Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Дни суровых испытаний

Рассекая форштевнями зеркальную гладь моря, шестерка торпедных катеров после успешного завершения учебного похода возвращалась в базу.

У штурвалов стояли совсем еще юные, безусые командиры, выпускники Черноморского Высшего Военно-морского училища. Они пришли в бригаду на стажировку, чтобы потом, осенью, получив дипломы, вернуться сюда навсегда служить Родине.

Сколько впечатлений! Сколько переживаний! Есть о чем рассказать товарищам вечерами в уютном кубрике базы.

...Владимир Степаненко неожиданно вышел в атаку на корабль и успешно торпедировал цель.

...Катеру Анатолия Крылова было дано задание темной ночью зайти в залив, произвести разведку и, обогнув косу в районе, занимаемом «противником», присоединиться к своей группе. Крылов отлично изучил карты, знал, что у корня косы есть промоина и в полную воду через нее можно выйти в море. Он так и сделал, чем сэкономил горючее и время, а главное, обманул «противника».

...Мой катер стоял в точке, готовый к выходу в атаку. Вот-вот поступит сигнал. Но тут выясняется, что другой стажер, от которого я принял командование катером, маневрируя с торпедой, на буксире, намотал на винт трос. Из-за этого атака могла сорваться.

Попросив разрешения, моторист Доскевич и я разделись и прыгнули в воду. Размотали трос, вылезли из воды. И вовремя! Как раз в этот момент радист принял [11] сигнал атаки. Катер устремился вперед, задачу выполнили успешно.

День был субботний. Каждый из нас знал, что, произведя авральные работы и приборку на катерах, мы шумной компанией пойдем в город. Предвкушая веселый отдых, одни думали о встрече со своими подругами, другие мечтали о «пятачке», где обязательно будет греметь гарнизонный оркестр, третьи собирались в клуб поиграть в шахматы, биллиард, почитать свежие газеты и журналы.

Но вот минула суббота. Отдохнувшие, счастливые, легли мы спать. А утром на всех обрушилась грозная весть: война!..

Трудно передать то состояние, которое охватило меня при известии о вероломном нападении гитлеровских полчищ на нашу Родину. Сильнее всего проявлялось чувство большой тревоги за все: за наших людей, за города и села, за поля, засеянные хлебами, за судьбу Отчизны.

Все мы были крайне возбуждены, взволнованы. Прибежав по тревоге на эллинг, мы быстро спустили катера на воду и начали принимать боеприпасы. На борт грузились длинные стальные сигары - торпеды. Но теперь у них вместо красных учебных головок были присоединены боевые зарядные отделения. К пулеметам несли ленты. Принималось горючее. Весь день был заполнен приведением материальной части в боевую готовность.

Особенно запомнился мне момент вручения личного оружия. Всех нас, мичманов, вызвали в штаб. На большом столе, покрытом зеленым сукном, лежали рядышком новенькие позолоченные кортики. Командир соединения сообщил, что поступил приказ об окончании нашей учебы и практики.

- Теперь вы командиры славного Военно-Морского Флота, - говорил он. - Вам будут доверены боевые корабли и жизнь их экипажей. В ознаменование этого важного события торжественно вручаю вам знак командирского отличия - личное оружие.

С наступлением темноты над нашей базой появились первые вражеские самолеты. Они сбрасывали в Днепро-Бугский лиман мины.

Начались дни войны - суровые, напряженные, наполненные тяжелыми испытаниями и всевозможными опасностями. [12]

Катера стали выходить в дозоры для охраны побережья и кораблей, на охоту за подводными лодками противника.

При обороне Одессы каждому из нас приходилось выполнять конвойную службу - сопровождать транспорты с ранеными и эвакуированным населением.

Помню, как на одном из причалов я увидел сидевших на узлах старика со старушкой. Они ожидали начала посадки на пароход. Около них играли маленькие ребята. Это были их внуки.

К ребятишкам подошел моряк. Правая рука у него ранена. Матрос подлежал эвакуации. Но, поговорив со стариками, узнав, что три их сына и две дочери остались защищать Одессу, боец присел и задумался. Когда подошла его очередь садиться на корабль, он обратился к одному из матросов команды с просьбой:

- Подари мне, браток, бескозырку свою. Ты уходишь на Большую землю, там сможешь получить новую...

Он одел бескозырку вместо пилотки, полученной в госпитале, спустился по трапу на причал и направился в город. Долго с парохода наблюдали за широкоплечей фигурой моряка, уходившего туда, где кипел бой за его родную Одессу.

Приняв на борт раненых и эвакуированных, транспорт тихо отвалил от пирса. Катерам старшего лейтенанта Пилатова было приказано сопровождать его.

Лучи заходящего солнца играли на чисто надраенных медяшках транспорта. Катера построились в охранный ордер. В этот момент со стороны Днестровского лимана появились самолеты противника. Тяжелые серые машины с черными крестами на крыльях, не сумев пробиться сквозь заградительный огонь зенитных батареи к городу, стаей бросились на транспорт. Но, увы, и здесь их ждала неудача. Прежде всего их встретили наши истребители. Затем пришла на помощь зенитная артиллерия проходившего недалеко эсминца. И вот уже один из самолетов противника резко пошел на снижение, волоча за собой полосу черного дыма. Фашистский стервятник пытался дотянуть до берега и сесть за линией обороны города, но врезался в обрыв у мыса Большой фонтан.

...Война разгоралась. Все чаще и чаще боевые катера получали повреждения, выходили из строя. Базовые ремонтные [13] мастерские были перегружены, но и нашему кораблю «У-3» уже требовался планово-предупредительный ремонт. Поэтому нас было решено отправить в Херсон.

Переход до Херсона завершился благополучно. Но не успели мы поднять катер на берег, как кругом завыли сирены, объявляя воздушную тревогу. Загрохотали зенитные батареи. Небо покрылось облачками разрывов. К счастью, вражеские самолеты не сумели преодолеть плотного заградительного огня и, не дойдя до города, сбросили свой груз в болото.

По правилам, когда катер не в строю, его личный состав при всех тревогах должен уходить в укрытие. Это сделали и мы.

- А где боцман? - спросил я, не видя его среди нас и намереваясь дать ему распоряжение на предстоящие работы.

После отбоя мы обнаружили боцмана в рубке катера. Он снимал пулемет вместе с турелью. Через некоторое время я увидел его уже на крыше высокого здания пристраивающим турель к печной трубе.

Налеты самолетов противника были часты. Мы вскоре перестали обращать на них внимание и во время воздушных тревог продолжали работу у катера. Только боцман при этом быстро взбирался на крышу и занимал место у своего пулемета.

Однажды самолет противника прорвался к мастерским. Вражеский летчик считал уже себя у цели, как вдруг навстречу ему, почти в упор, потянулась пулеметная трасса и правый мотор окутался дымом. Самолет резко накренился и со снижением пошел в сторону лимана. Это было дело рук боцмана.

Отремонтировав катер, мы привели его снова в базу. Я получил назначение на новый корабль в подразделение капитан-лейтенанта Изофатова. Но вскоре нам пришлось оставить Очаков: мы перебазировались в Крым.

Из Севастополя наши катера очень часто выходили для несения блокадного дозора в Каркинитский залив. Наступила уже штормовая осень, и мне, молодому командиру, не получившему еще достаточного опыта вождения катера, пришлось на первых порах туго.

Особенно запомнился мне случай, происшедший с нами в бухте Ак-Мечеть. [14]

...Волны становились все круче и выше. Ветер, срывая белые гребни, разбрасывал их вокруг колючими иглами. По небу неслись темные, зловещие облака.

- Быть шторму, - устало сказал боцман.

Мы возвращались с задания. Надо было спешить, чтобы успеть укрыться в бухте Ак-Мечеть, где тогда базировалась наша группа.

Тяжело приходится экипажам малых кораблей, застигнутых штормом в море. Торпедный катер - грозное оружие. Он вступает в единоборство с самыми большими военными кораблями и часто выходит победителем. Но он мал. На нем все рассчитано до мелочей. Лишнего ничего нет.

Экипаж катера в походе все время находится на своих боевых постах. Тут и едят, и отдыхают. Греются и сушатся у горячих моторов.

В непогоду труднее всех бывает верхней команде. Волны и дождь мочат их с ног до головы. Зимой снег слепит глаза, обмерзает одежда. Но и мотористам не лучше. Попробуйте держать заданный режим, когда катер бросает из стороны в сторону. Да к тому же жара, духота.

А в шторм и совсем плохо. Словно большой мяч, прыгает катер с волны на волну. Болтанка такая, что кажется - вот-вот все внутренности наизнанку вывернет.

Поэтому мы и спешили еще засветло прийти в бухту, где можно было бы перестоять эту штормовую ночь. Но и в Ак-Мечети волны бушевали вовсю. Выкатываясь из-за мыска, они с шумом обрушивались на прибрежные мели, поднимая со дна песок и ракушки.

Не было никакой возможности ошвартоваться. Впрочем, нас беспокоило не это. Все равно у причалов катерам с торпедами на борту стоять не разрешалось. Вернувшись из похода, мы подходили к ним только для заправки, а потом становились на якоря по углам бухты. Здесь мы и ожидали следующего выхода.

Болтаясь на якоре, личный состав катера не мог в достаточной мере ни отдохнуть, ни обогреться, ни покурить. Поэтому мы всегда старались стать к борту какого-нибудь судна. Больше всего мы благодарны за гостеприимство «тюлькину флоту», как в шутку называли тогда рыбачьи сейнеры. [15]

Бывало придут катера с моря. Экипаж мокрый, прозябший. Взоры сразу же обращаются к мелководной части бухты, где обычно находились сейнеры. Заправившись, спешим к ним. Прилепимся к борту, закрепим швартовы, выставим на катере вахту, и в гости к рыбакам.

Трюм сейнера гораздо больше, чем отсек катера. Посредине докрасна натопленная «буржуйка», на ней огромный чайник. Под палубой натянуты концы, на которых можно просушить верхнюю одежду. Не помещение, а рай!

У рыбаков - свежая рыба, а у нас, катерников, - тушенка, «наркомовские сто граммов».

Пока готовится ужин, идут разговоры о положении на фронтах, о погоде. А потом можно поиграть и в «козла», и в шахматы. В печке гудит огонь. Тепло! Хорошо!

Так было и в этот вечер. Единственное более или менее спокойное место в Ак-Мечетской бухте - в небольшом заливчике за мыском. Не подходя к причалу, мы направились туда - к двухмачтовому судну.

- Эге-й! На сейнере! Принимайте гостей! - еще издалека закричал боцман, держа в руках свернутый в кольца швартовый конец.

Хотя на сейнерах и побаивались соседства начиненных боеприпасами катеров, но всегда встречали нас гостеприимно. Там были настоящие моряки, знавшие, в каком положении находятся катерники. Вот и сейчас сразу же раздалось несколько голосов с кормы и носа:

- Добро пожаловать! Подавайте швартовы!

Не прошло и нескольких минут, как катер был ошвартован, а мы все, кроме вахтенного, уже сидели в теплом трюме. Вскоре из люков повалил пар от сохнувшей одежды, на печке вскипел чайник, разогрелась тушенка.

Сейнер оказался не рыбачьим. Он ходил под военно-морским флагом, выполняя различные специальные задания командования. Командиром на нем был мой хороший друг Николай Кирпичев, с которым мы вместе учились в Черноморском училище. Непогода и его загнала в эту маленькую бухту.

Мы сидели у раскаленной печки. Теплота морила, клонило ко сну. Сейнер сильно покачивало. Очевидно, ветер изменил на несколько румбов свое направление, и волны теперь заходили и за мысок, где стояли наши корабли. [16]

Ветер свистел в снастях, кранцы скрипели между бортами, в струну натягивались швартовы.

Я было задремал, как вдруг рывком открылся люк и раздался голос вахтенного:

- Всем наверх, лопнул носовой у катера!

Наверно, вспугнутая стая воробьев не взлетела бы в воздух быстрее, чем наш экипаж оказался на палубе сейнера.

Катер бросало на волне, разворачивая под корму судна. Еще две - три минуты - и он обломает консоли о его рули.

Я перепрыгнул на катер. За мной хотели было последовать остальные члены экипажа, но я закричал им:

- Травить кормовой!..

И механику Лукичеву, несшему в это время вахту на катере:

- Подать запасной фалинь на сейнер!

Когда носовой трос закрепили на сейнере, а кормовой стравили, авария была предотвращена. Можно было, оставив на катере вахтенного, идти заканчивать ужин на сейнере.

Но не всегда бывает так, как хочется. Став на бакштов, мы заметили, что место стоянки сильно изменилось. Якорь сейнера держал плохо, и нас сносило на мель. Кирпичев приказал завести двигатель, выбрать якорь и перейти на другое, более глубокое место.

Я не успел крикнуть членам экипажа, чтобы они подтянули катер и перепрыгнули на него, как Кирпичев дал ход. Когда сейнер вышел из-за мыска, сильная волна рванула катер, трос, не выдержав, оборвался. Стальной конец хлестнул по палубе и рубке, разбил иллюминаторы и смотровые стекла.

Катер понесло к берегу. В первые минуты я растерялся, по спине поползли холодные мурашки.

«Что делать, - лихорадочно думал я. - Ведь на катере только я и механик».

Всего второй месяц, как я начал плавать самостоятельно, опыта у меня не было. С тревогой взглянул на главного старшину Лукичева. Тот понял и тактично пришел мне на помощь. Как будто не замечая моей растеряности, спросил:

Разрешите заводить правый мотор? [17]

«Заводить? Но как?! Ведь мотористов на катере нет. И потом, почему именно правый мотор?» - недоумевал я.

А Лукичев продолжал:

- Вы, товарищ командир, становитесь к дросселям, а я пойду в машину, приготовлю моторы и заведу их.

С горячей благодарностью посмотрел я на своего механика. За время сверхсрочной службы он накопил большой опыт, отлично знал свое дело и в нужный момент умел, не нарушая воинской этики, подсказать молодому командиру правильное решение.

Механик опустился в отсек. Я поднял рукоятку дросселя на несколько делений, в машинном отделении раздалось шипение, а затем шум стартера. Правый мотор задрожал и заработал.

Лукичев включил муфту, соединяющую мотор с валом. Катер пошел. Струи воды надавили на перо руля, и штурвал сам переключился в положение «лево на борт». И тут только я понял, почему механик завел сперва правый мотор. Катер стоял лагом к волне, правым бортом к берегу. При движении правый мотор помогал рулю выводить катер носом против волны.

Механик с ходу завел второй мотор и занял свое место у пульта управления, а я стал к штурвалу. Мы уходили от гибельного места.

Но теперь перед нами возник другой вопрос. Идти без экипажа в такую темень в заливчик и искать сейнер Кирпичева или другое удобное место для якорной стоянки было невозможно.

Каждую секунду перед катером мог вырасти борт стоящего корабля, а мы не смогли бы остановиться сразу, не налетев на кого-либо.

Я принял решение держаться до рассвета под моторами.

Выходя из бухты, мы увидели большое темное пятно. Я сначала принял его за мыс, но, подойдя ближе, разглядел, что это была канонерская лодка, стоявшая на якорях.

- Лукичев, а не попытаться ли нам стать к ней на бакштов? - спросил я. - Ведь до утра нам может не хватить горючего.

- Давайте попробуем, - сказал механик. Но в голосе его чувствовалось сомнение. У него не было еще такого [18] случая, чтобы катер без мотористов, без верхней команды мог ошвартоваться или стать на бакштов к стоящему на рейде кораблю в такую погоду.

Мы распределили обязанности. Я должен был управлять катером и регулировать обороты моторов. Лукичев же, находясь в машинном отсеке, как только подойдем к канлодке, выключит муфты обоих моторов, выскочит на палубу и подаст бросательный конец на борт корабля. Все это надо было сделать быстро, пока катер будет гасить инерцию и его не отнесет волной.

Сначала подошли к борту и попросили разрешения ошвартоваться. Удерживая катер на безопасном расстоянии, передали на канлодку, в каком положении находимся, и получили «добро».

После этого подвели катер с подветренной стороны. Лукичев по сигналу выключил моторы, стремглав выскочил на палубу и бросил заранее приготовленный конец, прикрепленный к фалиню. Но маневр не удался. Катер уже отнесло в сторону. Сделали новый заход. И снова неудача.

Лукичев не успевал.

На канлодке увидели, как тяжело нам справляться с этой задачей, и пришли на помощь. При очередном подходе на катер полетело сразу три бросательных конца. Механику гораздо легче было поймать один из них, чем бросать самому.

Пока с канлодки выбирали фалинь, катер под моторами удерживался на близком расстоянии от борта. Когда достаточно крепкий бакштов был закреплен, мы облегченно вздохнули. Под широкой, кормой канлодки, прикрывающей катер от прямых ударов волн, было довольно спокойно.

Распределив оставшееся время до утра на вахты, мы коротали его, поочередно спускаясь обогреться и подсушиться в машинный отсек.

На сейнере всю ночь беспокоились о нашей судьбе. Думали, что двое на катере вряд ли благополучно перенесут эту штормовую ночь. Когда же мы целыми и невредимыми подошли утром к судну, все были удивлены и обрадованы.

Этот случай послужил нам серьезным уроком. Да и не только нам. В соединении развернулась дополнительная подготовка экипажей, с тем чтобы достигнуть большей [19] взаимозаменяемости личного состава. Перед боцманом была поставлена задача, чтобы он умел не только стрелять из пулемета и выпускать торпеды, но и завести моторы, в любую минуту заменить командира. Нижняя команда должна была уметь выполнять обязанности верхней команды.

В затруднительном положении оказался экипаж нашего катера и в другой раз, когда мы сопровождали караван судов, покидавших Одессу.

...Торпедные катера, сняв бойцов заградотряда, вышли из порта и вступили в охранение последнего каравана.

В наступающих сумерках фашистские самолеты стая за стаей налетали на горящий город, продолжая сбрасывать свой смертоносный груз. Некоторые из них преследовали уходившие суда, бомбили их и обстреливали из пушек и пулеметов.

Звено старшего лейтенанта Градусова сопровождало концевой транспорт «Большевик». Уже в темноте его атаковали торпедоносцы. Наши корабли открыли огонь. Но силы были слишком неравны. На одном из катеров выбыли из строя оба мотора, ранило командира. Горящий транспорт привлекал внимание фашистов, и они снова и снова заходили в атаку.

Для усиления охранения каравана были посланы катера нашей группы, находившиеся в то время в Ак-Ме-чети. На траверзе мыса Тарханкут мы догнали корабли и заняли свои места в охранном ордере.

Меня, как малоопытного молодого командира, поставили в середине. Транспорты шли медленно. Мы маневрировали около них: то уходили вперед, то возвращались. Надо было напрягать все внимание, чтобы в темноте ночи не налететь на какой-нибудь корабль. А тут еще шторм. Огромные волны трепали катер, с шумом проносились через палубу. Колючие брызги залетали в рубку, били в лицо.

Шли долго, Но вот впереди показалось зарево, в небе засверкали вспышки, разноцветные трассирующие линии. Это противник бомбил Евпаторию. Потом опять все вокруг поглотила темнота.

По расчетам я полагал, что скоро ляжем на новый курс. Чтобы не потерять из виду транспорт, стал подворачивать к нему. Но что такое? Вращаю штурвал до отказа [20] вправо, а катер уходит в другую сторону. Может, волна его уводит? Вращаю влево - катер не меняет курса.

Оказалось, что штуртрос сорвался с барабана. Застопорили ход. Скрылся в ночи охраняемый нами транспорт, прошли мимо другие корабли, а мы никак не можем устранить повреждения.

- Боцман, - спрашиваю, - скоро?

- В нормальных условиях за двадцать минут сделали бы, а в шторм - кто его знает...

В тот момент я сразу не сообразил, что если не останавливать двигатели, а давать то меньше, то больше оборотов тому или другому мотору, то катер можно удерживать на нужном курсе и не упускать из виду транспорт.

Простояли больше часа. Тут я вспомнил, что находимся недалеко от берега. Приказал замерить глубину - и своевременно. Через несколько минут нас выбросило бы на берег.

В этот опасный момент вспомнил я и о возможности управления катером с помощью попеременной работы двигателей.

Завели моторы, развернули катер на юго-восток и пошли в открытое море, подальше от берега.

Вскоре снова легли в дрейф. К утру злополучный трос удалось намотать на барабан. До рассвета оставалось немного времени. Я разрешил команде отдохнуть, надеясь, что с рассветом определю местонахождение катера.

Шторм утихал. Пригревшись у мотора, я задремал. Вдруг слышу крик вахтенного:

- Справа по борту мина!

Я выскочил на палубу. Столкновение с миной казалось неизбежным. Еще три - пять бросков волны - и от нас только обломки полетят.

- Заводи моторы! - закричал я не своим голосом.

Но тут обнаружилось, что, когда мы остановились, мотористы забыли перекрыть заслонки глушителей, и на большой волне вода залила их. К тому же в горячке перелили горючее из заливного бачка. Беда за бедой!..

Растерянность проходит быстро, когда возникает смертельная опасность и надо немедленно принимать решение. Я приказал боцману отпорным крюком отводить мину на корму, а сам с электриком Михейкиным сел на консоли. Когда боцман подвел мину к нам, мы осторожно, целясь [21] между рожками, ногами стали отталкивать ее от катера. оттолкнем, а волна ее к нам опять подбросит. Снова отпихнем, она опять тут как тут. К счастью, катер несло быстрее и вскоре мина осталась позади. Глянул я на Михейкина, а лицо у него белое-белое.

«Ну, - думаю,- у меня, наверное, не лучше». Спустили через краники из глушителей воду, прокрутили стартером моторы, излишек бензина испарился, катер получил ход.

Избавясь от опасного соседа, я стал думать о дальнейшем. Где же мы находимся? Кругом вода и вода. Спустился в машинный отсек, чтобы посмотреть на карту и: разобраться в обстановке, но тут же был вызван наверх боцманом:

- Вижу берег!

Далеко на горизонте виднелись высокие горы. Из-за пасмурной погоды показалось, что они разделены проливом. Такого очертания я никак не мог узнать, хотя и старался припомнить все, что изучал по лоциям. «Что же это за берег?» - подумал я.

- Может быть, это Босфор? - предположил Михейкин.

«Босфор?! Может ли быть? Правда, вчера мы более

часа шли в море. Могло сильно снести и во время дрей,фа, - принялся рассуждать я. - Но нет, Босфор должен

находиться в другой стороне». Проверил компас.

Исправен.

Пошли малым ходом, приблизились к отлогому берегу.

Но что это? Вдали явственно виднелись юрты.

Тут же ложусь на обратный курс и снова в море, подальше от беды. В это время боцман доложил:

- Правый борт 160, вижу корабль!

«Еще этого недоставало!» - встревожился я. Но вскоре распознал в нем нашу канлодку типа «Красный Аджаристан». На одной из таких командиром артиллерийского подразделения плавал мой однокурсник лейтенант Халявко.

Недолго думая, даю полный ход - и к канлодке. Но пыл наш был сразу остужен. Как только поднялся у нас за кормой высокий бурун, стволы главного калибра канлодки начали разворачиваться в нашу сторону. «Черт его знает, что за катер и чего он тут болтается», - очевидно, подумали там. И на всякий случай взяли нас на прицел. [22]

Я сразу же уменьшил ход до самого малого и приказал дать опознавательные. В воздух взвились ракеты.

Уклоняясь за корму канлодки, я приказал боцману семафором запросить, куда она следует. Приняв наш семафор, на канлодке подумали, что мы один из дозорных катеров, поэтому сразу же ответили, что следуют из Тендры в Севастополь. Теперь все стало ясно, мы ориентировались. Я дал полный ход и пошел к базе.

Вскоре мы увидели Евпаторийский маяк, а слева за траверзом тот же песчаный берег и злополучные «юрты» - это были кучи соли на соляных промыслах.

Шли дни, недели, месяцы. В период обороны Севастополя мы сопровождали корабли, доставляющие подкрепление и боеприпасы в осажденный город, конвоировали транспорты с эвакуируемым населением и ранеными, отбивая непрестанные атаки вражеских самолетов. И с каждым днем сильнее закалялась наша воля, вырабатывались боевые качества, обретался опыт.

Затем нас перебазировали на Кавказское побережье. Отсюда мы совершали далекие многочасовые переходы к берегам, занятым противником, и на вражеские коммуникации.

В моем командирском становлении особенно большую роль сыграл Константин Георгиевич Кочиев, командовавший тогда отрядом катеров и удостоенный впоследствии звания Героя Советского Союза.

Первая моя встреча с Кочиевым произошла в порту, куда наш катер пришел на ремонт.

На причале я увидел смуглого офицера атлетического сложения, с суровым, как будто постоянно сердитым лицом.

Правда, мое первое впечатление оказалось обманчивым. Под внешней суровостью Кочиева скрывались доброта и сердечная внимательность к людям.

Наш катер передавался в его отряд.

Выслушав мое представление, Константин Георгиевич задал несколько вопросов и пожелал сразу познакомиться с личным составом, осмотреть материальную часть корабля.

С этого дня началась моя совместная служба с Кочиевым, а в дальнейшем и крепкая боевая дружба.

Константин Кочиев, или, как мы звали его между собой, Коста, тоже с детства мечтал стать моряком. Закончив [23] Военно-морское училище им. Фрунзе в Ленинграде, он получил назначение на Черное море, в отряд экспериментальных катеров. Это было как раз по его характеру, твердому, настойчивому, пытливому. Испытывая катера, он закреплял теоретические знания, приобретал ценные мореходные навыки. Войну Коста встретил уже опытным командиром.

Обучая и воспитывая нас, молодых командиров, Кочиев стремился привить нам такие командирские качества, как смелость и решительность, стойкость и упорство, разумную инициативу, высокую требовательность не только к подчиненным, но и к самим себе.

- Но это еще не все, - часто говорил нам Коста. - Надо иметь хорошо сплоченный, хорошо обученный, умеющий действовать в любых условиях, дружный экипаж. Надо любить и уважать своих подчиненных, постоянно заботиться о них. Тогда и они будут ценить вас, легко понимать и энергично выполнять все ваши приказания.

Сам Константин Кочиев заботой о подчиненных, справедливой требовательностью и особенно личной отвагой снискал себе всеобщую любовь и уважение среди черноморцев.

Помню такой случай. Выполняя боевое задание, катер, на котором находился Кочиев, подорвался на вражеской мине. Взрывом контуженного командира отряда выбросило за борт, и в тот же миг на помощь ему в холодную декабрьскую воду прыгнуло несколько человек.

Под командованием Константина Кочиева наш отряд торпедных катеров провел немало боевых операций, потопил много вражеских кораблей, нанес фашистским захватчикам большой урон.

Дальше