Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

У берегов противника

В боевом приказе на поход в Балтийское море нашему экипажу ставились три задачи. Во-первых, атаковать и топить все фашистские корабли, которые нам встретятся. Во-вторых, вести разведку. И в-третьих, попытаться обнаружить район, где фашисты проводили испытания новых подводных лодок.

В тот период разворачивалась так называемая битва за Атлантику. По существу же шла борьба на коммуникациях, связывавших США с Англией, а также с нашими северными портами - Мурманском и Архангельском.

У фашистов в центре внимания в то время уже был подводный флот. Из месяца в месяц нарастало количество лодок, входивших в строй. Ко времени, о котором идет речь, то есть к концу 1942 года, гитлеровцы ежемесячно строили до 20 лодок. В дальнейшем их количество возросло. [67]

Новые корабли, прежде чем приступить к боевым действиям, должны были непременно пройти заводские и ходовые испытания. Как правило, испытания производились в определенных районах. Такой район нам предстояло обнаружить.

Было уже начало октября. Наша лодка шла к северу от маяка Стило, что недалеко от Данцигской бухты (Гданьский залив). Море было пустынным. Который уже день не встречалось ни одного транспорта. Я нес ходовую вахту. В очередной раз осматривая горизонт, вдруг увидел силуэт боевого корабля. Конечно, тотчас объявил боевую тревогу. Прибывшему в центральный пост Ярошевичу доложил:

- Крейсер по пеленгу 280 градусов, на удалении 60- 70 кабельтовых.

Командир прильнул к перископу.

- Нет, это не крейсер,- произнес он через некоторое время. - Это эсминец серии «Зет».

Эскадренные миноносцы такого типа фашисты начали строить во время войны. Это были довольно крупные корабли (не случайно я принял один из них за крейсер).

Легли на курс сближения. Поднимая время от времени на поверхность перископ, Ярошевич короткими рублеными фразами сообщал о событиях, которые разворачивались там, наверху. По его сведениям я вел прокладку пути своего корабля и корабля противника.

События разворачивались следующим образом. Мы сблизились с эсминцем на 25 кабельтовых и уже приготовились к атаке, но он резко отвернул в сторону.

Легли на новый курс сближения. И снова отворот цели. Но в этот раз она шла прямым курсом на нас. Лучшего момента для атаки не придумаешь.

- Аппараты - товсь! - произнес командир лодки. И тут же воскликнул: - Ах, черт! Опять отвернул. Странное маневрирование.

Да, маневрирование немецкого эсминца было действительно странным. Во всяком случае, оно не походило на противолодочный зигзаг, которого можно было ожидать. Похоже, курсы эсминца ограничивали пределы определенного квадрата.

Обстановка прояснилась после доклада акустика:

- Эсминец работает звукоподводной связью. Четко различаю «добро» и «ха».

- Значит, в районе еще один корабль. Неужто подводная лодка?! - встрепенулся Ярошевич. [68]

Стали в третий раз сближаться с противником. И в третий раз перед самым залпом он резко отвернул в сторону. А между тем стало смеркаться. По сообщению Ярошевича, горизонт был темным. Я подумал, что нам, наверное, так и не удастся атаковать эсминец, как вдруг командир произнес:

- Малая цель в 18 кабельтовых. Похоже, катер. - А потом взволнованно: - Подводная лодка! Всплывает!

Торпедная атака на лодку стала развиваться стремительно по всем правилам искусства. С дистанции 10 кабельтовых мы выстрелили последней торпедой.

- Торпеда вышла, - комментировал командир. - Отлично идет!

И внезапно, в самый что ни на есть критический момент, боцман срывающимся голосом доложил:

- Заклинило горизонтальные рули.

Дальнейшие события замелькали, как в кинематографе. Рули заклинило в положении «На всплытие», и рубка тотчас показалась над водой. Вражеская подводная лодка немедленно нырнула на глубину. Наша торпеда прошла над ней.

На эсминце, видимо, заметили что-то неладное, и он пошел на нашу лодку полным ходом. Его острый форштевень навис над нами. Но уже заполнялась цистерна быстрого погружения, и мы стремглав понеслись на глубину, слыша над собой мощный гул винтов.

Кто-то в центральном посту сказал:

- Сейчас начнет бомбить.

Но проходила минута за минутой, а разрывов глубинных бомб так и не зафиксировали. Что же случилось? Сейчас можно предположить всякое. Но думается, что командир вражеского эсминца просто-напросто боялся спутатъ лодки, ведь он мог по ошибке отбомбиться по своей.

Примерно через три часа, маневрируя на самых малых ходах, одновременно расхаживая кормовые рули, мы отошли от района атаки и всплыли в надводное положение. Кораблей противника не наблюдалось. Донесли об обнаруженном районе испытания подводных лодок противника и об израсходовании последней торпеды. Получили приказание возвращаться в родную базу.

Обратный путь предстоял не легче, чем путь на балтийские просторы. А если быть точным - он обещал быть более тяжелым, фашисты не только наращивали усилия против наших подводных лодок, но и довольно точно засекли маршруты их движения. Впрочем, большого искусства в [69] данном случав не требовалось: всего-то и было три маршрута, три узкие морские дороги между островами. Эти дороги гитлеровцы и перегородили минными заграждениями.

Командир принял решение возвращаться тем же путем, каким мы шли в Балтику. В таком решении был свой резон - путь уже был проверен нами. Правда, на этот раз взяли поправку «на рифы» и сместили курс ближе к северной оконечности Гогланда.

Перед входом в район минных заграждений я в последний раз определился по приметным ориентирам острова Осмуссар. Затем ушли на глубину.

И снова зловещий скрежет минрепов то и дело доносился внутрь прочного корпуса. Однако на этот раз он не вызывал уже такого острого чувства тревоги, как в первый раз: к чему только не привыкает человек!

Зарядка аккумуляторных батарей на Западном Гогландском плесе прошла вполне благополучно - помогла штормовая погода. Катера противника при сильном волнении не рисковали выходить в море. Кроме того, нередко мины срывало с якорей волнами - и тогда они, свободно плавая на поверхности, представляли собой опасность для обеих сторон.

Корабль двинулся к северной оконечности Гогланда. Настрой у экипажа хороший - у нас прибавилось боевого опыта. Все, от краснофлотца до командира, осознали и глубоко прочувствовали, что такое подводная война...

9 октября 1942 года около полудня всплыли под перископ. Я определился по Гогландским мысам. Сомнений никаких: место точное. Находились мы в это время в 35-40 кабельтовых от берега (это свыше шести с половиной километров) . Я хотел разглядеть вражеский наблюдательный пост, который, по разведданным, находился где-то поблизости, но так и не увидел его.

В 12.00 сдал вахту помощнику командира Ф. Ф. Красно-польскому. Однако не успел уйти из центрального поста, как раздался звонкий голос акустика:

- Шум винтов малого корабля.

Боевая тревога! Все по местам. Определяем малый корабль - это тральщик. Слышен характерный ритм работы его дизеля. Атаковать противника так близко от берега нельзя, да и нечем: последняя торпеда была израсходована во время атаки подводной лодки.

И все же встреча с тральщиком полезна для нас. Внимательно прослеживаем его курс, который, несомненно, ведет из Котки на Гогланд. Наношу этот курс на карту. Стало [70] быть, засечен еще один фарватер, которым ходят немецкие корабли.

Уходим на глубину 35 метров, через 10 минут - еще на пять.

Время обеденное. В третьем отсеке, где находится крохотный стол и узкий диванчик, наш вестовой краснофлотец Романов уже гремит посудой.

В центральный пост заглянул Баканов:

- Штурман, приглашаю к столу. Командир умывается. Сейчас подойдет.

За столом нас трое - я, механик и Александр Иванович, который рассказывает, как развеселил сегодня электриков какой-то флотской байкой. И в это время...

Нет, это не взрыв глубинной бомбы, в чем-то уже привычный для нас. Это страшной силы удар по корпусу лодки.

Последнее, что я увидел, - тарелки, летевшие к подволоку. Палуба выскользнула из-под ног. Погас свет.

Меня бросило на переборку командирской каюты, и тут же послышался свист воды, поступавшей внутрь лодки. Судя по всему мы стремительно погружались. Сильный толчок в носовой части корабля - подводная лодка легла на грунт.

Зажглось аварийное освещение - две крохотные, тускло мерцающие лампочки у люков переборок. Трудно было что-либо разглядеть при таком свете, но все же исчезла кромешная темнота. Раздались частые звонки «Аварийная тревога!».

Мое место по тревоге в центральном посту. Бегу туда. Главная забота - гирокомпас. В полутьме отыскиваю его. Он не журчит, как обычно, а ревет, как сирена. От взрыва отключилась следящая система, и гироскоп под влиянием прецессионных сил все набирал и набирал скорость. Ротор вот-вот сорвется с цапф: скорость, которую он набрал, уже превышала шесть тысяч оборотов в минуту! Безобидный в нормальном состоянии, прибор как бы превратился в снаряд. Стоило гироскопу потерять опору, и он стал бы носиться по центральному посту, сокрушая все вокруг.

Только мгновение думал я, как поступить. Спасибо старшему лейтенанту Георгию Попеке, преподавателю электронавигационных приборов нашего училища. Он практически обучил нас нивелировать гирокомпас. Операция простая, но ее надо знать. В зависимости от наклона гироскопа достаточно приложить влево или вправо пару сил, что я и сделал. Постепенно ротор гирокомпаса из наклонного положения пришел в нормальное. Рев прекратился. [71]

Прибежал Буров.

- Включайте быстро следящую систему, - приказал я ему и, бросившись к карте, постарался точно нанести свое место: отсюда должен был пойти отсчет нашего дальнейшего пути. Но сможем ли мы двигаться вообще? Корабль не имел хода, лежал на грунте, глубина около 60 метров.

Борьба за живучесть корабля велась во всех отсеках. В центральный пост поступали донесения о повреждениях. Они были весьма неприятными.

Первый отсек интенсивно заполнялся водой через трещины в прочном корпусе. Хорошо, что аварийная команда во главе с помощником командира успела по тревоге проскочить туда: сразу после взрыва во всех отсеках были наглухо задраены переборочные люки. Таков порядок. Борьба за жизнь корабля ведется поотсечно до последней возможности. И никто без приказа командира корабля, даже при угрозе гибели, не имеет права покинуть отсек.

Второй отсек, где находились стеллажи торпед и яма с аккумуляторными батареями, тоже был основательно поврежден. Центр взрыва мины, видимо, находился где-то в носовой части лодки. Здесь забортная вода проникала через заклепки, и отсек заполнялся не так быстро. Но вода в этом отсеке представляла сама по себе страшную опасность. Стоило соленой морской воде соединиться с электролитом, который вытекал из потрескавшихся аккумуляторных баков, стал бы выделяться хлор. А короткое замыкание между элементами могло вызвать взрыв и пожар. Вот почему команда электриков во главе со старшиной 1-й статьи Лаврешниковым быстро рассоединяла межэлементные соединения и самоотверженно боролась с поступлением воды.

В районе центрального поста прочный корпус выдержал удар взрыва, но была повреждена главная балластная магистраль, соединяющая все отсеки с главным осушительным насосом, который в обиходе называли помпой «Рото». Эта помпа - основное средство борьбы с поступлением воды внутрь прочного корпуса. Производительность ее около 250 тонн в час. Но поскольку магистраль в районе центрального поста дала трещину, главный осушительный насос бездействовал.

Кроме того, именно через этот разрыв в трюм центрального поста стремительно поступала вода, так как забортное давление достигало почти шести атмосфер. Были уже залиты помещения агрегатов, радиорубки, и мы лишились радиосвязи. Вода подбиралась к палубному настилу, полностью затопив трюм центрального поста. Команда трюмных во главе [72] с главным старшиной Говоровым, надев маски изолирующих приборов, опустилась под воду и старалась наложить бугели на трещину магистрали.

Тем временем в первом отсеке аварийная команда работала уже по грудь в воде. Моряки накладывали пластыри, подкрепляли их распорками. Так как разошедшийся шов прочного корпуса был большим, то все, чем можно было .его законопатить, пошло в ход. Впоследствии я обнаружил, что и мой китель был использован вместе с матами, специально изготовленными для заделки пробоин.

В пятом отсеке, где находились мотористы, вода тоже сочилась через заклепки. Но эта течь была незначительной. В сравнительно благополучном положении оказались шестой электромоторный и седьмой концевой отсеки.

Обнадеживало и то, что дизеля, электромоторы, горизонтальные и вертикальный рули (после ручного проворачивания) находились в строю.

Но главное неудобство заключалось в том, что невозможно было узнать в подробностях, что происходило во всех отсеках. Сейчас на подводных лодках установлены даже телевизоры. Стоит нажать соответствующую кнопку, и на экране сразу появится изображение отсека. А тогда информация давалась с помощью примитивного перестукивания по специальным таблицам. Определенное количество ударов обозначало ту или иную ситуацию.

И все же какое-то представление о положении дел командир имел. Оценив обстановку в первом отсеке, он приказал дать туда подпор воздуха. Течь из трещины ощутимо сократилась. Вскоре пробоина была заделана.

К этому времени трюмные исправили осушительную магистраль. Заработал главный осушительный насос. Уровень воды в аварийных отсеках стал понижаться.

Внутри лодки обстановка более или менее начала приходить в норму. Ну а наверху? Взрыв мины, по расчетам, произошел в пределах видимости наблюдательного поста на Гогланде. Следовательно, чтобы добить нас, противник мог послать .катера. Вот почему крайне необходимо было как можно скорее отойти от этого места.

Как выяснилось впоследствии (о чем мы узнали уже после прихода в базу), фашисты с сигнального поста на острове Гогланд наблюдали взрыв на минном поле и оповестили по радио, что потоплена еще одна советская подводная лодка.

Этого, к счастью, не случилось. Экипаж выдержал испытание. Но, как оказалось, многое еще было впереди. [73]

Часам к шестнадцати удалось окончательно справиться с водой и ввести в строй часть освещения. Откачали воду из уравнительной цистерны и дали малый ход. И вот тут началось! Лодка, будучи раздифферентованной, не слушалась рулей. Она то валилась на нос, то задирала кверху корму.

Мы были как на качелях. Хватаясь за что попало, едва удерживались на ногах. По палубе с грохотом и звоном катилось все, что не было закреплено, и все, что сорвало взрывом со своих мест или разбило. Наш корабль, такой чистый и опрятный до взрыва, имел жалкий вид.

И все же примерно к 18 часам обстановка вроде бы стабилизировалась. Дифферент установился около 8 градусов на корму. На глубине 40 метров мы отошли, по моим расчетам, на три - пять миль от места подрыва.

Но не зря говорят, что беда не приходит одна. Оглядывая ноет, я заметил по лицу рулевого старшины 2-й статьи Василия Бабича, что происходит что-то неладное.

- В чем дело? - спросил у него вполголоса.

- Товарищ старший лейтенант, лодка не слушается вертикального руля.

- Переложите руль вправо на 25 градусов, - посоветовал я и стал наблюдать за репитером гирокомпаса.

Картушка даже не дрогнула. Я посмотрел на тахометры. Все в порядке. Моторы работали на «Малый вперед».

- Лево на борт, - приказал Бабичу.

Картина не изменилась.

Сомнений быть не могло - мы уперлись в какое-то препятствие. Это могла быть скала, а могло быть затонувшее судно, их тогда немало находилось на дне Финского залива. Момента, когда мы уперлись в препятствие, никто не заметил.

Доложил свои соображения командиру. Он приказал застопорить ход. И мы снова оказались намертво связанными с грунтом. Обстановка опять сложилась не из легких.

Ощутимо чувствовалось кислородное голодание. Говорить стало тяжело. Чтобы что-нибудь сказать, надо было полной грудью вобрать в себя воздух, а потом на выдохе произнести нужную команду.

В период борьбы за живучесть резко повысилось давление внутри лодки, поэтому в висках чувствовалась острая боль, голову сдавило, будто стальным обручем.

В горячке мы сначала не заметили, что во время взрыва почти все получили ранения. Но главное было не это. Каждый понимал, что мы застряли где-то на сорокаметровой [74] глубине. И это в то время, когда до такого желанного Лавенсари, где находилась наша база, оставалось всего четыре-пять часов хода в надводном положении!

Командир собрал в боевую рубку командный состав.

- Надо посоветоваться, - коротко пояснил он. - Обстановка такова. Думаю, оторваться от грунта сможем только путем быстрого всплытия. Но впереди минные поля, известные и неизвестные нам. У кого какие предложения? - Ярошевич взглянул на меня: - Вы самый молодой. Вам и первое слово.

- С наступлением темноты всплыть, - сказал я, - и идти в надводном положении до Лавенсари.

- А как же минные поля? - спросил комиссар. - У нас инструкция - прижиматься к грунту.

- Если идти под водой, - ответил я, - то путь займет не менее десяти часов. Конечно, в надводном положении встреча с минами более вероятна. Но именно в этом районе, когда шли в море, мы не задели ни одного минрепа.

- Что верно, то верно, - поддержал меня Ярошевич. - А в месте своем вы уверены?

Что мог я ответить? Из всех навигационных приборов более надежно действовал гирокомпас. Скорость корабля я определял исключительно по оборотам машин. Время - только по своим штурманским карманным часам «Лимания». Все остальные приборы вышли из строя. И все же я был уверен, что идти надо только в надводном положении.

- Штурман, пожалуй, прав, - поддержал меня командир БЧ-5 Кувшинов. - Под водой не дойдем. Плотность аккумуляторных батарей мала. Изоляция электрооборудования ненадежная, возможны замыкания.

Кое-кто пытался возражать, но командир принял решение всплывать в 22 часа и следовать к Лавенсари в надводном положении. Потом отозвал меня в сторону и тихо сказал:

- Помощник наш совсем плох... Здорово измотался там, в первом отсеке. Побудьте за него. Пройдите по отсекам: проверьте надежность заделки пробоин, расставьте людей, выдайте личному составу все лучшее, что осталось из продуктов - шоколад, сгущенное молоко...

Я пошел выполнять приказание командира. В отсеках большие разрушения. Но ни один краснофлотец, ни один старшина не пал духом. Отрадно было видеть, что тяжкие испытания не сломили волю экипажа.

Вернувшись на свое место в центральном посту, принялся за расчеты. Сегодня на мне лежала огромная ответственность. [75] По сути дела, от правильности выбора курса, от точности его прокладки во многом зависела судьба всего экипажа. Но для этого я должен был определить скорость лодки. Ведь она могла иметь большую осадку и дифферент на нос из-за трещин в носовой оконечности.

Постарался учесть все нюансы сложившейся обстановки, предусмотреть все возможные варианты. А голова гудела. Дышать становилось все труднее. Как в мареве, увидел в стороне Кувшинова и Говорова. У них свои проблемы. И главная из них - как осуществить всплытие, ведь воздуха высокого давления совсем мало. Не хватит его - останемся на грунте, а это верная смерть.

В 22 часа экипаж был расставлен по местам всплытия на поверхность. Начали продувать среднюю цистерну главного балласта. С замиранием сердца наблюдал я за стрелкой глубиномера. Никакого эффекта. Лодку будто вкопали в грунт.

- Осушить уравнительную, - приказал Ярошевич.

Все, кто находился в центральном посту, не спускали глаз с глубиномера. Лодка оставалась неподвижной.

Что же держит нас на грунте? Что?

Ярошевич приказал Кувшинову дать пузырь в кормовую. Это последнее, что можно предпринять в нашем положении.

Раздался свист воздуха, устремившегося в цистерну. Корма задралась вверх. А тем временем из первого отсека поступил доклад: «За бортом скрежет!»

Дифферент нарастал. Стоять невозможно. Опять все с грохотом посыпалось из кормы в нос. Я ухватился за клапаны на подволоке и, как маятник, раскачивался на руках.

Долго ли еще продлится такое положение? И вдруг корпус содрогнулся. Стрелка глубиномера вздрогнула. Кормой вверх лодка поплавком устремилась к поверхности.

- Глубина 35 метров... 20... 10... - послышался звонкий голос трюмного машиниста.

К нашей огромной радости, лодка не только всплывала, но и выравнивался дифферент.

Наконец самый долгожданный доклад трюмного:

- Глубина ноль!

Мы на поверхности. Командир не спеша надел куртку, нахлобучил свою знаменитую меховую шапку и сказал мне:

- Приготовьтесь к выходу наверх.

Вскоре внутрь лодки хлынула свежая струя воздуха. Голова кружилась. То ли оттого, что наконец всплыли, то ли от счастья, что можно вдосталь дышать свежим воздухом. [76]

В войну, да и после войны, мне не одну сотню раз приходилось погружаться под воду, а затем подниматься на поверхность. Казалось бы, ко всему можно было привыкнуть. Но никогда, ни единого раза, не тускнело ощущение радости и счастья от первого глотка свежего, ядреного морского воздуха.

Там, наверху, стояла тихая осенняя ночь. Бесшумно сеяла типичная балтийская морось. Был штиль. У лодки оказался небольшой крен на правый борт и незначительный дифферент на нос.

Загрохотали дизеля.

- Давайте курс, штурман, - сказал Ярошевич.

- Курс 95, - ответил я без промедления.

Сегодня я думаю о том, что только молодость толкала меня на подобную решительность. Но ведь на войне нельзя без риска! К тому же всю ночь просидел над расчетами. Вымерил каждый кабельтов пути.

Шли в кромешной темноте: ни звезд, ни слабого отблеска хотя бы какого-нибудь огонька.

Через полтора часа, уже на курсе 160 градусов, доложил командиру:

- Время поворота на курс 90, - и добавил: - Этот курс, товарищ командир, должен привести нас в точку, из которой мы начали поход в Балтику.

Наступили самые томительные для меня минуты. В голове лихорадочно боролись сомнения: «А что, если не туда привел? Что, если вместо Лавенсари подошли к Финскому берегу? Там придется туго».

- Сколько до точки? - запросил командир.

- Двадцать минут.

Наверху, на мостике, да и в лодке - мертвое молчание. Все с волнением ждут завершения похода. А более всех жду его я.

В три часа пять минут поднимаюсь наверх, докладываю командиру:

- Корабль в точке.

- Стоп оба, - распоряжается Ярошевич и тут же спрашивает: - Какие сегодня опознавательные?

- Бело-зеленая ракета.

Ракета в воздухе. Стали видны пустые балтийские дали. Лодку осветило бледным светом.

Ждем ответа. Здесь, в этой точке, нас должен встречать катер. А в той ли мы точке? [77]

Проходит минута, вторая, третья. Для меня они - как вечность. Но ответа нет. Минут через пятнадцать командир приказывает:

- Артиллерийскому расчету наверх.

Я знаю, что означает этот приказ. Ярошевич принимает необходимые меры на тот случай, если мы оказались не у своего берега. Коли на наш опознавательный придет противник, то встретим его артиллерийским огнем.

- Орудие заряжено, - доносится из тьмы доклад.

- Повторите опознавательный, - требует Ярошевич. Снова бело-зеленые ракеты рвут ночную тьму. И тотчас с левого борта слышится рев моторов.

- Орудия на левый борт!

Еще секунда - и откроем огонь. Но тут ответный опознавательный и до боли, до слез долгожданный голос, усиленный мегафоном:

- На подводной лодке, следуйте за мной. Указываю фарватер...

Стоит ли говорить, каким радостным было возвращение в родную базу! Ведь мы, пробалансировав какое-то время на грани жизни и смерти, все-таки вернулись к жизни.

В Кронштадте для нашей встречи были построены экипажи кораблей и личный состав береговой базы. Вид у нас был, конечно, неважный, но все искупалось радостью встречи. По традиции играл оркестр и нам вручили поросенка.

Почти весь личный состав за этот поход был удостоен государственных наград. Меня, как и других командиров из экипажа «Щ-310», наградили орденом боевого Красного Знамени.

Ордена нам вручили в конце ноября. Происходило это торжественное событие в зале Революции родного мне училища имени М. В. Фрунзе.

Не помню точно, сколько там одновременно находилось экипажей. Кажется, три. Но никогда не забуду торжественной церемонии вручения бесценных для нас наград.

Ордена и медали вручал Народный комиссар Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецов. Сопровождал его командующий Балтийским флотом адмирал В. Ф. Трибуц. На вручении присутствовал командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант Л. А. Говоров.

Николай Герасимович обошел всех моряков - старшин и офицеров и каждому пожал руку, каждому сказал доброе слово. А всем вместе он пожелал бить фашистов так, как били их балтийцы-подводники в кампанию 1942 года. [78]

Повреждения, которые получила наша «Щ-310» вследствие подрыва на мине, оказались весьма значительными. Со стороны на лодку страшно было смотреть. В носовой надстройке нашли куски корпуса немецкой мины и часть антенны, которой коснулась лодка. Спаслись мы чудом. Прежде всего благодаря точному выполнению инструкции по форсированию минных полей, разработанной штабами совместно с научными учреждениями. Выручила нас и исключительно высокая прочность корпуса лодки, а также других корабельных конструкций. После прибытия в базу, осмотрев повреждения, полученные в результате взрыва, моряки не раз вспоминали добрым словом сталеваров, кораблестроителей, конструкторов. Разрушения были действительно большими. От носовой оконечности до центрального поста прочный корпус буквально провалился между шпангоутами, которые торчали наружу, как ребра у худой лошади.

Создали комиссию по оценке технического состояния корабля. Она определила, что наибольшие повреждения получил прочный корпус в районе от носовой дифферентной цистерны до второго отсека. Явных пробоин не было, но зато взрывом вывернуло шпангоуты, вследствие чего образовались значительные щели по заклепочным швам, через которые поступала забортная вода. Комиссия установила, что повреждения причинены антенной миной, которая взорвалась над лодкой на расстоянии 12-14 метров от корпуса.

Флагманский инженер-механик бригады подводных лодок Иван Петрович Шеленин прямо сказал:

- Как вам удалось справиться с повреждением и добраться до базы - ума не приложу!..

В общем - необходим был ремонт, и довольно серьезный. Лодку отправили на завод, который находился на Канонерском острове, где имелся плавдок, необходимый для работы с корпусом.

К тому времени меня назначили помощником командира корабля. Штатным расписанием на средних подводных лодках должность старшего помощника не предусматривалась, поэтому все его функции возлагались на помощника, которого в обиходе и называли старпомом. А у старпома известно какие обязанности - он за все в ответе. Он - главный исполнитель указаний командира и главный проводник его идей. На старшего помощника непосредственно замыкаются командиры боевых частей и начальники служб. Поэтому все их заботы и дела - это заботы и дела старпома. Естественно, что во время ремонта именно старший помощник [79] был в первую голову ответствен за его качественное проведение.

Канонерский остров находился в ту пору на второй линии обороны Ленинграда. Все цехи завода были под артиллерийским обстрелом противника из районов Петергофа, Лигово, Красного Села. Поэтому частенько из цеха на корабль мы не ходили, а переползали по-пластунски.

Помнится, прибыл на завод для проверки хода ремонта командир бригады подводных лодок капитан 1 ранга С. Б. Верховский, только что назначенный на эту должность. До того он воевал на сухопутном фронте: командовал бригадой морской пехоты на Карельском перешейке.

Так вот. Только он и сопровождавшие его флагманские специалисты пришли на завод, как начался интенсивный артиллерийский обстрел. Снаряды рвались на территории предприятия, грохот разрывов сотрясал все вокруг. Когда обстрел прекратился, Верховский заметил:

- У вас тут как в окопах, на самой что ни на есть передовой...

А мы приспособились к обстановке. Потерь, к счастью, не было. Зато помещения для личного состава, расположенные в конструкторском бюро завода, пристроенном к цеху, были разрушены снарядами, и их пришлось восстанавливать.

К концу июня 1943 года мы успешно завершили ремонт. Прочный корпус частично заменили, частично подкрепила ребрами жесткости. Восстановили и заменили кабельные трассы, а также часть аппаратуры. Из завода лодка перешла на Неву в район Литейного моста и ошвартовалась неподалеку от Финляндского вокзала, где наш дивизион базировался на плавбазу лодок «Полярная звезда».

К этому времени возобновились боевые походы подводных лодок. Но прорваться в Балтику летом 1943 года оказалось невозможно. Противник сосредоточил на различных рубежах, и особенно в районе нарген-порккалауддского, до 300 противолодочных кораблей и катеров. С аэродромов Эстонии и Финляндии действовала авиация. Были поставлены две линии сетевых заграждений. Как показала разведка, противник выставил дополнительные противолодочные минные заграждения, состоявшие из антенных, а на малых глубинах - донных мин. Из лодок, пытавшихся прорваться в Балтику, возвратилась только одна «Щ-303» под командованием капитана 3 ранга Ивана Васильевича Травкина. Ей, как и другим лодкам, была поставлена задача найти- проход в сетевых заграждениях. [80]

Травкин проявил большую настойчивость, но был обнаружен кораблями ПЛО. Длительное время лодку преследовали самолеты и катера. С большими трудностями, под многочисленными минными полями, «Щ-303» возвратилась на остров Лавенсари. У нас тогда говорили: «Травкин в сорочке родился...» Лодка избежала гибели благодаря высокому искусству командира и мужеству экипажа. Но проход в сетевых заграждениях так и не удалось обнаружить.

Экипаж нашей «Щ-310» был хорошо подготовлен к очередной летней кампании 1943 года. Мы с командиром определили и тщательно промерили маршруты прорыва. На этот раз, проанализировав все «за» и «против», решили идти южным маршрутом. Но нашим желаниям не суждено было исполниться: Народный комиссар Военно-Морского флота запретил дальнейшие попытки прорыва в Балтику. И поступил мудро, что понятно особенно теперь, спустя много лет. Лодки удалось сохранить для следующих кампаний, в ходе которых они внесли ощутимый вклад в окончательный разгром врага.

Дальше