Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

XIII

В Минск приехал Евгений Евтушенко. Целью его визита было объединение Союзов писателей - российского с белорусским.[434] У нас к этому отнеслись по-разному, кто-то был за, кто-то - против. Дело в том, что наш СП никогда не был консолидирован политически, разве что казался таким. Состоявший из писателей разных поколений, он нес в себе все родовые отметины прошлых десятилетий - старые члены Союза были наиболее консервативны, многие были целиком ангажированы режимом, сервильны по отношению к власти. Постепенно Союз пополнялся молодыми, которое не всё из недавнего прошлого принимали. Но была одна позиция, которая объединяла всех, независимо от политических симпатий каждого - отношение к национальному языку. Язык погибал, а ведь это был сук, на котором держалась вся культура. Писатели не могли быть к этому равнодушны, и многие инициативы извне рассматривали в свете последствий для языка. Россияне в этом смысле, к сожалению, не были нашими единомышленниками.

Кроме того, в России за годы перестройки всплыло на поверхность немало такого, чего нельзя было не испугаться, чего не было даже при большевистском режиме. Недавние апологеты интернационализма превращались в фанатичных охранителей собственной культуры от других народов, которые 'объедали Россию'. Демократия никак не могла стать на ноги, в то же время национал-большевизм стал беспрепятственно распространяться по ее интеллектуальным просторам. Как всегда, вольготно расцветал антисемитизм, особенно на юге и востоке России. Быть вместе в одном Союзе с российскими писателями-демократами было бы неплохо, но: Где гарантия устойчивости их демократизма? Мог ли ее гарантировать даже такой убежденный антикоммунист, как Евгений Евтушенко?

Я уважал Евгения Александровича, восхищался, как многие, его поэзией, которая стала знаковой в диссидентском противостоянии сталинщине и брежневщине. У нас с ним было несколько совместных поездок по стране и за рубеж, в этих поездках мы подружились. Помню, как однажды ночью в Ереване мы попали на армянскую свадьбу, где Евтушенко произнес тост в честь мирного сосуществования армянского и турецкого народов, за что мы оба едва не поплатились.[435] На практике это означало - не лезь со своим уставом в чужой монастырь.

Когда вернулись в гостиницу и, продолжая откровенный разговор, вошли в номер Евтушенко, я предостерегающе показал на потолок, мол - умолкнем. Женя засмеялся: 'Зачем? Пусть запишут каждое наше слово - понадобится потомкам!' Он был прав. Пройдет какое-то время, совсем недолгое, и мы убедимся, что не только рукописи не горят, но и устное слово остается. В том числе и спрятанное в секретных отделах КГБ.

Обсуждение на президиуме СП предложения Евтушенко прошло вяло, никакого решения не было принято. Хотя большинство с идеей объединения союзов не согласилось, я тогда был склонен к тому, чтобы объединиться. Но время показало правоту большинства. В скором времени СП СССР распался на несколько писательских союзов, некоторые из них заняли откровенно антидемократическую, проимперскую позицию. В такой ситуации лучше было сохранять нейтралитет и формальную независимость.

Позже было еще несколько попыток объединиться с определенными российскими писательскими группировками, но и эти попытки разбились о нерушимость нашей независимости. Это тот редкий случай, когда политическая индеферентность пошла на пользу. Правда, выдержав нажим извне, белорусский СП не смог противостоять внутренней ползучей силе разрушения. Вскоре он утратил свое имущество, скромные финансовые средства и пришел в упадок организационно.

Но Бог не покидает праведников, а судьба порой дает им птичий хвостик надежды.

В мире давно существовал ПЭН-КЛУБ (поэзия, эссеистика, новеллистика) - международная писательская организация, которую советские писатели не признавали, считая ее буржуазной. Но времена менялись, молотобоец-история ковала свою логику. А логика истории приводит к неожиданным результатам. Часть российских писателей обособилась от коммунопатриотических СП и создала Российский ПЭН-ЦЕНТР.[436] Его тогдашний руководитель Анатолий Рыбаков по поручению международного ПЭНа позвонил мне в Минск и сообщил о предложении создать Белорусский ПЭН-ЦЕНТР. Была оговорена первоначальная квота - 20 литераторов, не состоящих на службе в органах власти и в коммунистической партии.

Я посоветовался с Бородулиным, Рязановым, Некляевым и еще некоторыми литераторами. Мы составили небольшой список и провели первое собрание в Красном костеле, на котором в соответствии с Уставом международного ПЭНа приняли свой, избрали руководство. Первым президентом Белорусского ПЭН-ЦЕНТРА стал Рыгор Бородулин, секретарем (впоследствии вице-президентом) - Карлос Шерман. Новая писательская организация в то время не имела ни помещения, ни денег, всё надо было добывать.

Естественно, ПЭН не стал обращаться к властям, а стал прежде всего завоевывать популярность. Завоевать ее публикациями своих произведений мы не могли, спонсоры не спешили раскошеливаться на наши публикации - надо было контактировать с как можно большим числом народа. Начались наши выступления - в столичных клубах и с выездом на периферию. Поэты читали стихи, прозаики вели дискуссии на политические и культурологические темы. Интерес национально мыслящей публики был тогда огромный. Беларусь была готова к возрождению - никто не предполагал, что готовность эта скоро угаснет. Руководство ПЭНа в лице Карлоса Шермана наладило плодотворное сотрудничество с международными гуманитарными организациями, с Белорусским Фондом Сороса и взаимодействовало с ним вплоть до того дня, когда власти выгнали Фонд из нашей страны.

Деятельность ПЭНа в значительной степени была ограничена уставным требованием быть вне политики, но члены организации научились его как-то обходить. Наша литература традиционно была связана с политикой прочной пуповиной, и это неплохо. Другое дело, какая политика? ПЭН-ЦЕНТР в своей деятельности стремился проводить национально-демократическую политику, направленную прежде всего на завоевание свободы и независимости страны, а[437] также стал соучредителем такой важной правозащитной организации, как Белорусский Хельсинский комитет, в котором члены ПЭП-ЦЕНТРА поначалу заняли ключевые посты. Необходимо отметить, что ПЭН-ЦЕНТРУ за десять лет существования удалось избежать раскола (в этом он чуть ли не единственный среди других демократических организаций, что делает ему честь), сохранить единство, в пять раз увеличить свой состав. В тяжелых условиях национального кризиса он продолжает консолидировать значительную часть белорусских писателей.

Свобода - наибольшая ценность, данная каждому живому существу с момента рождения. Всё живое и пользуется этой физической свободой, насколько это возможно в сложнейшем, запутанном мире жизнедеятельности организмов. Только человек является исключением. Чтобы в полной мере почувствовать необходимость свободы, ему суждено пройти через хитросплетенный лабиринт жизни, а то и остаться в одном из его тупиков. И там привыкнуть к безвыходности, зачахнуть, утратить врожденный инстинкт свободы, адаптироваться к несвободе ради элементарной цели биологического существования. Стать частицей толпы, электората - таким, как все. Но как быть тому, кто выпадает из массы себе подобных, если и он - творец, которой действует согласно внутренним импульсам самовыражения? Как ему преодолеть грубую зависимость от социума, который неизменно нивелирует его дар, данный ему Богом? Или, может, не надо ничего преодолевать, а подладиться, приспособиться, чтобы избежать конфликта с обществом? Десятки лет в наших ушах звучала невольничья максима: 'Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя'. Действительно, нельзя: не дадут, не позволят. Те, от кого ты зависишь, вдохновляются не обманчивой идеей человеческой свободы, а реальной потребностью своей власти и силы. И сила у них немалая, потому что они - всегда гурт.

Может, и впрямь: для того чтобы выжить, стоит сбиться в гурт, в стаю, как это делают многие животные в дикой природе.[438] Шансы выжить увеличиваются еще больше, если у человеческого гурта появляется идея - не важно какая, плохая или хорошая. Иногда идеей становится инстинкт нации или класса, или какой-нибудь политической банды, и тогда мир сталкивается с имперской, пролетарской, нацистской идеями, которые всегда жаждут крови. Большой крови требуют и так называемые популистские идеи, которые редко осуществляются. Как и святая идея свободы.

Но нужна ли художнику любая другая идея, если его душа уже захвачена идеей правды и красоты? Иному места нет, ибо он - индивидуалист. Всё значительное в искусстве и в литературе испокон века создается на основе индивидуализма. Попытки организованного художественного творчества (тем более литературного) всегда терпели фиаско. Творцы - единоличники, они создают штучный товар. Творческий альянс двоих, даже если они оба гении, невероятен. Только порознь. Даже если оба единомышленники, единоверцы, однопартийцы. Коллективный элемент в искусстве имеет несомненно деструктивный характер.

Правда, наше время - особенное, лицемерное и жестокое, а для искусства - разрушительное по самой своей сути, только мы еще не совсем это осознали. Очевидно, теперь в первую очередь надо думать не о расцвете, а о том, как уберечь и сохранить то лучшее в национальной и мировое культуре, что так брутально разрушается нашим временем. Наверное, сделать это сообща легче. Но ведь и разрушать легче сообща - всё сразу: Это обходится властям дешевле. И проще, когда 'сообща', подчинить себе людские души. Отсюда - колхозы и ГУЛАГ, чтобы всех без остатка сгрести в одну кучу. И творцов тоже - в 'творческие союзы', в 'творческую' неволю, где должный порядок поддерживался руками самих же творцов из числа наиболее расторопных коллаборантов. Согласно принципу: сами пишете, сами себя и сажайте.

Кажется, наша литература помаленьку выкарабкивается из того интеллектуального ГУЛАГа, из которого еще предстоит выбраться нации.[439]

Свобода рабочих и крестьян требует, как говорят, много инвестиций, которых у государства нет. Литературе же не очень нужны инвестиции, но ей нужна - свобода. Однако интеллектуальная свобода стоит еще дороже, чем свобода пользования землей. Впрочем, если говорить о Беларуси, то итог одинаковый - крестьяне не имеют земли, писатели не имеют свободы. Хотя бы свободы для языка. Хотя бы права на мягкий знак, чтобы язык, который во рту, не корчился от неестественного, варварского произношения слов, требующих мягкого знака. Воистину, язык, как сказал Генрих Бёлль, - последняя опора свободы.

Торжествует неодолимая сила несвободы, с которой нация свыклась, с которой породнилась, отступать от которой рискованно. Как должны относиться к этому творцы? Томас Венцлова, например, пишет, что величайший патриотизм в том, чтобы сражаться с комплексами своей нации. А ведь это сказано о литовцах, далеко не самой закомплексованной нации, но это - правда и, очевидно, относится ко всем нациям без исключения.

Можно понять наших коллег, российских демократов, которые недавно пережили то же, что и мы, и теперь устремились к манящей, труднодостижимой свободе. В объединении с Беларусью они видят дополнительный шанс добиться свободы, руководствуясь в своем намерении всё той же логикой - сообща легче. Но старая чешская пословица гласит: не запускай мельницу, если у тебя нет сил ее остановить. Есть ли у наших российских коллег силы, чтобы достойно распорядиться хотя бы собственной свободой, пусть относительной? Не является ли и для них и для нас более реальным риск потерять всё? Где гарантия того, что их нынешняя свобода завоевана полностью и навсегда? Очень это сомнительно в стране, где не прекращаются позорные войны, всюду льется кровь, уничтожается свобода слова, а главной государственной идеей становится всё тот же национал-империализм.

Должно быть, свой путь к свободе каждому суждено пройти отдельно. И, наверное, не только для человека, но и[440] для страны индивидуализм - не самый худший путь. Может, не наилучший, но и не наихудший, - в основе коллективной свободы лежит свобода индивидуальная. Что до меня, то мой логос определенно пессимистический, хотя моя душа жаждет оптимизма. Как когда-то писала великая Леся Украинка: 'Без надптаю сподюваюсь:'

Март 2002 г. Франкфурт-на-Майне[441]

Дальше