старшего инженера полка нам дали только двое суток. Сразу же и распределили всех вновь прибывших по эскадрильям. Меня и летчика Вахрамова - в третью.

Щупленький, небольшого росточка, Валя Вахрамов выглядел мальчиком. А когда мы узнали, что и лет-то ему всего лишь около девятнадцати - удивились: умудрился же паренек при таком-то росте еще и прибавить себе возраст, чтобы поступить в летное училище.

Когда мы добирались до аэродрома «Огни", Вахрамов по дороге отстал от поезда. Пассажирских поездов тогда было очень мало, и пришлось ему догонять нас на цистерне с мазутом. Измазался, конечно, изрядно, да еще и документы потерял. Короче, когда вернулся Валентин в полк, его никто не хотел принимать за летчика и потребовалось мое подтверждение - "кто есть кто". Вахрамова выслушал сам командир полка и произнес только одно слово: "Отмыть!..

Начальник штаба полка капитан Белов рассказал нам о боевом пути полка, о летчиках, отличившихся в боях с врагом. Мы узнали, что наш 8О5-й штурмовой авиаполк был сформирован из 138го скоростного бомбардировочного. С первого дня войны он начал боевую работу. Летчики наносили бомбовые удары по колоннам немецко-фашистских войск, двигавшимся от западной границы в направлении Киева, и потери полка были очень большие. Ушел в разведку комиссар полка И.П. Привезенцев и с задания не вернулся. Сгорел над целью командир третьей эскадрильи капитан В.Н. Рульков. На боевые задания, как правило, летали девятками, без сопровождения наших истребителей, а "мессеров» над войсками противника было видимо-невидимо, да и плотным зенитным огнем они были хорошо прикрыты. Так что, сильно подверженные огню, самолеты СБ часто горели.

В этот тяжелый период начала войны полк потерял большую часть личного состава и самолетов. Когда же не осталось почти ни одной боевой машины, полк по железной дороге прибыл в Махачкалу, а потом морем в Астрахань, где летчики собирались изучить новый самолет Пе-2 - пикирующий бомбардировщик конструкции Петлякова.

Не успели разместиться, как новый приказ - начать изучение самолета-штурмовика ИЛ-2. И опять в путь. Теперь уже за боевыми самолетами. Здесь полк и получил наименование: 805-й штурмовой авиационный. Личный состав переучился на новую технику, и все перелетели на фронт в состав 230-й штурмовой авиационной дивизии.

Так началась боевая жизнь полка на прославленных ильюшинских штурмовиках.

Начальник штаба особенно расхваливал нам Петра Карева штурмана полка. И летчик-то он отменный, и страха-то не ведает, и молодых вводит в строй, как никто другой, и веселый, и общительный. Любое задание Петр Карев выполняет с честью. Вот, к примеру, переправу на Дону в районе Цимлянской разбил с первого захода и без потерь ведомых.

- А летчик Тарабанов? - спрашивал Белов. - Слыхали о нем?

- Листовка была о Тарабанове, - отвечали мы нестройным хором.

- Летчик Тарабанов свой горящий самолет направил на большую колонну гитлеровцев, врезался в нее и погиб, - подал голос сержант Вахрамов.

- Да нет же, в этот раз он не погиб, - уточнял начальник штаба. - Через два дня летчик вернулся в полк. Оказалось, он действительно направил свой пылающий самолет на фашистскую колонну, но сам сумел выпрыгнуть с парашютом и тем спасся. А о Герое Советского Союза Мкртумове что знаете?

- Расскажите, - попросили мы.

И вот узнаем о судьбе еще одного нашего славного однополчанина. Родился Самсон Мкртумов в 1910 году. Четырнадцатилетним вступил в комсомол и стал одним из активистов села. В 1928 году приехал к брату в Баку и устроился работать на нефтепромыслах, одновременно учился в педагогическом техникуме, сам обучил сотни неграмотных рабочих. Затем его избрали вожаком промысловой комсомольской организации, через год - секретарем райкома комсомола. А в 1933 году по путевке партийной организации Мкртумов поехал на учебу в Сталинградское авиационное училище.

Боевое крещение Мкртумов получил на войне с белофиннами. Когда напали гитлеровцы, он был одним из тех, кто с первых же дней войны вступил в смертельную схватку с врагом. На скоростном бомбардировщике летчик совершает налеты на вражеские колонны, громит танки, мотопехоту, наносит удары по тылам противника.

Будучи ведущим звена, Мкртумов однажды произвел штурмовку опорного пункта противника северо-восточнее Верхнего Акбаша и уничтожил в том боевом вылете скопление вражеской техники. Как он ухитрился заходить и бить по этим горным скатам, как нашел отметку "444» и ударил по ней, трудно даже вообразить, не только выполнить.

Что и говорить, примеры из боевой жизни полка начальник штаба приводил убедительные.

Вражеская затея

Однако нам самим вскоре предстояло вылетать в бой, и традиционные в авиации зачеты по знанию самолета, мотора, аэродинамики начал инженер полка. Мотор на "ИЛе» конструктора А. Микулина был двенадцатицилиндровый - один из мощнейших моторов того времени, спроектированный специально для штурмовика. Все его технические данные я знала хорошо. Он не имел никакого сравнения с мотором стоящем на У-2. На У-2 у мотора было пять цилиндров и выхлопные патрубки помещались в коллектор. На "ИЛе» же все патрубки выходили наружу и потому стоял могучий рев, пугающий фрицев при атаке. "Черная смерть"- нарекли фашисты наш замечательный самолет, не имеющий себе конкурентов среди воюющих самолетов мира.

Знание оружия штурмовика у нас проверял инженер по вооружению старший техник-лейтенант Б.Д.Шейко.

- Так как все же прицеливаться при пуске эрэсов? - спрашивали мы чуть ли не в один голос.

- Да наводи перекрестие на бронестекле на цель - и жарь!

- А как установить электросбрасыватель на бомбометание?

- Смотря что бомбить. Можно одиночно, серией или залпом, - отвечал нам инженер по вооружению, совсем еще молодой парень, видимо только-только, как и мы, попавший в штурмовой полк.

- Скажите, а какая траектория полета эрэса с пикирования?

- А как установить сбрасыватель эрэсов?..

Вопросы сыпались как из рога изобилия, и молодой инженер вскипел.

- Кто кого экзаменует? Вы меня или я вас? - спросил он, крутя рукоятку электросбрасывателя то вправо, то влево, и, не найдя правильного положения, чертыхнулся, вылез из кабины и направился в сторону от аэродрома.

На самолетной стоянке нас ждали новые экзаменаторы. Начальник воздушно-стрелковой службы (ВВС), в дальнейшем заместитель командира полка по летной подготовке, капитан Кошкин встретил нас угрюмо. Он был далеко не спортивного вида, в форме с довоенной поры не знавшей чистки и утюга, флегматичный, с грустными серо-зелеными глазами, со скорбно опущенными вниз уголками губ, капитана, казалось, таил в себе неразгаданную тоску.

Но надо было видеть Алексея Кошкина в боевой работе! Рассказывали о его поединке с каким-то диковинным фашистским изобретением. Придумали немцы чертовскую машину, которая за один час работы крушила 12-15 километров железнодорожного полотна. А сколько надо было времени, материалов и труда сотен бойцов, чтобы все это восстановить!..

И вот наземное командирование попросило летчиков помочь расправиться с той вражеской затеей. Оказалось, что замаскированный паровоз волок за собой что-то вроде огромного плуга-крюка, который выворачивал на своем пути все- и шпалы, и рельсы. Уничтожить паровоз командование полка приказало Кошкину. Но как его обнаружить? Только вчера видели стальные нити рельсов, а сегодня их уже нет. Кошкин летал много раз, извелся весь - паровоз найти не удавалось.

Но однажды в лучах заходящего солнца Алексей заметил тень. Она была большой, неправдоподобной, уродливой - тень паровоза. "Но где же дым? Где же сам паровоз?..» - передавал потом Кошкин свои недоумения. Снизившись до бреющего полета, он наконец увидел то, что так долго искал. Немцы прямо на паровозе, сверху, смонтировали площадку, разделанную под лес и кустарник. Маскировка была мастерской. Ну и пошел Алексей в атаку на весь этот "театр". Зашел он сбоку, взял паровоз на прицел и открыл огонь. Впустую. Машинист резко дал ход и снаряды, посланные Кошкиным, проскочили мимо. Атакует вновь - и вновь безрезультатно.

Поединок самолета с паровозом длился долго. Когда снаряд попал в котел, облако пара взметнулось вверх и паровоз остановился. Кошкин, однако, бил по нему еще и еще - из пушек, пулеметов, в упор выпустил реактивные снаряды: уж очень досадила Алексею эта немецкая чертовщина! Паровоз превратился в груду металла. Засняв для контроля свою работу, капитан прилетел домой без единой пробоинки, а ведь с земли да и с этого паровоза били немцы по нашему штурмовику из чего только могли бить.

Такие вот оказались в полку люди. Нельзя было не удивляться им, но, признаюсь, чуточку вкрадывались и сомнения: да справлюсь ли так, как они, смогу ли?..

Вынужденная посадка

После сдачи зачетов всю нашу группу представители для полетов на учебно-тренировочном самолете с двойным управлением УИЛ-2. Вывозить нас на ней будет капитан Карев.

Штурман полка Карев предстал перед нами удивительного элегантным. Кажется, та же была на нем, что и на капитане Кошкине, армейская форма, но тщательно отутюженная гимнастерка с белоснежным подворотничком, брюки галифе с необъятными пузырями, хромовые сапоги, начищенные до блеска и собранные в гармошку, фуражка со звездочкой на околыше - все это сидело на Кареве как-то по особенному изящно и не нарушая устава. С первого знакомства еще запомнились почему-то озорные смеющиеся глаза, нос с горбинкой. Он подвел меня к желаемой машине и отошел в сторонку - пусть, дескать, сама познакомиться...

А я действительно смотрела на самолет и не могла наблюдаться. Передо мной стоял красавец с удлиненной обтекаемой формой фюзеляжа, остекленной кабиной и далеко выступавшим впереди нее острым капотом мотора. На передней кромке крыльев угрожающе топорщились четыре вороненых ствола скорострельных пушек и пулеметов. Под крыльями были укреплены восемь металлических реек - направляющих для "эрэсов» - реактивных снарядов. Я уже знала, что в центроплане машины четыре бомбоотсека. В них да еще на два замка под фюзеляж можно подвесить шесть стокилограммовых бомб. В общем не самолет, а крейсер. Я провела ладонью по холодной обшивке. Металл! Не то, что на У-2. Двигатель, кабина, бензобаки- все под надеждой броней. Вот какая птица доверена мне! Помолчав, сколько положено для приличия при первом свидании, Карев спросил наконец:

- Нравится?

- Очень! - с каким-то особым чувством ответила я.

- А теперь, давайте полетаем, посмотрим, понравится ли вам "Илюша» в воздухе? - и улыбаясь, галантно предложил: - Прошу!

Запомнилось, как я выполнила два полета по кругу. После посадки штурман полка по переговорному аппарату попросил меня зарулить самолет на стоянку и выключить мотор. Ну, думаю, сейчас начнется разгон: чем-то капитану не угодила, хотя в полете он лишь насвистывал мелодии из каких-то оперетт, и не проронил ни слова.

- Разрешите получить замечания, - стараясь казаться бодрой, произнесла я.

- А замечаний нет, - ответил Карев. - Идите на боевой самолет - хвостовой номер "шесть» - и сделайте самостоятельно один полет по кругу.

Я никак не ожидала такой поспешности в переходе на боевую машину. Мне Уил-2 показался слепым, тесным, и я попросила Карева:

- Товарищ капитан, слетайте со мной еще разик на спарке.

- Нечего зря утюжить воздух! Сейчас каждый килограмм бензина на счету, - отрезал штурман.

- Но, товарищ капитан, - взмолилась я, - вы ведь всем ребятам из нашей группы дали по нескольку вывозных полетов, и Кулушникову, вон, все двадцать пять. Почему же мне-то не хотите дать еще хотя бы один полет на спарке?

- Бегом к самолету! - скомандовал капитан.

И я побежала.

Механик самолета Вася Римский доложил мне о готовности машины. Надев парашют, я забралась в кабину, пристегнулась ремнями, настроила рацию на прием, все проверила, как учили, и запустила мотор.

Удивительно чувство взлета - ухода от твердой опоры под ногами. Самолет еще бежит по неровному травянистому полю, набирая скорость, еще мгновение - он оторвался от земли, и пилота уже несут вперед два стальных крыла. В первом полете по кругу я заметила, насколько быстрее завершился этот традиционный маршрут с четырьмя разворотами - мотор "Ила» не ровня тому, с У-2. Посадку рассчитала точно и села у "Т", как говорят летчики, на три точки. Значит, лучшего и желать не надо.

Зарулила. Вдруг вижу, капитан показывает руками: сделай, мол, еще один полет. Пошла снова на взлет. Аэродром наш был расположен почти на берегу Каспийского моря так что, летая по кругу, мы большую часть маршрута проходили над водой. И вот, выполняя разворот над морем, слышу, как раздался хлопок, другой - и мотор самолета заглох. Винт остановился. Наступила жуткая тишина...

Автоматически я дала ручку управления от себя, перевела машину на планирование - это чтобы не потерять скорости и не упасть вместе со штурмовиком в море. Затем тоже все делала по инструкции: убрала газ, выключила зажигание, перекрыла пожарный кран бензиновой магистрали. Словом, распорядилась в кабине по-хозяйски. И аэродром уже был совсем рядом, и все бы ничего, но скорость и высота падали катастрофически быстро.

Вот я вижу, что до аэродрома не дотяну - придется садиться прямо перед собой. Но что это? Вся земля изрыта глубокими оврагами! Если садиться на них - это конец! А тут по радио слышу взволнованный голос командира полка Козина: "Что случилось? Что случилось? Отвечайте!.."

Ответить я не могу: у меня нет передатчика. Да и не до ответов сейчас - все мое внимание приковано к земле. Замечаю узенькую полоску между оврагами. Решаю приземлиться на нее и для лучшего обзора открываю колпак кабины, выпускаю шасси...

Стоит ли говорить, как мучительно долго тянулось время. Но в какое-то мгновенье машина коснулась земли, бежит по ней, а я всеми силами стараюсь ее удержать, не дать ей свалиться в овраг и усиленно торможу. Самолет понемногу замедляет бег, останавливается. И когда, выскочив из кабины на крыльцо, я смотрю вниз, то с ужасом вижу, что шасси моей машины остановилось на самом краю оврага, на дне которого множество скелетов погибших животных.

Осмотрела самолет - похоже, невредим. Все вроде бы на месте, все цело, только очень много заплат на крыльях и фюзеляже - весь изрешечен. Досталось бедному "илюшину» в последних боях под Орджоникидзе. Он грудью своей защищал подступы к Закавказью и к нефтяным районам Грозного, Баку. Досталось, должно быть, и мотору - вот теперь и сдал. Я знаю, что мотор самолета в бою испытывает большие перегрузки, перенапряжения и к концу своего ресурса начинает капризничать. Но все-таки что с ним? Почему заглох?.. Бензин есть, масло тоже. Правда, некоторые приборы, контролирующие его работу, отказали. Но я никого не виню, не на кого не в обиде. Знаю, что в бою летчику приходится порой резко, с форсажем давать газ, резко убирать, пикировать на больших оборотах, набирать высоту, не щадя мотора.

И вот теперь, когда я летала на нем по прямой, на заданной высоте, на определенной скорости и оборотах мотора, следила за показателями приборов, создавала наивыгоднейший режим для мотора, не насиловала его, а он заглох... Знала я, что как только мы, молодые летчики, овладеем самолетом Ил-2 полностью, он будет списан, а мы поедем на завод получать новые. Но от этого не легче.

Вдруг замечаю, что по полю в мою сторону мчится санитарная машина и бегут летчики.

Первым, оставив машину, запыхавшись, с санитарной сумкой на боку, показался доктор Козловский.

Сейчас, найдя меня целой и невредимой, Козловский запричитал, вытирая пот и слезы на своем морщинистом лице:

- Голубушка ты моя, целехонька! Как же я счастлив!...

К вечеру мотор штурмовика был осмотрен, отремонтирован и опробован. Самолет развернули от врага в сторону моря, и капитан Карев, как самый опытный летчик полка, взлетел и благополучно приземлился на аэродроме.

На второй день был выстроен весь личный состав нашей части. По какому случаю никто не знал, но вот слышу:

- Младший лейтенант Егорова, выйти из строя!

Посторонились мои товарищи, пропустили меня вперед из задних рядов. Я шагнула из строя неуверенно и застыла: "Что-то будет? Припишут сейчас вынужденную посадку по моей вине. Не умеет, мол, эксплуатировать мотор. Чем докажу?"

И вдруг командир полка торжественно произносит:

- За отличный вылет на самолете Ил-2 и за спасение вверенной вам боевой техники объявляю благодарность!

- Служу Советскому Союзу! - ответила я после большой паузы срывающимся голосом.

Факир

И пошли полеты, с каждым разом все сложнее, ответственнее - в зону, на бомбометание, на стрельбы. В горах, в пустынной местности, у нас был свой полигон. Там стояли макеты танков, пушек, железнодорожных вагонов, самолетов с белыми крестами - они служили мишенями для учебных атак. Сколько раз набрав высоту, я вводила штурмовик, в крутое пикирование, давила на все гашетки и яростно атаковала цели. Затем наша группа приступила к полетам строем в составе пары, звена, эскадрильи.

Меня вместе с Валентином Вахрамовым определили в третью эскадрилью. Командир ее, лейтенант Андрианов, выслушав наш рапорт о прибытии в его распоряжение, долго молчал, посасывая трубочку на длинном чубуке. Запомнился с первой встречи: высокий, черноглазый, с обветренным лицом, в черном кожаном реглане, в черной кубанке с красным верхом, сдвинутой на брови. Реглан его был подпоясан широким командирским ремнем, на котором висела кобура с пистолетом, а на другом, тоненьком, ремешке, перекинутом через плечо, висел планшет с картой, да не просто висел, а с шиком почти касаясь земли. Весь его облик и поведение говорили о том, что я уже не мальчик, а повидавший виды комэск, хотя по годам не старше вас.

- Так вот, - наконец произнес комэск, не вынимая трубки изо рта, - кто из вас быстрее и лучше освоит штурмовик, научится метко бомбить и стрелять, хорошо держаться в строю- того беру к себе ведомым в первый же боевой вылет...

Попасть ведомым к опытному ведущему - о чем другом можно было мечтать? Хороший ведущий может быстро собрать группу взлетевших за ним самолетов, точно провести по намеченному маршруту и вывести на цель, которую порой не так легко отыскать на искромсанной бомбами и снарядами земле, он умеет хитро обойти зенитки, истребительные заслоны противника и, сообразуясь с обстановкой, нанести удар. Не случайно гитлеровцы и с воздуха и с земли прежде всего старались сбить самолет ведущего. Собьют - строй рассеется, и будет ни точного бомбометания, ни прицельных стрельб боевое задание не выполнено. Чтобы научиться мастерству ведущего, надо было побыть ведомым и выжить.

В первых боевых вылетах ведомый повторяет действия ведущего. Ему надо удержаться в строю, и времени взглянуть на приборную доску, обнаружить "мессеров", заметить разрывы зенитных снарядов никак не хватает. Ему некогда вести даже ориентировку, и частенько он не знает, где летит. Больше всего гибло летчиков-штурмовиков в первые десять вылетов.

Валентин Вахрамов легко и быстро осваивал штурмовик. Мы с ним упорно соревновались : кто же из нас, все-таки, будет у комэска ведомым? Но вот однажды...

Вахрамов прилетел с полигона, уверенно посадил машину и уже на пробеге, нечаянно перепутав рычаги, убрал шасси. Колеса "ила» тут же сложились калачиком и самолет прополз на брюхе... Когда мы подбежали к нему, Валентин уже вылезал из кабины, тоскливо глядя на согнутые в бараний рог лопасти винта. В глазах летчика стояли слезы. Его тогда никто не ругал, никто не объявлял выговоров, но он сам так переживал, что жалко было на него смотреть.

По натуре Валентин Вахрамов был замкнутый, внешне грубоватый. Но эта наносная грубость исходила от желания казаться взрослее. В нем ничего не было ни смешного, ни загадочного, а вот летчики почему -то прозвали Валю "Факир". И прилипла к парню кличка, хотя всего-то только раз он, забыв про свою "возрастную солидность", показывал нам фокусы с игральными картами и горящими спичками. Я знала, Валентин очень любит поэзию, да и сам писал стихи, никому не решаясь их показывать. В нем угадывалось внутреннее благородство, душевная доброта. Знала я и то, что в Сибири у него живут мама - работница военного завода и сестренка, которую он нежно любит. Получая от них письма, Валентин уходил куда-нибудь в сторонку, подальше, чтобы никто не мешал, и перечитывал их по несколько раз. Как-то он показал мне фотографии родных. С них смотрели на меня все те же вахрамовские глаза с грустинкой.

- Красивая у тебя сестра, - заметила я.

- Красивая, - согласился Валентин, - но очень тяжело больна. Вряд ли я ее когда увижу. Да и маму тоже - туберкулез...

Я поняла, откуда у Вахрамова эта неизбывная грусть.

Бомбометание по лаптю

Приказ на командировку за новыми самолетами мы получили неожиданно. Нам казалось, что не мешало бы еще потренироваться на полигоне, да и в строю, но начальству виднее. И вот из Баку в трюме какого-то парохода плывем через Каспийское море в Красноводск, откуда предстоит добираться в Поволжье поездом - через Ашхабад, Мары, Ташкент.

Каспий так разбушевался, что укачал почти всех летчиков.

И сошли мы в Красноводске на землю бледные, помятые, пошатываясь из стороны в сторону.

- Ну, что, сталинские соколы, носы повесили? Это вам не воздушный океан, - горько подшучивает кто-то из наших.

С трудом дошли до вокзала, сели в вагоны и поезд повез нас по казахским степям в тыл.

... Поезд движется так, что идти с ним можно рядом - и не отстанешь. От морского путешествия уже отдохнули, чувствуем себя куда увереннее и покойнее, чем на море. Кто читает, кто играет в домино, а вокруг воздушного стрелка Жени Бердникова собрались любители песни. Женя хорошо играет на гитаре.

На остановках мы выбегаем покупать молоко. Вахрамову показалась очень грязной пол-литровая банка, которой женщина черпала молоко из ведра. Он возмутился.

- Как можно грязной банкой лезть в общее ведро?

Хозяйка молча подняла юбку, подолом протерла банку и, мило улыбаясь, отмерила Валентину в котелок трижды по пол-литра. Валя заплатил за молоко и тут же, чертыхаясь, отдал его кому-то из очереди. Все присутствующие громко расхохотались.

На третий день пути начались занятия. В вагон к нам первым пришел начальник воздушно - стрелковой службы капитан Кошкин.

- Поговорим сегодня о прицельной стрельбе и бомбометании со штурмовика, - предложил он и вынул из планшета инструкцию. - Вот ее мы должны проработать и сдать зачет.

- Зачем зачет? - спросил Ржевский. - Давайте лучше мы распишемся на брошюре, что читали - и достаточно будет для такого "труда".

Специальная инструкция о правилах пользования заводскими метками и штырями - визирами для определения ввода самолета в пикирование при бомбометании действительно заслуживала внимания. Для выполнения стрельбы на штурмовике устанавливался прицел-перекрестие: подвел самолет к земле поближе - и дави на гашетки. Трассы от пушек, пулеметов эрэсов можно подправить одним движением рулей - и цель накрыта. Но вот для бомбометания прицела не было. Каждый летчик вырабатывал свой метод бомбометания. Бомбили как бы на глазок - "по лаптю» или "по сапогу", и шутники предлагали идеи: прицел Л-43 - лапоть сорок третьего размера, С-43 - сапог сорок третьего.

- А у Егоровой будет персональный прицел для бомбометания- ХС-38 - хромовый сапог тридцать восьмого размера! - смеялись пилоты.

"Шутки шутками, но как быть на деле?"- невольно задумывалась я. Ну по метке на крыле ввод в пикирование, дальше на глазок нужно определить угол и начать отсчет секунд: двадцать один, двадцать два, двадцать три... Одновременно с отсчетом не прозевать высоту - смотреть за высотомером, а тут по тебе уже бьют зенитки. А еще как бы не оторваться от строя - тогда будешь легкой добычей истребителей. В общем, инструкция для нас была одна морока, но мы все же проработали ее и сдали тот зачет капитану. Надо сказать, впоследствии наша эскадрилья бомбила довольно метко. Не то эта инструкция помогла, не то сапоги у всех оказались одинакового размера...

В Марах мы простояли трое суток. Хорошо еще, что вести с фронтов радовали. Однако, почему вот мы едем в Куйбышев таким окольным путем? Да, оказывается потому, что под Сталинградом на нашей прямой к Куйбышеву идет ожесточеннейшее сражение века! Сегодня утром нам прочитали сводку Совинформбюро, в которой говорилось, что после артиллерийской и авиационной подготовки армии, фронта пошли в наступление. Враг не выдержал их натиска и стал поспешно отходить. Целые части и даже соединения гитлеровцев сдаются в плен. 21-ая армия генерала И.М.Чистякова ворвалась в Сталинград с запада, 62-ая армия генерала В.И.Чуйкова усилила свой натиск с востока. Обе армии, ломая упорное сопротивление противника, соединились в районе Мамаева кургана и расчленили всю окруженную группировку на две части - южную и северную.

На одной из многочисленных остановок мы узнали, что окруженные немецко-фашистские войска оказались в исключительно тяжелом положение. Их систематически бомбит наша авиация, атакует пехота, обстреливает артиллерия. Германское командование при помощи транспортной авиации пыталось

наладить снабжение своих войск, эвакуировать их. Но воздушная блокада сорвала их планы. Сопротивление врага становится все более безрассудным. Представители советского командования предложили Паулюсу, всем окруженным войскам капитулировать. Паулюс, скрыв ультиматум от младших офицеров и солдат, отказался принять это гуманное предложение. И советские войска приступили к ликвидации противника.

Мы все возмущаемся тому, что везут нас за самолетами уж очень медленно и мы не успеем повоевать...

ЧП

Однако не обошлось в нашем путешествии и без "ЧП". В районе, где мы едем, много эвакуированных семей наших однополчан. Некоторые уехали из Дербента пораньше - с тем, чтобы в пути нас догнать после свидания. Один из догнавших заявился и прямо к командиру:

- Арестуйте меня, товарищ подполковник, я человека убил...

Оказывается, он очень спешил к жене и дочке, которую и видел -то только в день рождения. Жена ему писала письма, полные любви и верности, срисовывала то дочкины пальчики с ладошкой, то ножку. И вот он примчался домой. Жена открыла дверь, ахнула и не хотела его впускать. Он прорвался в дом, а там толстый тыловик нянчит его дочку... Однополчанин в каком-то безумии выстрелил в него, схватил дочку и - на вокзал. Доехал до большого города, сдал девочку в детский дом, а сам поехал догонять полк. И вот явился с повинной...

В дальнейшем следствие установит, что тыловик не был убит, а только легко ранен в ногу. Девочку вернут матери. Однополчанина понизят в звании, но он продолжит воевать.

А мы все ехали и ехали...

Вот и Ташкент. Я его знала только по книжке Неверова "Ташкент город хлебный» - и все. А теперь, вот, увидела его, увидела восточный базар, на котором мы побывали. Купили там знаменитой кураги, исцелявшей от всех недугов, а главное, говорили, от нее делаешься молодым и красивым. Допустим, что молодость у нас была, а вот красивыми все хотели быть без исключения и курагу покупали все, даже если в наличии не было денег - одалживали у друзей. Купила я тогда и ташкентский кишмиш. Оказалось, что это всего-то вяленый виноград с косточкой. Ташкент очень хлебным мне тогда не показался.

Подъезжая к Куйбышеву, на станции Грачевка мы услышали из репродукторов сообщение Совинформбюро: "Южная группировка гитлеровских войск во главе с генерал-фельдмаршалом Паулюсом сдалась в плен. Капитулировала и северная группировка. Это произошло 2 февраля 1943 года".

У нас в вагоне шумно. Мы радуемся большому успеху нашей армии, кричим "ура» и высказываем сожаление, что нам не удастся повоевать под Сталинградом...

«Ну, поплачь, голубушка!»

Наконец-то мы прибыли на завод, где нам предстояло получить новенькие самолеты и отправиться на них на фронт.

В ожидании машин поселились в большой, как тоннель метростроя, землянке с двумя ярусами нар. Здесь я получила письмо от метростроевки Раи Волковой. Она рассказывала, что метро наше продолжает строиться, что скоро сдадут в эксплуатацию третью очередь со станциями "Площадь Свердлова", "Новокузнецкая", "Павелецкая", "Автозаводская", "Семеновская".

"На всех станциях, - писала Рая, - будут барельефы с надписью: "Сооружена в дни Великой Отечественной Войны". Идет война, а мы заняты мирным строительством. Правда, много метростроевцев строят и оборонительные сооружения. Мы помогали ленинградцам возводить оборонительные пояса, прокладывать Дорогу жизни через Ладожское озеро...

Наши аэроклубовцы все на фронте. Твой инструктор Мироевский и Сережа Феоксистов воюют на штурмовиках. Ваня Вишняков, Женя Миншутин, Сережа Королев - на истребителях. Погибли Лука Муравицкий, Опарин Ваня, Саша Лобанов, Аркадий Чернышев, Вася Кочетков, Виктор Кутов... "

"Какой Виктор?..» Меня словно током ударило. И все померкло. Ни солнца, ни людей, ни этой войны... Кажется, нечем было дышать, глаза ничего не видели, уши не слышали. Когда очнулась, увидела над собой доктора Козловского со шприцем в руке. Он все приговаривал:

- Ну, поплачь, голубушка, поплачь. Сразу легче станет... Но мне не плакалось. Что-то невыносимо тяжелое легло на сердце и уже не отпускало долгие годы, долгие годы...

Добрая душа наш доктор! Он опекал меня и лечил душу, в то тяжкое для меня время. Да и не только меня... В полку, пожалуй, не было более заботливого и внимательного к нам человека. Козловский следил буквально за каждым летчиком: как и что он ест, как спит, как настроение. Всегда вовремя и баню со сменой белья организует. Облюбует, бывало, сарайчик какой или развалюху на берегу реки, сложат умельцы-мотористы печку из камней, на нее бочку из-под бензина пристроят, нагреют воды побольше - и баня готова. Для меня доктор Козловский всегда просил приготовить "ванну", то есть отдельную бочку с теплой водой, и настоятельно требовал, чтобы я просидела в ней не менее десяти минут.

Мы, летчики, звали нашего доктора "Только для вас". И вот почему. Раздавая шоколад или витамины, он поочередно отзывал каждого в сторонку, оглядывался и таинственно произносил: "Только для вас". Пилоты-насмешники, завидев Козловского, не сговариваясь, вытаскивали из планшетов шоколад и хором кричали: "Только для вас! Доктор не обижался и точно также поступал в следующую раздачу витаминов. Там, где мы базировались, Козловский никому не отказывал в медицинской помощи. Помню, в Тимашевской под Краснодаром я прибежала к нему с просьбой помочь моей хозяйке после родов и ее ребенку. Он тут же, прихватив все, что нужно, отправился спасать мать и дитя. И так было часто.

Однажды наш доктор послал со старшиной, который ехал по делам службы в Куйбышев через Москву, посылочку своей жене. Старшина с трудом разыскал госпиталь, в котором работала супруга Козловского. Разморившись от жары, старшина расстегнул воротник гимнастерки, снял пилотку, уселся в кресло приемного покоя и стал ждать. Вот появилась и она, кого он ждал. Старшина встал, вразвалочку подошел к женщине и сказал:

- Здравствуйте! Я вот привез вам с фронта привет от мужа и гостинец.

- Почему не по форме одеты? Как вы разговариваете со старшим по званию? - услышал он писклявый голос, переходящий на визг.

Старшина опешил, резко повернулся, положил на стол гостинцы, надел пилотку и молча вышел из здания госпиталя.

Вернувшись в полк, он не стал расстраивать доктора, а только передал привет от жены и добавил: "Посылочку передал из рук в руки, не сомневайтесь!» В полку долго злословили и подсмеивались над старшиной, но все это происходило без нашего доктора. Мы его уважали.

«А ля малина»

На заводском аэродроме в столовой всегда длинная очередь. Когда она подходит, отдаешь свою шапку-ушанку и получаешь алюминиевую ложку. Обед у нас состоял из трех блюд: суп "погоняй", каша "шрапнель» да кисель "а ля малина", размазанный по большой алюминиевой тарелке. Ребята шутят: "Жив-то будешь, а к девочкам не пойдешь".

Целыми днями мы летаем и штурмуем - теоретически. Читаем все, что находим о воздушных и наземных боях, изучаем тактику свою и противника. Нам уже выдали полетные карты. Мы их подбираем, склеиваем - получаются целые простыни: далековат наш маршрут до фронта...

По настоянию доктора Козловского меня из общежития с трехярусными кроватями на девяносто человек перевели в финский домик. Там освободилась комната и командование предложило ее мне - все-таки единственная женщина. А я в этом милом домике чуть было богу душу не отдала.

Пришла под вечер с аэродрома замерзшая, смотрю: печка истоплена и еще угольки не потухли - так красиво переливаются то синими огоньками, то красными, то золотыми. Засмотрелась я на них, согрелась. Затем выпила какую-то таблетку, прописанную нашим доктором для успокоения, и прилегла на кровать, не раздеваясь заснула. Как будто наяву вижу Виктора в белой рубашке с галстуком, на голове у него расписная тюбетейка, а я в каком-то тумане вижу и себя в плиссовой черной юбке, голубой футболке с белым воротничком и со шнуровкой. На мне белый берет и белые с голубой окантовочкой прорезиненные тапочки с белыми носками. Берет держится буквально на макушке и правом ухе - шик.

Все это великолепие приобретено мною в торгсине на подаренную мамой старинную золотую монету. И вот теперь во сне, как наяву, вижу себя в этом торгсиновском великолепии, а Виктора при галстуке, который он никогда не носил. Мы с ним в Сокольниках среди ромашек, на какой-то громадной поляне. Виктор сорвал мне одну ромашку и говорит: "На, погадай, кто тебе больше из нас нравится. Я или "князь» Тугуши?.."

Мне легко и весело и вдруг, как сквозь сон, слышу: кто-то стучится. Хочу встать, а не могу.

А в дверь барабанят все громче и громче и кричат, повторяя мое имя. Кое-как поднялась, пошла по стеночке. Упала, приподнялась, опять упала. Решила ползти - ничего не получается. Наконец дотянулась до двери и, повернув ключ, сползла на пол.

Оказалось, угорела: истопник рано закрыл в печи задвижку. К счастью, поздно вечером мимо моего домика проходили наши летчики. Увидели в окне свет и решили заглянуть на огонек. Стали стучать, а дверь им не открывают. Тогда ребята поняли - случилось что-то неладное. Ну, а потом понесли меня отхаживать на свежий воздух. Именно отхаживать - всю ночь водили по улице. Я, уже плача, просила отпустить меня, дать отдохнуть, но пилоты были неумолимы: у них была своя "метода лечения» после угара - авиационная.

Утром я явилась на занятия. Их вел сам командир полка. Долго смотрел на меня, потом коротко сказал:

- Немедленно в санчасть!..

Доктор Козловский опять запричитал надо мной:

- Милая моя девочка, да что же это за напасти такие сыплются на тебя, как из рога изобилия... Где это тебя так угораздило лоб разбить?

- Упала на ключ дверной, - и я рассказала доктору о своем сне, и добавила: - Хорошо бы мне не просыпаться...

Козловский замахал на меня руками и стал отчитывать:

- Там все будем, а вот достойно на этом свете прожить не всем удается. По своему желанию умирают только слабые, безвольные люди, со слабой психикой... Запомни это, дочка!..

На второй день я пришла на занятия, как ни в чем ни бывало запудрив ссадины...

В те дни настроение у всех было преотличное. Радио сообщило радостную весть - полностью окружены и разгромлены гитлеровские войска под Сталинградом. Завершилась победой величайшая битва второй мировой войны. Красная Армия нанесла удар врагу такой силы, который потряс фашистскую Германию, начался коренной перелом хода войны в нашу пользу.

После Сталинградской победы Красная Армия развернула наступление на всех участках фронта от Ленинграда до Кавказа. И опять главное усилие сосредоточилось на южном крыле фронта.

После разгрома котельниковской группировки противника войска Южного фронта развернули наступление на ростовском направлении. Во взаимодействии с войсками Закавказского фронта они должны были окружить и уничтожить группировку противника на Северном Кавказе. Немецко-фашистское командование, стремясь избежать окружения своих войск, с 1 января 1943 года стало отводить их из района Моздока в северно-западном направлении. Войска Закавказского фронта перешли к преследованию отходившего противника. Отступая, гитлеровцы бросали технику, награбленное имущество, даже раненых, и к началу февраля отвели к Ростову только часть северокавказской группировки. Основные же ее силы, избегая флангового удара Южного фронта, были вынуждены отойти на Таманский полуостров.

Крылом к крылу

Тем временем мы получали новенькие, серебристой окраски, самолеты с кабиной для стрелка, в которой устанавливалась полутурель с крупнокалиберным пулеметом. Эта новинка радовала нас. Теперь штурмовик будет надежно прикрыт с хвоста от истребителей противника.

Мы торопились поскорее вылететь на фронт, но задерживала погода. Шел март, а зима словно взбесилась и никак не хотела уступить весне. Но вот ударили морозцы, небо расчистилось, показалось солнце. Мы взлетели и взяли курс на Саратов.

Ничто не предвещало беды, скорее наоборот, было как-то по-праздничному радостно - и ясное голубое небо, и боевые друзья крылом к крылу.

Вот показался и Саратов. Мы должны сесть на аэродроме "Разбойщина". Горючее из-за дальности полета на пределе, на второй круг уходить опасно, а потому нужно было, как только сел, быстрее отрулить, освободить посадочную полосу. Вдруг кто-то замешкался и идущий следом за ним летчик пошел на второй круг. Мотор обрезал, машина зависла и с креном рухнула на землю... Погиб младший лейтенант Пивоваров. Мы все были потрясены гибелью товарища. Сажали свои самолеты, кто где попало. Я много видела смертей на войне, но здесь, в глубоком тылу, когда забылась, хотя и на короткое время, война, видеть гибель товарища было тяжко...

Только что, сегодня утром, в столовой за завтраком мы сидели с ним за одним столом и он, приглаживая светлые волосы, падавшие на высокий лоб, и скосив синий-синий глаз в мою сторону, говорил, обращаясь к летчику Соколову:

- Володя, ты не знаешь, кому Егорова будет отдавать свои сто граммов водки за боевой вылет?

- Я буду ставить свою стопку на аэродроме у "Т", чтобы ты и другие любители Бахуса на запах возвращались домой, на свой аэродром, а не блудили и не садились, где кому вздумается.

Ну, зачем я так грубо с ним разговаривала, ругала я себя, зачем? Какое-то сидит во мне второе "я". Это второе "я» совсем меня не слушается. Первое зачастую молчит, а второе- так и лезет на рожон. Когда-то брат мне говорил, что у меня "партизанский» характер. Может быть и партизанский, но я его стараюсь утихомирить, хотя не всегда мне это удается. Вот и сегодня - сорвалась и казню себя ужасно...

Второй отрезок нашего пути - Саратов-Борисоглебск - короче первого, пролетели быстро. Однако, что это? Вижу- на моей машине не выпускается левое колесо... Весь полк приземлился, а я кружу над аэродромом, на разных режимах полета стараюсь выпустить заевшую стойку, но не удается. С опаской поглядываю на бензометр: горючее скоро кончится. Последний раз пытаюсь энергичным пилотированием заставить открыться створку шасси. Все напрасно. С земли по радио мне уже приказывают садиться на "брюхо". Жалко новенький самолет. И я принимаю решение совершить посадку на одно правое колесо.

Захожу на посадку. Перед самым приземлением осторожно накреняю машину в сторону выпущенного колеса. Самолет мягко касается земли и с правым кренчиком бежит по полосе аэродрома. Стараюсь удержать штурмовик в этом положении, как можно дольше. Но скорость уменьшается, машина уже не слушается рулей, крен постепенно гаснет, и вот, описав полукруг, очертя землю левым крылом и винтом, "ил» замирает - кончилось горючее...

Народу собралось вокруг машины видимо-невидимо, а я сижу в кабине с закрытым колпаком в каком-то оцепенении. Пот льет по лицу, спине, руки мокрые... На крыло самолета вспрыгнул капитан Карев.

- Вылезай, что сидишь? Хотел тебя с цветами встретить, да в Борисоглебске даже цветочных магазинов нет. Считай, букет за мной!

Я спустилась на землю и первым увидела перед собой преподавателя аэродинамики Херсонской авиашколы. Оказывается, мою "альма-матер» эвакуировали в Борисоглебск и объединили со здешним истребительным училищем, где до войны учились: Виктор Кутов, Лука Муравицкий и другие метростроевцы.

В этот день механики заменили винт, выправили и закрасили крыло, и мой ИЛ-2 стоял в ряду со всеми самолетами полка, ничем от других не отличаясь.

Наутро мы летели дальше, к фронту. Дозаправились бензином в Тихорецкой и взяли курс на конечный пункт нашего маршрута - Тимашевскую в распоряжение 230-й штурмовой авиационной дивизии, 4-ой воздушной армии. В ту самую Тимашевскую на Кубани, где жила мать, проводившая на фронт девять своих сыновей. Не одного, не двух и не трех, а девять! - Александра, Николая, Василия, Филиппа, Федора, Ивана, Илью, Павла и самого младшенького - Сашу, родившегося в 1923 году и ставшего в 1943 Героем Советского Союза посмертно. Никто из сыновей не вернулся домой...

Штаб нашего полка был уже на месте и загодя приготовил нам жилье в школе. Всем остальным нас обеспечивало БАО - батальон аэродромного обслуживания.

Меня поселили в домике, недалеко от школы, где жили летчики у славной молодой женщины - хозяйки дома, муж которой был на фронте.

Доктор Козловский постарался, как всегда, организовать баню. Теперь баня была не в развалюхе какой-то. Приехал большой автофургон, встал около речки, набрал воды, нагрел и пошли туда желающие париться, строго соблюдая очередность, установленную начальником штаба полка и доктором.

Тамань

В строй нас вводили недолго. Изучили пилоты район боевых действий, познакомились с разведанными и, как любил говорить замкомэск второй эскадрильи Паша Усов, "поехали".

И вот новый начальник штаба полка капитан Яшкин, назначенный к нам вместо убывшего капитана Белова, собрал в штабной землянке весь летный состав для доклада боевой обстановки на нашем участке фронта.

Вначале он доложил нам, что прибыл из академии, не закончив ее, а до этого был заместителем начальника штаба 366-го скоростного бомбардировочного полка. До войны Яшкин служил младшим командиром, а вообще-то он был из потомственных питерских рабочих. Отец его работал на заводе "Красный гвоздильщик» и погиб в блокаду. При этих словах Яшкин одной рукой, пальцами начал причесывать светлые непокорные волосы, а другой вытер на щеке слезу из ясных голубых глаз...

Бывает так в природе, подумала я, день ясный, солнечный и вдруг, откуда ни возьмись, темная тучка...

- Я тоже на "Красном гвоздильщике» начинал свою трудовую деятельность. Сестра Анастасия на фронте - медсестрой, - доверительно закончил Леонид Алексеевич. Затем он встал из-за стола, одернул гимнастерку, как бы стряхивая тяжелые воспоминания, поправил ремень, на нем кобуру с пистолетом, принял строевой вид и начал свой доклад. Приведу его.

Весна сорок третьего года принесла на Кубань дыхание победы. Вместе с первой капелью, с первым теплом в Краснодар пришло освобождение. Над столицей края вновь реет алый стяг. Развивая наступление на юге, наши войска очистили от фашистской нечисти советскую землю. Они продвинулись вперед на сотни километров и освободили многие районы Северного Кавказа, Ростовской области, часть Украины и вышли к Азовскому морю. Чтобы как-то выровнять положение, для поддержки своих войск с воздуха гитлеровское командование сосредоточило на аэродромах Крыма и Тамани около тысячи самолетов 4-го воздушного флота и около двухсот бомбардировщиков, базировавшихся в Донбассе. Наше командование не осталось в долгу и также перебросило на Кубань из своего резерва три авиационных корпуса. Вместе с находившимися здесь 4-й воздушной армией и 5-й, авиация Черноморского флота и две дивизии авиации дальнего действия. Такого еще не знала военная история. На относительно небольшом участке сконцентрировались небывало крупные авиационные силы обеих сторон. В воздухе развернулось одно из крупнейших сражений второй мировой войны...

Немцы еще носят траур по погибшим у стен Сталинграда, а наша армия, воодушевленная этой победой, продолжает гнать фашистские орды на всех участках фронтов от Ленинграда до Кавказа. Планы захвата кавказской нефти, овладения побережьем Черного моря и его портами окончились для гитлеровцев их полным разгромом и бегством с Северного Кавказа в сторону Ростова и Таманского полуострова. Теперь, опасаясь прорыва советских войск, противник построил от Новороссийска до Темрюка мощный оборонительный рубеж.

Там железобетонные доты, дзоты, противотанковые и противопехотные укрепления, траншеи с ходами сообщения, густые минные поля, большое количество полевой, зенитной артиллерии. За обилие водных преград эту сильно укрепленную позицию гитлеровцы назвали Голубой линией. Она, по их замыслу, должна прикрыть отход войск в Крым.

Тамань... Невольно припомнилась мне лермонтовская "Тамань". Я люблю Лермонтова. Еще до войны Виктор Кутов подарил мне томик его стихов, и теперь он шагает со мной по военным дорогам...

-... Что создать угрозу с флангов, - доносится откуда-то со стороны голос начальника штаба, возвращая в действительность, - и помешать немецкому флоту использовать Цемесскую бухту, в ночь на четвертое февраля из Геленджика был высажен десант морской пехоты. Отряд под командованием майора Цезаря Куникова бесшумно подплыл к окраине Новороссийска в районе рыбацкого поселка Станичка и занял плацдарм, названный Малой землей.

Гитлеровцы всячески стараются ликвидировать плацдарм. Они бросают в атаки большие силы пехоты, танков, артиллерии. Так что сейчас на плацдарме бои не затихают ни днем ни ночью. Там не осталось ни кусочка земли, куда бы не попали снаряд или бомба. Вот мы и будем помогать десантникам, уничтожать фашистскую нечисть на Таманском полуострове...

«Анюта, давай ростом меняться!»

Напрягая память, я вспоминаю, как на рабфаке историчка рассказывала нам, что Тамань основана греками полторы тысячи лет назад, что потом здесь побывали хазары, монголо-татары, генуэзцы, турки... Суворов построил там крепость...

- Получена задача. Прошу командиров эскадрилий задержаться для уточнения, - с этими словами в землянку вошел командир полка Козин и развернул на столе карту.

Мы оставили тесное помещение, но не разошлись- ждали решения: а вдруг кто полетит на боевое задание? "Может быть, и меня включат в боевой расчет?"- робко думала я.

Все возбуждены - и новички, и "старички", но стараются это скрыть. Ржевский рассказывает анекдот о том, как дочь попросила отца рассказать все, что он знает о паровозе, которые только-только появились. Отец долго рассказывал, показывал на рисунке, а потом спросил дочку:- "Ну, все поняла?» - "Все, папочка! Только покажи, пожалуйста, а куда лошади впрягаются...» Летчики смеются. Небольшого роста, крепыш из Рыбинска, Володя Соколов подбежал ко мне вприпрыжку и, с трудом придав лицу строгость, сказал:

- Анюта, давай ростом меняться!

- Давай, Вовочка. Я так люблю туфельки на высоких каблучках, а из-за высокого роста стесняюсь их носить. Только как мы это сделаем? И что я буду иметь за разницу, ведь у меня рост сто семьдесят сантиметров, а у тебя только сто шестьдесят?

- Соколов, Егорова, Вахрамов, Тасец, Ржевский, к командиру! - это приказ начальника штаба.

Враз забыли все анекдоты - и бегом в землянку...

Маршрут полета нам предложили не по прямой, а какими-то зигзагами.

- Обойдем зенитки противника стороной. Так будет лучше. От строя не отставать, делать все так, как я, - сказал штурман Карев, наш ведущий, и показал на схеме, кто где летит. Мое место - ведомой справа от Петра Карева.

О чем я думала перед первым своим боевым вылетом на штурмовике - трудно сказать. Страха не было. Было какое-то удовлетворение: вот включили в первую группу вылета, теперь мне надо не ударить лицом в грязь, ведь я - единственная женщина среди стольких мужчин, да еще каких - летчиков-штурмовиков!

Прикрывать нас с воздуха предстоит четверке ЛаГГ-3 из братского полка истребителей, что стоит с нами на одном аэродроме. В нашей 23О-й штурмовой авиадивизии было пять полков - четыре штурмовых и один истребительный; командовал тогда дивизией Герой Советского Союза полковник Семен Григорьевич Гетьман.

И вот мы сидим в кабинах боевых машин и ждем сигнала - зеленой ракеты. Взгляд скользит по приборам, пальцы пробегают, будто нащупывают, по многочисленным переключателям, рычажкам- проверяю правильность их положения. Механик моего самолета сержант Римский тут же, рядом с самолетом. Он давно подготовил его к боевому вылету, но теперь то чистой тряпкой протрет уже давно прочищенное и сверкающее бронестекло фонаря, то поправит парашютную лямку на моем плече и посмотрит, как бы спрашивая: «Ну, чем тебе еще помочь?.."

- Спасибо, друг. Мне надо немножко побыть одной и сосредоточиться, собраться с мыслями, - благодарю я механика и вижу впереди себя слева штурмовик Карева.

Ведущий группы спокоен. Он положил руки на борта кабины и, кажется, поет. "Неужели его нисколечко не волнует предстоящее задание?» - думаю я. Но мысли мои обрываются вместе с зеленой ракетой над командным пунктом. Противно шипя, она взлетала над полем и стала медленно-медленно падать и догорать. Нам - взлет! Курс - на Малую землю.

В полете я стараюсь держаться ближе к Кареву, боюсь, как бы не отстать. Ведущий раскачивает самолет в маневре - и я тоже, он пикирует до самой земли - и я пикирую, он стреляет- и я стреляю. Бомбы сбросила тоже вслед за ведущим.

После четвертого захода на цель при выходе из атаки все-таки отстала. Да не просто отстала, а потеряла всю группу. Что тут делать?.. Лечу одна в сплошных разрывах от снарядов. Маневрирую отчаянно, ищу группу - и не вижу...

Около Мысхако развернулась на свою территорию. Над Цемесской бухтой дрались десятки наших и вражеских самолетов. В море падали боевые машины, летчики на парашютах, от берегов враждующих сторон к ним спешили катера. Такую картину боя я видела впервые...

Трудно было разобраться новичку в той кутерьме, которая творилась над Таманским полуостровом. Два истребителя, как коршуны, бросились в мою сторону. Я почему-то приняла их за наши "яки", но, когда впереди справа прошла пулеметная трасса и они стали разворачиваться для повторной атаки, я отчетливо увидела на фюзеляжах белые кресты. Вели себя немцы предельно нагло, ничуть не заботясь о защите, атаковали с разных сторон, однако безрезультатно. Скорость штурмовика меньше, чем "мессершмитта", и вот в одной из атак они проскочили вперед и оказались в моем прицеле. Нажала я одновременно на все гашетки, да жаль, выстрела не последовало: весь боезапас был израсходован над целью.

Спасли меня в тот раз наши истребители. Они отогнали фашистских стервятников от моего самолета, даже сбили одного, и я благополучно вернулась на свой аэродром.

На разборе боевого вылета капитан Карев строго укорял меня за отставание от группы. Не согласиться с ним было нельзя, и я покорно призналась в своем недосмотре. В этом вылете в районе цели были сбиты зенитками летчики Вахрамов и Соколов. А через несколько дней они вернулись в полк. Вахрамов с воздушным стрелком были подобраны в море нашим катером, Соколов же, дотянув до своей территории на подбитом штурмовике, сел в плавнях у реки Кубань.

Няньки штурмовиков

Нас, штурмовиков, надежно прикрывали с воздуха истребители. Позывные братьев Глинок - Бориса Борисовича и Дмитрия Борисовича - "ББ» и "ДБ» - наводили страх на фашистских летчиков, а когда в воздухе был Покрышкин, то нам казалось, небо над Таманью становилось чище.

"Внимание! Внимание! В воздухе Покрышкин!» - открытым текстом радировали немецкие посты наблюдения, и фашистские асы без промедления покидали жаркое кубанское небо. Я и сейчас помню имена многих прославленных на Кубани воздушных бойцов: Г.А. Речкалов, В.И. Фадеев, Н.Ф. Смирнов, Г.Г. Голубев, В.Г. Семенишин, В.И. Истрашкин.

Лихим истребителям, мне кажется, не очень-то нравилось летать на прикрытие нас, штурмовиков, быть нянькой. Другое дело - получить задание на свободную охоту! Отыскал цель, завязал воздушный бой, не оглядываясь на штурмовиков, сбил фашиста и вернулся на аэродром победителем. А летая на прикрытие, когда-то еще там удастся сбить противника - жди...

Воздушные бои с гитлеровскими самолетами вели и мы помню, прогремел на всю Кубань бой летчики Рыхлина. В полк Рыхлин пришел без воинского звания - в осоавиахимовской гимнастерке с "птичками» на петлицах и с шикарным нарукавным знаком - эмблемой ВВС. Работал он летчиком - инструктором в аэроклубе. Налет у Рыхлина был большой, и в строй его ввели быстро. Уже во втором боевом вылете вчерашний инструктор шел в составе шестерки штурмовиков под командованием капитана Мкртумова - Героя Совецкого Союза.

... Промелькнула сероватая полоска реки Кубань. Слева сквозь пелену низких облаков изредка виднелись горы. К цели мы должны были подойти незаметно, с моря, и ведущий начал понемногу снижаться, увлекая нас за собой к земле. Теперь мы неслись на бреющем. Мне отчетливо виден в открытую форточку фонаря кабины сосредоточенный профиль Мкртумова. Шлемофон туго обтянул его красивую голову с восточным профилем, на длинной шее виднеются ларингофоны, застегнутые на последнюю кнопку, а из-под шлемофона выглядывает белая полоска подшлемника, отчего лицо кажется еще более темным, загорелым.

Вот станица Крымская осталась под крылом справа, и тогда ведущий опять изменяет курс, набирает высоту. Чтобы не отстать, я энергично двинула вперед сектор газа - скорость заметно прибавилась. Пересекли линию фронта. Сквозь поднявшийся туман показалась морская синева. Далеко внизу орудийные вспышки - это стреляют зенитки. Запрыгали, запрыгали вокруг самолета маленькие серенькие облачка разрывов. В правую плоскость штурмовика Мкртумова угодил крупный осколок снаряда, но машина продолжала быть послушной воле летчика.

В последние секунды перед атакой возникает особенно сильное напряжение. Кажется, ничего в мире больше не существует для тебя - все внимание приковывается к ведущему и на цель. В том полете целью были танки с крестами на броне. Наши танкисты и артиллеристы из последних сил сдерживали натиск врага. Помощь им с воздуха оказалась кстати. Бомбы точно накрыли цель, затем последовала страшная для немцев штурмовка - не случайно они дали нашим "илам» такое суровое название : "черная смерть".

Штурмовка танков - дело сложное, связанное с большим риском. Танковое орудие обладает завидной точностью попадания, и не раз опрометчивые летчики платили за просчет жизнью. Тут надо очень внимательно следить за высотой. Чуточку увлекся Золотой ( так мы звали между собой Рыхлина за его огненно - рыжую шевелюру ), забыл в горячке боя о высоте - один из гитлеровских танков мгновенно задрал вверх хобот своей пушки и открыл стрельбу по самолету! Машина Рыхлина, с трудом выйдя из атаки, отвернула в сторону Геленджика. Но на нее, как снег на голову, свалились четыре "мессершмитта". Ничего не оставалось делать летчику пришлось вступить с ними в бой.

Зная силу лобового огня нашего штурмовика, немецкие истребители с передней полусферы атаковать боялись. И высокая скорость "мессершмитта» в сложившейся обстановке была для них помехой, этим Рыхлин и решил воспользоваться. В то время, когда два стервятника, выпустив шасси для уменьшения скорости, подкрались к штурмовику сзади и в упор расстреливали его, Рыхлин резко развернул самолет в сторону противника, и сам пошел в атаку. Прямо в прицеле "ила", подставив свое желтое брюхо, оказался один "мессершмитт". Летчик нажал на все гашетки - желтобрюхий задымил, свалился на крыло и упал в бухту.

Такая же участь постигла второго гитлеровца. Третьего подбил воздушный стрелок Ваня Ефременко, будучи уже раненным в руку; задымил и четвертый "мессер", повернув в свою сторону.

Один, израненный, вышел наш штурмовик против четверки фашистских истребителей и одолел врага! Это была внушительная победа летчика, совершавшего всего лишь второй боевой вылет.

У Рыхлина хватило сил дотянуть на изрешеченном самолете до узкой полоски земли у Черного моря. Он приземлился на Тонком мысе, под Геленджиком. Многие наши воины наблюдали с земли за столь редкой картиной воздушного боя, и, когда летчик посадил машину, моряки, оказавшиеся рядом, готовы были на руках нести бесстрашного героя.

Военный свет 4-й воздушной армии высоко оценил подвиг отважных воинов. Н.В. Рыхлина назначели командиром звена и повысели в воинском звании до старшего лейтенанта. Сержант И. С. Ефременко стал младшим лейтенантом. Указом Президиума Верхнего Совета Союза ССР от 24 мая 1943 года Н.В. Рыхлин и И.С. Ефременко были удостоены высокого звания Героя Советского Союза.

А ну-ка, девушки!

Великой русской литературе обязаны мы величием славянки, которая "коня на скаку остановит, в горячую избу войдет". Но, пожалуй, война так убедительно доказала всему миру, какие "есть женщины в русских селеньях", на какой взлет души способны они во имя Родины!

Тогда, в скорбную годину войны, героизм стал не уделом одиночек - судьбой поколения. А уж вынести то столько, сколько вынесла русская женщина, вряд ли еще кто сможет. Да и не приведи Господь такое никому на земле! Не надо...

"Девчата, вы сами не знаете, какие вы люди! Цены вам нет, девчата!» - взволнованно говорил генерал-лейтенант И.Д. Долгов на слете женщин фронтовичек в Калинине. И вот захотелось рассказать о них, дочерях земли русской.

В войну Герой Советского Союза Марина Михайловна Раскова сформировала три женских полка: на пикирующих бомбардировщиках Пе-2, на истребителях Як-3 и ночной легкобомбардировочный на По-2, На нашем участке фронта в 1943 году пример мужества и высокого боевого мастерства проявляли мои подруги, летчицы на пикирующих бомбардировщиках Пе-2.

Девятка "петляковых» во главе с командиром эскадрильи Женей Тимофеевой полетела на боевое задание в составе колонны из двадцати семи самолетов. Их сопровождали истребители прикрытия. Девятка Тимофеевой замыкала колонну. Из-за сильной облачности на маршруте от "петляковых» оторвалась шестерка истребителей прикрытия. Этим воспользовался противник, и в момент нанесения удара по цели девятку капитана Тимофеевой атаковали восемь "мессершмиттов". Летчицы не растерялись, отражая атаки врага. Всей группой они набрали высоту, прижались к самой кромке облаков, и гитлеровцы, потеряв возможность нападать с верху, рассыпались, стали действовать в одиночку, с разных направлений.

Девушки с "петляковых", сохраняя боевой порядок, встретили "мессершмитты» сильным сосредоточенным огнем. Первый вражеский истребитель сбила Маша Долина, второй - А. Скобликова, третий уничтожили совместно Е. Тимофеева, К. Фомичева и М. Кириллова, а четвертый сгорел от огня В. Матюхиной и М. Федотовой. Экипажи Язовской и Шолоховой тоже успешно отразили несколько атак истребителей. Боевое задание девятка девушек на пикирующих бомбардировщиках выполнила успешно. И мне было приятно узнать об этой фронтовой новости: все-таки молодец не только брат, но и наша сестра!..

В женском полку на По-2 служила Маша Смирнова, моя подружка по калининскому аэроклубу. 940 раз в небо, ночью с бомбовым грузом на тихоходном из фанеры и перкаля самолетике поднималась миловидная, небольшого росточка Машенька. Это о ней писала армейская газета:

Фриц обезумел от страданья,
Он ходит нынче сам не свой:

Одно небесное созданье
Его нарушило покой.

Лишает фрица сна ночного
Неуловимая Смирнова.
Настанет ночь - летит опять
И не дает фашистам спать,

Поднимет их, задаст им встряску,
Разбудит фрицев, а тогда
Своей увесистой фугаской
Уснуть заставит навсегда.

В том же полку у Бершанской воевала замечательная летчица Катя Пискарева, бывший инструктор - летчик нашего Калининского аэроклуба, где, как и мы с Машей Смирновой работали, и где все вместе встретили в сосновом бору у "Пролетарки» известие о начале войны. Мы с Катей окончили Херсонское авиационное училище. Только она - инструкторский курс, а я - штурманский. Летала Пискарева мастерски и, как педагог, была на лучшем счету. Все ее учлеты сдавали экзамены государственной комиссии только на отлично. Ее хвалили, вручали грамоты, благодарили в приказах. Потомственная тверячка с голубыми глазами и льняными волосами, крепко сбитая по-деревенски, веселая певунья и плясунья нравилась всем. И вот, как снег на голову, начальник аэроклуба Трофимов издал приказ, в котором Е.И.Пискаревой объявлялся строгий выговор за непедагогическое поведение в быту...

Все удивлялись - за что? Позже узнали: Катя вечерами ходила в городской сад на танцы. Туда ходили и учлеты аэроклуба спецнабора. Кто-то «засек» Пискареву, танцующую со своими учениками. «Ведь они почти ровесники и что особенного в том?» - шушукались инструкторы. В войну Пискарева попала к Расковой по направлению ЦК ВЛКСМ одной из первых. Совершила более 800 успешных боевых вылетов на бомбометание вражеских объектов и позиций.

Однажды на Тамани она ночью полетела без штурмана, чтобы побольше взять груза, на своем легоньком По-2 - продукты и боеприпасы десантникам на Эльтиген. Ночью точно найти цель очень трудно, и тогда летчица подошла к Эльтигену на высоте 700 метров, выключила мотор и стала бесшумно планировать на берег. Сбросила осветительную ракету. На мгновение увидела цель и тут же сбросила груз, да как закричит в ночи: "Полундра, забирай подарки!» Это она для морской пехоты старалась... Вообще Пискарева не терялась даже в самых тяжелых ситуациях. Веселый характер и доброжелательность были с ней всегда.

В полку Бершанской двадцати двум летчицам было присвоено высокое звание Героя Советского Союза, но вот Катю Пискареву обошли. Успешных, эффективных боевых вылетов у нее насчитывалось предостаточно и по статусу ей положено звание Героя!

Пережила Катя обиду. После войны окончила институт, вышла замуж, вырастила троих хороших детей. Живет и работает во Львове.

Не все летчицы попали к Расковой. Многие из них воевали и в мужских подразделениях. На истребителе Як-3 в мужском полку летали москвички Лиля Литвяк и Катя Буданова. Лиля сбила двенадцать вражеских истребителей и аэростат, а Катя - десять. У Литвяк был такой случай, когда она сбила фашистского аса, награжденного высшими наградами фюрера. Фашист спасся, выбросившись из горящего самолета с парашютом. На допросе он первым делом попросил показать, кто его такого отважного сбил. Пришла очень красивая стройная девушка. "Вот она сбила тебя", - сказали фашисту. Летчик рассмеялся. А когда Лиля напомнила ему элементы, боя склонил голову. Имя Лили Литвяк занесено в книгу рекордов Гиннеса. Обе летчицы погибли...

Штурмовик Ил-2 далеко не дамский самолет, а вот моя землячка Калинина Тамара Константиновна летала на нем под Псков, Нарву, Кенигсберг... Весь Ленинградский фронт знал, что в 999-м штурмовом авиационном полку служит женщина-штурмовик, а при ней... пятилетняя дочка! Но не только дочкой прославилась Константинова, а и мастерством бомбовых и штурмовых ударов по вражеским позициям.

Командир полка Павел Зеленцов сказал о летчице, что она отлично летает, точно бомбит и стреляет, четко держится строя, а еще она - надежный товарищ в бою!..

У Тамары так сложились обстоятельства. Ее муж Василий, летчик, погиб в первые дни войны, брат Владимир, тоже летчик был на фронте; мать Зинаида Михаловна- учительница, больная и была сестренка Августа, еще маленькая. Обстановка в Калинине после освобождения города складывалась тяжелой, так что дочка Тамары осталась с матерью на аэродроме. У нее было много друзей: летчики, воздушные стрелки, механики, девушки-оружейницы. Кто оказывался свободен, тот с ней и занимался. И когда Тамара улетала на боевое задание, она знала, что для дочки нет ничего надежнее, теплее и ласковее рук ее однополчан, боевых товарищей...

- Верочка, что ты здесь за каптеркой делаешь? - спрашивает командир эскадрильи Женя Иванов, который очень полюбил девочку. - О маме соскучилась?

- Соскучилась, - отвечает девчушка. - Но все равно, пусть полетает подольше.

- Верочка, - строго говорит ей летчик, сдвинув брови, - вижу я, что вы с мамой рассорились?

- Нет, все хорошо, мы с мамой дружные.

- Почему же ты хочешь, чтобы она подольше летала?

Девочка долго молчит, качает самодельную куклу и, наконец, решается сказать:

- Когда мама летает, я могу бегать везде. А при маме нельзя. Она ругается: "Мины кругом, мины кругом... Взорвешься... "

Летчик взял девочку на руки и ласково сказал:

- Знаешь, Верочка, а ведь мама права. Я тебе тоже самое хотел сказать...

На следующий день погиб Евгений Иванов - комэск первой эскадрильи. Сгорели над целью летчики Синяков и Таранчиев. Тяжело ранило Петра Гонтаренко. На изрешеченном самолете прилетела Тамара Константинова. И тогда командир дивизии, полковник Федор Хатминский, вызвал Константинову в штаб и сказал:

- У меня есть семья, жена и двое детей - две девочки. Они живут в Ленинграде. Давайте отправим к ним вашу дочь. Не беспокойтесь, ей там будет хорошо. Я списался с женой, договорился, нужно только ваше согласие.

- Спасибо, товарищ полковник, но я не могу этого сделать не могу обременять вас, вашу семью.

- А что будет с дочкой, если погибнешь?

- Я об этом не думала. Вернее, не о том, что будет с дочкой, а о том, что погибну.

- Ты права. Никто из летчиков, идя на боевое задание, не думает о смерти. Но никто из нас - и ты, и я в том числе - не застрахованы...

Тамара продолжала летать на боевые задания, а Верочка бегать, как ни в чем не бывало, на аэродроме, среди технического состава.

В одном из вылетов во время атаки танков группа штурмовиков попала под интенсивный зенитный огонь. Константинова ощутила удар в мотор самолета, вслед за этим увидела изморозь на стеклах фонаря и почувствовала характерный запах гари от прямого попадания в мотор. Тяга мотора падала, и самолет стал терять высоту. А под крылом - буераки, овраги, бой... Летчица пробовала менять обороты, включала форсаж, чтобы восстановить устойчивую работу мотора, но это ей не удавалось. Товарищи продолжали атаковать цель, а она, выйдя из строя, развернула штурмовик на восток.

Летит, а на земле все еще вражеская техника и бьют по ее штурмовику из всего, что только можно поднять в небо. Правда, двигатель периодически развивал полные обороты. Самолет тогда разгонял скорость и набирал высоту, а спустя некоторое время, опять снижался. Откуда ни возьмись, появились фашистские ястребы и атаковали его с двух сторон! Когда немцы проскочили вперед, Тамара ударила по ним из всего оружия, какое было на Ил-2. Один "мессер» задымил, а второго и еще одну пару отогнали наши истребители.

Совсем немного не долетела Константинова до своего аэродрома. Села она на ровное поле, окруженное вековыми деревьями. При осмотре оказалось, что у штурмовика полностью перебита водяная труба, ведущая к радиатору. Все это время мотор тянул, охлаждаясь, по существу, только маслом. На второй день после этого вылета Тамара улетела на По-2 с дочкой в Калинин. Отвезла ее к матери. Там она узнала радостную весть - брату Владимиру 13 апреля 1944 года присвоено воинское звание Героя Советского Союза.

Тамара Федоровна Константинова Героем стала в июне 1945 года. Брат и сестра боевые летчики, оба многократно вступали в смертельные схватки с врагом в воздухе. Тамара - на штурмовике Ил-2, а Владимир Федорович - на По-2 в ночном легкобомбардировочном полку.

Тит Кириллович

Полеты, полеты... Все уже измотались, а передышки не было. Редели ряды штурмовиков. Погода частенько портилась, облачность прижимала к земле, машины возвращались после боевых вылетов буквально изрешеченными, и техники едва успевали их латать.

Мы продолжали летать на Косу Чушка, Голубую линию - совершали налеты на аэродромы, железнодорожные узлы, эшелоны с техникой и живой силой противника. Штурмовали и бомбили так же корабли противника в Черном море. Такая работа требовала тщательной подготовки, и мы старательно готовились к каждому заданию.

В один из боевых дней в ожидании приказа на вылет пилоты, улегшись "солнышком» - в круг, голова к голове, - приготовились по очереди рассказывать смешные истории. Если выходило не смешно, то незадачливый автор получал щелчок по лбу (своего рода психологическая разрядка). От безделья всем захотелось есть, а обед запаздывал, так что наши взоры направились на дорогу, в станицу, откуда девушки из БАО (батальон аэродромного обслуживания) должны были привезти нам обед.

- Везут, везут! - радостно закричал Вася Костеров, богатырского сложения москвич, первым заметивший батальонную полуторку. Но в это же самое время прибежал посыльный с КП и объявил:

- Боевой расчет, к командиру полка!

Забыв о еде, все бросились к штабной землянке.

Подполковник Козин - в гимнастерке, при орденах, без головного убора - стоял у стола. Светло-русые волнистые волосы его лежали волосок к волоску, и казалось, будто он только что из парикмахерской: легкий ветерок в нашу сторону доносил запах тройного одеколона. На этот раз его заветная трубка лежала на пепельнице - расплющенной гильзе от снаряда. И Михаил Николаевич не спеша принялся объяснять нам предстоящую боевую задачу:

- На станции Салын, на Керченском полуострове, скопилось много эшелонов с техникой и живой силой противника. Ваша задача нанести бомбовый удар и штурмовку эшелонов, с тем чтобы гитлеровцы не успели перебросить их на Тамань, через Керченский пролив. Ведущим назначаю летчика Усова. Маршрут вашего полета давайте продумаем и проложим вместе. Мне кажется, идти надо бреющим над Азовским морем, выскочить на станцию внезапно и нанести удар...

Взвилась над аэродромом ракета - мы вырулили на старт и пошли по очереди на взлет.

Следом взлетают истребители прикрытие из братского полка шестерка ЛаГГ-3. Подлетая к Азовскому морю, мы начали снижаться, но тут гитлеровцы открыли по нам огонь из береговой артиллерии. На моих глазах вспыхнул и горящим факелом рухнул в море самолет капитана Покровского. Мне показалось, что на какое-то мгновение наша группа даже замедлила свой полет, а затем ведомые подтянулись к ведущему, и мы опять устремились вперед, к цели.

- Господи! За что же его?.. - вырвалось у меня с детства заученное обращение к богу.

Тит Кириллович Покровский... Он пришел к нам в полк уже боевым летчиком с тремя орденами Красного Знамени. Всех удивляло назначение капитана - командиром звена. "Такого летчика, и только командиром звена?» - роптали однополчане. Ведь первый орден он получил еще за бои у озера Хасан, второй - в Испании, третий - в самом начале Великой Отечественной. Иногда Кириллыч как, мы стали звать Покровского, уважительно к его возрасту, - а был он с 1910 года, старше нас всех, - забываясь, рассказывал летчикам смешные истории, якобы происходившие с ним, и мы хохотали. Но чаще он был как-то замкнут, на долгое время уходил в себя. Однажды после ужина на аэродроме около станции Поповичевская мы устроили танцы. Покровский сидел очень грустный, ни с кем не разговаривал. Тогда я подошла к нему и пригласила на вальс.

- Спасибо, Егорушка. Пойдем лучше погуляем, - сказал Кирилыч.

И мы вышли. Вечер был теплый, светила луна. Мы направились вдоль станицы, и тут капитан поведал мне свою историю. Когда его сбили в девятый раз, самолетов в полку больше не стало. Летчиков оставалось человек пять-шесть, их отправили в учебно-тренировочный авиаполк (УТАП) для переучивания на новую материальную часть. Однако и там новых самолетов не оказалось- это был конец 1941 года.

Все, без исключения, "безлошадные» пилоты рвались на фронт. Они не хотели бездействовать в такое тяжелое время для Родины, и больше всех отправки на фронт - в любой род войск - добивался Тит Покровский. Он пошел к комиссару УТАПа и высказал о наболевшем, о том, что тревожило многих. Летчик конечно погорячился, а комиссар тут же привлек его для разборки в особый отдел...

Особист повел крутой разговор с Кирилычем - как на допросе с протоколом, заносчиво, грубо. И тогда Покровский обозвал особиста бездельником, вынюхивающем среди летчиков легкую "наживу". "На доносах зарабатываешь награду, а сам скрываешься от фронта!...» - гневно говорил пилот. Особист молча застегнул папочку с неподписанным протоколом и ушел. Понятно, был сфабрикован злостный навет. Покровского арестовали, затем его судил военный трибунал и приговорил за уклонение от фронта и антисоветскую пропаганду к... расстрелу. В полку возмутились, зароптали, а летчики, еще когда только Покровского арестовали, немедленно отправились на телеграф, где уговорили молоденькую телеграфистку принять срочную телеграмму самому председателю Верховного Совета СССР. Телеграмма дошла в срок и по назначению. Покровский был реабилитирован с возвратом звания, партийного билета и наград. После всего этого ужаса Кириллыч и получил назначение в наш 805-й штурмовой авиационный полк.

... И вот Тита Кирилловича не стало. Самолет вспыхнул и навсегда ушел от нас бесстрашный летчик, честный и мужественный человек.

После гибели Покровского мы потеряли истребители прикрытия: видимо, где-то на высоте завязался воздушный бой. А через некоторое время наша группа пересекла береговую черту и выскочила не на железнодорожную станцию Салын, а на вражеский аэродром Багерово.

На стоянке под заправкой горючим выстроилось около тридцати, а то и больше двухмоторных бомбардировщиков с крестами. Навстречу нам по взлетной полосе уже взлетали "мессершмитты". Ведущий группы Павел Усов, не раздумывая долго, открыл по ним огонь.

- Бей их, гадов! - кричал в эфир Паша. И мы, его ведомые, ударили по фрицам из всего имеющегося на штурмовике оружия.

Усов поджег два "мессершмитта", не успевших взлететь, а мы строчили длинными очередями по стоянке бомбардировщиков. Прочесав аэродром, набрали высоту и тут же выскочили на станцию Салын. Сбросили бомбовый груз на эшелоны с техникой и живой силой противника и через Керченский пролив устремились домой.

Через несколько дней разведка доложила, что мы хорошо поработали на Багеровском аэродроме и на станции Салын. Поработали-то хорошо, да вот потеряли пять экипажей...

Помню механики свертывали, будто саваны, чехлы не вернувшихся из полета машин, а у меня перед глазами все стояли падающие в море и на землю мои боевые друзья... Я вылезла из кабины самолета, не снимая парашюта, шлемофона, прыгнула на землю и побежала в сторону от стоянки самолетов. Не в силах больше сдержаться, упала тогда на землю и разрыдалась...

- Вы очень устали, Егорова? - услышала вдруг над собой голос командира полка. - Отдохните, успокойтесь. Я не включил вас в следующую группу боевого вылета.

- Нет, нет, я полечу! - вскочила я. - И пожалуйста, не делайте исключений, не обижайте меня!

И вот мой самолет заправлен горючим, подвешены бомбы, эрэсы, заряжены пушки, пулеметы. Я вижу взлетевшую в воздух ракету и снова торопливо лезу в кабину, на ходу вытирая заплаканное лицо...

Петр Карев

В этот раз ведущим у нас идет Петр Тимофеевич Карев - москвич из Замоскворечья. Я любила с ним летать. Лучшего ведущего в полку не представляла. В полете с ним было как-то по-домашнему просто: то шуточку скажет, то прибаутку отпустит - да перед самой атакой!.. Глядишь, и не заметишь, как три-четыре захода на цель сделали. Судьба неоднократно прощала ему дерзкие, а то и откровенно бесшабашные выходки в небе.

Карев на Тамани был кумиром молодых летчиков. Я помню, да и не только я, как Петр Тимофеевич, будучи за командира полка, в очень трудную минуту нашел смелое, находчивое и грамотное решение задачи.

В один из боевых вылетов, на разбеге самолета сорвалась авиабомба и взорвалась. Летчик со стрелком сумели отбежать в сторону и залечь. На самолете было еще пять бомб по 100 килограммов. Взлет тогда прекратили. Но боевое задание-то срывать нельзя. И вот Карев распорядился развернуть старт градусов на тридцать. Самолеты снова начали подниматься в воздух. Несмотря на отворот старта, взлетающие на разбеге проходили близко от горящей машины, в которой были еще бомбы снаряды, эрэсы и, вероятно, каждый мог ожидать взрыва, но самолет взорвался тогда, когда последний Ил-2, управляемый Каревым, был уже в воздухе.

Помню, как однажды Карев, выпив за ужином водки по сто граммов трижды! - потому, что в тот день он трижды летал на боевые задания, а за каждый вылет полагалось сто граммов водки, пошел выяснять отношения с зенитчиками, прикрывающими наш аэродром.

- Уж больно вы, други, много снарядов посылаете в "молоко", когда налетают лапотники", - сказал Карев. - Я вот сейчас взлечу на "иле", а вы стреляйте по мне. Я тоже буду стрелять по вам. Посмотрим, кто кого?..

Эксперимент, конечно, Кареву осуществить не удалось, но все летчики, свидетели того спора, были уверены в Кареве, как в себе, в его непогрешимости и неуязвимости. Мы любили его. Его в полку любили все за искреннее прямодушие, доступность. Он всегда был вместе с однополчанами, жил их радостями, заботами, а в трудную минуту лучше других умел поднять нам настроение.

Капитан не чурался черновой работы, часто можно было видеть, как он взваливал на плечо бомбу потяжелее и быстро нес ее к самолету. Девушки-оружейницы души не чаяли в таком добровольном помощнике и наперебой предлагали постирать подворотнички, носовые платки... Петр отказывался, благодарил и в ответ, улыбаясь, напевал: "Как много девушек хороших, как много ласковых имен... "

Возле Карева всегда собирались в тесный кружек летчики, механики, техники, воздушные стрелки, и тогда начинался доверительный разговор, который заканчивался обычно взрывом смеха этот Петр напоследок рассказывал свою "абракадабру", как он любил называть анекдоты.

Карева можно было посылать в любой самый сложный полет и при этом быть уверенным, что задание он выполнит до конца. Карев воевал смело и дерзко. Презирая смерть, он шел к цели сквозь огненный заслон фашистских зениток, атаки вражеских истребителей. При разборе боевых вылетов штурман полка ставил перед летчиками различные тактические вводные. Мы все вместе разбирали, как лучше штурмовать железнодорожный эшелон, танковую колонну, бомбить мост или переправу и почему на такие узкие вытянутые цели рекомендовалось заходить не точно по курсу, а под небольшим углом. Речь заходила и о скорости, направлении ветра у земли, на промежуточных высотах, с учетом того, как в этом случае будет выглядеть эллипс рассеивания при бомбометании или стрельбе. Каревская задумка о том, чтобы маневр штурмовиков вести внутри группы стала широко применяться в полку. Раньше от летчиков при любых обстоятельствах требовали строго держать свое место в боевом порядке. Но, Карев добился изменений в тактике и требовал от летчиков - для их же живучести - маневрировать в определенных пределах: летать выше или ниже ведущего, изменять дистанцию между самолетами... Все это улучшило осмотрительность, затруднило атаки фашистским истребителям, а так же мешало их зениткам вести точный огонь по штурмовикам...

Но вот из этого боевого вылета - шестеркой, когда на разбеге взорвалась бомба - домой вернулись только двое: Карев и я, его ведомая.

... Когда после штурмовки мы выскочили на море, внизу под нами, будто гигантские грибы, плавали белые купола - парашюты сбитых летчиков. У меня остались еще две несброшенные бомбы, но позади висели "мессеры", готовые расправиться и с нашей парой. Вдруг прямо под носом самолета замечаю груженую баржу - соблазн очень велик. Дотянула я тогда штурмовик на цель, рванула рычаг аварийного сброса бомб - самолет вздрогнул, закачался и на какое-то время стал неуправляемым. А я слежу за баржей: как она там себя чувствует? "Ага, все путем!» - как бы сказала сейчас моя внучка. Баржа накренилась и пошла в морскую пучину. Но вдруг сомнение, словно булавкой, кольнуло в сердце: чья же баржа?.. Опознавательных-то знаков на ней я не видела. Отходила она, правда от занятой врагом Керчи, но чем черт не шутит?!

При докладе командиру полка о боевом вылете, о потопленной барже я - ни слова...

Тайна, однако, была уже явью: мой ведущий и наши истребители еще до посадки донесли по радио о гибели немецкого транспорта. И вот на мою гимнастерку рядом с орденом Красного Знамени комдив генерал Гетьман привинтил большую серебряную медаль "За отвагу".

Комдив 230

Наш командир дивизии Семен Григорьевич Гетьман воевал в финскую войну, командуя полком легких бомбардировщиков "Р-зет". Перед Великой Отечественной войной Гетьман получил приказ срочно передать устаревшие "Р-зет» в другой полк, а ему с летчиками ехать переучиваться на совершенно секретный самолет-штурмовик, зашифрованный индексом "Н".

Штурмовик был одноместным, а для переучивания требуется учебно-тренировочный самолет того же типа, но со второй кабиной для инструктора и с двойным управлением - спарка. Такого самолета в помине не было. Тогда Гетьман с инженером дивизии раздобыли спарку самолета Су-2 и стали на нем вывозить летчиков. На планировании инструктор специально разгонял скорость, чтобы отработать скоростные посадки, как на штурмовике. Когда Су-2 летал, летчики смеялись и спрашивали: почему это на аэродроме блинами пахнет? Дело в том, что масляный бачок на моторе Су-2 (единственный, пожалуй, из всех авиационных моторов) заливался касторовым маслом. Так, с запахом блинов, пилоты и обучались летать сначала на Су-2, а потом и на самолете Ил-2, у которого будет удивительно славная боевая судьба.

4-й штурмовой авиационный полк под командованием Гетьмана одним из первых начал боевую работу на Ил-2. Как воевал полк, можно судить уже по тому, что Семену Григорьевичу Гетьману звание Героя Советского Союза было присвоено еще в октябре 1941 года. А тридцать два летчика и техника были тогда же награждены боевыми орденами.

В последствии 4-й штурмовой авиаполк стал 7-м гвардейским. Гетьмана назначили командиром 230-й штурмовой авиационной дивизии, присвоили звание генерал-майора.

Вот такой - боевой из боевых - был наш комдив. Под стать ему оказался и начальник политического отдела авиационной дивизии полковник Тупанов Излюбленное изречение начальника политотдела мы знали все: "Хочешь, чтобы летчики тебя уважали, - иди не рядом с ними, а вместе".

Полковник Тупанов пришел в дивизию в 1942 году. О нем заговорили сразу же: простой, душевный, строгий, как отец. Он изо дня в день активно вникал в жизнь дивизии не по сводкам, а как бы жил вместе с нами от боя до боя.

В нашей дивизии тогда было шесть полков - пять штурмовых и один истребительный. И стояли они, как правило, каждый на своем аэродроме, разделенные друг от друга километрами. Начальник политотдела успевал побывать почти в каждом полку перед боевым вылетом. Мы его видели то на старте, то на командном пункте, то на стоянках самолетов - и везде он был нужен людям. То проведет политинформацию, то собрание, то организует беседу, поможет выпустить боевой листок о летчиках, отличившихся в бою.

Меня наш начальник политотдела называл своей крестницей. Видимо, потому, что именно он взял меня из УТАПа в боевой 805-й штурмовой авиаполк. Бывало, просто подойдет, спросит: "Что новенького из дома пишут?» - и на душе вроде легче станет от доброго человеческого участия.

А письмо я получила, правда, не из дома, а от очень родного мне человека. От племянника Юрки. Его из Москвы эвакуировали в Саратовскую область, село Норки. Он написал, что живет в детском доме, что все хорошо, только вот очень тоненькие ломтики хлеба выдают на завтрак, а в обед очень жидкий суп - картошечки маловато. Далее Юрка сообщал, что если я немедленно не заберу его на фронт, то он убежит сам, "Это мое последнее слово!..» - заявлял племянник.

Впоследствии Юрка действительно убежал. "Зайцем» в товарных поездах, в ящиках для угля он катил на фронт. Уже под Москвой его обнаружили железнодорожники и больного, грязного, исхудавшего, привели к матери на Арбат, в дом ? 35.

Голубая линия

В конце мая 1943 года командир полка Козин построил весь летный состав на аэродроме и взволнованно сказал:

- Товарищи летчики! Кто готов выполнить особое задание командования Северо-Кавказского фронта, прошу выйти из строя.

Все летчики, как один, шагнули вперед.

- Нет, так не пойдет! - улыбнулся Козин. - Придется отбирать.

- Майор Керов, три шага вперед.

Павел Керов, командир первой эскадрильи, ветеран полка, мастер штурмовых ударов, вышел вперед...

Чуточку отвлекусь, невольно вспомнила рассказ о том, как в полку осталось всего-навсего шесть исправных самолетов, а поступил приказ любой ценой уничтожить переправу около станицы Николаевской на Дону. Пришлось поднять в воздух все машины. На боевое задание их повел майор Керов.

Охрана переправы была такой, что шансов на благополучное возвращение группы почти не оставалось. Керов, однако, перехитрил врага: он зашел на цель с тылу, разбил переправу и вернулся на свой аэродром всей группой.

С летной полосы его самолет отбуксировал трактор. Керов, рассказывают, шел рядом со штурмовиком, изрешеченным осколками вражеских снарядов, и - как раненого друга - поддерживал за консоль крыла.

Нас, молодых, майор удивлял завидным спокойствием, добротой. Он как-то больше походил на школьного учителя, а не на бесстрашного мастера штурмовых ударов. Никогда ни на кого комэск не повышал голоса. если кто провинился - Керов только посмотрит как-то по-своему печально серыми с поволокой глазами, покачает головой и пойдет, раскачиваясь, как моряк, оставив подчиненного подумать о своем поступке.

-... Сухоруков, Пашков, Фролов... - обводя шеренгу взглядом, называл командир полка фамилии летчиков.

- Егорова, - услышала я свою фамилию. - Страхов, Тищенко, Грудняк, Соколов, Зиновьев, Подыненогин... - И все мы выходили из строя на три шага вперед.

Всего в группу командир полка Козин включил девятнадцать человек - трех комэсков, всех командиров звеньев и старших летчиков с боевым опытом.

Вскоре нас приняли командующий фронтом И.Е.Петров и командующий 4-й воздушной армией генерал К.А.Вершинин.

- Задача у вас, товарищи, по замыслу простая, а по исполнению очень трудная, - обратился к нам командующий фронтом, поправляя пенсне и немного заикаясь. - Нашим войскам предстоит прорвать Голубую линию фашистской обороны. Но прежде всего надо замаскировать наступающих - поставить дымовую завесу. Это сделаете вы, - генерал Петров внимательно посмотрел в мою сторону, и я даже плечи сжала, думаю, вот сейчас спросит: "Зачем здесь женщина?» Но взгляд командующего перешел на других летчиков, стоявших вокруг макета Голубой линии, - от сердца у меня отлегло.

А генерал продолжал говорить о том, что дымовая завеса должна быть поставлена своевременно и точно, чтобы ослепить противника, закрыть ему глаза на время, необходимое нашей пехоте для захвата траншей главной полосы обороны. Петров четко определил направление и время выхода самолета на цель.

Затем о том, как выполнять задание, нам рассказал генерал Вершинин. Лететь предстояло без стрелков, почти над землей, к тому же без бомб, без реактивных снарядов, без турельных пулеметов в задней кабине, пушки и пулеметы вообще не заряжать. Вместо бомб на бомбодержателях будут подвешены баллоны с дымным газом. Этот газ, соединяясь с воздухом, и образует дымовую завесу.

- Самое сложное в том, что нельзя маневрировать, - генерал Вершинин склонился над картой. - Вот, семь километров без маневра по прямой и на предельно малой высоте. Понятно, почему маневрировать нельзя?

- Получится рваная завеса вместо сплошной, - сказал кто-то из летчиков.

- А рваная завеса, значит, атака где-то захлебнется, - заметил Петров, поглаживая рыжеватые усы. - Поэтому завеса должна быть такой, чтобы через нее луч прожектора не пробился, - сплошной, ровной, как линейка!

- Действовать будите так, - продолжил Вершинин. - Как увидел, что впереди идущий выпустил дым, отсчитай три секунды - и нажимай на гашетки. Маневрировать - значит сорвать задание. Но лететь будете над огнем, под огнем, среди огня... Остается только пожелать доброй работы да счастливого возвращения.

Прощаясь, генерал Вершинин предложил:

- Если кто передумал, не стесняйтесь, откажитесь. Это ваше право. Нужно, чтобы полетели летчики, твердо верящие в то, что выполнят задание и обязательно вернутся на свой аэродром.

Никто из нас на предложение генерала не ответил.

26 мая, едва зарозовел восток, мы на полуторке отправились на аэродром, Михаил Николаевич Козин, всегда веселый, общительный, был мрачнее тучи. Не то сердился, что ему не разрешили лететь, не то переживал за нас.

А летчики? Каково было наше настроение перед столь ответственным вылетом?..

Гриша Ржевский. Вот он возится с котенком, своей новой причудой - "талисманом", не желавшем сидеть за пазухой его кожанного пальто с меховой подстежкой. Мой брат Егор тоже любил животных. Мама, бывало, находила спрятанных под кухонным столом, забаррикадированных под кроватью котят, щенят с плошками молока. Поев, те начинали отчаянно мяукать, лаять, и мама гневалась, все грозилась побить Егора, да так и не могла собраться. Парень вырос, пошел в армию, а тут война. Не вернулся Егор домой. Погиб...

Коля Пахомов. Тихонько напевает про себя свою любимую:

Встань, казачка молодая, у плетня,
Проводи меня до солнышка в поход...

Толя Бугров. Этот о чем-то возбужденно рассказывает Валентину Вахрамову, и оба хохочут, как дети, держась друг за друга. будто и не предстоит никому через минуту-другую бросится в огненную метель.

Чему-то улыбаются голубые глаза Миши Бердашкевича. На его красивом от природы лице собралось столько рубцов от ожогов! Может, он вспомнил, как из госпиталя удрал в свой полк в госпитальной одежде?..

А вот стоит, задумавшись, Тасец - грек по национальности. Наверное, опять думает о том, как лучше зайти на цель, эффективен ли круг с оттягиванием на свою территорию при атаках фашистских истребителей. Тасец - большой теоретик, да и практик отличный.

Командир нашей третьей эскадрильи Семен Андрианов обнял правой рукой коллегу - комэска, второй Бориса Страхова. Молча глядят в даль кубанской степи, ожившей после долгой зимы.

Двадцатилетние комэски старались казаться солидными, напускали на себя строгость. Андрианов даже трубку завел и ходил, не выпуская ее изо рта. При разговоре чуточку передвинет ее в уголок губ, а в глазах столько юношеского задора, столько искр, готовых брызнуть на окружающих! Мы знали, что Семен Андрианов родился в семье металлурга в Нижнем Тагиле. Там он окончил школу, аэроклуб и оттуда ушел в Пермскую школу летчиков. Обычная биография пилота. Мы знали и то, что у Семена есть жена, ребенок. В нашем полку он с апреля 1941 года и вот командует эскадрильей.

Заместителем у Андрианова Филипп Пашков. Этот - джентльмен. Чересчур заботливо и нежно оберегает меня Филипп от толчков на ухабах по дороге к боевым машинам. Рассказывает мне о родном городе Пензе, о матери, сестрах и отце, инвалиде войны, умершем когда Филиппу было всего три годика.

- Вот война кончится, давай поедем в Пензу. Покажу я тебе, станишница, дома-музеи Радищева, Белинского, знаменитые лермонтовские Тарханы. А знаешь, Александр Иванович Куприн - он тоже наш, пензенский, из городка Наровчатов. А какой у нас ле-ес! Сколько грибо-ов, я-ягод! - покачиваясь из стороны в сторону, нараспев говорит Филипп и, видимо, как всякий заядлый грибник, немножко прибавляет. - У нас в лесу попадаются такие полянки, что рыжики можно косой косить. Ох и вкусно их мама готовит! Поедешь, да?..

Почему-то меня Пашков никогда не называл ни по имени, ни по фамилии, ни по званию или должности, а просто станишницей.

- Ну, станишница, как дела?

- Спасибо, хорошо.

Однажды (как много этих однажды!) Пашков полетел в тыл врага на разведку и фотографирование аэродрома. Его сопровождали истребители. На обратном пути, когда задание было выполнено, откуда ни возьмись - "мессершмитты". Шесть против наших двух ЛаГГ-3 и одного штурмовика.

Ведущий истребителей передал Пашкову, чтобы он "топал» домой, а они, мол, займутся "худыми» сами. "Худым» наши летчики прозвали Ме-109 за его тонкий фюзеляж.

Но вдруг Пашков видит, что один наш ЛаГГ-3 загорелся и камнем стал падать.

- Ах, сволочи! - выругался он и направил свой штурмовик к дерущимся, зная, что делать этого не следовало, - надо было срочно доставить разведданные и фотопленку на аэродром. Пашкову все же удалось сбить одного гитлеровца, второй подбитый им же, отвалил в сторону, а третьего срезал наш истребитель.

По возвращении на аэродром Филиппа сильно отругали, но, когда проявили пленку, командир полка обнял летчика и поздравил с наградой - орденом Красной Звезды. Через неделю Пашков не вернулся с боевого задания, и мы посчитали его погибшим.

Эта война-а... Сколько горя, сколько непредвиденных неожиданностей, порой просто чудес...

Спустя пять дней наш Филипп вернулся в полк с воздушным стрелком - весь обросший, оборванный, грязный, но веселый. Ко мне по возвращении Филипп, впервые обратился по имени, сказал:

- Говорят, что горько плакала обо мне? Спасибо. Но лучше бы ты верила в мою жизнь, верила, что я обязательно вернусь...

Пашков все же погиб. Это произошло севернее Новороссийска, в районе Верхнебаканского. В тот раз я долго ждала, старалась не верить в его гибель, но так и не дождалась. О гибели Филиппа я написала его матери и сестре в Пензу, куда Филипп приглашал меня после войны.

... А пока что все мы были живы и ехали на аэродром. Мои раздумья неожиданно прервал какой-то сильный стук - это пилоты забарабанили по кабине грузовика и в несколько голосов закричали шоферу:

- Стой ! Стой ! Куда несешься ?..

Шофер затормозил машину, а ему приказывают:

- Пяться скорей назад!

Оказывается, дорогу на аэродром перебежала кошка. Это уже беда-а... Второй раз ребята остановили машину и заставили шофера дать задний ход, когда навстречу попалась женщина с пустыми ведрами на коромысле. Летчики, что там говорить, народ не суеверный, но на всякий случай меры принять не мешает. Мало ли что...

Наш полковой врач Козловский уговаривал кого-то из летчиков измерить артериальное давление перед вылетом.

- Доктор, измерьте лучше моему котенку - что-то он сегодня беспокойно себя ведет, - под общий смех остановил его Ржевский.

- А ты, наверное, забыл, Гриша, как вчера вечером за ужином скормил ему пять котлет?

- Сухо ли у тебя за пазухой!..

Начинаются шутки. Без этого нам просто нельзя. Со стороны, должно быть, могло показаться, что едут веселые парни под хмельком. Конечно же, это не так.

Но вот и аэродром. Техники, механики, мотористы, прибористы, оружейники - все у самолетов. Так всегда: в морозы, в жару, под открытым небом готовили самолеты к бою мастера - потомки удивительных русских умельцев. Не было в полку случая, чтобы что-то не сработало или отказало на боевой машине по вине этих тружеников аэродрома.

Механик моего Ил-2 Тютюнник, на ходу вытирая огрубевшие, натруженные руки, доложил о готовности самолета. Потом помог мне надеть парашют, что-то поправил в кабине, а когда заработал мотор, сунул в мою ладонь где-то раздобытое моченое яблоко и прокричал над ухом:

- Пересохнет во рту - укусите яблочко! - И, сдуваемый струей от работающего винта, шариком скатился с крыла самолета.

Включаю рацию. В наушниках голос ведущего группы майора Керова. Получаю разрешение выруливать. Впереди меня штурмовик лейтенанта Павла Усова, почти вплотную с ним рулит летчик Иван Степочкин.

Степочкин и Усов - два неразлучных друга, хотя по характеру и внешности совсем не схожи. Усов - небольшого роста, коренастый русак с пухлыми щеками, будто раздутыми от смеха, вечно улыбающийся насмешник. У Павла и походка кажется веселой- приплясывающая такая, как бы выискивающая кого-то для очередной шутки.

Степочкин - высокий, с черными глазами и кудрями красавец, похожий на цыгана. Он, как правило, молчалив и задумчив. Как-то, гуляя по Тимашевской, друзья заглянули в церковь. Шла служба. Заглянули пилоты да и задержались. Священник читал проповедь о пользе поста. Усов усомнился в пользе такого дела и сначала начал задавать вопросы, затем вступил с попом в полемику. Как ни тянул Степочкин своего друга вон из церкви, Усов упирался. Священник в конце концов сумел убедить Павла в своей правоте. И вот, выйдя из церкви, он решительно заявил Ивану:

- Буду поститься!

- А я поставлю вопрос об исключении коммуниста Усова из рядов ВКП(б) за связь с религией, - отрезал Степачкин и перешел от друга на противоположную сторону улицы.

Вечером в столовой со свойственным ему задором и юмором Павел доказывал нам всем пользу поста, только, говорит, не надо после объедаться, как делали это раньше на Пасху, - вредно. А вот поголодать, принимая пищу постную, очень даже полезно - дать отдохнуть желудку.

- А что же ты, Паша, заказал сейчас вторую порцию бифштекса? - спросил его кто-то. А истребитель Володя Истрашкин подошел к столу Усова и поставил перед ним пол-литровую банку с кислым виноградным вином местного производства.

- Вот тебе, друже, для лучшего усвоения пищи. Кажется, сегодня поп сказал: "Есть разрешение на вино и елей".

... В паре со мной летит Ваня Сухоруков, паренек из Иванова. Ваня на земле тихий, как красная девица, но в воздухе - неузнаваемый! Это он в ноябре сорок второго водил группу штурмовиков в район Гизель, под Орджоникидзе, где в одной из лощин на подступах к Военно-Грузинской дороге уничтожал танки и автомашины противника. Впоследствии Ване Сухорукову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Первым взлетает майор Керов. Мы быстро пристраиваемся к ведущему и занимаем боевой порядок. Оглянувшись назад, я вижу на востоке огромное восходящее солнце и небо, озаренное яркими лучами, а на западе, по нашему курсу, небо темное, дым и туман по земле стелется.

Голубая линия встретила нас четырехслойным огнем дальнобойных зениток. Взрывы снарядов, преграждая путь штурмовикам, стали стеной. Наша группа пробилась сквозь этот заслон на минимальной высоте и вышла к станице Киевской.

Небо снова прорезали зловещие трассы. Снаряды "эрликонов» красными шариками чертят небо, осколки разорванного металла барабанят по броне самолета. Уже бьют и вражеские минометы, и крупнокалиберные пулеметы. Летим в кромешном аду. Но нельзя изменить ни курс, ни высоту. Надо идти только по прямой. Моря огня бушует, я уже невольно прижимаюсь к бронеспинке самолета. А секунды кажутся вечностью, и так хочется закрыть глаза и не видеть всего этого ада!..

Вдруг из-под фюзеляжа самолета, летящего впереди меня, вырвался дым. "Двадцать один, двадцать два, двадцать три"... - отсчитываю я три секунды. Ох, какие же они длинные, эти секунды! Наконец, нажимаю на гашетки. Теперь будь что будет, но я и впереди идущий летчик задание выполнили точно. Мы не свернули с курса и не изменили высоты.

Так хочется взглянуть, что там, на земле, как стелется завеса, не разорвалась ли где, но отвлекаться нельзя. Наконец, Керов, а за ним и все штурмовики развернулись вправо, на восток, и начали набирать высоту. Задание выполнено.

Пролетаем над аэродромом сопровождающих нас истребителей. В шлемофонах голос Керова - густой, ровный, как его характер:

- Спасибо, маленькие! Работали отлично! - Он благодарит истребителей за сопровождение.

На душе радостно: мы возвращаемся все, девятнадцать.

В шлемофоне снова раздается:

- Внимание, горбатые!

"Горбатые» - это мы. Так называли наши штурмовики за кабину, выступавшую над фюзеляжем. Я настораживаюсь.

- За успешное выполнение задания, - звучит в эфире, - и проявленное мужество все летчики, участвовавшие в постановке дымовой завесы, награждены орденом Красного Знамени...

Тишина. Ровно работает мотор "ильюшина". А вот и наш аэродром. На посадку первым заходит тот, у кого сильно повреждена машина. Так у нас заведено.

Села и я. Зарулив на стоянку, выключила мотор и только тогда ощутила смертельную усталость. Кабину, как пчелы, облепили техник, механик, моторист, оружейница, летчики, не летавшие на задание.

- Вы ранены, товарищ лейтенант? - кричит оружейнница Дуся Назаркина. - У вас кровь на лице!

- Нет, - говорю я, - это губы потрескались и кровоточат. Механик показывает мне на огромную дыру в левом крыле самолета:

- Хорошо, что снаряд не разорвался, иначе разнесло бы. Смотрите-ка, еще перебито и управление триммера руля глубины.

А я летала и не заметила, что "илюша» мой ранен...

Построен полк. Выносят Боевое Знамя. Мы, выполнявшие особое задание командующего фронтом, стоим отдельно - именинники. Командующий 4-й воздушной армией генерал Вершинин благодарит нас за отличную работу и прикрепляет на гимнастерку каждого орден Красного Знамени.

А вечером другая награда - проклятая Голубая линия гитлеровской обороны прорвана нашими войсками!

Нам рассказали, что через несколько минут после того, как мы вылили смесь, внизу перед передним краем противника выросла белая стена дыма. Она полностью оправдала свое назначение. Смещаясь в сторону противника, завеса закрыла узлы сопротивления, ослепила пехоту. Не зная, что делается впереди, гитлеровцы в панике покинули передний край. Наши войска ворвались в первую траншею, продвинулись на глубину полутора-двух километров.

Жили два друга в нашем полку

Жизнь полка шла своим чередом. Продолжались жестокие бои на Таманском полуострове. По несколько раз в день приходилось взлетать нам на боевые задания, и большую часть пути к цели мы находились над водами Черного и Азовского морей.

Я с детства боюсь воды, плохо плаваю. В полете над морем мне порой казалось, что и мотор плохо тянет. Выдали нам на всякий случай спасательные пояса, но летчики не верили в них как в спасение при посадке на воду. А вот я - как утопающий хватается за соломинку - перед каждым вылетом обязательно надевала пояс под шутки и смех товарищей, тщательно подгоняя его по фигуре.

Конечно, с высоты конца XX века спасательные пояса были далеко не совершенны. Судите сами: сбитый самолет падает в море - летчику надо успеть открыть кабину, вывалиться из нее, затем открыть парашют, клапан на спасательном поясе и ждать, когда этот пояс наполнится газом от соприкосновения с водой какого-то вещества, находящегося в нем. А если не успеет пояс наполниться газом - тогда что? Вот почему летчики и не верили в спасательные пояса. А на меня, надетый перед вылетом, он действовал психологически положительно, и на добродушное подшучивание ребят я не обращала внимания.

... Не вернулся после боевого вылета на косу Чушка любимец полка Боря Страхов. Только через день его привезли к нам моряки и рассказали, что лейтенанта прибило к берегу волной в районе Анапы. Мы хоронили Страхова дивизией со всеми воинскими почестями в станице Джигитской. В войну летчиков редко хоронили, потому что они, как правило, гибли там, где вели бой. Я стояла у гроба Бориса, горько плакала и не верила, что он мертв. Казалось, вот сейчас поднимется, взглянет серо-зелеными глазами, подкрутит несуществующие усы, спросит: "И зачем это девчонок на войну берут?» - и протянет мне сорванный у капонира полевой цветок, как это делал очень часто...

В последнем своем боевом вылете Борис водил шестерку "илов» на штурмовку и бомбометание парома с железнодорожным эшелоном у косы Чушка. Штурмовики летели под нижней кромкой облаков на высоте 700 метров. На подходе к цели летчики удивились: противник почему-то не открыл зенитного огня по самолетам. Страхов и его ведомые понимали, что вражеские зенитки заранее сделали пристрелку по нижней кромке облаков, и стали выполнять размашистый противозенитный маневр по курсу, по высоте. Зенитки продолжали молчать. Летчики хотели поскорее увидеть их, увидеть первые разрывы, чтобы знать, куда отвернуть самолет, но небо было чистым до самых облаков.

Но вот у причала косы Чушка Борис Страхов заметил паром - с него сползал паровоз с вагонами. На платформах под брезентом, судя по очертаниям, танки, орудия, автомашины, а в крытых вагонах, скорее всего, боеприпасы. И только ведущий перевел свой самолет в пикирование, как несколько зенитных батарей одновременно рванули небо мощным залпом. Летчики не дрогнули, а продолжали свое стремительное движение на цель, ведя огонь из пушек, пулеметов, выпуская эрэсы. С малой высоты штурмовики сбросили стокилограммовые бомбы со взрывателями замедленного действия. Через двадцать две секунды их взрыватели сработали и ослепительное зарево закрыло всю косу Чушка.

Когда группа возвращалась домой, уже над Черным морем летчики увидели, что машина их ведущего сильно повреждена и идет со снижением. Видимо, и Страхов был ранен. Радио молчало. И вдруг из-за облаков выскочили четыре "фоккера". Как шакалы, они набросились на самолет ведущего. Он резко взмыл, возможно, хотел пропустить гитлеровцев вперед да сам атаковать, но самолет уже был неуправляем и с креном опустился в морскую пучину...

Так не стало Бориса Страхова, белокурого парня из Горького, командира первой эскадрильи. В полку переживали гибель Бориса, но тяжелее всех - его друг Ваня Сухоруков. Иван похудел, осунулся и все свободное время сидел у могилы друга.

Совсем недавно, как поощрение, Иван получил разрешение на поездку к себе на родину. Перед отъездом по секрету он сказал мне, что едет жениться на подруге детства и взаимообразно попросил у меня шинель, так как у него очень старая, солдатская. Мне же перешили в мастерской военторга шинель из английского сукна.

- Ну, раз жениться едешь, - согласился я, - бери!

Ивана не было в полку десять дней, а когда вернулся, то почему-то старался не попадаться мне на глаза. "В чем дело? - недоумевала я и решила «допросить «Бориса Страхова. Боря как-то помялся, а потом сказал:

- Понимаешь, дело тут очень деликатное. Пожалуйста, не говори никому...

Оказалось, что Иван приехал домой, а его подруга в это время ушла на фронт. Свадьба не состоялась. Земляки, когда отпуск Ивана окончился, преподнесли в подарок для его друзей, летчиков-фронтовиков, четверть самогона-первача: "Уж не осуди. Чем богаты... « Иван всю дорогу берег огромную бутыль, завернув ее в мою «фирменную» шинель. От Краснодара до аэродрома он добирался на перекладных, и вот уже в последней машине шофер так тряхнул своих седоков, что они все повылетали из кузова и сильно ударились о землю. Все остались живы, только вот Иван немножко пострадал: четверть с самогоном разбилась. Понятно, крепкий самодельный напиток пропитал шинель. По приезде Иван выстирал ее, чтобы освободить от запаха самогона, и повесить сушить где-то за станицей, на огородах.

- Вот как высохнет, он ее отутюжет и принесет тебе, - серьезно закончил Борис, а мне вдруг стало так смешно: я представила Ивана, летящего из грузовика в обнимку с бутылью, завернутой в мою шинель. И я предложила:

- Уж ладно. Шинель мне придется просить у командира батальона новую, а эту, так и быть, подарю Ивану - пусть напоминает о подарке земляков.

Так оно и чередовалось в нашей фронтовой жизни: редкие минуты молодого веселья, разрядки, горе потерь и боевые вылеты, атаки...

Летчик Кузьма Грудняк

В одном из вылетов подбитый штурмовик Кузьмы Грудняка приземлился, едва перетянув линию фронта. Ил-2 с поврежденным мотором стоял на колесах в лощине, недалеко от оврага, за которым проходил передний край обороны врага. Летчик под градом пуль и разрывов мин выбрался из кабины и залег. Затем он пополз в свою сторону, вскоре доложил о случившемся и к его самолету выехали техники. К машине пробираться пришлось пешком. Вся местность была перекопана траншеями, заминирована, поэтому отбуксировать самолет от передовой не представлялось возможным. Для спасения "ильюшина» оставалось только одно: после смены поврежденного мотора взлететь с того места, где он стоял. Но как это сделать? Ведь для взлета нужен разбег, а вокруг сплошные траншеи да минные поля. Можно было взлететь - но в сторону противника. В таком случае сразу после отрыва от земли самолет окажется за линией фронта и под огнем. Да ведь и менять мотор на виду у противника - дело опасное. Решили работать ночью, а на день самолет замаскировали ветками.

И вот ночь, техники прикрылись брезентовыми чехлами и при свете переносной лампы принялись снимать мотор. На следующую ночь поставили исправный мотор. Приполз к замаскированному самолету и летчик. Расстелил Кузьма Дмитриевич свой видавший виды реглан, улегся на него, закурил и стал думать, как же произвести взлет. Посмотрел на дымок папиросы и увидел, что ветер-то тянет со стороны противника. "Это хорошо, - подумал Грудняк, - при взлете против ветра разбег будет короче», - и спросил у техников:

- Ну, как, все готово?

Те пристально посмотрели на летчика, а заговорил старший Петр Панарин:

- Все гайки на подмоторной раме зашплинтованы, шланги и трубопроводы присоединены - сам проверял, водой и маслом заправили, горючим - тоже...

- Ты лучше скажи, Петр, покороче, - остановил его летчик. Ты скажи: лететь можно?..

- На аэродроме я бы его не выпустил.

- Это почему же?

- Мотор-то ведь не опробовали, как положено, да и все делали на глазок... Вдруг раскрутка винта? Или еще что?..

- А ты еще разок проверь хорошенько - на свой глазок- тросик регулятора оборотов и представь, что сам будешь взлетать.

- Есть, товарищ командир. Но как мы будем мотор перед взлетом прогревать? Ведь сейчас под утро тишина стоит, как у нас под Омском.

- Попросим артиллеристов. Под шумок и прогреем моторчик-то.

Так и сделали. Командир артиллерийской батареи согласился:

- Хорошо, пошебуршим малость с запасных позиций - будто пристрелкой целей занимаемся.

И вот рано утром наша артиллерия заработала. А Грудняк запустил мотор и начал его прогревать, затем дал максимальные обороты - раскрутки нет. И тогда он спустил штурмовик с тормозов и пошел!

Самолет бежал прямо на блиндажи фашистов и их траншеи. В какое-то мгновение летчик включил форсаж и уже у самого блиндажа немцев рванул ручку на себя...

Вскоре штурмовик низко пронесся над нашими войсками, покачал крыльями, как бы благодаря за гостеприимство.

Баба на корабле

В один из дней меня вызвали на КП полка и приказали вести четверку штурмовиков опять на эту косу Чушку - штурмовать только что переправившийся через Керченский пролив резерв пехоты и техники противника. Я попыталась отказаться от роли ведущего и робко попросила командира полка разрешить мне лететь в качестве ведомой.

- А кто, по - вашему, должен вести группу? - спросил, глядя на меня в упор, Михаил Николаевич. - Осталась одна необстрелянная молодежь. Погибли Усов, Степочкин, Зиновьев, Тасец, Пашков, Балябин, Мкртумов... Обгорел Бугров. Тяжело ранен Трекин. Ну кто, по - вашему, поведет летчиков на боевое задание?...

Командир полка отвернулся, протирая глаза перчаткой, и тогда, быстро повторив задание, я выскочила из землянки.

- В такую погоду да на такую цель только смертников посылать... - проворчал пилот Зубов, узнав о вылете.

А я, вместо того чтобы разъяснить задание, как-то успокоить летчика, вдруг резко приказала:

- Всем по самолетам! Бегом!..

Не выдержала, сорвалась...

После взлета все мои ведомые пристроились ко мне, заняв каждый свое место в строю. Зашла с группой за истребителями сопровождения: они почти всегда стояли ближе к линии фронта, а мы, штурмовики, подальше. Взлетела к нам четверка ЛаГГ-3.

Я знала, что лететь к цели на косу Чушку по прямой - сквозь зенитный заслон - невозможно. Решила действовать глубоким заходом со стороны Азовского моря. Низкая облачность работала на нас. Но пока мы летели над плавнями и морем, минуты показались вечностью: ведь любая неисправность в моторе или повреждение самолета - это бесследная гибель.

Наконец, в окнах облаков показалась песчаная отмель - Чушка. Здесь вокруг таилась смерть. Она могла вынырнуть из облаков пикирующим "фоккером", с земли - зенитным снарядом, шальной пулей...

При переходе к цели мы попали под сильнейший зенитный огонь. Я оглянулась - ведомые были на местах. "С зенитками надо хитрить, - вспомнила слова моего командира эскадрильи Андрианова, - иначе непременно окажешься подбитым или сбитым. Лучше бы вовсе не связываться с ними, а уж если бить, то ту, которая стоит поперек дороги, загораживая цель...".

Готовлюсь к атаке: раскачиваю самолет, меняю высоту, скорость. Ведомые делают то же самое.

Проскочили первый пояс противовоздушной обороны, проскочили второй... Вот она - цель! Коса Чушка тянется на 18 километров и похожа на насыпь недостроенного моста через Керченский пролив. На этой узкой и плоской песчаной полосе, обмываемой двумя морями, столько фашистской нечисти собралось, что не видно и самой косы - машины, орудия, танки, люди...

Пикируем. Сбрасываем бомбы, бьем из пушек и пулеметов. Выводим над головами гитлеровцев, набираем высоту и стремительно опять в атаку. Вижу, как горят машины, что - то взрывается. Пехота бежит, танки ползут в разные стороны, давят своих же солдат. Так вам, сволочи, за все наше горе!...

Боеприпасы на исходе. Я развернула самолет в свою сторону, домой. Оглянулась - все ли со мной? - и противный холодок пробежал по спине, затем стало жарко, а во рту сразу пересохло: нет самолета Зубова... Где он? Как же так? Сбили летчика, а я и не заметила?...

Нас осталось трое. Четверка наших истребителей сопровождения чуть в стороне вела бой.

И вот лечу, а сама все на землю смотрю: может, где увижу самолет Миши Зубова? Как же так?... Еще и накричала на него перед боем... Только перелетели линию фронта - вижу, что недалеко от плавней лежит на бугорке штурмовик, хвостовой номер "23» - это Зубов! Он и воздушный стрелок вылезли из кабины на крылья самолета и машут нам, стреляют из ракетницы.

Я сделала вираж, помахала крыльями, мол, вижу, ждите помощи - и улетела.

На земле, доложив командиру о выполнении задания, я тут же на По-2 отправилась к плавням за Зубовым и его стрелком.

Позже, когда мы с Мишей сделали немало боевых вылетов, он как-то признался мне:

- Я ведь, Анна Александровна, тогда не косы Чушки и не плохой погоды испугался, а вас. Думал, ну, Михаил, добра не жди баба "на корабле". Но когда вы сделали над нами вираж, а затем прилетели, чтобы забрать нас на По-2, сомнения мои в отношении "бабы» пропали. Уж извините...

Впоследствии к месту вынужденной посадки самолета выехала команда техников и мотористов из нашего полка и из ПАРМ(а). ПАРМ - это полевые авиационные ремонтные мастерские. Предстояло определить степень повреждения штурмовика и решить его судьбу. Можно ли на месте отремонтировать или погрузить "ИЛ» в машины, да по частям отправить в мастерские? Эту задачу всегда решал начальник ПАРМ-1 - капитан технической службы Петр Васильевич Комков, бывший моторист В.П.Чкалова. Он был мастер на все руки, особенно по мотору АМ-38. Как хороший доктор-диагностик, прослушает, простукает, затем сядет в кабину штурмовика, заведет мотор и - то на малых оборотах, то на средних, а то и на форсажном режиме все слушает, слушает. Наконец, выключит зажигание, заглянет во все отсеки мотора и только тогда сделает заключение. Все были уверены в том, что наш фронтовой "академик» всегда поставит точный диагноз - ошибок у него не случалось.

Одна, правда слабость была за горьковчанином Комковым сильно ревновал жену, да так, что она не раз бегала к начальнику политотдела дивизии с жалобой на мужа. Москвичка - Прасковья Семеновна, а для всех просто Паня, совсем молоденькая, хорошенькая, она появилась в ПАРМе неожиданно, да так и задержалась. Стала работать в мастерских у мужа- сшивать на машинке перкаль. До конца войны так и шила - вносила, как могла, свой вклад в Победу.

На курсы под "конвоем"

Командование дивизии решило отправить меня на курсы штурманов в Ставрополь. В штурмовых да истребительных полках штурманы - то на самолетах не нужны - сам летчик за штурмана. Но должность такая - штурман эскадрильи - была. Он же - заместитель командира эскадрильи, а штурман полка - заместитель командира полка по штурманской службе.

Мне эти должностные ступеньки были как - то безразличны. Я хотела только летать и категорически отказалась ехать на курсы. Тогда командир дивизии генерал Гетьман приказал майору Кареву отвезти меня на По-2 "под конвоем"... Ничего не оставалось пришлось смириться.

И вот я учусь. Учатся вместе со мной еще шесть "невольников» - четыре истребителя и два штурмовика. Преподавателей столько же, сколько и слушателей. Начальником курсов у нас высокообразованный, доброй души человек подполковник Александр Петрович Килин.

Через два месяца курсы закончены. Поездом Ставрополь - Краснодар мы возвращаемся в свою 4-ю воздушную армию. На одной из станций покупаем свежие газеты, читаем и тут же кричим "ура". Нашему сокурснику летчику-истребителю старшему лейтенанту В.Калугину присвоено звание Героя Советского Союза! О подвиге товарища мы знали из армейской газеты, фронтовой, были еще листки-молнии, боевые листки, посвященные бесстрашному воздушному бойцу. Корреспонденты писали:

"Патрулируя в воздухе, старший лейтенант Калугин увидел группу вражеских бомбардировщиков, направляющихся бомбить наши объекты. Не раздумывая, он пошел на сближение и вступил с ними в бой. Атака смельчака следовала за атакой. Когда у старшего лейтенанта кончились боеприпасы, он решил идти на таран, ибо знал: если вражеские самолеты прорвутся и бросят на наши позиции бомбы, они нанесут нам большой урон. Выбрав момент, Калугин вплотную приблизился к одному из "юнкерсов» и винтом своего самолета отрубил ему плоскость. "Юнкерс» неуклюже перевернулся и через мгновение врезался в землю и взорвался. Остальные фашисты повернули на запад. Выполнив главную задачу, отважный летчик довел поврежденный самолет до своего аэродрома и благополучно произвел посадку.

На второй день Калугин снова вылетел на боевое задание. И опять в критическую минуту воздушного боя он совершил таран. На этот раз летчик отрубил хвостовое оперение вражескому бомбардировщику. Сам герой возвратился домой невредимым. За два дня два тарана! Какое яркое и убедительное доказательство боевой отваги, высокого мастерства советского летчика, его неукротимой решимости во что бы то ни стало одержать победу над врагом!"

Мы, товарищи Калугина по штурманским курсам, знали еще и то, что этот симпатичный парнишка с непокорными каштановыми волосами, с доброй улыбкой и веснушками на носу сбил более двадцати фашистских истребителей. Мы очень рады высокой награде старосты нашых курсов и решили отпраздновать это событие. Тут же на станции второпях купили арбуз, какие-то фрукты и, когда поезд тронулся, начали чествовать героя...

Художник из Нижнего Тагила

Из Краснодара, где стоял 4-й штаб воздушной армии, все разлетелись - каждый в свой полк. Я к своим вернулась с радостью, как к родным, но тут же радость моя и померкла. Я узнала, что погиб двадцатилетний командир нашей эскадрильи Семен Васильевич Андрианов с воздушным стрелком Поцелуйко. Помню у меня комок подкатил к горлу - ничего ни спросить, ни сказать, не могу, только мысли работают, вернее, память. Почему-то вспомнились его замечательные рисунки в альбоме, который он однажды мне показал.

- Вы талант, товарищ командир, - сказала я тогда Андрианову.

- Нет, Егорова, ошибаетесь. Просто у нас в одиннадцатой школе в Нижнем Тагиле был очень хороший учитель рисования. Он же вел кружок по рисованию, который я усердно посещал. Сколько помню себя - мне всегда хотелось рисовать.

- Так поступайте после войны в художественное училище, Семен Васильевич, - впервые обратилась я к комэску по имени и отчеству. - Уж очень хороши ваши рисунки, хотя я, конечно, мало разбираюсь в живописи.

- Я летать люблю, Аннушка, - неожиданно ласково назвал меня Андрианов. - А после войны, когда мы разобьем всех до одного фашистов, можно будет всерьез и рисованием заняться...

Не довелось командиру нашей эскадрильи дожить до победы. Погиб Семен Андрианов при выполнении боевого задания в восьми километрах западнее станицы Крымской.

А произошло это так. Шестерке штурмовиков поставили задачу нанести бомбовой удар по скоплению танков. Задачу ставил начальник штаба полка Яшин. Ведущим был назначен Андрианов. Прикрывала их четверка ЛаГГ-3 из братского полка. Удар по танкам группе Андрианова предстояло нанести с малых высот, так как погода стояла очень сложная - облачность висела над самой землей, шел дождь. Наши вооруженцы загрузили в самолеты ПТАБы (противотанковые бомбы) - в каждый отсек по 200-250 штук, зарядили пушки, пулеметы, подвесили эрэсы, и в строго назначенное время Андрианов с группой взлетел.

К слову сказать, при ударе с малых высот штурмовик не всегда мог использовать все свои возможности. ПТАБами по танкам, например, получалось хорошо, а вот стокилограммовые бомбы надо было сбрасывать с замедленным взрывом, иначе своими же осколками повредишь самолет, да и точность бомбометания на такой высоте резко снижалась. При атаках с бреющего полета очень сложно использовать по окопам противника, и траншеям те же пушки, пулеметы, эрэсы. Для штурмовки требовалось набрать высоту - у танковых- то пушек прицельность завидная. Но у группы Андрианова высоты не было, а комэск знал, что задание необходимо выполнить любой ценой. И он его выполнил. Ценой своей жизни...

Воздушный стрелок

В полку на стареньком одноместном штурмовике я летала дольше всех. Мне он казался гораздо легче и маневреннее, чем машина с двойной кабиной. И вот теперь, когда я вернулась с курсов штурманов, предстояло летать на Ил-2 с двойной кабиной и адъютант нашей третьей эскадрильи Бойко предложил мне выбрать воздушного стрелка.

Дело в том, что в одном из последних вылетов мне изрядно досталось от атак "мессеров". Летали мы тогда на Темрюк - требовалось разбить мост через реку Кубань. Кажется, только что этот мост разнес в щепки Карев с группой. Но заразы-фрицы опять его восстановили! Сколько же можно возиться с ним?..

Город Темрюк почти у берега Азовского моря, с западной его стороны протекает Кубань. Здесь через мост проходит основная дорога от причала на косе Чушка до Голубой линии. Мост этот окружен сплошными зенитными батареями, да еще у Голубой линии неисчислимое множество противовоздушных средств. Над Темрюком и его мостом мы уже потеряли три экипажа - Подыненогина, Мкрутомова, Тасеца.

Сегодня на мост нашу группу ведет капитан Якимов. Статный, спортивного сложения, с барскими манерами, Якимов держался чуточку свысока, как бы пренебрегая нами, хотя по возрасту был не на много старше нас. Проработал он с нами весь полет, сделал боевой расчет и почему-то меня - на одноместном-то самолете! поставил замыкающей шестерки.

Приказы не обсуждаются - и мы полетели. Прикрывала нас четверка истребителей ЛаГГ-3, но, признаться, летать в строю последней и без воздушного стрелка было как-то неуютно...

После того, как мы сбросили бомбы на мост и выскочили на Азовское море, нашу группу перехватили "мессершмитты". "Лагги» уже вели бой с немецкими истребителями где-то в стороне. Так что в работу вступили наши воздушные стрелки, умело отбиваясь от наседавших "мессеров". Несколько раз они пытались расколоть строй штурмовиков, но напрасно. Мы летели плотно, крыло к крылу. И только один мой самолет с задней полусферы не был прикрыт стрелком. Не удивительно, что именно по мне и полоснула трасса огня: прошла справа по борту. Я метнулась влево, но поздно. Уже и вторая очередь огня ударила по моему "илюше". Затем "мессеры» разошлись в стороны, развернулись и теперь с разных сторон ринулись на мой самолет в атаку. Боясь лобового огня штурмовиков, с передней полусферы фашисты старались не заходить, а били по моему не защищенному с хвоста самолету сзади.

И снова огненная струя с близкого расстояния... Тогда я резко дала форсаж, отжала ручку управления машиной от себя - увеличила скорость, обогнала свою группу и втиснулась в нее между ведущим и его ведомым справа - Володей Соколовым. Это меня и спасло.

На разборе боевого вылета пришлось выслушать нарекания.

- Вы нарушили боевой порядок, - словно чеканил, выговаривая каждое слово и каждую букву, капитан Якимов. - Летчик Соколов мог принять вас за противника и ударить по вам из пушек и пулеметов!

- А почему, - дерзко спросила я капитана, - когда меня расстреливали фашистские самолеты, вы не перестроили группу в оборонительный круг с оттягиванием на свою сторону?

Воцарилась тишина. Якимов покраснел. И тут, нарушив гробовое молчание, за меня вступился Володя Соколов.

- Товарищ капитан! Вы сказали, что штурмовик Егоровой я мог бы принять за вражеский. Да разве это возможно? И вообще, разве не видно, как у нее из-под шлемофона торчат концы голубой косынки вместо подшлемника?..

Летчики засмеялись, тяжелая атмосфера разрядилась. Обстрелянные летчики, как правило, весело вспоминают минуты серьезной опасности. Ее ощутимый сердцем холодок сменяется радостью видеть, дышать, жить. Возможно, потому с шуткой и говорят они об уже испытанной реальности смерти.

После этого случая мне дали Ил-2 с кабиной для воздушного стрелка. На этой машине до учебы на курсах я летала с разными стрелками - свободными от вылетов. Да и не только со стрелками. Однажды в полет, украдкой, взяла механика самолета Тютюнника. Вообще-то стрелков готовили на краткосрочных курсах из числа желающих летать и умеющих стрелять. Были среди них мотористы, механики, летнабы (летчики-наблюдатели со старых марок самолетов), даже пулеметчики из наземных частей. У будущих стрелков не было летной подготовки и они не знали сложных правил стрельбы по воздушным целям, но у них - у всех - было огромное желание научиться этому делу и бить фашистов до победы. Во всех полках дивизии стали тогда распевать про стрелков незамысловатую песенку:

Крутится - вертится "Ил» над горой,
Крутится - вертится летчик герой,
В задней кабинке сидит паренек,
Должность у парня - воздушный стрелок...

Среди пареньков были и девушки - Саша Чуприна, Лена Ленская. Были "пареньки» и в возрасте отцов. У нас в полку, например, бывший летнаб - Сергей Михайлович Завернин - из села Корпогоры Архангельской области. Словом, когда я вернулась с курсов штурманов и адъютант эскадрильи предложил мне выбрать стрелка, я удивилась:

- Что значит выбрать? Если есть свободный стрелок, давайте его мне. А брать его из экипажа, в котором летчик и воздушный стрелок слетались, - такое не годится.

- У нас тут есть один, безэкипажный, да какой-то странный. Мы его хотим отправить из полка в наземные части. А вы теперь на правах замкомэска имеете право выбрать себе хорошего воздушного стрелка.

- Как фамилия стрелка, которого хотите отправить?

- Макосов.

- Давайте его мне.

- Настоятельно не советую, товарищ лейтенант, - заметил адьютант.

- И все-таки пришлите стрелка, пожалуйста, к моему самолету, - попросила я.

Вскоре, разговаривая на самолетной стоянке с инженером эскадрильи Шурхиным и техником-лейтенантом Степановым, я услышала сзади себя смешок:

- Вот я и явился.

Оглянулась. Стоит мальчишка лет от силы восемнадцати, с круглым лицом, расплывшимся в улыбке, от чего на тугих розовых щеках образовались ямочки. Пилотка бойца сдвинута на затылок, а чубчик светлых волос старательно зачесан на бочок.

- Вы кто такой? - спросила.

- Сержант Макосов. Адъютант капитана Бойко послал вот к вам.

- Ну и что же? Докладывайте, сержант Макосов, о прибытии.

- Да чудно как-то. Я ведь первый раз вижу летчицу.

И он опять захихикал, переступая с ноги на ногу, явно не дружа со стойкой "смирно".

- Вас кем прислали в наш полк?

- Воздушным стрелком.

- Вы раньше летали когда-нибудь?

- Я курсы стрелков окончил и все...

- Хотите воевать стрелком?

- Очень хочу, но мне летчика не назначают.

- Вы хорошо знаете материальную часть кабины, ракурсы стрельбы и силуэты вражеских самолетов?

- Знаю.

- Хорошо. Завтра буду принимать у вас зачет.

На второй день с утра я увидела Макосова в кабине штурмовика. При опросе он отвечал мне без запинок, не переставая улыбаться. Так и стали мы с ним летать на боевые задания.

Я, пожалуй, ни за что бы не согласилась быть воздушным стрелком на Ил-2. Страшно все-таки. Сидит стрелок спиной к летчику в открытой кабине. Перед ним полутурель с крупнокалиберным пулеметом. Когда фашистский истребитель заходит в хвост штурмовика и в упор начинает расстреливать его - ну, как такое выдержать? У воздушного стрелка ведь нет ни траншеи, ни того бугорка земли, за который он мог бы укрыться от пуль. У него, конечно, в руках пулемет, но управление-то самолетом у летчика, и прицеливаться стрелку, когда летчик, маневрируя, бросает самолет из стороны в сторону, очень трудно. А еще бывает и так - вдруг пулемет замолчит от неисправности или когда кончатся патроны... Нет, ни за что бы не хотела я быть стрелком на штурмовике.

Макосов же с первых боевых полетов вел себя довольно активно. Увидев самолет противника, он тут же давал выстрел из ракетницы в его сторону, предупреждая всех об опасности. Когда я, уходя от цели, переводила самолет в набор высоты, Макосов строчил из своего пулемета по наземным целям. Хвост моего самолета был прикрыт надежно. Больше того, воздушный стрелок передавал мне по переговорному аппарату все, что видел и на земле, и в воздухе.

- Товарищ лейтенант, - то и дело слышу теперь, - справа из лесочка бьет зенитка!

- Товарищ лейтенант, к Малой земле от Новороссийска ползут шесть танков. Стреляют на ходу.

И опять:

- Товарищ лейтенант, подбит штурмовик номер "шесть", со снижением идет над морем...

Казалось, ничто не могло ускользнуть от внимания моего стрелка. Я радовалась его успехам и при каждом удобном случае хвалила, поддерживала, а командование полка за успешно совершенные десять боевых вылетов и подбитый "мессер» наградило Макосова медалью "За боевые заслуги".

Свой крупнокалиберный пулемет воздушный стрелок всегда содержал в боевой готовности, своевременно чистил его, смазывал, предупреждал всякие задержки. Часами Макосов мог сидеть в кабине штурмовика и тренироваться в прицеливании по пролетающим мимо аэродрома машинам.

Я уже полностью доверяла своему стрелку и была уверена - он не растеряется, не подведет в трудной боевой обстановке. Когда, случалось, в хвост нашего штурмовика заходил "мессершмитт» или другой вражеский истребитель, Макосов не паниковал, не горячился, а спокойно и деловито открывал огонь и достигал цели. Над станицей Молдаванской вместе с другими стрелками он сбил Ме-109. Макосова наградили еще одной медалью - "За отвагу". На разборах боевых вылетов его уже стали ставить в пример другим стрелкам, а он неизменно улыбался, показывая ямочки на щеках, и краснел. Девушки-оружейницы стали с интересом посматривать в сторону штурмовика, в кабинете которого сидел Макосов.

Оружейницы

А надо сказать, в полку у нас все девушки были, как на подбор - очень красивые. Прибыли они все из ШМАС (школа младших авиаспециалистов). Маша Житняк, Юля Панина, Маша Драгова, Варя Матвеева, Нина Гнеушева, Дуся Назаркина, Лида Федорова, Люба Касапенко, Нина Пиюк, Катя Кожевникова, Нина Швец, Катя Зелинская. Руководили ими техники по вооружению П.И. Панарин, Н.А.Калмыков и инженер по вооружению Б.Д.Шейко. Неимоверно тяжело было девчатам во время частых наших боевых вылетов. Сколько надо перетаскать к самолету бомб, эрэсов и все это хозяйство подвесить без всяких приспособлений. А между вылетами еще и зарядить сотни лент для пулеметов, пушек, заправить каждый самолет, летящий в бой.

В то же время появление в полку прекрасной половины человечества, волей-неволей, стало отражаться на мужском составе. До девчат у некоторых пилотов в полку пошла было мода на бороды ( а может, поверье какое : мол, с бородой и пуля не возьмет!). Но вот появились красавицы-оружейницы - и бороды эти как ветром сдуло. Летчики стали чаще менять подворотнички, бриться, техники тоже не отставали. Обычно замасленные и грязные комбинезоны их стали едва ли не белоснежно чистыми от стирки в ведре с бензином, а то и отутюженными - под матрацем во время сна.

В полку все сразу заметили неравнодушное отношение техника-лейтенанта Петра Панарина к оружейнице Маше Житняк. Что тут поделаешь - полюбил с первого взгляда. В этой спокойной, неторопливой дивчине с теплыми карими очами привлекала ее скромность, доброта, трудолюбие, и Петр, не откладывая дела в долгий ящик, - как бы лихие пилоты не опередили! - объяснился Маше в любви. Но... получил отказ. А после очередного объяснения Мария сказала, как отрубила:

- Вы, товарищ техник-лейтенант Панарин, думаете, что я прибыла в полк, чтобы замуж выйти?.. Не буду скрывать, вы мне нравитесь, но до нашей победы свадьбы не получится!

Много лет спустя, после войны, ко мне в гости в Москву из города Червонограда Львовской области приехала бывшая оружейница Мария Тимофеевна Житняк - по мужу Панарина. Она была все такая же улыбчивая, приветливая, хотя война и годы, конечно, наложили свой отпечаток. О многом мы припомнили с Машей в ту встречу. И о том, как наши однополчане недоверчиво встретили девушек-оружейниц, и о том, как поначалу было действительно нелегко, не все ладилось: многие не умели работать с инструментом, сбивали себе руки. Но жалоб от девчат никто не слышал. Со всеми тяготами фронтовой жизни мирились они, зная, что не только им тяжело. Маша припомнила, как в первый банный день девушкам, как и всем солдатам, выдали рубахи и кальсоны. Пришлось перешивать да приспосабливать все это хозяйство для себя индивидуально. Закройщицей у нас была Нина Гнеушева - скромная, очень симпатичная и гордая девушка, уроженка Кубани. Прознав о таланте Нины, летчики, стесняясь и краснея, стали просить ее о переделке по фигуре то гимнастерки, то брюк или еще что. Все успевала кубанская казачка - и бомбы подвесить, и пушки зарядить, и эсеры снарядить, да еще все заказы на пошив выполнить. Обуты оружейницы были в ботинки, полученные из Англии, которые называли "черчиллями» - за толстые подошвы. Выдавали их с обмотками. Потом из этих обмоток девчата научились делать чулки. Тоже "фирменное» название было - "зебры". Так называли самодельные чулки за некачественную окраску - полосами. Достанет кто-то у полкового доктора акрихина или чернил в строевом отделе у Ивановского, разведет водой - и ну, окунать в них обмотки да отжимать поскорее, чтобы и другие смогли покрасить. Летом громоздкие "черчилли» оружейницы не носили- щеголяли в тапочках, сшитых из самолетных чехлов. Только вот караульную службу все несли по форме.

О карауле следует сказать особо. Самое страшное это было для девчонок дело - стоять в карауле. Особенно на территории Польши, Германии. Там только и следи, только и крути головой по сторонам. А старшина Шкитин, как назло, ставил девчат для несения караульной службы на самые дальние посты. Считал, что по охране аэродрома они наиболее бдительные часовые. Что ж, действительно, красавицы - оружейницы неплохо овладели автоматом, и доверял им строгий старшина не случайно.

Однажды Юля Панина пришла с завязанной шеей на заседание полкового комсомольского бюро, членом которого она была.

- Что с тобой, Юля? Ты заболела? - спросил секретарь бюро Вася Римский.

- Нет, - ответила Юля, - я не болею. Сегодня ночью стояла в карауле и от страха так вертела головой, что вот шею повредила.

- Ты шутишь, Панина?

- Нет, нисколечко. Мне всю ночь казалось, что кто-то ползет к самолетам, и я так напрягала слух, зрение, так вытягивала шею, что вот... пострадала.

Все засмеялись.

- До свадьбы заживет! - весело заключил Женя Бердников.

- Тебе-то хорошо смеяться. Ты сильный пол, а в наряде я тебя часто вижу у штабной землянки. А мы - слабый - стоим ночью с автоматом у самых дальних стоянок самолетов...

Сон в руку

Расскажу о нашей, так сказать, культпросветработе. Полковые и эскадрильные комсомольские собрания в полку проходили обычно между боевыми вылетами или в нелетную погоду, поздно вечером. Помню такие повестки дня: "Все силы на разгром фашистского зверя", "Бить врага, как бьет его экипаж комсомольцев Героев Советского Союза Рыхлини и Ефременко", "Боевая выручка в бою - закон для комсомольца".

Комсомольцы полка упорно, настойчиво трудились по подготовке к боевым вылетам наших самолетов. Однажды с задания вернулся летчик Бугров, но на таком изуродованном самолете, что его впору было отбуксировать на свалку: в плоскостях фюзеляжа зияли дыры, да такие, что через них свободно мог провалиться человек, а рули высоты и поворота едва держались. Тогда старший инженер полка Куделин посмотрел на машину и сказал, обращаясь к Бугрову:

- Толя, сынок! Я старый авиационный инженер. За свою жизнь всякого насмотрелся, но такое вижу впервые. Мало того, что ты летел не на самолете, а на развалине, еще ведь и посадил с блеском! Честь и хвала тебе! - И Куделин тут же обратился к подчиненным. - Постараемся, ребята? Исправим?..

Это обращение старшего инженера полка сыграло добрую роль. Было сделано невозможное - штурмовик, управляемый летчиком Бугровым, через неделю поднялся громить врага. Все знали, что каждый восстановленный самолет, каждый его боевой вылет - это смерть десяткам фашистов.

Но в напряженной боевой работе однополчане все-таки находили время для разрядки и отдыха. Воздушный стрелок Женя Бердников был неутомимым и постоянным организатором полковой художественной самодеятельности. Весельчак, заводила, он часами мог рассказывать всякие небылицы и анекдоты. А когда, выпучив глаза, да вывернув ноги носками в стороны, Женя начинал вытанцовывать, подражая Чаплину и напевая его песенки из кинофильмов, - от смеха удержаться было просто невозможно!

Как-то в клубе станицы Тимашевской Бердников предложил поставить скетч Леонида Ленча "Сон в руку". Большинство ролей участники самодеятельности брали с охотой, но вот роль бесноватого фюрера никто не соглашался играть. Пришлось взять ее на себя комсоргу Римскому. Постановка получилась удачной, и тогда ее решили показать местному населению.

Концерт в клубе шел хорошо. Механик Ваня Куликов исполнил танец "Яблочко", затем с оружейницами Ниной Пиюк и Дусей Назаркиной - "Русский перепляс". Маша Житняк и Вася Назаров читали юмористические рассказы. Бердников с Паниной спели "Огонек» аккомпанировал им летчик Павел Евтеев. Всем понравилось, как Вадим Морозов прочитал стихотворение "Жди меня". Затем начался скетч "Сон в руку", и вот в момент разговора Наполеона с Гитлером в зале при полной-то тишине раздалась громкая брань, и в Гитлера на сцену полетел какой-то предмет. Клуб взорвался хохотом, но артисту было уже не до смеха. Ему досталось от удара галошей, а главное, с головы слетел парик с известной на узком лбу челкой. С тех пор скетч больше не ставили: некому было играть презренную личность.

А тогда в клубе после концерта к Римскому подошел очень пожилой человек и стал извиняться:

- Сынок! Прости меня, не хотел я тебя обидеть. Вот Гитлера задушил бы своими руками! Ведь фашисты расстреляли двух моих братьев, сожгли дом...

Как было не понять это человеческое горе...

Геройское

16 сентября 1943 года наши войска освободили Новороссийск.

9 октября от фашистов была очищена коса Чушка и высажен десант севернее Керчи, на полуостров Еникале.

Высадили десант и на Эльтиген. Сейчас на картах нет такого населенного пункта - Эльтиген - есть Геройское. А тогда, в ночь на 1 ноября сорок третьего, в штормовую непогоду, когда огромные волны бешено бились о каменистые берега, высаживался туда бесстрашный десант. Тридцать с лишним километров от Тамани до Эльтигена предстояло проплыть им через бурный Керченский пролив на утлых суденышках. Тридцать с лишним километров под нескончаемым артобстрелом, в лучах прожекторов...

Мы, летчики, ничего еще о десанте на Эльтиген не знали. Погода стояла нелетная, все наши полевые аэродромы раскисли. Попытались было взлетать, но не смогли: шасси уходили в землю по самую ступицу. Только седьмого ноября удалось нам включиться в боевую работу.

Группу тогда повел штурман полка майор Карев. Перед вылетом он инструктировал нас: на разбеге не тормозить, иначе шеститонный штурмовик завязнет, зароется в грязь и может перевернуться; шасси могут не убраться, так как гондолы их при разбеге забьются грязью, а если и уберутся, то, возможно, не выпустятся перед посадкой - грязь засосет. Тогда шасси нужно выпускать с помощью аварийной лебедки - сделать тридцать два оборота правой рукой, а управлять самолетом левой. Карев предупредил, чтобы взлетать всем с закрытой бронезаслонкой маслорадиатора и сразу же после взлета открыть ее, иначе грязью залепит соты масляного радиатора, и мотор перегреется, откажет.

И мы пошли на взлет. Под плоскостями летела сплошная грязная жижа. Вырваться из ее объятий удалось не всем. Из девятки самолетов на боевое задание поднялись семь машин - две скапотировали на разбеге...

Маршрут наш лежал на Эльтиген. По карте между озерами Чурбашское и Тобечикское, там, где прибрежные холмы подходят совсем близко к морю, у их отрогов, на низком песчаном берегу, и находился этот рыбацкий поселок. Почти рядом с Эльтигеном, чуть севернее его, располагался порт Камыш-Бурун. В порту базировались фашистские боевые корабли. Но мы на этот раз везли не бомбовый груз, а контейнеры с боеприпасами, продовольствием, медикаментами. Штормовая погода не позволяла быстро переправить на плацдарм подкрепление, это ослабило снабжение Эльтигенского десанта. И нашей задачей было сбросить им груз точно на пятачок.

Чтобы не ошибиться, требовалось учесть все - силу, направление ветра, скорость своего самолета, а с земли фашисты били по нас из всех видов оружия - так что одновременно нам предстояло и отстреливаться от них.

О том, что творилось тогда на плацдарме, спустя годы рассказал мне Герой Советского Союза генерал-майор Василий Федорович Гладков, командир 318-й стрелковой дивизии, возглавлявший десант на Эльтиген.

... Расстояние между нашим десантом и фашистами сужалось. Немцы бросили против нас все силы - и танки, и самоходные орудия, и минометы, и пехоту. А что это стоило нам, рассказывает Герой Советского Союза, журналист С.А.Борзенко, участник боев на Эльтигене: "В штаб со всех сторон все больше приходило сведений об убитых офицерах и нехватке патронов и гранат, о разбитых минометах и пулеметах.

После тяжкого боя были сданы один за другим три господствующих холма. Время тянулось медленно. Мы ждали наступления ночи... В центр нашей обороны просочились вражеские автоматчики. Несколько танков подошли к командному пункту. Вся «наша» земля простреливалась ружейным огнем. Положение было катастрофическое. Казалось, было потеряно все. Кто-то предложил послать последнюю радиограмму: умираем, но не сдаемся. И тогда командир полка, решительный и бледный, собрал всех и повел в атаку. Шли без шинелей, при всех орденах, во весь рост, не кланяясь ни осколкам, ни пулям. На душе было удивительно спокойно. Чуда не могло быть. Каждый это знал и хотел, как можно дороже отдать свою жизнь. Стреляли из автоматов одиночными выстрелами, без промаха, наверняка... И вдруг заработала артиллерия с Тамани. Она накрыла врагов градом осколков. Но это было только началом возмездия. Штурмовики с бреющего полета добавили огня. Прилетели еще штурмовики, поставили дымовую завесу, словно туманом затянувшую берег. К нему подходило одно судно. Фашистская артиллерия била по кораблю. Находясь на высотах, мы видели весь ужас положения, в котором совсем недавно были сами. Но воинам на корабле повезло. Судно пришвартовалось."

... Контейнеры с боеприпасами, продовольствием и медикаментами мы в тот раз сбросили десантникам на Эльтиген точно.

Спасибо, друг "Ильюша"

Теперь летаем с очищенного от гитлеровцев Таманского полуострова на Керченский.

Мне приказали вести шестерку штурмовиков в район Баксы, что севернее горы Митридат. Конкретной цели не дали, и нужно было пролететь вдоль линии фронта, самим найти объект для удара и поработать всей группой.

И вот летим. Я настойчиво повторяю для ведомых по радио одно и то же: "Маневр, маневр, маневр!..» И сама не дремлю - то бросаю штурмовик по курсу, то убавляю, то прибавляю скорость. Я знаю, что, если ударят зенитки, то мне, как ведущей, достанется больше всех.

И они заговорили. Невольно мелькнуло в сознании: значит, что-то таится внизу. Присмотрелась, а там, в садах, замаскированные танки! Пикирую. В прицеле танк. Выпускаю эрэсы.

- С маневром в атаку! - кричу по радио ведомым.

А у меня в прицеле теперь груженая автомашина. Нажимаю на гашетки. Хлещет огонь автоматических пушек. Быстро набегает земля. Кажется, будто она падает на меня. А пальцы опять касаются кнопок реактивных снарядов, и в тот же миг из-под крыльев самолета к земле устремляются смертоносные ракеты. Беру на себя ручку управления - штурмовик послушно выходит из пикирования. Сбросив серию бомб, перевожу машину в набор высоты, а мой воздушный стрелок старшина Макосов начинает бить мечущихся внизу фашистов из своего крупнокалиберного пулемета. Вот это атака!..

Закончив штурмовку, мы развернулись было в свою сторону, но тут набросились "мессеры". Одна их группа сковала боем истребителей, прикрывавших нас, другая атаковала "илы". Мы построились в оборонительный круг с оттягиванием на свою сторону. Нас шестеро против десяти гитлеровских машин. Силы явно неравны. Вижу, как падают в море чуть в стороне два истребителя: один - краснозвездный, другой - с черно-белым крестом на фюзеляже. На моих глазах идет ко дну Ил-2...

Выдержать, во что бы то ни стало выдержать! И мы бьем по тем, кто зазевался, кто проскакивает вперед и подставляет под наши пушки свое брюхо. Один "фриц» задымил и отвалил в сторону. Еще одного шарахнули, да так, что тот сразу пошел камнем в землю. Засуетились "храбрецы": очень уж любили, когда семеро-то на одного.

"Мессеры» ушли и снова заработали по нас немецкие зенитки. Перед моим лицом, пробив плексигласовую боковину фонаря, пролетает раскаленный осколок зенитного снаряда. Оглядываюсь, вижу кровь на бронестекле, разделяющем мою кабину и кабину воздушного стрелка. Макосов ранен?! В тот же миг чувствую, что самолет сносит вправо - перебиты тяги рулей. Еще не лучше! Мои ведомые летят на восток, домой, а мой самолет больше не слушается меня повернул на запад, к врагу. Предательски побежали мурашки по телу. Я осталась одна. Напрягаю все силы и умение. А тут еще худые, почуяв легкую добычу, зажали со всех сторон и бьют, и бьют огненными трассами израненную мою машину. Развернула все же штурмовик на свою сторону. Мотор то и дело захлебывается, но тянет, пока еще тянет, держится. Стиснув зубы, держусь и я - продолжаю управлять непослушной машиной. Лечу на предельно малой скорости, теряя высоту. Земля все ближе, ближе, а мне еще надо перелететь через Керченский пролив!

Вдруг вижу, из окопов пехотинцев летят вверх какие-то предметы. Гранаты? Нет. Это наши солдаты восторженно приветствуют краснозвездный самолет, бросая вверх каски. Они радуются за меня, за любимый пехотой штурмовик. Все-таки я долетела до своих, все-таки долетела...

Над проливом подоспели наши истребители и отогнали моих преследователей. Наконец вижу свой аэродром. Машину сажаю с ходу, не заходя по правилам. Мне сейчас не до правил. Лишь бы поскорей посадить едва державшийся в воздухе самолет.

... Тишина. Какая удивительная бывает тишина на земле! А это что? Почему-то руки окровавленные. И гимнастерка тоже в крови. Не заметила, как поранило в бою осколком снаряда. Но как Макосов? Вылезаю из кабины - и к стрелку. Жив Макосов, жив! Отлегло от сердца...

По аэродромному полю к моему самолету бегут летчики, на полном ходу катит "санитарка» с красным крестом, за нею тягач чтобы поскорее отбуксировать искалеченный самолет со взлетной полосы. Глотая слезы, я держусь за его крыло и шепчу: "Спасибо тебе, друг "ильюша"... "

Макосова укладывают на носилки. Он пытается встать и все повторяет:

- Товарищ лейтенант! Не отправляйте меня в госпиталь - пусть полечит наш доктор. Я скоро поправлюсь и опять буду летать, не берите себе нового стрелка!

- Хорошо, хорошо, Макосов, - успокаиваю стрелка. - Я попрошу, чтобы тебя лечили в медсанбате нашего батальона. Поправляйся быстрей. Буду тебя ждать!..

Штангистка

На следующий день иду проведать своего стрелка и вдруг слышу, что за последним капониром кто-то всхлипывает. Подошла. Сидит на ящике от снарядов, уткнувшись лицом в колени, и горько плачет оружейница Дуся Назаркина.

Обидел кто-то, подумала я, но тут же отказалась от своего предположения. Дусю в полку все очень любили. Задорная, веселая и очень трудолюбивая, оружейница пришлась по душе всем. Наблюдать за ней, когда она подвешивала бомбы, реактивные снаряды, заряжала пушки и пулеметы, - одно удовольствие. В выцветшей на солнце, но всегда чистой и отглаженной гимнастерке, в галифе Дуся мелькала вокруг штурмовика с необыкновенной быстротой и ловкостью. Как она одна ухитрялась подвешивать под фюзеляж самолета стокилограммовые бомбы - до сих пор остается для меня загадкой. А она шутила: "Я до войны работала в Москве на заводе "Красный богатырь» и в кружке штангистов занималась!"

И вот "штангист» плачет. Потрясла за плечо - не отзывается. Тогда я села рядом с Дусей на ящик, взяла двумя руками ее голову, приподняла, положила к себе на колени. Пилотка, которую она зажала в руках, была мокрая и помятая. Я молча гладила Дусю по голове. Прошло минут десять, и вот она, не вытирая слез, стала рассказывать мне о своей большой любви к Сереже Бондареву. Механик самолета, он полетел за воздушного стрелка и не вернулся с задания вместе с летчиком Хмарой.

- Я не хочу жить без него! Мы только вчера объяснились в любви, первый раз поцеловались, решили пожениться, когда закончится война. И вот его нет. Сережа погиб!..

Она со стоном упала на землю, зажала лицо ладонями и глухо зарыдала.

Я сбегала в штабную землянку, принесла воды, нашатырный спирт из аптечки. Понемногу Дуся стала успокаиваться, и вдруг:

- Товарищ лейтенант! Анна Александровна! Прошу вас, умоляю, возьмите меня к себе воздушным стрелком. Я знаю все ракурсы и расчеты, я знаю все силуэты вражеских самолетов, я умею хорошо стрелять. Возьмите! Я хочу мстить за Сережу.

- У меня же есть стрелок - Макосов, - сказала я, растерявшись от неожиданной просьбы Дуси.

- Но он ведь ранен. Сможет ли после такого ранения стрелять? Ведь у него перебита правая рука.

Я стала отговаривать Назаркину. Рассказала, как страшно летать на штурмовике стрелком, как много их погибает.

- Мы, летчики, прикрыты броней, - убеждала ее, - стрелок же сидит перед фашистским истребителем в открытой кабине. А Сережа твой, возможно, и жив. Ведь ты знаешь много случаев, когда наши летчики и стрелки возвращались из "мертвых".

Дуся будто и слышать не хотела :

- Возьмите. Поддержите мою просьбу перед командованием полка, рапорт я сейчас напишу.

Не сумела я убедить Назаркину. А тут недели через две приехал начальник политотдела корпуса полковник Тупанов, и вопрос был решен. Назаркину назначили воздушным стрелком в мой экипаж. Был создан, пожалуй, единственный в штурмовой авиации женский экипаж.

Позже я узнала, что был еще один женский экипаж на штурмовиках, сформированный в августе 1944 года: летчик младший лейтенант Тамара Федоровна Константинова (в будущем Герой Советского Союза) и воздушный стрелок Шура Мукосеева.

Тогда же мне было жаль расставаться с опытным стрелком, да и он не хотел переходить к другому летчику. Но приказ есть приказ, и я ему подчинилась.

О судьбе Макосова узнала только после войны. На встрече ветеранов 230-й Кубанской штурмовой авиационной дивизии ко мне подошел дважды Герой Советского Союза генерал-майор авиации Г. Ф. Сивков, воевавший в 210-м штурмовом авиаполку нашей дивизии, и сказал:

- Замечательный у тебя был стрелок на Кубани. Ведь его к нам в полк прикомандировали, когда тебе Назаркину назначили.

- Макосов? - обрадовано воскликнула я.

- Да, Макосов. Твой бывший воздушный стрелок после войны уволился из армии, женился, вырастил вместе с супругой пятерых сыновей. И вот какая беда свалилась на их седые головы. От пуль нарушителей в пограничном конфликте на реке Уссури в 1969 году погиб один из их мальчиков...

А тогда, в сорок третьем, стала я летать с Дусей Назаркиной и очень удивилась - в первом же боевом вылете она ничуть не хуже Макосова справлялась с обязанностями воздушного стрелка. То и дело слышала я ее голос в переговорном аппарате. Дуся стала моими вторыми глазами. Изредка через бронестекло, разделяющее наши кабины, в которых мы сидели спина к спине, я видела, как она работала со своим пулеметом. Ствол его то поднимался вверх, то под углом вниз, изрыгая пламя. Маленькая фигурка Дуси буквально крутилась по кабине. Везло мне со стрелками!

Метростроевцы в боях

В эти дни из Москвы я получила от друзей с Метростроя несколько писем. В одно из них была вложена листовка политуправления Краснознаменного Балтийского флота. В ней говорилось о том, что при выполнении боевого задания по уничтожению кораблей противника, находившихся в Финском заливе, севернее острова Гогланд, смертью героев в беспощадной борьбе с немецко-фашистскими захватчиками погибли заместитель командира эскадрильи 35-го штурмового авиаполка Вячеслав Людвигович Кротевич и воздушный стрелок младший лейтенант И. Ф. Быков.

- Кротевич - это же наш инструктор, потом он был начальником летной части аэроклуба! - воскликнул я.

Многих метростроевцев научил летать Вячеслав Людвигович. Дал путевку в небо и мне. Его ученики Сергей Феоктисов, Евгений Меншутин, Иван Вишняков, Иван Королев, Борис Окрестин, Владимир Наржимский, Лука Муравицкий, Аркадий Чернышев, Михаил Семенцов, Кузьма Селиверстов стали Героями Советского Союза, а Алексей Рязанов этого звания был удостоен дважды.

На своем "иле", говорилось в листовке, летчик Кротевич с воздушным стрелком Быковым уничтожал и танки, паровозы, десятки вагонов, орудия, самолеты, а летая над Балтийским морем, они подожгли и потопили четыре сторожевых корабля, четыре тральщика, транспорт, самоходную баржу.

19 ноября 1943 года летчик Кротевич совершил бессмертный подвиг.

... Группа штурмовиков во главе с Кротевичем обнаружила фашистские корабли. Яростный зенитный огнь не остановил штурмовиков-балтийцев. Их бомбы попали точно в цель - гитлеровский сторожевой корабль потонул. В этот миг с другого корабля противника ударил зенитный снаряд в машину Кротевича. Штурмовик загорелся. Вместе с самолетом горел и экипаж машины. Тогда Вячеслав Кротевич пошел на таран. С грохотом врезался его объятый пламенем самолет в левый борт вражеского корабля, увлекая его за собой в морскую пучину. Так погибли славные сыны советского народа.

В полках и соединениях прошли траурные митинги - летчики клялись отомстить за жизнь Кротевича и Быкова. Штурмовики Балтики открыли счет их имени, их светлой памяти, боевой счет героев ленинградского неба. Одному из лучших экипажей эскадрильи, в которой воевали Кротевич и Быков, младшему лейтенанту П.Максюте, был выделен штурмовик с надписью по фюзеляжу "Вячеслав Кротевич и Иван Быков".

Смертью своей экипаж героев завоевал победу и бессмертие.

Я вспомнила Вячеслава Людвиговича, каким он был веселым, общительным, любил шутку, был прекрасным рассказчиком. Его лекции, мы, курсанты, очень любили. Часто его лицо озарялось какой-то новой догадкой, он уходил, как казалось нам, в сторону от программы, вызывал нас на спор. Но всегда получалось так, что эти отклонения в итоге оказывались необходимейшими для увязки с другой, не менее важной, темой программы.

Объяснения Кротевича значительно более прояснили и упрощали наши представления, чем сама лекция. Ему было свойственно в любой обстановке, когда оказывалось, что есть свободное время, вспомнить ошибку курсанта, подойти к нему и спокойно разъяснить. Подойти запросто, объяснить в чем суть его ошибки и предлагал не навязчиво свои варианты решения. В нем жил дар инструктора, учителя, стремившегося передать свои знания другим. Кротевич учил нас любить небо. Мы часто видели его вместе с семьей. Жена его Зина с маленьким сыном Людвигом приезжала на аэродром и часами ждала у проходной мужа, занятого нами, курсантами, в уже давно законченное его рабочее время. Наконец, он надевал свою "кожанку", не застегивая пуговиц, бежал навстречу сынишке, хватал его на руки, сажал на плечо, обнимал жену и они - молодые, красивые, счастливые - шли к станции Малая Вязема, чтобы поездом уехать в Москву...

Второе письмо было от Т.Никулиной - редактора многотиражки "Метростроевец". Она сообщила о том, что заходил на Метрострой, будучи в Москве, Сережа Феоктистов, в прошлом маркшейдер шахты, а теперь летчик-штурмовик Северо-Западного фронта. Рассказал он о том, как ему, летчику, пришлось повоевать в партизанском отряде, а случилось это так.

В один из вылетов на штурмовку вражеских позиций Феокристов, на счету которого было уже четыре "юнкерса» и один "хеншель", был сбит зенитным огнем врага, и его самолет с убранными шасси упал на кустарник и, зарываясь носом в сугроб, прополз несколько метров. Летчик выскочил из кабины и первая мысль - "как быть с самолетом?» Достав ракетницу, Феоктистов открыл горловину бензобака. Глухо прозвучал выстрел. Летчик успел спрыгнуть с крыла и упал ничком в снег. Раздался оглушительный взрыв.

Гитлеровцы искали летчика. Дважды почти лицом к лицу сталкивался с ними Феоктистов и каждый раз уходил от них. Мерз ночами в снегу, голодал, но все шел и шел к линии фронта, в сторону канонады, доносившейся с востока. Знал летчик одно: живым его не возьмут, будет драться, пока бьется сердце... На восьмые сутки - радость. Встретил партизанских разведчиков. Они-то и привели Сергея в штаб 1-й Белорусской партизанской бригады.

Так волею случая Феоктистов оказался на белорусской земле, занятой гитлеровскими оккупантами. Но он сознавал, что и эта земля, и небо над нею - тоже наша Родина, и что здесь, в тылу врага, - тоже фронт. Здесь также ни на час не затихала боевая страда. Несколько тысяч бойцов насчитывалось в бригаде. Встал в их ряды и летчик Сергей Феоктистов. Он не мог поступать иначе. Вместе с партизанами ходил на задания. Помогал в разработке боевых операций. Наравне со всеми отбивал яростные атаки карателей. Ходил в разведку...

Потом за Сергеем прилетел самолет По-2 и увез его на "Большую землю". И опять летчик Феоктистов сел за штурвал "Ила» в составе 187-го гвардейского штурмового авиаполка, чтобы громить гитлеровских захватчиков до Победы.

Задолго до победы Феоктистов стал Героем Советского Союза.

Наследница

Вот уже в третий раз, пока мы воюем на Тамани, наш полк пополняется самолетами и летным составом. Затем наш путь на 1-й Белорусский фронт. Перелет полка в Карловку, под Полтаву, прошел без происшествий. Штаб и технический состав, как всегда, встречал нас подготовленным летным полем, стоянками для самолетов, жильем для летчиков.

Здесь, под Полтавой, царь Петр разбил шведов. А совсем недавно наши войска разгромили крупную группировку гитлеровцев. Вблизи бывших русских редутов, на том месте, где остались обломки вражеской техники, наши штабисты нашли для нас естественный полигон. Построили там наблюдательную вышку, обозначили траншеи деревянными "солдатиками", установили деревянные "пушки". Были на этой имитированной передовой линии и танки с крестами, и автомашины.

В эти дни в полк прибыло пополнение - много молодых летчиков, которых предстоит вводить в строй: учить бомбометанию, стрельбам, поиску целей - словом, всему тому, чему когда-то учили нас ветераны штурмового полка на аэродроме "Огни". В нашу, третью эскадрилью прибыли летчики опытные, но не обстрелянные, еще не участвовавшие в боях. Они все приехали с Дальнего Востока: Степанов, Шерстобитов, Хомяков, Ладыгин, Ивницкий, Хухлин, Мустафаев, Кириллов, Евтеев, Иванов, Цветков, Коняхин...

Нам, "старичкам", признаться, не составляло особого удовольствия работать с молодыми. Уезжая с фронта, мы рассчитывали на недолгий отдых в тылу. Атаки полигонных декораций цементными бомбами не вызывали энтузиазма у бывалых фронтовиков, да и для молодых эта работа была лишь продолжением поднадоевших школьных занятий. Они тоже рвались на фронт.

В полку произошли изменения: штурмана полка майора Карева Петра Тимофеевича назначили заместителем командира 805-го штурмового авиационного полка, лейтенанта Егорову Анну Александровну - штурманом этого же полка. Так было сказано в приказе.

Назначению я перепугалась и помчалась к командиру "выяснять отношения". Козин недавно навестил свою семью - где-то в глубоком тылу. По приезде показал мне фотоснимок своей дочурки. С фотографии на меня смотрели широко распахнутые доверчивые детские глаза, очень похожие на отцовские, две косички, платочек, повязанный под подбородком.

- Наследница! - смеясь, сказал Михаил Николаевич.

Мы очень любили своего командира полка. Отважный летчик, справедливый к подчиненным и в меру строгий, сколько нес он в себе задора, радости, искреннего веселья! Батя - так звали его между собой в нашем дружном коллективе. Он с нами и песни пел, и танцевал, и горе разделял.

Показывая мне фотоснимок своей дочери, Михаил Николаевич признался:

- Знаете, лейтенант, когда моя жена узнала, что в полку есть летчица, то стала ревновать.

- Пусть поревнует. Это иногда полезно, - посмеялся тогда замполит полка Швидкий, назначенный к нам вместо убывшего Игнашова.

Казалось, после Игнашева, который завоевал в полку большое уважение за чуткость, доброе отношение к людям и принципиальность, трудно будет новому замполиту войти в доверие и обрести такое же уважение и любовь у личного состава. Но время шло, и Дмитрий Поликарпович, будучи еще и боевым летчиком, полюбился многим.

Удивительным он обладал свойством - знать, кому надо сказать ободряющее слово, кого надо пожурить, кого похвалить. И все это делал вовремя, не откладывая на завтра, и как-то незаметно, тактично. А летая на боевые задания то с одной группой, то с другой, часто бывая в сложных переделках, он, конечно же, лучше понимал запросы и настроения летчиков.

Разборы боевых вылетов с приходом к нам Швидкого изменили свой характер. Если раньше разговор в основном шел о точном нанесении штурмовых ударов, то теперь больше стали говорить о действиях летчиков, их мужестве, инициативе, тактике в бою. Много внимания Дмитрий Поликарпович уделял войсковому товариществу, спайке в бою. Любил повторять наш замполит суворовское "сам погибай, а товарища выручай"! И это откликнулось в полку добрыми делами. Так, высокую самоотверженность проявил летчик Коняхин, спасая своего друга Хухлина. Но об этом я расскажу позже.

Пока что мне предстояло поговорить с командиром полка о моем новом назначении, и я спустилась в штабную землянку.

- Товарищ командир, разрешите обратиться! - сказала, по-уставному приложив руку к головному убору.

- Обращайтесь, согласно кивнул Козин и с каким-то упреком посмотрел на меня.

- Зачем вы меня назначили штурманом полка? Ведь я же не справлюсь. На смех людям! Есть же Бердашкевич - командир второй эскадрильи, есть Сухоруков, Вахрамов. Им сподручнее быть штурманом в мужском полку!

- Вы все сказали? - резко спросил подполковник. - Тогда кругоом марш! Бегом - к исполнению обязанностей штурмана полка. И по этому вопросу ко мне больше не обращайтесь.

Отцовский подарок

Теперь, в новом качестве, я то провожу занятия с летним составом, то руковожу "боем» по радио с наблюдательной вышки полигона. Штурманская служба мне понемногу стала нравиться, стала по душе. Я ведь и Херсонское авиационное училище окончила по классу штурманов, а работая в Калининском аэроклубе летчиком-инструктором, несколько часов в неделю преподавала аэронавигацию. Курсы штурманов прошла в Ставрополе. Словом, командование полка знало о моих штурманских "классах» и, учитывая уже мой боевой опыт, не случайно назначило на эту должность.

И вот стою я на вышке, а вокруг такая чудесная панорама! По зеленому ковру летнего поля рулят самолеты, в стороне Полтавы взлетают американские "крепости", чтобы бомбить общего врага, виднеется речушка, совсем рядом громоздится Петровский редут, на который напоролась армия Карла XII, а в небе вовсю заливаются жаворонки...

Зазвонил телефон. Сняла трубку - слышу голос руководителя полетов:

- Приготовиться, вылетаем!

Внизу под вышкой заработал моторчик радиостанции. Я взяла микрофон, для порядка дунула в него и заговорила:

- Алло! Алло! Алло! Я - "Береза"! Как слышите?

- Я - "Резеда-два"! Я - "Резеда-два"! Слышу вас хорошо. Разрешите двести...

- Разрешаю двести.

"Резеда-два» - это майор Карев, а "двести» - разрешение на бомбометание и штурмовку. И почему это начальник связи полка Матюшенко придумывает такие позывные, как "Резеда", "Фиалка", "Сирень", "Волга» и другие тому подобные- все женского рода, для мужчин? А мне вот однажды дал позывной - курам на страх! "Ястреб"...

Группа штурмовиков уже над полигоном - делает круг, круто пикирует на цель. Летчики старательно ловят в прицел мишень и короткими очередями расстреливают расставленные фигуры, затем бросают бомбы и разворачиваются для набора высоты. Карев - "Резеда-два» - спокойно подает команды, внимательно следит за работой каждого летчика.

- Хухлин! Уменьши угол пикирования...

- Агеев! Не отставать...

- Цветков! Уменьши скорость самолета, а то выскочишь вперед группы.

- Молодец Кириллов, прицельно бьешь по целям, - летит над полигоном голос "Резеды-два", и, глядя на эту кропотливую работу Карева с молодыми летчиками, я невольно с добрым чувством глубокого уважения думаю об этом мужественном человеке, вспоминаю полеты с ним над Таманью. Отчаяннее, храбрее над полем боя, чем Карев, я не встречала.

Повторив атаку, каревская группа уходит в сторону аэродрома.

- "Береза", я - "Резеда-семнадцать", я - "Резеда-семнадцать» ... - слышится в микрофоне уже другой голос. - Разрешите двести!

- Разрешаю!

И вдруг слышу:

- Зубами мучаетесь, "Березочка"?..

У меня действительно болят зубы. На вышке я стою с перевязанной щекой, но гневно пресекаю вольного сына эфира:

- "Резеда-семнадцать", занимайтесь-ка своим делом! Уменьшить угол!

Но летчик не слушается и, пикируя с крутым углом, бросает бомбы.

- "Резеда-семнадцать", прекратите самовольничать! Не то закрою полигон!

- Вас понял, -весело отвечает он и заходит для повторной атаки. Ловко атакует мишень пилот, ничего не скажешь. Со снижением уходит он от полигона бреющим, оставляя за собой песню:

Ты ж мэнэ спидманула,
Ты ж мэнэ спидвэла,
Ты ж мэнэ, молодого,
З ума разума свела...

Это - летчик Иван Покашевский.

В полку среди прибывших новичков выделялся парень с широким лицом, с копной темных волос и озорными серыми глазами. Одет он всегда не по форме. Сверху гимнастерки старого образца и гражданских брюк ватник, стоптанные, видавшие виды сапоги, шапка-ушанка, сдвинутая на затылок - вот-вот упадет. Это лейтенант Иван Покашевский.

Нам Иван рассказал, что его сбили в бою и он попал в плен. Когда немцы увозили летчиков в Германию, они втроем проломили дыру в полу вагона и на ходу поезда выпрыгнули ночью. Затем бежали в лес - удалось найти партизан. Семь месяцев Покашевский партизанил, был награжден орденом Красной Звезды. Затем летчиков доставили в Москву, распределили в авиачасти, и вот Иван попал в наш полк. А тут еще его отец, когда узнал, что сын жив - а похоронную с матерью они получили год назад, - на радостях продал пчельник и на эти деньги купил самолет. Отец очень хотел, чтобы сын летал на самолете, - считал, что так будет надежнее.

У нас в полку Покашевского обмундировали, назначили летчиком во вторую эскадрилью. И вот в Карловку приехал его отец - Иван Потапович Покашевский и привез с собой своего старшего сына Владимира, директора совхоза.

- Нехай послужат мои хлопчики у вас, - доверительно сказал командиру полка. - Посыдив Володька на "брони", як незаменимый, хватит! Пора и честь знать! Но тильки з одним уговором, ни якой поблажки сынам моим не творить, требуйте бильше, як установлено по вийсковому Уставу...

В тот день погода была чудесная. В синем небе ни облачка, солнце грело по-летнему. На аэродроме собралось много народу жители Карловки и окрестных сел с транспарантами, портретами руководителей партии, правительства и виновников торжества. Тут же, отдельно от других самолетов, новенький штурмовик с надписью по фюзеляжу: "От отца - сыновьям Покашевским".

На крыло самолета поднялись начальник политотдела дивизии подполковник И.М.Дьяченко и семья Покашевских.4 0 Сыновья помогли отцу взобраться и встали рядом с ним.4 0Иван - справа,4 0Владимир слева.4 0Митинг открыл Дьяченко. На груди начальника политотдела два ордена Красного Знамени. Защищая Москву, Иван Миронович был тяжело ранен, после чего медики списали его с летной работы.

Дьяченко говорил страстно, взволнованно и о патриотическом поступке колхозника Покашевского, и о предстоящих боях, о нашей грядущей победе. Затем он предоставил слово Ивану Потаповичу. Старик встрепенулся, хотел было шагнуть вперед, но сыны удержали его, чтобы не свалился с крыла, а он сказал только два слова: "Браты та сестры!..» -и тут же умолк. Сыновья склонились к отцу, что-то подсказывали ему, видимо подбадривали.

Запомнилась мне надолго та краткая речь простого кристьянина:

- У меня два сына. Обоих я виддаю родной Батькивщине. Пошел бы и сам с вами бить захватчиков, да трохи стар...

Старик хотел еще что-то сказать, но, не в силах совладать с охватившим его волнением, махнул рукой, поклонился в пояс на все четыре стороны и трижды поцеловал своих сыновей.

Все зашумели, зарукоплескали, оркестр заиграл туш.

- Качать его, качать! - закричали в толпе, и старика подхватили на руки.

С этого дня Иван и Владимир Покашевские были приписаны экипажем к самолету отца: Иван- летчиком, Владимир - воздушным стрелком.

И вот я смотрю в бинокль: полигонная команда проверяет результаты работы Покашевских - отлично! Все попадания на месте. Вдруг подлетает штурмовик и без моего разрешения заходит на полигон.

- Я - «Береза"! Я - "Береза"! - быстро заговорила я. - Сообщите, кто летает над полигоном?

Ответа нет, а самолет уже разворачивается и пикирует на нашу вышку. С ума сошел! Перепутал, видно, сигнальный знак "Т» на вышке с крестом на полигоне.

- Все в траншею! - приказываю я и вижу, как шофер рации, техник, еще кто-то бросаются в траншею.

Бомба разорвалась. Взрывная волна смахнула стоявшую рядом палатку и покачнула вышку, осколки бомбы тоже ударили по вышке. Я ухватилась почему-то не за поручни, а за микрофон с телефоном и с ними покатилась, крича:

- Сигнальщик! Дайте красную ракету, ракету! Отгоните его от полигона!

Взвились ракеты. Летчик понял свою ошибку и улетел. Что же, отработал тоже неплохо, жаль только, что не по той цели. Но... учеба есть учеба.

А следующую группу на полигон привел комэск капитан Бердашкевич, добродушный белорус из Полоцка. У Миши большое горе: погиб отец - партизан, расстреляна мать за связь с партизанами.

- Зенитный огонь справа! - дает он вводные группе, и новички выполняют противозенитный маневр по высоте, направлению.

- Справа от солнца четыре "фоккера"! - снова голос ведущего, и вся группа перестраивается в оборонительный круг.

"Спасательный круг", как мы его называем, - это боевой порядок, придуманный для самообороны от "мессеров". Допустим, истребитель противника пытается атаковать наш штурмовик - идущий за ним по кругу сможет отсечь атакующего своим лобовым огнем. С круга мы работаем и по цели. Вот двенадцать штурмовиков уже пикируют, к земле полетели их эрэсы, мощно раздался по округе залповый взрыв. Затем пушечный и пулеметный огонь разносит мишени, а при выходе из пикирования разом от всех самолетов отделяются бомбы. Когда пыль опускается, в бинокль я уже не нахожу целей...

Незаметно пролетел май. Молодые летчики научились метко стрелять и бомбить, стали уверенно держаться в строю не только при полете по прямой, но и при маневрировании. Научились атаковать цели группами - до эскадрильи. Полк готов к отлету на фронт.

Наконец мы получили "добро". 197-я штурмовая авиадивизия, в которую теперь входит наш 8О5-й штурмовой авиационный полк, только что сформирована. Ее путь лежит в 6-ю воздушную армию генерала Ф.П.Полынина. Мы будем воевать в составе 1-го Белорусского фронта.

Командиром дивизии, в которую входит теперь наш полк, полковник В.А.Тимофеев. Многие пилоты помнят его по летным училищам Поставскому, а в войну - Оренбургскому, где он был начальником.

Когда Тимофеев знакомился с личным составом полка, мне он чем-то показался похожим на царского офицера, каких показывали в кинофильмах. Китель и брюки-бриджи строго подогнаны по фигуре. Хромовые сапоги на высоких каблуках и с наколенниками блестели, как лакированные. Фуражка с тульей выше обычного сидела на голове с каким-то изяществом, а на руках были кожаные перчатки.

- Сразу видно - тыловик, - сказал механик моего самолета Горобец, стоявший рядом.

- Нет. Вы что, не видите, что ли, на груди полковника орден Ленина и медаль "20 лет РККА? - возразил летчик Зубов. - Он воевал на Курской дуге, был там заместителем командира дивизии. А орден Ленина получил еще в мирное время - в Забайкалье. Там Тимофеев после военно-воздушной академии командовал авиационной бригадой и вывел ее на первое место по боевой подготовке в Дальневосточной армии Блюхера.

- Ты, что вспоминаешь Блюхера? Он ведь враг народа!..

- Никакой он не враг, - упрямо заявил Миша. - Он настоящий народный герой, мне еще в детстве рассказывал про него мой родной дядя, мамин брат-комбриг, я ему верил и верю. Да и сам Тимофеев, кстати: тоже был арестован в 1938 году, как враг народа и просидел в читинской тюрьме два года, пока не выпустили, как необоснованно репрессированного, восстановили в правах и назначили начальником авиационного училища. За него сам Шверник хлопотал, воспитатель Вячеслава Арсеньевича. А за Блюхера, видимо, некому было вступиться.

- Тимофеев, говорят, воевал еще в гражданскую? - спросили у Зубова.

- Воевал. Был разведчиком на Восточном фронте, затем заместителем комиссара 15-го Инзенского полка.

- Ты-то откуда знаешь?

- А как не знать? Я был учлетом Оренбургского училища. Вячеслав Арсеньевич нам рассказывал о гражданской войне, лекции очень интересно читал.

- На какую же тему?

- О, темы были разные! Я раньше такого нигде не слышал.

И как правильно вилку и нож держать, и как красиво курить, не оставляя следов на пальцах. Нас и танцевать учили, и приглашать даму к танцу.

- Это что же - шла война два года, а вы учились танцевать? - сердито спросил Толя Бугров, летчик с обширными рубцами от ожогов на лице.

- Может, он еще учил вас, как выбирать добрую жинку? усмехнулся Женя Бердников.

- Пре-екра-ати-ить разговорчики! - громко прервал нашу затаенную беседу начальник штаба полка майор Кузнецов.

Однако наше, можно сказать, знакомство с Вячеславом Арсеньевичем Тимофеевым состоялось...

197-я штурмовая авиадивизия успешно перебазировалась на аэродромы многострадальной белорусской земли. Погода нас в те дни не баловала. Слой толстого тумана уныло лежал над летным полем, и штурмовики, выруливая на старт, вынуждены были выключать моторы. Но вот подул ветер и разогнал всю туманную муть. Группа за группой летчики нашей дивизии пошли на боевые задания. Штурмовики бомбили передний край вражеской обороны, подавляли огонь артиллерийских батарей противника, штурмовали гитлеровские колонны войск, задерживая их на дорогах, жгли машины, танки, уничтожали пехоту... Обычная наша работа.

«Сам погибай, а товарища выручай!»

Этого суворовского изречения всегда придерживались в бою мои однополчане. Хорошо сказал А.Твардовский об этом.

У летчиков наших такая порука,
Такое заветное правило есть:
Врага уничтожить - большая заслуга,
Но друга спасти - это высшая честь!

С полевого аэродрома Чарторыск мы взаимодействовали с прославленной армией генерала Чуйкова - 8-й гвардейской. После боев на Тамани, на Керченском полуострове нам, летчикам, здесь казалось потише, но это было далеко не так.

В один из боевых вылетов девятку штурмовиков повел капитан Бердашкевич. Задачу им поставили сложную - предстояло уничтожить переправу на реке Буг и тем самым воспрепятствовать отходу вражеских войск. Миша тщательно проиграл весь маршрут с летчиками. Показывал на карте, чертил прутиком на земле характерные ориентиры, предполагаемые зенитки. Потом каждый из ведомых повторил "полет". И только когда Бердашкевич убедился, что всем все понятно, скомандовал:

- По самолетам!

При подходе к цели летчики снова услышали его спокойный и мягкий голос:

- Снять предохранители. Разомкнитесь, держитесь свободнее...

Группа с разворота зашла на переправу. Зенитки со всех сторон били по нашим штурмовикам.

- Маневр, ребята! Маневр! - скомандовал Бердашкевич и в пикировании бросил машину на переправу.

За ним устремились остальные, и вот цель накрыта бомбами. Но трассы огня с земли скрестились и над штурмовиками. Самолет летчика Хухлина как - то неловко, будто нехотя, без надобности, с развороченным крылом, с разбитым стабилизатором полез вверх, затем резко опустил нос с остановленным винтом и пошел к земле. Хухлин сумел выровнять, а затем посадить разбитый Ил-2 на маленькое, изрытое воронками поле за переправой на вражеской стороне.

И тут же, как воронье, к штурмовику бросились со всех сторон гитлеровцы. Все это увидел ведущий группы Бердашкевич и направил всю девятку "илов» на помощь своему ведомому. Штурмовики, пикируя один за другим, отбивали окружающих наш самолет гитлеровцев, а Андрей Коняхин, верный и неразлучный друг Виктора Хухлина, пошел на посадку туда, где сидел его штурмовик.

Самолет Коняхина коснулся земли совсем недалеко от "Ила» Хухлина, попрыгал по кочкам да буграм и замер. Фашисты, почуяв двойнную добычу вновь бросились в атаку. Бердашкевич с группой отбил и ее. Тем временем Андрей, спасаясь от наседавших автоматчиков, открыл по ним огонь из пушек и пулеметов своей машины, но трассы огня проходили высоко, минуя врага. Тогда воздушный стрелок Коняхина выскочил и нечеловеческим усилием приподнял хвост штурмовика! Летчик застрочил по гитлеровцам прицельно.

А Хухлин поджег израненный "Ил", подбежал к самолету друга и вместе со своим стрелком забрался в заднюю кабину. Коняхин развернул машину, дал полный газ с форсажем, и вот штурмовик понесся на растерявшихся гитлеровских автоматчиков - и в небо.

Позже Андрей рассказывал, как уже после отрыва от земли он засомневался: хватит ли бензина до дома? Оглянулся на кабину стрелка да так и обмер - рядом с пулеметом торчат две ноги!

Оторопел пилот, а потом понял, что это его воздушный стрелок, на ходу впрыгнул в уже занятую экипажем Хухлина кабину, так и не сумел развернутся в тесноте - застрял вниз головой.

После посадки мотор машины заглох - кончилось горючее. Все, кто был на аэродроме, помчались к замершему штурмовику. И вот начали разбираться: вытащили из задней кабины одного воздушного стрелка, второго, потом летчика. Коняхин сидел в своей кабине бледный, откинувшись головой на бронеспинку, закрыв глаза, его мокрые курчавые волосы прилипли к вискам.

Первым к нему бросился майор Карев и стал целовать его. Затем, прямо на крыле самолета, он взволнованно обратился к однополчанам:

- Товарищи! Летчик Коняхин выполнил заповедь великого полководца Суворова: сам погибай, а товарища выручай! Он трижды выполнил эту заповедь - и штурмовик привел на аэродром, и друга спас, и сам жив. Качать героя!

Летчики и стрелки вытащили Коняхина из кабины и так, на руках, донесли его до штабной землянки. На другой день нагрянули фотокорреспонденты из армейской и фронтовой газет. Хотели сфотографировать героя, а он спрятался от них и предал через друга полный отказ:

- Не дамся! Здесь не фотоателье, а боевой аэродром, и я позировать не намерен.

Так и вышла статья в газете без портрета Коняхина.

Однажды я была свидетелем такого диалога друзей:

- Ты еще жив? - спросил Коняхин Хухлина.

- Я-то жив, но вот, как это тебя еще не сбили? А надо бы дать тебе шрапнелью по одному месту, чтобы ты вовремя спать ложился, а не засиживался с Катюшей из медсанбата.

Вот так они всегда подсмеивались друг над другом, но друзья были верные. Еще один эпизод из той фронтовой дружбы.

- Витек! - как-то обратился Коняхин к Хухлину. - Послушай, что мне мама пишет. И Андрей достал из нагрудного кармана гимнастерки сложенный вдвое конверт.

- Где она живет-то сейчас?

- Как где? В Сибири, в селе Ястребове, что в восемнадцати километрах от Ачинска - в "родовом имении"... И Андрей начал читать письмо:

"Андрюшенька, проводила я на фронт тебя и троих твоих братьев. Наказ дала - бить супостатов, гнать их с земли русской до полной победы!.. Петя воюет танкистом, Гаврюша - артиллерист, Лева - в пехоте. А ты у меня летчик... - Рожала я тебя, сынок, в бане, на соломе, без всякой посторонней помощи. Помню, после родов лежала и смотрела через дымоход в потолке в небо. Оно было такое чистое-чистое, и очень много было звезд. Твоя, Андрюшенька, звезда светилась ярче всех. Это хороший знак.."

- А в кого ты такой курчавый?

- Как в кого? В отца. Он у нас красивый и веселый. Песни петь любит и нас научил. Отец наш ведь тоже на фронте. Бедная мама... Как кончится война, сразу поеду в Ястребово свое родовое, к маме...

Хухлин обнял правой рукой плечи друга и они зашагали на стоянку самолетов, на репетицию. Предстоял концерт художественной самодеятельности и друзья готовились петь свою любимую песню:

Славное море, священный Байкал...

Аккомпанировал им тоже сибиряк - Павел Евтеев. Он возил баян с собой всю войну - как только распрощался с институтом, в котором учился на третьем курсе. А как играл Павел! Мы заслушивались его вдохновенной игрой и были благодарны за те минуты, которые нас уводили от войны...

Женихи

7 июля от гитлеровских захватчиков был освобожден город Ковель, и мы перелетели на один из аэродромов в тот район. Там, помню, мне приказали сразу же лететь на разведку дорог, скопления войск противника и все это заснять на пленку. По пути я залетела на соседний аэродром за истребителями прикрытия. Пара самолетов уже поджидала меня с запущенными моторами. Пока я делала круг над аэродромом, они взлетели и начали набирать высоту.

Быстро связалась по радио с их ведущим и, не переводя дыхания, говорю:

- Буду вести визуальную разведку и фотографирование. Пожалуйста, далеко не отходите - прикройте. Ясно? Прием!

Обычно в таких случаях ведущий истребитель отвечал: "Вас понял, и повторяет задачу или уточняет, если что-то неясно. А тут, после короткой паузы - охрипший тенорок, полный сарказма:

- Эй, ты, горбатый! Чего пищишь, как баба? - Помолчав, добавил с досадой: - А еще штурмовик! Противно слушать... - и присоединил крепкое словцо.

Оскорбительное "баба» затронуло меня. Сгоряча хотела было ответить тем же, да сдержалась: они ведь и не подозревают, что в подчинении у бабы. Мне даже стало весело.

Задание я выполнила успешно. Возвращаясь домой, связываюсь по радио со станцией наведения и передаю обстановку в разведанном районе. Знакомый офицер со станции наведения нашей дивизии благодарит за разведданные:

- Спасибо, Аннушка!..

И тут истребители будто с ума посходили: такое начали выделывать вокруг моего самолета! Один бочку крутанет, другой - переворот через крыло. Затем утихомирились, подстроились к моему "ильюшину» и приветствуют из своих кабин, машут мне руками. Пролетая мимо их аэродрома, я поблагодарила истребителей на прощание:

- Спасибо, братцы! Садитесь! Теперь я одна дотопаю...

Но мои телохранители проводили меня до самого нашего аэродрома. И только после того как я приземлилась, они сделали над аэродромом круг, покачали крыльями и скрылись за горизонтом.

На командном пункте докладываю командиру о выполненном задании - все слушают мой доклад, но, замечаю, чему-то улыбаются и вдруг откровенно засмеялись.

- Лейтенант Егорова женихов стала приводить прямо на свою базу!.. - добродушно прокомментировал Карев.

Смеются летчики, смеюсь и я, довольная удачной разведкой. Прилетела без единой царапинки.

Назаркина - стрелок отличный!

...Затишье. В такие дни в полку много мероприятий. На открытом партийном собрании прием в партию. Собрание проходит прямо на аэродроме, под крылом самолета. Открывает его парторг полка капитан Василий Иванович Разин. Он зачитывает заявление летчика Коняхина, в котором слова, идущие от сердца: "Жизни своей не пожалею за Родину, за партию, за Сталина..» Собрание единогласно решает принять Андрея Федоровича Конюхина в члены Всесоюзной Коммунистической партии большевиков.

Зачитывают заявление Евдокии Алексеевны Назаркиной: "... 1921 года рождения, русская". Она просит принять ее кандидатом в члены ВКП(б). Дуся заметно волнуется. Одернув гимнастерку, поправив медаль "За боевые заслуги", рассказывает автобиографию:

- Отец мой, - Назаркин Алексей Ильич, был солдатом в первую мировую войну. Воевал под командованием генерала Брусилова. Награжден четырьмя Георгиевскими крестами. Дослужился он до чина старшего унтер-офицера. Был тяжело ранен. Когда мама умерла, в семье осталось шестеро детей - мал мала меньше: четыре брата, две сестры. Тяжело было отцу прокормить нас, и он отнес в торгсин свои Георгиевские кресты и купил нам по ботинкам да сахару... Дуся замолчала, наклонила вниз голову, а руки что-то нервно искали в карманах юбки, надетой вместо брюк ради такого торжественного случая. Наконец она достала конверт и начала сбивчиво говорить:

- Вот братишка Вася прислал письмо. Пишет, что похоронили они отца. Папа последнее время был председателем колхоза в деревне Тишково под Москвой. Сорвался с цепи колхозный бык, отец бросился его ловить, да зацепился за что-то деревянной ногой и упал. Лежачего отца бык начал поддевать рогами и бросать. Женщины, неистово крича, разбежались в стороны. Помочь отцу было некому... Сами знаете, - добавила Дуся, - в деревне остались только стар, да млад. Братья все на фронте, кроме Васятки. Иван погиб, защищая Севастополь, а Семен - под Москвой...

- Что еще пишет братишка? - спросил кто-то.

- Похоронили отца рядом с мамой, - читала Дуся, а по лицу ее текли крупные слезы. - Поплакал я, дорогая сестра, на могилках, да и решил податься в Москву, там сказывают, всех принимают в ФЗУ, не смотрят на образование, а оно у меня не ахти какое всего три класса. Попрошусь, может, примут, и тогда я буду сыт и одет. Ты обо мне не беспокойся, бей фашистов так, как бьет их брат Миша - его ведь орденом наградили. Сестра Даша зовет меня к себе в Кораблино Рязанской области, но я попытаю счастье на заводе «Красный богатырь", где ты раньше работала".

Все молчали, а Назаркина продолжала стоять у стола, опустив бессильно руки с письмом и горько плакала...

- Кто рекомендует Назаркину? - спрашивают в президиуме.

- Комсомольская организация, старший техник-лейтенант Шурхин и лейтенант Егорова.

От имени комсомольцев полка выступил секретарь - Вася Римский, он сказал, что Назаркина, придя в полк из ШМАС (школы младших авиационных специалистов), сразу включилась в общественную работу. Она член полкового бюро, выпускает стенгазету, участвует в самодеятельности.

Коммунист, старший техник - лейтенант Борис Шурхин тоже рассказывал о Назаркиной, о том, как она, будучи оружейницей, быстрее всех готовила штурмовик к бою, умело разбирала и вновь устанавливала после чистки пушки - весом по семьдесят килограммов! - Как ловко подвешивала бомбы. Не было случая у летчика, чтобы он пожаловался на то, что пушки заело или взрыватели у бомбы и эрэсов не сработали по вине оружейницы Назаркиной. А о том, как она сейчас справляется с обязанностями воздушного стрелка, Шурхин предложил сказать мне.

- Назаркина - стрелок отличный! - сказала я. - Но вот храбрость в бою граничит... Судите сами: вчера над целью руками бросала противотанковые бомбы по фашисткой технике. Когда их в свою кабину запрятала - никто из обслуги самолета и не видел...

Собрание постановило: принять Назаркину Евдокию Алексеевну кандидатом в члены ВКП(б).

Гибель командира

Уже позади Полесье. Наша армия идет освобождать многострадальный польский народ. Под крылом проносятся поля с узкими полосками неубранной ржи, от хутора к хутору- дороги серпантином.

Попадаются деревушки с крышами, покрытыми дранкой, костелы, деревянные кресты у каждого перекрестка.

Мы летим штурмовать резерв противника в районе города Хелм.

По радио слышу голос командира полка:

- Егорова! Справа по курсу в кустарнике замаскирована артиллерия. Пройдись по гадам из пушек!...

Резко отворачиваю вправо, перевожу самолет в пикирование, отыскиваю цель и открываю огонь. Заработали немецкие зенитки, преграждая нам путь.

- Вахрамов, - пренебрегая шифром, руководит командир, - дай-ка по батарее эрэсами!

Идет обычная боевая работа. На дороге возле Хелма механизированная колонна: бронетранспортеры, цистерны с горючим, грузовики, танки.

- Маневр, ребятки, маневр... - напоминает ведущий и с разворота ведет нас в атаку. - Прицельно - огонь!

С земли к нашим машинам потянулись дымные полосы - это малокалиберные пушки открыли огонь, заговорили четырехствольные "эрликоны". Довернуть бы да дать по ним пару очередей, но слишком заманчиво в прицеле маячит бронеавтомобиль, да и поздновато - уже проскочили.

На второй заход пошли, недосчитавшись замыкающего нашей группы - Виктора Андреева. Паренек из Саратова - не разговорчивый, не улыбчивый, но добрый, уважительный, лучший «охотник» полка, - летал он в паре с Володей Соколовым. Володя не вернулся с прошлой "охоты". В его самолет угодил снаряд, и штурмовик, рубя деревья винтом, сбивая их крыльями, упал в лес на вражеской территории. А вот сегодня не стало Андреева.

Набираем высоту для бомбометания. В небе больше и больше черных разрывов. Не обращая на них внимания, бросаем бомбы. Вот уже пора выводить из пикирования, но ведущий продолжает стремительный полет к земле. Вдруг залп зениток! Самолет Козина как бы остановился на месте, на мгновение что-то вспыхнуло - и штурмовик рухнул на скопление вражеской техники. Взвился огромный столб огня...

Трудно мне сейчас передать словами состояние, которое охватило нас в те минуты. Яростно бросались мы в атаку за атакой. Кажется, не могло быть такой силы, чтобы остановила нас. Только израсходовав весь боекомплект, мы оставили поле боя - с земли по нас больше не было ни одного выстрела. Возвращались домой все экипажи вразнобой, как бы чувствуя за собой вину- не сумели уберечь Батю - каждый думал свою горькую думу... На аэродроме нас встретили понуро - им уже по радио истребители сообщили страшную весть. Обычно механики самолетов восторженно встречали своих летчиков, а сегодня со слезами на глазах...

Механик командира полка плакал навзрыд и, не зная чем занять себя, чем снять тяжкую ношу большого горя, бросал в капонире инструмент, колодки, чехлы и еще что - то, что попадало под горячую руку.

Не сговариваясь со всех стоянок люди потянулись к командному пункту полка.

Начальник штаба вышел из землянки, залез на ящик из - под снарядов, валявшийся поблизости, и сказал: «Однополчане! Командир был бы недоволен нами. Куда девался боевой настрой? Куда девалась боеготовность полка? Ведь идет страшная война! Об этом забывать нельзя. Прошу всех разойтись по своим местам. Остаться летчикам третьей эскадрильи для получения боевого задания. Будем мстить за погибших Козина Михаила Николаевича, Виктора Андреева и других однополчан, отдавших самое дорогое - жизнь, за Отчизну.

Два Ивана

Наше предположение о спокойной, по сравнению с Таманью, обстановке не оправдалось. На второй день после гибели командира полка, погиб Иван Покашевский с воздушным стрелком Героем Советского Союза младшим лейтенантом Иваном Ефременко.

Это был полет на разведку. Брат Покашевского, Владимир, в тот день заболел и не полетел. Наводчики со станции наведения потом рассказывали, как одинокий штурмовик с надписью по фюзеляжу «От отца - сыновьям Покашевским» над самой землей проскочил линию фронта, сделал горку и скрылся в нижней кромке облаков. Ударили вражеские зенитки. Стрельба от переднего края удалялась в глубь немецкой обороны и где-то затихла. Прошло немного времени. Летчик передал, что в таком-то квадрате видит замаскированные самоходки, танки, что противник, очевидно, подводит свои резервы. Вскоре с большим ожесточением опять загрохотали все огневые средства врага, обрушивая огонь на возвращающийся с разведки штурмовик. Летчик не оставался в долгу - он пикировал, и тогда яростно работали его пушки и пулеметы. Молниями сходили из-под плоскостей реактивные снаряды.

На станции наведения забеспокоились: почему разведчик вдруг ввязался в бой?

- "Висла-пять", кончай работу! - передали Ивану по радио и вдруг увидели, как штурмовик медленно, как тяжело раненный, стал разворачиваться на свою сторону. Консоль его левого крыла была загнута вверх, в правом крыле зияла большая дыра, руль поворота сорван, а вместе с ним сорвана и болталась за хвостом антенна.

Все ниже и ниже опускался самолет Покашевского к земле. Иван старался перетянуть машину на свою сторону, не хотел умирать на вражеской. И он перетянул. Самолет тут же с грохотом рухнул на землю...

Группа за группой уходили в тот день штурмовики громить вражеские танки, о которых успел сообщить лейтенант Покашевский.

Первую шестерку повел Виктор Гуркин с воздушным стрелком Бердниковым.

Перед вылетом Виктор обратился к летчикам:

- Отомстим за наших боевых друзей - двух Иванов. Смерть фашистам! По самолетам...

За Гуркиным такую же группу повел Иван Сухоруков, а третью группу на танки повела я.

Мы выполнили боевую задачу - разгромили танковую колонну гитлеровцев. Каждая атака в этом бою была посвящена памяти товарищей, героев, отдавших жизнь за освобождение польской земли от гитлеровских поработителей.

Войско Польское

На нашем участке фронта вместе с нами самоотверженно сражалась 1-ая армия Войска Польского. Читателя, видимо, заинтересует, как создавалась польская армия? В годы войны в Советском Союзе оказалось много граждан польской национальности. Многие из них покинули родину еще в сентябре 1939 года, когда гитлеровцы оккупировали Польшу. Весной 1943 года группа поляков организовала Союз польских патриотов в СССР. Вот он-то и явился организатором новой польской армии. Идя навстречу польским патриотам, Государственный Комитет Обороны СССР 6 мая 1943 года принял постановление о формировании в нашей стране 1-ой польской дивизии имени Тадеуша Костюшки, впоследствии ставшей ядром будущей польской армии. Наша страна приняла на себя все расходы, связанные с вооружением, обмундированием, содержанием личного состава дивизии.

Недалеко от старинного русского города Рязани у пологих берегов Оки, в деревнях Сельцы, Федякино, Шушпаново в годы войны размещались польские патриоты. Здесь они готовились освобождать оккупированную фашистами Польшу. Отсюда начинал свой путь и офицер Войцех Ярузельский. Теперь в селе Сельцы, на сохранившемся здании, где в 1943 году размещался штаб первой польской дивизии на фронтоне установлена мемориальная доска. Когда едешь в поезде Москва-Рязань из окна вагона хорошо виден на возвышении памятник советско-польского братства по оружию: почти на тридцать метров ввысь ударили бронзовые струны мощного залпа "катюш", а рядом польские и советские солдаты как бы идут в атаку...

Во второй половине 1943 года 1-я польская дивизия выступила на фронт, где 12 октября в составе 33-й армии приняла боевое крещение под белорусским поселком Ленино. Эта дата впоследствии стала в Польше национальным праздником - Днем Войска Польского. За подвиги в бою за Ленино капитан польской дивизии Владислав Высоцкий стал Героем Советского Союза. Семь танковых атак отразил командир батареи Высоцкий, а когда вышло из строя последнее орудие, повел бойцов в штыковую атаку... У Ленино погиб и командир батареи Григорий Лахин, который до последней минуты был у пушки. Ныне на месте кровопролитных боев высится мемориал. Это музей советско-польского боевого содружества.

Польские патриоты рвались в этот свой бой, который так много значил для освобождения их родины от фашистов. Анеле Кживонь, стрелку роты автоматчиков, не пришлось участвовать в атаке. Командир приказал ей сопровождать в тыл грузовик с тяжело раненными бойцами и особо важными штабными документами. Анеля мечтала о боевом подвиге, а тут приказывали ехать в тыл и она не скрывала своего огорчения. Но приказ есть приказ. По дороге машина была обстреляна фашистским самолетом. Грузовик загорелся. Девушка бросилась в огонь и спасла всех раненых и документы, но сама при этом погибла. За свой подвиг польская патриотка Анеля Тодеушевна Кживонь удостоена звания Героя Советского Союза.

I-ю польскую пехотную дивизию вскоре преобразовали в армейский корпус. А в марте 1944 года было принято решение о создании I-ой польской армии. Вступив на родную землю, солдаты и офицеры целовали ее и обнимали друг друга. Мы понимали их. Ведь столько мучилась поруганная, растоптанная фашистскими оккупантами многострадальная польская земля! С радостью и ликованием встречало польское население воинов-освободителей - советских и своих соотечественников. Прямо на улицах угощали, чем могли, дарили цветы, плакали и улыбались. Мы понимали глубину чувств поляков и знали о тех страданиях, которые перенесли они за черные годы фашистской оккупации. Тысячи поляков были безвинно убиты и замучены немецкими палачами.

Плечом к плечу с советскими авиаторами сражались польские летчики. И по мастерству и по отваге они старались не отставать от наших летчиков. Истинный героизм проявили польские летчики из полков "Краков» и "Варшава". Они дрались мужественно и умело. Много раз летчики-истребители из полка "Варшава» летали на прикрытие штурмовиков.

Наименование авиационного полка "Варшава» не случайно. Поляки очень любят свой город, гордятся им. За его многовековую историю город не раз подвергался разрушению, но он снова и снова возрождался, отстраивался, возвращался к жизни.

Наиболее трагические последствия принесли Варшаве гитлеровцы. Они обрекли польскую столицу на полное разрушение.

Существовал разработанный немецкими архитекторами и утвержденный Гитлером зловещий план уничтожения Варшавы. С марта 1943 года в Варшаве почти в самом центре города находился концлагерь "Варсау", в котором было убито и замучено не менее 25 тысяч человек, в основном, варшавян. Лагерь был обнесен заграждениями, сторожевыми вышками, имел крематорий, бетонные площадки, на которых производились расстрелы.

Концлагерь "Варсау» - осуществление преступной гитлеровской директивы: "Варшава должна быть стерта с лица земли".

В освобожденном Советской Армией и армией Войска Польского городе Хелм, куда мы летали на штурмовку и бомбометание, был создан Польский комитет национального освобождения (ПКНО).

И вот уже освобождены города Люблин, Демблин. Нашему, 6-му штурмовому авиационному корпусу присвоено почетное наименование Люблинский, а 197-й штурмовой авиационной дивизии, куда выходил наш 805-й штурмовой авиаполк - Демблинской.

Стремительно продвигается вперед Советская Армия в боевом содружестве с польскими войсками. В Люблине находился один из гитлеровских лагерей смерти - Майданек, в котором от рук фашистских палачей погибло полтора миллиона женщин, детей, стариков, военнопленных. Майданек посетили делегации многих частей. Побывали там и мы, представители полка. Своими глазами увидели адские печи, газовые камеры, в которых гитлеровские палачи уничтожали людей. Я помню, зашли мы в длинный барак и замерли... Перед нами лежали горы детской обуви разных размеров, дамские сумочки убитых с детьми матерей... Я не могла сдержать рыданий, да и не только я.

Когда мы возвратились в полк, был организован митинг. Вначале все почтили минутой молчания память погибших. Затем однополчане выступали. Их короткие речи были полны ненависти к фашистским вандалам и твердой решимости отомстить гитлеровцам за их страшные злодеяния. Выступающие призывали к беспощадной борьбе с врагом!

Пани Юзефа

Наш полк перебазировался. Теперь мы стояли у польского городка Парчев. Хозяйка квартиры, в которой разместили меня и Дусю, каждый день встречает нас с кувшином молока. Она тут же, на крылечке, наливает по стакану и упрашивает выпить. Подходит хозяин, высокий гордый поляк в домотканой одежде, и тоже настаивает на угощении пани Юзефы. Отказать невозможно, особенно когда хозяева потчуют колобками из творога.

Однажды я вернулась с аэродрома одна. Хозяйка встретила меня испуганными глазами.

- Матка боска! Дева Мария! А где же паненка Дуся? - воскликнула в тревоге.

- Дуся задержалась на аэродроме. Она сегодня дежурная по штабу, - слукавила я, не глядя на польку.

Пани Юзефа засморкалась в свой фартук, стала поспешно вытирать глаза, перекрестилась, а я поторопилась уйти из дома - на душе было неимоверно тяжко. В этот день Дуся Назаркина не вернулась из полета.

Вышло так, что наш комиссар, как мы по старинке звали замполита Швидкого, полетел на боевое задание на моем самолете. Ну и взял моего воздушного стрелка. Летчики, с которыми он летел, и ведущий группы Бердашкевич по возвращении с задания доложили, что комиссар, не дойдя до цели, отвернул на свою сторону, и больше его никто не видел...

Послали на поиски самолет, но Швидкого и Назаркину не нашли.

Только на следующий день к вечеру они вернулись в полк, измученные, но невредимые.

Оказалось, когда они подлетали к цели, мотор штурмовика начал давать перебои. Швидкий сумел развернуть машину и спланировал на нашу территорию. Машину он посадил на болоте, около озера. Еле выбрались...

- Анна Александровна! - обратилась ко мне Дуся. - Я только с вами хочу летать. Не отдавайте меня больше никому!.. - И я поняла, что неудачный полет с замполитом - причина ее тревожного состояния.

- Хорошо, Дуся, хорошо, - успокоила я ее, - только на майора не сердись. Такое ведь с каждым летчиком могло случиться.

Дуся после того неудачного полета с замполитом, явно горячилась:

- Летать на боевые задания в полку есть кому. Пусть свои наземные дела утрясает!..

Я была не согласна с ней. На мой взгляд, когда политработник летает сам, он лучше понимает душу летчика, все трудности его работы. Случалось, вернется штурмовик с задания, еще не остыв от боя, - сам сильно пострадал потерял товарища, - глядишь, что-то и нарушит на земле, порой допустит просто оплошность - его прорабатывать! А как бывало обидно пилоту, когда политработники не понимали его да еще и указания давали по технике пилотирования, ничего не смысля в этом. Нет, нашему штурмовому полку очень повезло, что замполитом у нас был боевой летчик.

Пир в имении князя Желтовского

20 августа 1944 года с утра боевых заданий у нас не было. По традиции мы собирались отпраздновать наш авиационный праздник День Воздушного флота, и комбат Белоусов предложил для этого мероприятия имение князя Желтовского.

Совсем недавно в этом имении состоялось совещание летчиков нашей дивизии с истребителями. Речь шла о взаимодействии - прикрытии нас, штурмовиков, взаимной выручке, тактическом мастерстве.

Помню, поправив китель с двумя орденами Ленина, начал свое выступление командир нашей дивизии, полковник В.А. Тимофеев.

- Мы проанализировали боевые действия полков. Получается вот что: от огня зенитной артиллерии противника мы потеряли больше самолетов, чем от истребителей. Происходит это так потому, что к возможной встрече с истребителями противника наши экипажи готовятся, знают все их силуэты, да и истребители прикрытия хорошо помогают в боевом вылете. А вот перед зенитками пасуем, залпы их для штурмовиков часто бывают внезапными. Я считаю, - продолжал комдив, - что летчикам необходимо изучать перед каждым вылетом средства противовоздушной обороны противника на подходах к цели. Для этого штаб и оперативный отдел обязаны готовить разведданные в районе предполагаемой цели.

Майор П.Т. Карев, замещающий командира полка после гибели М.Н. Козина, сказал, что истребители прикрытия в сопровождении нас, штурмовиков, зорко смотрят за противником, отражают их атаки на штурмовиков, не дают спуску ни "мессерам", ни "фокке-вульфам". Но бывает, что не разгадывают замысла противника, вступают в бой с отвлекающей группой, а в это время другая безнаказанно нападает на штурмовиков...

Мне тогда тоже предоставили слово, и для примера я рассказала о боевом вылете шестерки, которую водила на подавление техники и живой силы противника в районе Пулавы. Пока мы работали над целью, делая заход за заходом, истребители прикрытия увлеклись где-то там в стороне боем с группой "мессершмиттов". Мы уже закончили работу, отошли от цели, и тут на нас набросилась поджидающая свора "фокке-вульфов". Трудно бы пришлось нам, не появись два Ла-5. Откуда-то сверху они свалились на головы "фоккеров» и так решительно вступили с ними в бой, что двух гитлеровцев вскоре сбили, а другие два задымили и пошли на свою сторону.

- Мне как женщине, - заметила я, - неудобно просить мужчин не покидать меня. И уж тем более досадно, когда меня бросают.

- Это ты зря прибедняешься, - зашептал мне Миша Бердашкевич, когда я села. - Помнишь, как на Тамани тебя оберегали наши истребители? Даже приказ по армии о «болтовне в воздухе» был написан и пример там приводили: "Анечка! Не ходи далеко...".

Действительно, случай такой был. Это когда я повела группу на косу Чушка и решила зайти на цель с тылу. Ведущий истребитель прикрытия Володя Истрашкин подумал, что я заблудилась, и несколько галантно, на старинный манер, завел со мной разговор по радио...

Совещание наше в имении князя продолжалось часов пять, а затем был концерт настоящих артистов. Их отхлопотал в армии начальник политотдела дивизии.

Дом князя Желтовского в Мелянуве, где проходило совещание и концерт, стоял посреди огромного парка. Широкая мраморная лестница вела на второй этаж, в зал. Все было сохранено так, будто вот-вот выйдут к гостям хозяева. Даже слуги еще не разбежались. О князе они говорили, как о герое. Фашисты казнили его два месяца назад в Варшаве.

Что там за герой был этот князь Желтовский, мы, летчики, не задумывались, не вникали: князь - он и есть князь. И под руководством комбата Белоусова готовились отметить в барском доме свой праздник. Настроение у всех было приподнятое. Летчики вообще удивительный народ! Только что смотрели смерти в глаза, а сейчас вот шутят, смеются, словно и не они летали в огонь, не им лететь. И это не бахвальство, уж я-то знаю. Презрение к смерти? Тоже нет. Страх присущ всем людям. Только вот подавлять его могут не все. Среди своих однополчан я ни разу не встречала растерянности в бою, не видела на лицах летчиков и стрелков следов обычной человеческой слабости. Они умели себя защищать от этого улыбкой, шуткой, песней.

Вот и на наш праздник пилоты придумали концерт самодеятельности. Все эскадрильи подготовили свои сольные номера. Особенно в полку любили песню, сочиненную в 7-м гвардейском штурмовом авиаполку еще на Тамани. Музыку к ней написал штурман полка Герой Советского Союза В.Емельяненко, в прошлом студент консерватории. А припев песни был такой:

Эх, "ильюша", мой дружочек,
Штурманем еще разочек!..

"Уходи на свою сторону!"

Однако пир штурмовиков в княжеском имении оказался под угрозой. Уже в полдень летчики дивизии отбивали яростные атаки немцев на магнушевском плацдарме за Вислой, южнее Варшавы. Гвардейцы Чуйкова сдерживали натиск врага. Помощь штурмовиков на плацдарме была нужна как воздух.

Получено задание и для нашего 805-го штурмового авиаполка лететь эшелонированно, двумя группами. Машину приказали заправить противотанковыми бомбами.

На командном пункте нас было трое: П.Т.Карев - командир полка, Л.П.Швидкий - замполит полка, и я - штурман полка.

- Первую группу в 15 штурмовиков поведу я, - сказал командир полка, - вторую половину полка с интервалом в десять минут поведет Егорова. Вылетают все экипажи полка. С какой группой вы полетите, Дмитрий Поликарпович, с моей или с Егоровой? - спросил Карев.

Швидкий долго молчал, а затем выдавил:

- Я не полечу!

Мы были ошеломлены его ответом, но время полета поджимало, и все же командир полка сказал в сердцах:

- Какой же вы комиссар, если в трудный час и в опасный вылет бросаете своих однополчан!..

Мы быстро вышли из землянки и увидели зеленую ракету уже в воздухе - первой группе вылет. Карев рванулся к своему самолету, а Швидкий тихонечко куда-то исчез. В нелегких раздумьях я уселась на пенек и, чтобы как-то отогнать "злые» мысли, замурлыкала песенку:

"Мишка, Мишка, где твоя улыбка... "

Я с волнением ожидала своего вылета. Ох, эти минуты ожидания!.. Они тянутся часами. Мне всегда хотелось лететь сразу, едва получив боевое задание. Правду говорят - хуже всего ждать и догонять.

От командного пункта я пошла на стоянку своего самолета. Еще издали заметила в кабине стрелка Назаркину. Давно не видела ее такой улыбающейся. Щеки разрумянились, глаза блестят. Ну, думаю, оживает понемногу мой воздушный стрелок от пережитых потрясений.

Механик самолета Горобец доложил о готовности машины, а затем сделал таинственный кивок в сторону Дуси и зашептал:

- Товарищ старший лейтенант, сержант Назаркина втихаря уложила к себе в заднюю кабину противотанковые бомбочки со взрывателями...

- Да что она, с ума сошла! - вырвалось у меня. - Сейчас же очистить кабину!

Посмотрела на часы. До вылета оставалось три минуты.

- Она не подпускает, - снова подошел ко мне Горобец, - грозит пистолетом...

Я подошла к Назаркиной. Дуся, как наседка крыльями, заторопилась что-то прикрыть руками. Я легонько отодвинула ее и просунула руку к дну кабины. Бомбы!.. Вытащила одну полуторакилограммовую и передала механику. Когда хотела взять другую, Дуся взволнованно заговорила:

- Товарищ старший лейтенант! Оставьте их мне. Ведь эти бомбочки при прямом попадании насквозь пробивают любые танки - "королевские тигры", "пантеры", "фердинанды". Оставьте! Над целью, когда нет фашистских истребителей и не надо отбивать их атаки, я буду бросать эти ПТАБы руками. Ведь мы летим сейчас отбивать атаки танков. Оставьте!

- Механик! Немедленно очистить кабину! - приказала я...

Вспыхнула и описала дугу зеленая ракета. Поспешно надев парашют, сажусь в кабину, запускаю мотор, проверяю рацию и выруливаю. По переговорному аппарату слышу голос Назаркиной - ей что-то очень весело. С чего бы? Сумел ли Горобец вытащить все бомбы из-под ее ног? Взлетаю. За мной - пятнадцать штурмовиков.

Впереди нас виднеется Висла с островами посередине. Справа, как в тумане, Варшава...

Вчера, возвращаясь с боевого задания, я видела, как город, охваченный огнем и облаком густого дыма, горел. Над Варшавой сгорел и наш летчик Коля Пазухин, паренек из городка с поэтическим названием - Родники, Ивановской области. Коля возил восставшим варшавянам продовольствие, оружие. Не вернулся тогда с задания и польский летчик майор Т.Вихеркевич. Он прорвался через огненные заслоны зениток, сбросил на парашюте груз. При развороте был сбит и упал вместе с самолетом на обгоревшие дома родной Варшавы...

А восстание в Варшаве возникло так. Когда был создан Польский комитет национального освобождения (ПКНО), лондонское эмигрантское правительство Польши, боясь оказаться не у дел, решило организовать в Варшаве восстание, с целью утвердить там свои порядки, пока советские войска не вступили в польскую столицу, а потом заявить: "Власть имеется, будьте добры с ней считаться."

Тысячи польских патриотов, по сути обманутые призывом эмигрантского правительства выступить с оружием в руках против немецко-фашистских оккупантов, 2 августа 1944 года начали возводить баррикады. Но оружия у восставших не хватало. Гитлеровцы бросили против патриотов танки, артиллерию, броневики. Истекая кровью в неравной борьбе, жители Варшавы самоотверженно дрались за каждый дом, каждую улицу. Отвага и геройство варшавян не знали границ, но силы их таяли...

И вот я лечу и с грустью смотрю в сторону Варшавы. Мне очень жаль обманутых варшавян, жаль их разрушенной столицы, былой красоты этого старого города.

- Слева над нами четыре "фоккера", - слышу голос Назаркиной. Она первая увидела истребителей противника и, чтобы все обратили внимание, дала в их сторону ракету.

Дальнобойные зенитки преградили путь нашей группе. Маневрируем. Снаряды, однако, рвутся так близко, что, кажется, осколки их зловеще барабанят по броне "ила". Красными шариками полетели по штурмовикам трассы "эрликонов". Со стороны они такие красивые, что даже не верится, что в каждом из них - смерть.

Мои ведомые на месте - идут в правом пеленге. Крыло в крыло со мной - Петр Макаренко. А огонь с каждой секундой усиливается. Если идти прямо но цель, то попадешь еще под более плотную его стену. Тут же созревает решение отвернуть вправо. Плавно, чтобы не сразу было заметно с земли, разворачиваюсь. Ведомые выполняют разворот за мной - мощная огневая завеса остается в стороне. Но мы удалились от цели, да и противник вот-вот опять пристреляется, взяв поправку. Разворачиваемся влево, идем, маневрируя против зенитного огня. Кажется, пора - в атаку!

Перевожу самолет в пикирование. Теперь за ведомыми наблюдать некогда, но я знаю, что они следуют за мной. И мы обрушиваем на танки противника огонь реактивных снарядов, пушек, забрасываем их противотанковыми бомбами. Под нами горит земля. В азарте боя уже не до зениток противника, не вижу я их снарядов, не вижу огненных трасс пулеметов.

Еще атака, еще... Но вот мой самолет сильно подбрасывает, будто кто-то ударил его снизу. Затем второй удар, третий... Машиной стало трудно управлять. Она не слушается меня - лезет вверх. Лечу без маневра. Все силы мои, все внимание на то, чтобы перевести штурмовик в пикирование и открыть стрельбу. Кажется, удалось. Я снова веду группу - на второй заход по танкам. Мои ведомые видят, что у меня подбит самолет. Кто-то кричит мне по радио:

- Уходи на свою сторону!

"Видимо, самолет подбит", - подумала я. Неожиданно все смолкло. Нет связи и с Назаркиной. "Убита?..» - проносится в голове. А самолет трясет, как в лихорадке. Штурмовик уже совсем не слушается рулей. Хочу открыть кабину - не открывается. Я задыхаюсь от дыма. Горит штопорящий самолет. Горю с ним и я...

Погибла смертью храбрых

Летчики, вернувшиеся с задания, доложили, что экипаж Егоровой погиб в районе цели. Как и положено в таких случаях, матери моей, Степаниде Васильеве Егоровой, в деревню Володово Калининской области послали похоронную.

Смерть, однако, отступила и на этот раз. Каким-то чудом меня выбросило из горящего штурмовика. Когда я открыла глаза, увидела, что падаю без самолета и без парашюта. Перед самой землей, сама уже не помню как, рванула кольцо - тлеющий парашют открылся, но не полностью.

В себя пришла от страшной, сдавливающей все тело боли - шевельнуться не могу. Огнем горит голова, нестерпимо болит позвоночник и обгоревшие едва не до костей руки, ноги.

С трудом приоткрыла глаза и увидела над собой солдата в серо-зеленой форме. Страшная догадка пронзила меня больнее всех болей: "Фашист! Я у фашистов!.."

Это, пожалуй, было единственное, что я больше всего боялась. Моральная боль страшнее огня, пуль, боли физической во сто крат. Лихорадочно бьется мысль: "Я в плену!» Беспомощная, лишенная возможности сопротивляться. Даже руку не могу протянуть к пистолету. А немец уперся ногой в грудь и зачем-то потянул сломанную руку.

Забытье...

Очнулась я от удара о землю. Это гитлеровцы пытались посадить меня в машину, но я не удержалась на ногах. Чуть отпустят - падаю. Принесли носилки, положили на них. Как во сне слышу польскую речь. "Может, партизаны отбили?..» - мелькнула надежда. Ведь все происходит на польской земле, мы и воевали бок о бок с польской армией. Но нет, опять вижу гитлеровцев, слышу их речь.

- Шнель, шнель! - торопят они двух поляков-медиков побыстрей обработать мои раны: идет налет советских самолетов. И вот с криком "Шварц тод! Шварц тод!» панически исчезают куда-то. А у меня опять мелькнул маленький лучик радости - наши прилетели! Хорошо бы ударили по этому помещению, где лежу...

Медикаментов мне никаких не дали, и поляки просто забинтовали меня и под бинтами ловко скрыли все мои награды и партибилет. Когда штурмовики улетели, фашисты снова сбежались, обступив носилки, на которых я лежала. Я собирала в себе все силы, чтобы не выдать перед врагами стона...

Помню разговор шепотом между поляками-медиками - что-то о Радомском концлагере. Потом - в провалах сознания - какой-то бесконечно длинный сарай, и я лежу на полу...

- Что же сделали с тобой, ироды! Мазь бы какую сейчас ей наложить... - слышу молодой женский голос.

- Где ее взять, эту мазь-то? Немцы не заготовили для нас лекарств, - ответил мужской и тут же спросил: - А ты, девушка, собственно, кто будешь, как сюда попала?

- Санинструктор я. Юля Кращенко. А попала, как и вы, на магнушевском плацдарме за Вислой. Танк проутюжил окоп, где я перевязывала раненых, а затем гитлеровские автоматчики нас и захватили.

- Вот какое дело, сестричка, я ведь тебя знаю. Ты из второго гвардейского батальона. Командир твой, капитан Цкаев - мой земляк. Двигайся-ка сюда поближе к нам, санинструктор Кращенко, поговорим. Мы тут осмотрели летчицу, и, понимаешь, под бинтами у нее... ордена. Надо бы снять да спрятать куда подальше, чтобы фрицам не достались. Сделай это ты, сестра, тебе сподручнее, а нас могут обвинить фашисты бог весть в чем.

- Понимаю. Но куда же спрятать их?

- Давайте положим в ее обгорелые сапоги - они фашистам ни к чему, им хорошие подавай, - предложил кто-то еще.

Когда я услышала родную речь, спазмы сдавили горло, вместе с первым стоном у меня вырвалось первое слово:

- Пи-и-и-ть!..

С этого времени около меня постоянно находилась Юля. Гитлеровцы не могли отогнать ее от меня ни руганью, ни побоями. Теперь лежу на топчане в какой-то комнате барака. Около меня сидит плачущая Юля. Вошли три человека в резиновых фартуках и марлевых повязках на лицах. Содрали с моих обожженных рук и ног повязки, которые наложили поляки, засыпали каким-то порошком и ушли.

Как впоследствии расскажет Юля, я металась от боли, билась головой, кричала, теряла сознание. Заступились за меня поляки, находившиеся в Радомском лагере за участие в Варшавском восстании. Они стали бить стела окон, ломать все. Стали требовать, чтобы перестали издеваться над русской летчицей.

Пришли опять эти трое «врачей» и смыли мне с ожогов все, что насыпали раньше. На второй день нас погрузили в товарный вагон и куда-то повезли. Видимо, фронт приближался, ведь шел уже сентябрь 1944 года. Нас - это меня, Юлю, израненного, еле живого солдата из штрафной роты и замполита батальона - совершенно здорового капитана. Он все мечтал убежать, но не было удобного случая и капитан с отеческой заботой ухаживал за умирающим солдатом. Половину вагона занимали мы, пленные. Все лежали в ряд на полу. На второй половине были встроены большие нары, на которых лежали, спали, ели, пили шнапс, играли в карты, пели, рассказывали анекдоты два немецких солдата и три украинских полицая. Немцы держали себя сдержанно, но вот полицаи напрочь были лишены, мягко говоря, милосердия к нам, их соотечественникам.

К счастью, рядом была Юля. Я металась в бреду. Все казалось, что падаю в горящем самолете, что огонь обручами стягивает голову, что нужно что-то сделать, чтобы вырваться из жестких тисков...

Когда сознание возвращалось, я видела сидевшую рядом со мной Юлю.

- Потерпи немножко, миленькая, привезут же нас куда-нибудь. Найдем мы лекарства, обязательно найдем, - плакала и причитала она.

Пять суток эсэсовцы везли нас по Германии. На остановках с грохотом открывалась дверь товарного вагона.

- Смотрите! - кричал эсэсовец, и много глаз - и злобствующих, и сочувствующих, и равнодушных - смотрели туда, где на полу лежали полумертвый-полуживой пленный солдат и я.

Мне очень хотелось пить. Но как утолить жажду, если вместо лица страшная маска со склеенными губами? И Юля через соломинку, вставленную в щель рта, поила меня.

Стояла жара. На ожогах появились нагноения. Я задыхалась. Хотелось, чтобы скорее кончились все эти муки... Пять суток ада. Наконец эшелон прибыл на место назначения. Колонна пленных, окруженная многочисленными конвоирами, прошла через ворота гитлеровского лагеря "ЗЦ". Меня несли на носилках, как носят покойников на кладбище, товарищи по беде. Ворота закрылись за нами. Носилки поставили на землю. И тут сбежалось много немцев посмотреть на русскую пленницу. А я лежала беспомощная, обгоревшая, с переломами - умирающая...

После мне расскажут о том, что лагерь весь был ошеломлен, как разорвавшаяся бомба - русская летчица. Немцы, окружившие меня, о чем-то громко спорили. Я поняла одно - карцер!

И вот опять несут носилки по узкому коридору из колючей проволоки, мне видны вышки, на них автоматчики. За проволокой с обеих сторон слышу какой-то гул, а затем в меня что-то полетело. Оказывается, это французы, итальянцы, англичане - пленные Кюстринского лагеря бросали мне куски хлеба, сахара... - в знак поддержки и солидарности. Юля, шедшая рядом с носилками, все подбирала и складывала в подол армейской юбки.

Нас с Юлей Кращенко поместили в каменный изолированный бокс. Гладкие бетонные стены. Возле одной стены двухярусные нары. Низкий цементный потолок с деревянной перекладиной и лампочкой на ней. Два небольших окошечка с двойными решетками. Раньше в этом помещении размещался карцер.

Юля высыпала мне в ноги - больше некуда было положить собранные куски хлеба, и в это время вошел громадного роста гестаповец, прилично говоривший по-русски, и два немецких солдата с ним.

- Вам тут будет карошо! - обратился он ко мне и тут же: - А это что за мусор? - немец показал плеткой на лежавший у меня на наре хлеб. - Убрать! Солдаты сгребли все, не оставив даже кусочка. Юля стала просить, чтобы оставили хлеб и сахар, но гестаповец был неумолим. Ушли.

У дверей карцера замер гитлеровец с деревянным лицом и автоматом на шее. Подо мной, вернее под моим ложем, Юля спрятала в обгорелом сапоге мой партбилет, два ордена Красного Знамени и медаль "За отвагу".

Началось полное душевной и физической боли мое кошмарное существование в фашистском лагере "ЗЦ".

Дальше