Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Героический Киев

Враг у порога

Командующий и член Военного совета фронта решили выехать в район Бердичева, чтобы на месте разобраться в обстановке. Их отговаривали: опасно, можно натолкнуться на фашистские разведывательные отряды. Но Кирпонос был непреклонен.

Только они выехали, поступило донесение от генерала Музыченко. Командарм подтвердил, что части 11-и танковой дивизии немцев уже в Бердичеве. Он может им противопоставить лишь сводные отряды дивизий 4-го и 15-го мехкорпусов, которые уже подходят к району прорыва. (Еще раз напомню читателю, что это были небольшие подразделения, оставшиеся от соединений, отправленных в тыл на переформирование.) Сводные отряды 15-го мехкорпуса были объединены под командованием генерала С. Я. Огурцова (во всех документах они теперь будут именоваться группой Огурцова).

Где находится 7-й стрелковый корпус, через боевые порядки которого прорвалась фашистская танковая группировка, и в каком он состоянии, генерал Музычеико не имел ясного представления. По сведениям, которыми мы располагали, генерал Добросердов со своим штабом отошел к Белой Церкви. Посылаю офицеров оперативного отдела на поиски.

Штабу 6-й армии все еще не удалось связаться со своим правофланговым 19-м мехкорпусом в районе Новоград-Волынского. К счастью, в это время вернулся наш капитан А. И. Айвазов, который побывал у генерала Фекленко. Его корпусу тоже очень тяжело. Южнее Новоград- [184] Волынского, в районе местечка Гульск, крупные силы немцев форсировали реку Случь и устремились к шоссе, ведущему на Житомир. Фекленко быстро собрал боевую группу из мотопехоты и артиллерии, усилил ее четырьмя десятками танков и бросил в контратаку. Бой был жаркий, но на стороне противника огромное численное превосходство. Наши части остановлены. Сейчас Фекленко пытается организовать новую контратаку. Удастся ли это ему? Этот вопрос нас чрезвычайно волновал.

Поскольку командующему 6-й армией все труднее было связываться со своими правофланговыми корпусами, генерал Пуркаев распорядился, чтобы руководство 19-м мехкорпусом взял на себя командующий 5-й армией, на которого теперь возлагалась обязанность помочь генералу Фекленко в ликвидации плацдарма противника на реке Случь в районе Гульска.

Прорывы в районе Нового Мирополя и Гульска заслонили своей значимостью события на остальных участках фронта, потому что эти прорывы еще более ухудшали положение войск 6, 26 и 12-й армий, над которыми нависла угроза окружения.

Кирпонос и Хрущев возвратились из 6-й армии удрученными. При них к Бердичеву начали подходить подразделения группы Огурцова, которые приходится с ходу бросать в бой. Перелома такими малыми силами, конечно, не добиться. Хотя бы замедлить продвижение противника на юг и юго-восток. А дорога на Белую Церковь для врага оставалась открытой. Командующий фронтом спешно связался с командирами пограничных отрядов, которые были направлены в этот район на борьбу с вражескими десантами, и приказал им преградить путь фашистским войскам, если те двинутся от Бердичева на Белую Церковь. Но то была весьма слабая преграда: пограничников мало, к тому же у них нет артиллерии.

Командующему 6-й армией Кирпопос приказал как можно быстрее сосредоточить в окрестностях Любар соединения 49-го стрелкового корпуса, чтобы с утра 9 июля нанести контрудар на север и закрыть брешь.

Когда об этом решении стало известно в Ставке, оттуда последовало указание совместить удар с юга со встречным ударом с севера силами 31-го стрелкового, 9, 19 и 22-го механизированных корпусов 5-й армии. Осуществление контрудара с севера Ставка рекомендовала [185] возложить на генерала Потапова. Соответствующие приказы были без промедления направлены командармам.

Но противник спешил воспользоваться благоприятной для него обстановкой. Его войска, не встречая на пути наших войск, продвигались на Киев. Первое сообщение об этом мы получили из Житомира.

Оперативный дежурный привел ко мне незнакомого майора. Вид у него был крайне измученный. Вытерев платком запыленное потное лицо, на котором выделялись усталые и воспаленные от недосыпания глаза, майор, устремив взгляд на ведро, стоявшее в углу, разжал пересохшие губы и хрипло проговорил:

- Разрешите воды?

Залпом осушил полную кружку и только после этого начал разговор. Оказалось, он привез донесение начальника Житомирского гарнизона о появлении у Житомира фашистских танков.

Не хотелось верить этому: ведь на очереди Киев. Я спросил, не ложный ли это слух.

- Нет, - отвечал майор, - я сам выезжал на разведку и своими глазами видел десятка два фашистских танков. Вот, - он протянул мне небольшую книжечку, - захватил одного из зазевавшихся танкистов. К сожалению, живым доставить его не удалось. Только документ взяли.

Внимательно разглядываю солдатскую книжку. Приглашаю переводчика. Просмотрев ее, он сказал, что документ принадлежал ефрейтору 13-й танковой дивизии немцев. Значит, это ее передовые части появились у Житомира.

Вместе с майором мы пошли к генералу Пуркаеву, Он внимательно выслушал, перелистал солдатскую книжку и, поблагодарив майора, отпустил его.

- Да, положение... - тяжело вздохнул Пуркаев. - Седьмого июля пал Бердичев. Сегодня то же самое произойдет с Житомиром. Защищать его некому: в городе находятся лишь небольшие подразделения железнодорожных войск. Нечего и говорить, что им не устоять под ударом танковой дивизии. Выходит, противнику открыт путь на Киев.

Я предложил бросить к Житомиру все, что наберется в шестом стрелковом корпусе. Только его части находились сравнительно недалеко от города. [186] - Но что он сможет без артиллерии?! И все-таки иного выхода нет: приходится хвататься и за соломинку.

Нанеся только что полученные сведения на карту, Пуркаев направился с ней к Кирпоносу. Через четверть часа начштаба позвонил мне и приказал немедленно направить к командующему двух офицеров оперативного отдела. Вскоре капитаны Ф. Э. Липис и М. М. Саракупа доложили мне, что Кирпонос приказал им разыскать в районе Коростышева командиров 6-го стрелкового корпуса и 3-й кавалерийской дивизии и передать им распоряжение: немедленно следовать в Житомир и прочной обороной не допустить продвижения противника через этот важный узел дорог на Киев.

Возвратился майор Погребенко. Я посылал его на розыски 7-го стрелкового корпуса, который, как сообщал генерал Музыченко, отошел на Белую Церковь. Майор доложил, что разыскал там лишь часть подразделений 147-й стрелковой дивизии этого корпуса. Они оказались на направлении главного удара вражеских танков и после тяжелого боя вынуждены были отойти. По словам командиров подразделений, главные силы корпуса продолжают удерживать рубеж к северу от Нового Мирополя. Это означало, что его дивизии, обойденные с севера и с юга, сражаются в кольце вражеских войск. Удастся ли нам вызволить их? Мы не теряли надежды.

В тревоге за судьбу украинской столицы командующий приказал генералу Пуркаеву спешно выехать в Киевский укрепленный район, чтобы ускорить. приведение его в боевую готовность. Военный совет считал этот укрепрайон важнейшим звеном в системе обороны Киева.

Едва начальник штаба выехал, как из Москвы настойчиво стали требовать его к прямому проводу. Переговоры пришлось вести мне. Я очень кратко, в основных чертах, доложил генералу Шарохину об обстановке и о наших мерах по предотвращению прорыва немецких танковых дивизий к Киеву. Несколько позже я направил на имя начальника Генерального штаба боевое донесение, в котором указал о появлении фашистских танков у Житомира и о попытках противника развить наступление из Бердичева на юго-восток. Сообщил я и о том, что сводные отряды 4-го мехкорпуса и группы Огурцова предприняли первые настойчивые контратаки против фашистов, прорвавшихся в район Бердичева. Сводным [187] отрядам 4-го мехкорпуса даже удалось продвинуться на южную окраину Чуднова и перерезать шоссе Новый Мирополь - Бердичев. Однако ни 49-й стрелковый, ни корпуса 5-й армии еще не готовы к нанесению контрударов, они пока спешно выдвигаются на исходные рубежи для наступления.

Понимая угрожающие последствия прорыва 13-й танковой дивизии немцев к Житомиру (вскоре выяснилось, что здесь наступал весь 3-й моторизованный корпус противника - 13-я и 14-я танковые и 25-я моторизованная дивизии), начальник Генерального штаба вскоре прислал на имя командующего фронтом лаконичное распоряжение: "Ставка приказала уничтожить противника бомбометанием с воздуха". Командование фронта уже позаботилось об этом. Как только стало известно о прорыве фашистских танков к Житомиру, генералу Астахову было приказано во что бы то ни стало задержать танковые дивизии врага. Под вечер 9 июля бомбардировочные и штурмовые полки нанесли по танковым колоннам первые массированные удары и вынудили их приостановить движение и укрыться в окрестных лесах.

Опасение за судьбу Киева вынудило Ставку изыскивать новые силы на помощь нашему фронту. Она распорядилась передать нам 2-й воздушнодесантный корпус, бригады которого находились в Чернигове, Нежине и Конотопе. Нам предписывалось немедленно собрать их и использовать для обороны Киева.

Когда я доложил об этом распоряжении Кирпоносу, он очень обрадовался и приказал как можно быстрее подтянуть воздушнодесантные бригады к городу.

Известие о появлении вражеских танков у Житомира предельно активизировало деятельность партийных и советских организаций столицы Украины. Они дружно включились в подготовку города к обороне. Руководство всей этой работой легло на только что созданный городской штаб обороны, в состав которого вошли секретари обкома и горкома партии, а также два представителя фронтового командования. Спешно разработанный план обороны города рассмотрели на Военном совете фронта.

По призыву, штаба обороны все население поднялось на защиту родного города. [188] Царившее в Киеве настроение непреклонной решимости отстоять родной город ободряло и нас, военных. В штабе фронта - спокойная деловая обстановка. Все усилия командования, штаба фронта, начальников родов войск были направлены на то, чтобы решительными мерами воспрепятствовать движению немецких дивизий к Киеву и одновременно попытаться отсечь вражеские клинья, закрыв бреши в линии фронта.

Первым лучом надежды явилось вечером 9 июля донесение от генерала Потапова. Он сообщил об успехе небольшой по составу группы войск под командованием полковника М. И. Бланка. Собранная из различных частей, она оборонялась в Новоград-Волынском укрепленном районе. В тот день эти войска яростно контратаковали части 298-й пехотной дивизии немцев, нанесли ей серьезные потери и захватили шоссе Новоград-Волынский - Житомир, перерезав таким образом основную артерию, которая питала вражеские танковые колонны, прорвавшиеся к Житомиру. Мы рассчитывали, что утром 10 июля главные силы 5-й армии наступлением на юг разовьют этот успех. Сумеет ли генерал Музыченко поддержать наступление войск 5-й армии встречным ударом? Эта мысль волновала командующего и всех нас в штабе фронта.

Но донесение генерала Музыченко не обнадеживало. Командарм докладывал, что в связи с наступлением крупных сил противника на Янушполь сводные отряды 4-го мехкорпуса оказались под угрозой окружения. Поэтому они вынуждены были оставить занятый ими накануне Чуднов и очистить шоссе, связывающее Новый Мирополь с Бердичевом. Командарм отдал приказ 49-му стрелковому корпусу нанести контрудар, но сообщил нам, что корпус сильно ослаблен и вряд ли сможет выполнить задачу.

Генерал Кирпонос несколько раз молча перечитал донесение и в раздражении отбросил его.

- Любит же Музыченко плакаться! Нужно наступать, а у него и один корпус не может, и другой - тоже! Если командарм приступает к делу с таким настроением, то не жди добра.

- Он еще просит о том, чтобы его правую границу с пятой армией перенесли несколько южнее, - хмуро заметил Пуркаев. - Думаю, этого делать не стоит. Тогда он [189] снимет с себя заботу об окруженных частях седьмого стрелкового корпуса, на помощь которым должен пробиваться.

Кирпонос молча кивнул в знак согласия и тут же приказал послать в 6-ю армию генерала В. Т. Вольского, нового энергичного начальника Автобронетанкового управления. Задача его - помочь командарму организовать контрудар в районе Бердичева.

Утром с нетерпением ждали сообщений из армий. В 11 часов получили донесение от Потапова. 31-й стрелковый, 9-й и 22-й механизированные корпуса его армии в 8 часов нанесли удары по фашистским войскам в направлениях на Новоград-Волынский и Мархлевск. Атака развивается успешно. Вражеские войска, отчаянно сопротивляясь, медленно отходят. Потапов сообщил, что в первом же бою был разгромлен один из пехотных полков 298-й немецкой пехотной дивизии. Захвачен боевой приказ командира этой дивизии. Из него стало известно, что фашистское командование, опасаясь ударов со стороны нашей 5-й армии, решило бросить против нее главные силы 6-й армии генерала Рейхенау, которые предназначались для развития успеха на Киев.

Это была большая удача. Если главные силы самой мощной полевой армии группы армий "Юг" вынуждены развернуть свой фронт против наших войск, атакующих с севера, значит, они в ближайшие дни не смогут поддержать прорвавшиеся на подступы к Киеву танковые дивизии генерала Клейста. Следовательно, угроза захвата города с ходу значительно уменьшилась. Одним танковым дивизиям не так-то легко будет прорваться через позиции укрепленного района на реке Ирпень и тем более вести уличные бои в крупном городе.

Важно было и другое. Удерживая главные силы 6-й немецкой армии к северо-востоку от Новоград-Волынского, мы тем самым вынудили топтаться на месте и те танковые части противника, которые, по всем данным, собирались повернуть на юг, в тыл армиям нашего левого крыла.

Эх, если бы и генерал Музыченко сейчас нанес столь же решительный удар! Но командарм донес, что ему не до наступления. 37-й стрелковый корпус ведет тяжелый бой с превосходящими танковыми и пехотными силами противника. Бойцы и командиры дерутся за каждый [190] метр земли, но вынуждены отходить. 49-й стрелковый корпус, готовившийся перейти в атаку, тоже внезапно подвергся ударам во фланг и тыл. Его командиру с трудом удалось вывести свои дивизии из-под угрозы окружения. Отход 49-го стрелкового корпуса еще более ухудшил положение сводных отрядов 4-го мехкорпуса: фашистские танковые части прорвались в Янушполь и вот-вот замкнут кольцо. Наступать в этих условиях - идти навстречу гибели.

Лишь группа генерала С. Я. Огурцова продолжала действовать активно и дерзко. Не дожидаясь, когда подойдут спешившие к нему на помощь дивизии 16-го мехкорпуса, Огурцов повел свой отряд и части 14-й кавалерийской дивизии в решительную атаку. Они нанесли сильный удар 11-й танковой дивизии противника, занявшей Бердичев, разгромили ее штаб, перерезали коммуникации. Окружение танковой дивизии всполошило немецкое командование. Оно начало стягивать к Бердичеву новые силы. Огурцов сообщил, что среди убитых в бою оказались солдаты из 60-й моторизованной дивизии немцев.

Мы радовались успеху наших частей в районе Бердичева и вместе с тем еще более беспокоились за их судьбу; уже две фашистские дивизии сражаются против них. Оставалось только изумляться, как удавалось малочисленным сводным отрядам генерала Огурцова и частям кавалерийской дивизии не только запереть в Бердичевс мощную группировку фашистских танковых и моторизованных войск, но и непрерывно атаковать ее.

Все же общие итоги дня не удовлетворяли нас: общего контрудара не получилось. А тут еще тревожный доклад начальника разведки: три сотни фашистских танков, выйдя из Житомира, устремились на Киев. На. пути этой стальной армады всего лишь один танковый полк нашей 213-й мотострелковой дивизии! Вся надежда на авиацию. Генерал Астахов заверил Военный совет фронта, что бросит против фашистских танков главные силы бомбардировочной и штурмовой авиации. Смогут ли отважные летчики хоть ненадолго задержать врага?

Все чаще нашими делами интересуется Москва. Ставка помогает чем может. В это трудное время передала нашему фронту две дивизии, входившие раньше в состав армии генерала Конева; по железной дороге направила [191] с Кавказа 64-й стрелковый корпус. Это серьезная подмога, но когда она подоспеет? А пока Ставка по-прежнему требовала имеющимися силами отрезать прорвавшиеся мехчасти противника и уничтожить их, закрыть брешь между 5-й и 6-й армиями и восстановить прочную оборону по линии укрепленных районов.

Для выполнения этой задачи наш фронт, к сожалению, располагал очень ограниченными возможностями. Хотя 5-я армия сохранила свободу для активных действий, войска ее были ослаблены непрерывными боями. Еще тяжелее было положение 6-й армии. Генерал Музыченко все надежды возлагал на подходивший к Бердичеву 16-й мехкорпус, хотя по боеспособности и укомплектованности танками тот относился к числу наиболее слабых. Но и этот корпус командарм не мог использовать для контрудара. А в это время группа Огурцова из последних сил держалась под Бердичевом. Если враг сомнет ее, то фашистские танки и мотопехота устремятся в тыл главным силам фронта. Эта угроза вынудила наше командование вводить соединения 16-го мехкорпуса в бой в районе Бердичева по мере их подхода. Для контрудара с юга навстречу 5-й армии у Музыченко оставался лишь малочисленный 49-й стрелковый корпус.

И все-таки контрудар был жизненно необходим. Поэтому командующему 6-й армией отдано короткое боевое распоряжение: с утра 11 июля нанести контрудар из района Игнатовки в направлении на Романовку. Какими силами командарм должен был выполнять эту задачу, не указывалось. Мыслилось, что ему на месте виднее...

Срочно усиливался Киевский укрепленный район. Сюда направлялись подразделения 147-й стрелковой дивизии, отошедшие под давлением противника, и две бригады 2-го воздушнодесантного корпуса (третья бригада была брошена в район Канева для обороны железнодорожной переправы через Днепр). Пробившиеся из окружения части 206-й стрелковой дивизии получили указание сосредоточиться в Фастове и занять там круговую оборону.

Когда принимались эти решения, я напомнил, что командир 147-й стрелковой дивизии остался вместе с частью ее сил севернее Нового Мирополя. Кто же возглавит те подразделения, которые будут теперь драться под Киевом? Генерал Кирпонес вспомнил понравившегося [192] ему своей невозмутимостью и рассудительностью полковника С. К. Потехина, с которым недавно беседовал, и решил назначить его. Так получилось, что у одной дивизии стало два командира: один с остатками ее частей сражался в окружении, а другой возглавил подразделения, оказавшиеся под Киевом.

Приказ войскам был подписан в третьем часу ночи. После этого командование и штаб фронта переехали в Бровары, на новый командный пункт.

Разослав все распоряжения, на рассвете тронулись и мы - группа операторов и связистов. Прибыли в Бровары часов в 9 утра, когда штаб фронта уже несколько успел обжиться на новом месте. В отделах и управлениях шла напряженная работа. Все были чем-то встревожены.

- Что случилось? - спросил я.

- Фашистские танки у Киева!

Да, невеселые дела. Мы давно уже знали о прорыве фронта, но весть о появлении фашистских танков у Киева подействовала на нас угнетающе. А каково будет услышать это жителям города... Ведь они считали (так оно и было в действительности), что в последние дни ожесточенные бои шли вдали от Киева, на линии старых укрепленных районов. И вдруг враг чуть ли не у порога их родного дома...

Киевляне мужественно встретили тревожную весть. Они продолжали выполнять свой долг каждый на своем посту. Лишь трудиться стали еще более старательно и упорно.

В оперативном отделе я застал на месте немногих товарищей - все были посланы в 5-ю и 6-ю армии для контроля за осуществлением контрудара, который должен был в этот день развернуться в полную силу,

Проанализировав все собранные нами сведения о начавшихся стычках войск Киевского укрепленного района с прорвавшимися немецкими танковыми частями, я поспешил к начальнику штаба фронта. Ему уже все было известно. Взяв у меня карту обстановки, он внимательно ознакомился с ней. Вместе мы пошли к командующему фронтом.

У входа в домик командующего нас нетерпеливо поджидал его адъютант. Оказалось, что командующий фронтом уже приказал вызвать к нему командующего военно-воздушными [193] силами, начальника артиллерии, начальника инженерных войск, начальника разведки и меня.

Генерал Пуркаев направился в кабинет командующего, а я остался в просторной комнате, стены которой были увешаны картами. Пришел генерал-лейтенант авиации Ф. А. Астахов. В туго перетянутой широким ремнем гимнастерке с голубыми петлицами он выглядел по-прежнему молодцевато, несмотря на усталость. Как всегда, стремительно ворвался высокий и еще больше похудевший начальник артиллерии фронта генерал Парсегов. Гимнастерка, брюки, сапоги да и сам он, казалось, насквозь пропитались едкой пылью летних проселочных дорог. На осунувшемся загорелом лице живо сверкали темно-карие глаза. Увидев Астахова, он сразу кинулся к нему и начал о чем-то возбужденно расспрашивать.

Когда все были в сборе, из соседней комнаты вышли М. П. Кирпонос, Н. С. Хрущев, секретарь ЦК КП(б)У М. А. Бурмистенко и секретарь Киевского обкома партии М. П. Мишин.

Командующий фронтом, несмотря на каторжный труд по двадцать часов в сутки, казался довольно бодрым, только еще резче стали глубокие морщины на его продолговатом лице.

Сказав, что обстановка за последние дни резко ухудшилась, генерал Кирпонос предоставил слово начальнику штаба.

Генерал Пуркаев подошел к карте.

Он начал с сообщения о том, что нашим войскам не удалось остановить противника на линии старых укрепленных районов, которые мы так и не успели восстановить и подготовить к обороне. Танковые и моторизованные дивизии противника 7 июля прорвали Новоград-Волынский укрепрайон. Сегодня они уже оказались перед Киевским укрепрайоном, то есть в 20 километрах от города. Попытки 5-й и 6-й армий встречными ударами закрыть образовавшуюся в линии фронта брешь пока не увенчались успехом.

- Какие немецкие части подошли к городу? - спросил командующий.

- Пока установлена тринадцатая танковая дивизия.

- По Житомирскому шоссе отмечается непрерывное выдвижение танковых колонн к Киеву, - вставил генерал Астахов. [194] - По-видимому, это остальные дивизии третьего моторизованного корпуса из танковой группы Клейста, - предположил Пуркаев.

Начальник штаба провел указкой по линии фронта. Она теперь начиналась примерно в 50 километрах к западу от Коростеня, затем севернее Новоград-Волынского резко поворачивала на восток, достигала переднего края Киевского укрепленного района, пролегавшего по реке Ирпень. Далее - резкий излом на запад в сторону Бердичева, от него линия нашей обороны тянулась вдоль железной дороги Бердичев - Шепетовка до Любара и через города Острополь, Летичев, Бар и Копай-Город. Противник пробил длинный коридор, по которому сейчас подтягивает войска к Киеву.

Подробно охарактеризовав положение и боевой состав войск фронта, Пуркаев особо подчеркнул тяжелое положение 7-го стрелкового корпуса, который вместе со 199-й стрелковой дивизией уже четвертый день сражается во вражеском кольце севернее Нового Мирополя. Несколько часов назад фашистское командование предложило (уже в который раз) окруженным сложить оружие. Наши бойцы и командиры снова ответили яростными контратаками.

Пуркаев отметил, что противник стремится любой ценой прорваться в Киев, овладеть им и его мостовыми переправами через Днепр. Это дало бы ему возможность нанести удар вдоль правого берега Днепра в тыл главным силам не только нашего фронта, но и соседнего, Южного. Кроме того - и это главное, - с захватом Киева он смог бы вторгнуться в Левобережную Украину, установить локтевую связь с южным крылом группы армии "Центр" и таким образом открыть широкие перспективы для дальнейшего продолжения войны против Советского Союза.

По мнению начальника штаба фронта, командование группы армий "Юг" попытается немедленно использовать успех, достигнутый танковыми войсками Клейста. В этой обстановке для нас чрезвычайно важно не только удержать Киев, но и не допустить выхода противника к Днепру южнее Киева.

Генерал Пуркаев касался лишь военных вопросов. Однако все мы прекрасно понимали, что удержание Киева имеет огромное политическое значение. Было ясно, [197] что гитлеровское командование захватом Украины преследовало не только чисто военные цели - разгром одной из наиболее мощных группировок Красной Армии. Фашисты стремились поскорее заполучить Украину и по другим, не менее важным причинам. Они мечтали завладеть ее богатствами: хлебом, криворожской рудой, никопольским марганцем, донецким углем, металлургической и химической промышленностью. Они собирались обессилить украинский народ, оторвать его от других братских народов и обречь на рабство.

Пока над Киевом развевается Красное знамя, фашистам трудно рассчитывать на осуществление своих целей на Украине. Это понимало гитлеровское командование. До тех пор пока бьется сердце республики - Киев, фашистским войскам нельзя всерьез рассчитывать на оккупацию Украины.

Вот почему Военный совет фронта приложил много усилий для того, чтобы решающее значение развернувшихся на киевском направлении боев стало понятным не только командирам и политработникам, но и рядовым бойцам.

Политическое значение удержания Киева для хода дальнейших боевых действий на Украине было ясно всем. Требовалось мобилизовать все силы на оборону города, который становился центром сражения войск Юго-Западного фронта.

Генерал Пуркаев предложил все выходящие из окружения части после приведения в порядок и пополнения направлять на усиление Киевского укрепрайона, а пока предельно массировать удары авиации против рвущихся на Киев вражеских танковых и моторизованных колонн.

Кирпонос спросил Астахова, что делается для этого. Командующий военно-воздушными силами доложил, что в результате нанесенного сегодня утром авиационного удара по 13-й немецкой танковой дивизии ее части растеклись по лесам, прекратив дальнейшее выдвижение на непосредственные подступы к позициям Киевского укрепрайона. Он добавил, что часть сил бомбардировочной и штурмовой авиации содействует войскам 5-й и 6-й армий в контратаках против бердичевской группировки врага.

Кирпонос потребовал активизировать воздушную разведку, усилить удары по прорвавшимся к Киеву фашистским [198] дивизиям, закрыть Житомирское шоссе для движения колонн противника и максимально усилить налеты на передовые аэродромы противника.

- Это мы и стараемся делать, товарищ командующий, но, - огорченно развел руками Астахов, - у нас сейчас мало осталось исправных самолетов.

- Товарищ Астахов, я отчетливо представляю себе состояние нашей авиации после тех потерь, которые она понесла. Пока есть только один путь поддержания ее боевой мощи - ускорить ремонт самолетов и их возвращение в строй. Без сильной авиации войскам фронта крайне трудно бороться против наступающих войск врага, особенно против их танковых группировок. Еще раз продумайте и доложите мне, за счет каких соединений нашей авиации мы можем активизировать удары по танковым колоннам, рвущимся к Киеву.

Генерал Парсегов, заметив устремленный на него взгляд командующего фронтом, резко поднялся со стула. Напомнив о том, что на усиление Киевского укрепрайона уже направлено 1-е Киевское артиллерийское училище и два противотанковых дивизиона, он заверил, что в ближайшие дни перебросит туда еще до четырех десятков орудий, находившихся в ремонте.

Говоря об острой нехватке орудий, минометов и противотанковых снарядов в ряде соединений, сражавшихся на киевском направлении, Парсегов ссылался на то, что в округе еще до начала войны ощущался недостаток артиллерийского вооружения. Понесенные войсками и ходе боев потери еще больше ухудшили положение. Плохо с боеприпасами. Сейчас в армиях никак не удается накопить более одного боевого комплекта артиллерийских снарядов, так как подвоз боеприпасов из-за нехватки автотранспорта очень затруднен, а движение эшелонов в полосе действий войск фронта почти парализовано, несмотря на самоотверженность железнодорожников. Парсегов подчеркнул, что обеспеченность армий противотанковыми снарядами все больше ухудшается. С первых дней войны артиллеристам пришлось вести борьбу против больших масс танков. Поэтому расход противотанковых снарядов был все время чрезвычайно высок. Запас их никак не удается создать в войсках. Они расходуются сразу же, как только поступают. Парсегов доложил, что он снова напомнил начальнику Главного артиллерийского [199] управления о нашей просьбе ускорить отправку Юго-Западному фронту боеприпасов и оружия с баз центра.

Была высказана мысль о том, что надо всемерно использовать предприятия Киева и других городов Украины для налаживания выпуска вооружения и боеприпасов, а также для ремонта боевой техники. Особое внимание было обращено на необходимость сбора оружия на поле боя. Бригадному комиссару А. И. Михайлову, начальнику политуправления фронта, поручили подготовить специальное обращение Военного совета ко всем бойцам и командирам с призывом: не оставлять на поле боя ни одной винтовки.

Выслушали начальника инженерного управления генерала А. Ф. Ильина-Миткевича, который доложил, что решение Военного совета фронта о форсировании инженерных работ в Киевском укрепрайоне настойчиво проводится в жизнь. Сделано много. На протяжении всех 55 километров первой линии обороны произведена расчистка секторов дня ведения огня из дотов и дзотов; большая часть переднего края укрепленного района уже прикрыта противотанковым рвом, эскарпами, проволочными заграждениями. От дачного поселка Пуща Водица до Мышеловки возведен сплошной противотанковый ров, усиленный противотанковыми минами, ловушками и фугасами. На лесных участках повсюду устроены завалы. Все огневые позиции артиллерии прикрываются противотанковыми заграждениями.

- Со столь огромной работой мы не справились бы,- сказал наш фронтовой инженер, - если бы не помощь киевлян. На строительстве оборонительных сооружений ежедневно трудятся полтораста тысяч жителей города.

- А как обстоит дело на непосредственных подступах к Киеву? - поинтересовался командующий.

- Днем и ночью с помощью горожан роем траншей, возводим заграждения в пригородах и на окраинах города, минируем все дороги и мосты.

В глубине обороны, сказал генерал, отрыто около 30 километров противотанковых рвов, свыше 15 километров эскарпов, сооружено 750 дерево-земляных огневых точек (дзотов). Для минирования подступов к оборонительным позициям доставлено 100 тонн взрывчатых веществ и 50 тысяч противотанковых и противопехотных [200] мин. А всего в укрепленный район выделено около 100 тысяч мин.

- И все же, - огорченно заметил Ильин-Миткевич, - противотанковых мин и колючей проволоки не хватает.

- Надо использовать все местные ресурсы, - указал Кирпонос. - Пускайте в ход металлические решетки из оград, рельсы, балки, трубы. А в самом городе помогайте штабу обороны города строить баррикады.

Заслушав мнения всех присутствовавших, командующий фронтом подошел к карте.

- Я считаю, - сказал он, - что войскам нашего фронта нужно в первую очередь наращивать усилия, чтобы закрыть брешь южнее Новоград-Волынского. Это облегчит нам выполнение задачи по уничтожению прорвавшихся к Киеву дивизий Клейста.

И Кирпонос решает силами 5-й армии продолжать атаки в районе Новоград-Волынского навстречу войскам 6-й армии, которые должны нанести удар из района Игнатовки на север. Одновременно Потапов должен подготовить удары частью сил с северо-запада на Житомир и с севера на Радомышль, чтобы бить по коммуникациям и тылам прорвавшегося к Киеву врага. От командующих 6-й и 12-й армиями требуется во что бы то ни стало удержать занимаемые сейчас рубежи. Управление 26-й армии по решению командующего фронтом перебрасывалось в Переяславль, ему поручалось объединить все войска, выдвигаемые из тыла на левобережье Днепра к югу от Киева.

На усиление гарнизона Киевского укрепрайона кроме переданных ему двух бригад 2-го воздушно-десантного корпуса и частей 147-й стрелковой дивизии направлялись части 206-й стрелковой дивизии. (К сожалению, обе эти дивизии были малочисленны и слабо вооружены, ибо значительная часть их продолжала сражаться в окружении.)

Командующий напомнил, что для нанесения удара по прорвавшимся к Киеву войскам Клейста пока слишком мало сил. Но через два-три дня начнут подходить переданные из резерва Ставки две стрелковые дивизии. Во главе их станет управление 27-го стрелкового корпуса. Несколько позднее подойдет 64-й стрелковый корпус. Эти войска следуют по железной дороге из Северо-Кавказского военного округа. Прибывающие войска командующий фронтом решил сосредоточить: 27-й стрелковый корпус - [201] северо-западнее Киева, 64-й корпус - юго-западнее города. Ближайшая их задача - упрочить оборону Киева на обоих флангах Киевского укрепленного района, не допуская их обхода противником.

Кирпонос предложил Пуркаеву и мне подумать, как лучше использовать эти два корпуса, чтобы во взаимодействии с войсками укрепленного района основательно зажать в клещи прорвавшиеся к Киеву дивизии врага.

Командующему Пинской флотилией контр-адмиралу Рогачеву ставится задача прикрыть переправы на Днепре на участке от Киева до Канева и ни в коем случае не допустить форсирование реки противником.

Особую тревогу у генерала Кирпоноса вызывал разрыв, образовавшийся в линии войск между 6-й армией и Киевским укрепрайоном к северо-западу от Фастова. Здесь пока стоял сводный отряд, в состав которого входили 94-й пограничный отряд, 6-й и 16-й мотострелковые полки. Этот небольшой отряд должен был прикрывать 70-километровый рубеж от Скрагилевки до Скочища. Подкрепить его пока было нечем. Командующему очень хотелось за этим слабо прикрытым участком фронта иметь сильный резерв. Вот почему он приказал принять все меры, чтобы возможно быстрее привести в порядок и несколько пополнить личным составом и вооружением 6-й стрелковый корпус, который выводился в резерв фронта в район Белой Церкви.

В заключение Кирпонос решил управление 26-й армии перебросить в Переяславль и пока поручить ему объединить все войска, выдвигаемые на левобережье Днепра к югу от Киева.

Как только командующий закончил постановку задач войскам, все стали расходиться. Я тоже зашагал к двери, но Кирпонос остановил:

- А вы, товарищ Баграмян, заканчивайте быстрее самые неотложные дела и поезжайте в Киевский укрепленный район. На месте ознакомьтесь с обстановкой и помогите коменданту района покрепче организовать оборону, особенно противотанковую. Необходимо наладить четкое взаимодействие между пулеметными батальонами укрепрайона и полевыми войсками, организовать устойчивое управление всеми силами, обороняющими этот важный рубеж. По возвращении доложите о состоянии укрепрайона и принятых на месте мерах. [202] Когда я вышел из домика командующего, завыла сирена. Очередной воздушный налет. Люди побежали в укрытия. В помещениях остались только дежурные. Беру необходимые документы и спешу на узел связи, чтобы передать в Генштаб очередное донесение о сложившейся обстановке и принятых решениях. Перебегая от укрытия к укрытию, я не надеялся застать кого-нибудь из телеграфистов: тоже, наверное, попрятались. Когда вошел на узел связи, все помещение содрогалось от взрывов, с потолка сыпалась штукатурка. Но в свете пляшущих на шнурах лампочек я увидел за аппаратами девушек. Низко склонившись, они работали. Пальцы привычно быстро бегали по клавишам.

При виде этой картины я почувствовал невольное восхищение. Какое сознание своего долга! В обычной обстановке эти девушки способны были упасть в обморок, завидев безобидную мышь, а тут они проявляют величайшее самообладание.

Прошел к аппарату, по которому поддерживалась связь со Ставкой, и начал диктовать. Телеграфистка уверенно застучала клавишами. Передав информацию, поспешил к себе. Воздушная тревога кончилась, и вокруг наступила удивительная тишина, какая бывает обычно после грозы. Только густой, едкий дым и пыль, расщепленные деревья, догоравшие машины да стоны раневых напоминали о жестоком вражеском налете.

Не успел проверить подготовленные для армии боевые распоряжения и приказы, меня вызвал Пуркаев. Он был расстроен. Оказывается, только что командующего вызывала на провод Москва. Ставка считает ваши действия нерешительными. По ее мнению, если 6-я армия удар в направлении на Романовку будет наносить лишь силами двух ослабленных дивизий 49-го стрелкового и сводных отрядов 4-го механизированного корпусов, то он не достигнет цели: не удастся не только закрыть брешь в линии обороны, но и соединиться со своим окруженным корпусом. Однако иного выхода мы не видели. Можно было бы подкрепить ударную группировку 6-й армии за счет тех сил, которые имеются под Бердичевом. Но в таком случае пришлось бы ослабить здесь наш нажим, а этим обязательно воспользуется противник для удара в тыл главным силам фронта.

- Да, это слишком большой риск, - сказал Пуркаев. [203] - Но что делать? На войне без риска не обойдешься. К тому же приказ есть приказ. Ставка считает, что мы должны усилить шестую армию. А, кроме шестнадцатого мехкорпуса, у нас ничего нет. Поэтому командующий решил передать Музыченко этот корпус, чтобы он завтра в пятнадцать часов нанес удар на Романовку и к вечеру закрыл брешь севернее Нового Мирополя.

- А как же с бердичевской группировкой врага?

- Против нее по-прежнему будет действовать группа Огурцова. Для обеспечении стыка между ней и своей ударной группировкой Музыченко должен развернуть четырнадцатую кавалерийскую и двести сороковую моторизованную дивизии.

Далее начальник штаба сказал, что Ставка требует усилить удары по прорвавшимся к Киеву войскам противника. В связи с этим командующий приказал подтвердить Потапову задачу на завтра: решительно продолжать начавшееся наступление силами мехкорпусов и 31-го стрелкового корпуса, а также спешно подготовить удары 15-го стрелкового корпуса с рубежа Крапивня, Турчинка на юг, вдоль шоссе на Житомир, и 87-й стрелковой дивизии{6} - из района Малин на Радомышль. Остальным армиям и Киевскому укрепрайону задачи остаются прежние.

- Уяснили, Иван Христофорович? В таком случае через час все вытекающие из этого решения боевые приказы и распоряжения войскам должны быть у меня на столе. Поторопитесь. Да, - остановил он меня. - Вы читали новое постановление ГКО? Создано три главных командования: Северо-Западное во главе с товарищем Ворошиловым, с подчинением ему Северного и Северо-Западного фронтов; Западное во главе с товарищем Тимошенко, с подчинением ему Западного фронта и наше - Юго-Западное - во главе с товарищем Будённым, с подчинением ему нашего и Южного фронтов, а также Черноморского флота. В связи с этой реорганизацией Ставка Главного Командования переименована в Ставку Верховного Командования.

Пуркаев на минуту задумался. Потом убежденно заявил: [204]

- Я думаю, что это к лучшему. Семен Михайлович Буденный будет поближе к нам, и руководство войсками станет оперативнее.

В восьмом часу вечера я доложил проект новой оперативной директивы начальнику штаба. Документ был утвержден Военным советом и направлен в войска.

Киевляне считают себя мобилизованными

Уже глубокой ночью мне удалось на время отключиться от непрерывной цепи самых срочных дел и засесть наконец за подготовку к выезду в Киевский укрепрайон. Плотно закрыв за собой дверь, разложил схемы. От усталости шумело в голове. Я и не заметил, как заснул, уткнувшись лицом в карту. Очнулся, когда в окне уже брезжил рассвет. Наскоро умывшись, спешу к машине.

Вливаемся в медленно текущий поток войск. Тягачи с пушками на прицепе, машины, конные упряжки заполнили все шоссе. По обочине устало шагают запыленные пехотинцы. Время от времени из-за горизонта выскакивают одиночные фашистские самолеты, проносятся над самыми головами идущих и едущих. Разрывы бомб, струи пуль заставляют людей разбегаться. Но вскоре сплошная река людей, машин, повозок снова заполняет шоссе и упорно продолжает свой трудный путь. Так сейчас на всех дорогах, стекающихся к Киеву. Днем и ночью спешат по ним наши войска, выполняя приказы командования.

Припомнилась недавняя поездка в 5-ю армию. Разыскивая штаб, мы свернули на проселок. Внезапно пронесшийся ночью июльский ливень расквасил полевую дорогу. Мы ехали вдоль колонны войск. Бойцы с трудом вытаскивали ноги из липкого месива, напрягая все силы, тащили и толкали орудия, повозки, машины. Казалось, если их остановить, они упадут и больше не поднимутся: настолько были измучены. Многие были ранены. Мелькали повязки - и совсем белые, свежие, и серые от пыли и пота, и побуревшие от засохшей крови,

Когда мы, обгоняя колонну, подъезжали к ее голове, медленный ритм движения вдруг нарушился. Павшую от истощения лошадь, запряженную в повозку с боеприпасами, бойцы пытались оттащить с дороги. И до того [205] все были утомлены, что не было даже обычных в таких случаях суеты и шума. Красноармейцы обступили "обезлошадевшую" повозку и потащили по непролазной грязи. Воспользовавшись заминкой, я подъехал к невысокому худенькому лейтенанту, который отдавал распоряжения еле слышным, хриплым от усталости голосом, спросил его, что это за часть и куда следует.

Он медленно повернул голову. Совсем еще юное лицо строго и угрюмо.

- А кто вы такой и почему вас интересует наша часть? - Воспаленные глаза подозрительно окинули меня.

Я назвал себя. Лейтенант потребовал предъявить документ. Только убедившись, что я именно тот, за кого себя выдаю, он доложил, что это полк 193-й стрелковой дивизии совершает перегруппировку с целью занять рубеж для новой (бог знает какой уже по счету) контратаки.

Пока мы разговаривали, красноармейцы, услышав, что я еду из Киева, обступили меня. Я взял у адъютанта коробку "Казбека", раскрыл и протянул бойцам. Коробка мгновенно опустела. Стоявший рядом со мной черноволосый старшина с забинтованной шеей с наслаждением затянулся.

- Хорошо! Хоть и не моршанская махорочка, но все же табачок. А то мы давно уже без курева. Пятый день из боя в бой. Осатанели фашисты, так и прут. Тут отбросим их, они там лезут. Последние трое суток почти не спали. Прикурнешь на минуту между атаками, и снова на ногах.

Я спросил о его ране.

- Шею задела пуля. Наш фельдшер - тогда он еще жив был - осмотрел рану, залил ее йодом и сказал, что жить буду. Одно плохо: обзора кругового не имею. Смотреть могу только вперед. Так что когда наступаю, то без оглядки.

Последние его слова вызвали оживление. Красноармейцы еще теснее обступили нас. Чувствовалось, что бывалый старшина пользуется большим уважением.

Спрашиваю, почему не идет в медсанбат. Старшина ответил не сразу. Пытался еще раз затянуться, но от папиросы остался один мундштук. Он швырнул его в грязь, по привычке придавил ногой. [206]

- Знаете, товарищ полковник, иной раз так тяжко бывает, что хочется все бросить и бежать в медпункт. Но как вспомнишь, что фашисты уже к Киеву подбираются, тянут свои грязные лапы к моему родному "Арсеналу", на котором я до службы в армии работал, как подумаешь, что их кованые сапоги могут затопать по Крещатику, то, поверьте, и рана перестает болеть, и про усталость забываешь. Да разве я один такой? Вот, смотрите, - не поворачивая головы, старшина обвел рукой вокруг, - тут каждый третий ранен, но никто не помышляет уходить в тыл. Нам вчера командир нашей дивизии хорошо разъяснил: в Киеве женщины, дети, а перед городом совсем мало войск. Получается, что на нас очень надеются. Вот мы из последних сил и крепимся.

Стоявший рядом совсем юный боец, смущаясь от всеобщего внимания, сказал вдруг:

- Многих товарищей мы недосчитались в последних боях. Неделю назад в нашем батальоне было более полтысячи человек. Сейчас половины их нет. А из командиров в живых остались лишь единицы. Вот он, - боец указал рукой на знакомого уже мне худенького лейтенанта, руководившего невдалеке вытаскиванием застрявшего орудия, - до начала боев был командиром взвода, а теперь уже командует батальоном.

...Думы о делах на фронте не покидали меня в это летнее утро, когда я, обгоняя колонны войск, с трудом пробирался в Киев. С горечью отмечал, что артиллерии в частях не так-то много, все чаще против танков приходится применять бутылки с горючей жидкостью. Каким мужеством, какой самоотверженной любовью к Родине нужно обладать, чтобы с бутылкой, наполненной бензином, бросаться навстречу стальному чудовищу?! Только в пламени революции, в смертельной борьбе против ее врагов, в героике социалистического строительства мог возникнуть такой чудесный людской сплав, который не может сейчас разбить вся мощь фашистской военной машины.

Конечно, как при плавке стали бывает шлак, так и при плавке людских характеров неизбежны издержки. Встречались и у нас люди не только чудесного сплава, как тот бывалый старшина, о котором я упоминал. Был и шлак. В огне испытаний он всплывал на поверхность. Но этот мусор сдувался ветром войны.

Мы въехали в город. Несмотря на раннее утро и частые [207] авиационные налеты, улицы были заполнены народом. На всех перекрестках сооружались баррикады, противотанковые препятствия. Трудились мужчины, женщины, подростки.

Останавливаем машину возле одной из баррикад. Распоряжался здесь сурового вида старик, с вьющейся шевелюрой цвета мыльной пены и желтыми от табачного дыма вислыми усами. Познакомились. Он оказался кадровым рабочим "Ленинской кузницы". Старик охотно рассказал, что уже строил баррикады на улицах Киева. Это было в петлюровские и гетманские времена. Так что опыт у него есть, потому ему сейчас и доверили руководить работами, а в помощь выделили молоденького, но знающего свое дело младшего командира - сапера.

Поглаживая заросшие седой щетиной щеки, старый ветеран труда сказал, что все опытные рабочие сейчас по суткам не выходят из цехов, даже обедают у своих станков. Все, что могут, делают для фронта. На "Ленинской кузнице" уже освоен ремонт пулеметов, артиллерийских орудий и другого оружия. А подростки, женщины, старики пенсионеры - все, кого без особого ущерба можно было снять с завода, вышли на строительство оборонительных сооружений.

Меня окружили работавшие поблизости старики и женщины, посыпались вопросы. Интересовались положением на фронте. Пришлось рассказать, что враг близко. Наши войска, измученные беспрерывными боями, дерутся под Коростенем, контратакуют противника во фланг и тыл. Не жалеем сил, чтобы отбросить гитлеровцев из Бердичева. Положение очень трудное. Однако гарнизон Киевского укрепрайона сумел остановить вражеские танки в 20 километрах от города.

Выслушав мой рассказ, старый рабочий сказал:

- Если фашисты прорвутся, мы все до единого выйдем на баррикады. Будем драться до последнего, не позволим врагу топтать мостовые родного Киева.

Тепло попрощавшись со строителями баррикады, мы направились в городской штаб обороны. Члены штаба - секретарь Киевского обкома партии М. П. Мишин, секретари городского комитета Т. В. Шамрило и К. Ф. Москалец, председатель облисполкома Т. Я. Костюк и председатель горисполкома И. Е. Шевцов - беседовали с руководителями отрядов ополченцев и самообороны. [208] Здесь с особой силой ощущался подъем, царивший в городе. Коридоры штаба были заполнены людьми. Рабочие, служащие, домашние хозяйки, школьники требовали, чтобы их послали защищать Киев.

На поддержку войскам поднимались сотни тысяч трудящихся столицы Украины. Райкомы партии и райвоенкоматы с трудом успевали просматривать поток заявлений. Люди настойчиво просили дать им оружие и послать на позиции.

Поступали жалобы от коммунистов, которым из-за преклонного возраста отказывали в зачислении в ряды Красной Армии. Горком партии принимал все меры, чтобы найти достойное применение патриотическому энтузиазму киевлян, как коммунистов, так и беспартийных.

Газеты были заполнены в те дни обращениями советских патриотов, горевших желанием отдать все свои силы, а если понадобится, и жизнь борьбе с ненавистными захватчиками.

Старый большевик П. Петренко, обращаясь от своего имени и от имени сына, студента 3-го курса 2-го Киевского медицинского института, писал в городскую газету:

"Мы считаем своим гражданским долгом с оружием в руках встать на защиту социалистической Родины, биться до полного уничтожения фашистских гадов. Просим принять нас добровольцами в Красную Армию".

Рабочий С. Т. Стрелецкий писал в своем заявлении:

"...И хотя мой возраст не призывной, прошу зачислить меня в ряды доблестной Красной Армии, чтобы громить фашистов".

"...Если же нельзя на самый фронт, то хотя бы поближе к фронту", - умолял районного военного комиссара комсомолец В. Граймлер.

Участник гражданской войны, ветеран труда Иван Герасимович Сарбеев заявил: "Не могу я в такое время сидеть дома!"

Многие, словно боясь отказа, так и начинали свое заявление: "Считаю себя мобилизованным".

Таким же патриотическим порывом были объяты и жители окрестных сел. Например, колхозники села Жуляны, что недалеко от Киева, - от юношей до стариков - явились в сельсовет и потребовали немедленно направить их на фронт. Пожилой крестьянин Т. П. Рудницкий привел своего сына Александра и заявил: "Я благословляю [209] сына на священную войну с фашистскими варварами. Я - старик, но, если потребуется, вспомню свою специальность шофера и повезу бойцов в бой".

С особой силой волна патриотизма захватила молодежь. Только за один день поступило более 3 тысяч заявлений с просьбой направить добровольцами на фронт. Ученики старших классов 118-й киевской средней школы объявили себя мобилизованными. Школьница Нина Островская из дачного поселка Пуща Водица прислала телеграмму, в которой от имени своих подруг заверяла, что они будут "смотреть за ранеными бойцами, как за самыми близкими людьми".

Массовый патриотический порыв населения Украины, и в первую очередь Киевщины, умело направлялся Центральным Комитетом Коммунистической партии Украины. Это придавало народному движению сопротивления огромную целеустремленность и силу.

Видя сколько бед приносят диверсионные вражеские группы, Центральный Комитет КП(б)У в первые дни войны призвал население создавать истребительные батальоны для борьбы с диверсантами. Коммунисты и комсомольцы Киева незамедлительно откликнулись на этот призыв.

Юный патриот Илья Мищенко прислал письмо одним из первых: "Прошу райком комсомола зачислить меня добровольцем в батальон по борьбе с парашютистами противника".

К 8 июля было создано 13 истребительных батальонов, которые объединили более 3,5 тысячи киевлян. Большинство из них составляли коммунисты и комсомольцы.

Огромную роль в мобилизации украинского народа на борьбу с фашизмом сыграло Обращение Центрального Комитета КП(б)У, Президиума Верховного Совета и Совета Народных Комиссаров республики к украинскому народу от 7 июля.

"Настало время, - говорилось в обращении, - когда каждый, не щадя жизни, должен до конца выполнить священный долг перед Родиной, перед своим народом. Где бы ни появился враг - он должен найти себе могилу. Пусть каждая хата, каждый дом, пусть каждый город и село несут смерть гитлеровским разбойникам".

В те жаркие июльские дни в Киеве на всех предприятиях, во всех учреждениях проходили бурные митинги, [210] на которых люди взволнованно и горячо обсуждали, как лучше делом ответить на это обращение. На массовых митингах выступали руководители партии и правительства Украины.

Трудящиеся единодушно заявили: "Мы сделаем все для разгрома ненавистных агрессоров".

На одном из митингов рабочий паровозостроительного завода П. К. Лукашевич так выразил настроение своих товарищей: "Мы готовы в любое время вместо зубила и молотка взять винтовку, сесть в танк, стать к пушке". И это были не пустые слова. В короткий срок Киев дал на пополнение Красной Армии 200 тысяч бойцов и командиров. А сколько добровольно вступило в ополченцы, ушло в партизаны!

В газетах было напечатано письмо киевских рабочих, оставшихся на трудовой вахте:

"Фашистские бандиты напали на нашу Родину. Коварный враг встретил организованный отпор народа-богатыря, его героической Красной Армии. Трудящиеся столицы Советской Украины в этот грозный час сплочены, как никогда, и показывают пример самоотверженности. С предприятий города на фронт ушла часть рабочих. На их место встали их жены и дочери. Упорным трудом крепят они мощь любимой Родины.

Мы обращаемся к вам, товарищи металлурги, горняки, машиностроители, нефтяники, железнодорожники, рабочие и работницы легкой промышленности, с призывом множить производственные успехи, увеличивать производительность труда, быть достойными нашей славной Красной Армии, которая защищает свободу, культуру и прогресс человечества всего мира и несет смерть фашизму".

Киевские рабочие героическим трудом показывали достойный пример всем трудящимся Украины. Рабочие и инженерно-технические работники заводов "Ленинская кузница", "Большевик" и других начали осваивать производство и ремонт отдельных видов боевой техники и вооружения. Паровозоремонтники строили бронепоезда, которые сыграли важную роль в обороне города. 7 июля был готов первый бронепоезд. На нем было установлено несколько пушек и свыше 40 пулеметом. Примечателен тот факт, что на место требовавшихся на укомплектование [211] его команды 120 добровольцев добивались зачисления 10 тысяч рабочих. Командиром первого киевского бронепоезда стал заместитель начальника политотдела Юго-Западной железной дороги А. С. Тихоход.

Вскоре первый свой бронепоезд проводили в бой и рабочие Дарницкого вагоноремонтного завода.

Рабочие Киева стали костяком народного ополчения. К 8 июля в городе было сформировано 19 отрядов ополчения, численность которых достигла 29 тысяч человек, из них 22 тысячи - коммунисты и комсомольцы. Кроме того, молодежь Киева создала особый комсомольский полк народного ополчения.

Во главе частей и подразделений народного ополчения вставали, как правило, коммунисты. Ополченцев завода имени Ф. Э. Дзержинского возглавил директор М. Г. Авасафян, ополченцев фабрики имени Карла Маркса - директор Н. Н. Слободской. Так было почти на всех предприятиях.

Одновременно с созданием народного ополчения развернулась работа по организации партизанского движения и созданию партийно-комсомольского подполья в тылу фашистских войск.

С первых же недель оккупации гитлеровцы остро ощутили всю силу ненависти населения Украины. Не хлебом и солью встречали фашистских захватчиков. Партизаны рассказали нам, что, когда в одно село на Житомирщине вошли немецкие танки, навстречу им выбежал старик и с криком "Смерть фашистам!" бросил в головной танк гранату. Он, безусловно, понимал, что идет на верную гибель. Но ненависть к врагам была сильнее страха смерти.

Убедительнее всего об отношении населения к оккупантам свидетельствовали сами гитлеровцы. Рядовой Мюллер в конце июня записал в своем дневнике: "Здесь, в тылу, приходится воевать с партизанами. Мы не находим покоя целый день. Осторожность нужна на каждом шагу. Всюду партизаны".

А ведь это было только начало!

ЦК КП(б)У принял специальное постановление об организации партизанских отрядов и подготовке партийно-комсомольского подполья в оккупированных районах. Это придало еще более широкий размах партизанскому движению. [212] Партизанские отряды, созданные Киевской партийной организацией, доставили врагу много бед. Взять хотя бы первый киевский партизанский отряд. Он именовался "Победа или смерть". Ядро его составляли рабочие "Арсенала", в их числе ветераны завода Величко, Харченко, Тальянов, Гончар, участник гражданской войны Пархоменко и другие товарищи. Командиром отряда стал участник гражданской войны, член партии с 1917 года С. П. Осечкин, а комиссаром - секретарь Уманского райкома партии Г. П. Карнаух.

В первом же бою 7 августа отряд уничтожил 350 гитлеровцев. В стычке с оккупантами в районе Остера было уничтожено еще около 500 фашистов. Отряд оказывал большую помощь нашим войскам, прорывавшимся из окружения. За время обороны Киева он совершил более тридцати нападений на гитлеровцев, уничтожил несколько сот вражеских солдат, 10 танков и бронемашин, более 50 автомашин, подорвал 10 мостов, захватил 200 пулеметов, 250 автоматов и 4 тысячи винтовок.

Широко прославились своими боевыми делами и остальные 12 партизанских отрядов, сформированных Киевской партийной организацией.

Кроме партизанских отрядов были сформированы еще два партизанских полка, оказавших большую помощь нашим войскам.

Воины Юго-Западного фронта повседневно ощущали помощь жителей славного города-героя. Наши войска имели крепкий и надежный тыл. Это было самым наглядным проявлением неразрывного единства армии и народа.

...Разговор с руководителями городского штаба обороны оставил неизгладимое впечатление. Радовало, что за спиной у наших солдат такая могучая поддержка. Я ознакомил товарищей с обстановкой на фронте, передал им указания Военного совета о подготовке города к обороне. На долгую беседу не было времени - всех ждали неотложные дела.

Огневой щит города

Июльское солнце слепило. Небесная синева лишь местами была разбавлена светлыми облаками. Самая предательская погода! Когда мы подъезжали к штабу Киевского укрепленного района в Святошино, начался очередной налет фашистской авиации. Пронзительный вой [213] сирены почти не смолкал, предупреждая о подходе все новых вражеских самолетов. А на командном пункте - деловитость и спокойствие. Офицеры штаба, возвратившиеся из частей, докладывали начальству о проделанной работе и тотчас же отправлялись в войска с новым заданием.

Когда комендант укрепрайона освободился, обращаюсь к нему:

- Здравствуйте, товарищ Сысоев.

Немолодой, представительный полковник повернул ко мне забинтованную голову. Это было нелегко - он сморщился от боли. Но, увидев меня, улыбнулся:

- Иван Христофорович! Рад видеть вас. Извините, я совсем было раскис, когда осколком чуть не снесло мне череп. Но сейчас чувствую себя значительно лучше. Садитесь поближе.

С Федором Сергеевичем Сысоевым мы старые знакомые. Я часто встречался с ним в мирные дни, когда он был комендантом Рава-Русского укрепленного района. В первые дни войны части этого укрепрайона, обойденные с флангов, стойко удерживали позиции. Лишь после приказа об отходе они взорвали доты и стали пробиваться к главным силам. Как опытному и испытанному в боях командиру, полковнику Сысоеву в начале июля поручили возглавить организацию обороны Киевского укрепрайона.

К сожалению, Сысоеву не повезло еще по пути в Святошино: попал под бомбежку, его ранило. Несмотря на непрекращавшиеся сильные боли, Федор Сергеевич оставался на посту. Ему неутомимо помогал заместитель - молодой и энергичный полковник Григорий Евдокимович Чернов.

В комнате присутствовало несколько офицеров. Среди них я узнал полкового комиссара Иллариона Федоровича Евдокимова, бывшего заместителя по политической части коменданта Рава-Русского укрепрайона. Это хорошо, что друзья снова вместе. На скуластом лице комиссара с чуть-чуть по-монгольски суженным разрезом карих глаз добрая улыбка. Таким я и запомнил последнего комиссара Киевского укрепрайона. (На его долю выпадет нелегкая судьба. 20 сентября он поведет уцелевших бойцов на прорыв из окружения. Тяжело раненного в бою, его подберут колхозники, выходят, и комиссар снова включится [214] в борьбу, но теперь уже в качестве подпольщика. Лишь в начале 1943 года ему удастся вернуться в ряды Советской Армии. Восемью правительственными наградами, в том числе орденом Ленина, будут отмечены боевые заслуги отважного политработника в годы Великой Отечественной войны. Ныне бывший комиссар Киевского укрепрайона, член КПСС с 1919 года, Илларион Федорович Евдокимов проживает в Киеве.)

Были здесь начальник штаба укрепрайона подполковник К. В. Епифанов и его заместитель подполковник Г. В. Лихов. Я познакомился со всеми, кратко проинформировал о решении Военного совета фронта, сказал, что прибыл с задачей вникнуть в организацию и состояние обороны укрепрайона.

Разложили на столе карту. Сысоев, водя по ней карандашом, стал объяснять мне обстановку. Вот уже второй день передовые части 3-го моторизованного корпуса немцев нащупывают слабые места в обороне укрепрайона. Фашистская разведка особо интересуется подступами к городу с юго-запада. По-видимому, именно здесь враг готовит свой главный удар. Цель - продвинуться по берегу Днепра, захватить городские мосты и переправиться по ним на левый берег. В этом случае противнику не придется пробиваться через весь Киев, он охватит его с тыла.

Комендант ознакомил меня с разработанным при участии генерала Советникова проектом плана организации обороны укрепленного района с учетом прибывающих частей и соединений. Передний край района проходит по рубежу река Ирпень, Белгородка, Петровский, Юровка, Вета-Почтовая, Кременище, Мрыги. Создано два сектора - северный и южный. В состав войск северного - от Борок до Белгородки - войдут три батальона постоянного гарнизона, 3-я воздушнодесантная бригада, 4-й полк НКВД, гаубичный артиллерийский полк, окружные интендантские курсы и 2-е Киевское артиллерийское училище. Комендант сектора - комбриг Д. В. Аверин. Южный сектор, охватывающий остальную половину укрепрайона до Днепра, будут оборонять два уровских батальона, части 147-й стрелковой дивизии, один гаубичный артиллерийский полк, три противотанковых артиллерийских дивизиона и 1-е Киевское артиллерийское училище. Комендант этого сектора - майор Лучников. Кроме того, [215] в укрепленном районе располагаются 206-я стрелковая дивизия, 2-я воздушнодесантная бригада, 132-й танковый полк, окружные хозяйственные курсы, погранотряд, отдельная рота легких танков и батарея противотанковых орудий.

- О, да у вас целый танковый полк в распоряжении! - обрадовался я.

- Полк-то есть, но танков нет, - вздохнул Сысоев. - В нем всего семь легких стареньких танков. По существу, полк является стрелковым: тысяча человек, вооруженных винтовками, да несколько пулеметов.

Проведя по линии второй полосы обороны, проходившей в нескольких километрах от окраины города, комендант сказал:

- Части двести шестой стрелковой дивизии мы намечаем расположить здесь. О направлениях ее контратак мы еще подумаем.

Внимательно выслушав коменданта, я отметил, что в проекте плана неясно одно: на кого возлагается общее руководство войсками в каждом секторе? Полковник Сысоев ответил, что над этим вопросом они думали. Пока решили: в северном секторе старшим военачальником назначить комбрига Аверина, коменданта этого сектора. Ему и будут подчиняться войска как постоянного гарнизона, так и полевого заполнения. В южном секторе, к сожалению, положение иное. Комендантом там является майор, а в состав войск полевого заполнения входит 147-я стрелковая дивизия, которой командует старый, опытный командир полковник Потехин. Поэтому решено батальоны постоянного гарнизона оставить в подчинении майора Лучникова, а все войска полевого заполнения, в том числе и артиллерийские части, подчинить командиру дивизии. На штаб дивизии возлагается также ответственность за организацию и поддержание взаимодействия между постоянным гарнизоном и частями полевого заполнения.

Главное достоинство такого построения сил заключалось в том, что оно не требовало значительных перемещений войск и в то же время соответствовало обстановке.

Обсудив все вопросы, мы выехали на оборонительные позиции южного сектора. Полковник Сысоев чувствовал себя плохо, и не смог сопровождать нас. Со мной отправились полковник Чернов и полковой комиссар Евдокимов. [216] Возле Юровки побывали на огневых позициях противотанкового дивизиона. Артиллеристы, сбросив гимнастерки, орудовали лопатами. По обнаженным спинам струился пот.

Молодой офицер с тремя кубиками в петлицах подбежал к нам.

- Командир батареи старший лейтенант Сергиенко, - представился он.

- Как настроение? - спрашиваю. - Готовы ли встретить вражеские танки?

- Пусть только сунутся. Сейчас мы готовим несколько запасных позиций, чтобы бить врага не только метким огнем, но и внезапностью.

Оказалось, что старший лейтенант уже побывал в боях.

Был объявлен короткий перерыв, и нас сразу же окружили красноармейцы. Посыпались вопросы о положении на фронте. Я сообщил последние данные о противнике. Предупредил, что у него много танков, так что работы артиллеристам хватит. Увидев совсем юного бойца, я не удержался и спросил, приходилось ли видеть ему фашистские танки. Парень залился краской смущения, но ответил твердо:

- Не довелось еще, товарищ полковник, но готовлю себя к этому. Одно знаю, что пропустить их в Киев нельзя.

- Можете не сомневаться, товарищ полковник, - добавил командир батареи, - хлопцы хоть и не обстрелянные еще, но положиться на них можно. Сейчас они изо всех сил тренируются в стрельбе по движущимся целям.

Тепло распрощавшись с истребителями танков, мы направились на позиции, которые спешно дооборудовались только что прибывшими частями 147-й стрелковой дивизии. Командир ее Савва Калистратович Потехин встретил нас на западной окраине Юровки. Мы познакомились. Типично русское лицо, светлые глаза и очень спокойная, не бьющая на эффект манера говорить - все располагало к этому пятидесятилетнему полковнику.

Подробно рассказав нам о состоянии дивизии, Потехин предложил выехать на передний край укрепрайопа. Мы побывали в подразделениях 600-го и 640-го стрелковых полков. Повсюду кипела горячая работа по оборудованию оборонительных рубежей. [217] Заглянули мы и к хозяевам укрепрайона - в подразделения 28-го отдельного пулеметного батальона, которым командовал бравого вида капитан И. Е. Кипоренко.

Вблизи Юровки находился опорный пункт "Крым", в который входили доты ,? 205, 206 и 207. Мы тщательно ознакомились с их состоянием.

Киевский укрепрайон был, как известно, построен еще в тридцатых годах, когда военным округом командовал И. Э. Якир. Учитывая весьма важное значение Киева как крупного административно-политического центра, тогда было принято решение создать на его ближайших подступах систему укреплений. Долговременные железобетонные огневые точки (доты) строились в основном в одну линию. Нужно сказать, что к началу второй мировой войны укрепленный район фактически уже устарел и не отвечал требованиям времени. В дотах невозможно было хранить достаточное количество боеприпасов, подземная связь между огневыми точками отсутствовала, вентиляция была плохая. Ни перед дотами, ни в глубине обороны не имелось противотанковых и противопехотных препятствий.

В связи со строительством укрепленных районов на новой государственной границе все эти сооружения в 1940 году были законсервированы, а вооружение демонтировано.

Только с началом войны, когда явно определился неудачный исход приграничного сражения, мы стали приводить укрепленный район в боевую готовность. Во всех дотах были вновь установлены пулеметы, а в некоторых успели поставить орудия малого калибра. Большую помощь в этой работе оказали киевляне.

В результате поездки у меня сложилось вполне ясное впечатление о Киевском укрепрайоне. Не совсем полноценный с точки зрения вооружения и сколоченности гарнизона, он все-таки представлял внушительную силу. Радовало, что командование района видит уязвимые места в обороне и принимает все меры к повышению ее устойчивости. А еще больше радовал крепкий боевой дух войск. Несмотря на общую мрачную обстановку на фронте, среди бойцов и командиров не было и тени уныния. Все, с кем нам пришлось беседовать, жили одним чувством, которое хорошо выразил комендант дота ? 205. Показывая оборудование и вооружение своей огневой точки, [218] он воскликнул: "А вот и наш дом!" Помолчав, добавил:

"Мы поклялись не покидать его. Ведь Киев позади!" Вот с этой мыслью: до последней капли крови защищать Киев - готовились все воины укрепленного района к предстоящему сражению.

Объехав южный, наиболее ответственный сектор укрепрайона, мы решили не возвращаться в Святошино, а через Киев направились прямо в Бровары, куда прибыли поздней ночью.

Продолжаем атаки

В штабе фронта напряженная работа не прекращалась и ночью. Мои помощники находились на местах. На оперативных картах были аккуратно отмечены все изменения в обстановке. Быстро готовим данные для утреннего доклада командованию. На рассвете иду к начальнику штаба фронта. Мне сказали, что он у командующего. Тем лучше, доложу сразу обоим.

Оба генерала горячо спорили. Я сразу понял, что речь идет о 6-й армии. Что там еще стряслось?

Кирпонос сердито тряс пачкой телеграфных бланков.

- До каких пор это будет продолжаться? Вместо того чтобы выполнять боевые приказы, командарм просит отменить их!

Пуркаев в ответ лишь пожимал плечами. Передав телеграмму начальнику штаба, командующий проворчал:

- Как будто только шестой армии сейчас трудно. Но ответ будет один: Музыченко должен неукоснительно выполнять приказ!

Заметив меня, командующий спросил:

- Ну что в укрепрайоне? Докладывайте!

Я рассказал о своих впечатлениях, о намечаемой командованием укрепрайона перегруппировке войск, о настроении личного состава. Упомянул и о ранении Сысоева, о том, что ему сейчас трудно работать.

- Нужно подумать, Максим Алексеевич,- сказал Кирпонос Пуркаеву, - кого из генералов можно будет выделить для руководства укрепрайоном. Там сейчас сосредоточиваются крупные силы, и Сысоеву при теперешнем его состоянии не справиться... [219] Отдав необходимые указания по дальнейшему усилению обороны Киевского укрепленного района и обеспечению его в самом срочном порядке бронебойными снарядами, командующий фронтом приказал мне проследить за выдвижением войск на новые позиции.

Когда Кирпонос отпустил нас, начальник штаба молча сделал мне знак следовать за ним. Войдя в свой кабинет, он устало опустился на стул.

- Что случилось в шестой армии? - не утерпел я.

- А! - раздраженно махнул рукой Пуркаев, - Музыченко, получив нашу директиву о наступлении на Романовну, прислал нам вот это. Доказывает, что наступать не может... И как у него время находится для писания таких длинных докладов!

Зная генерала Музыченко как человека на редкость энергичного и не очень-то склонного к писанине, трудно было поверить, что у него хватило терпения на столь пространный документ. По-видимому, штабисты постарались.

Быстро просмотрев содержание доклада, я сказал, что если согласиться с этим предложением, то потеряет всякий смысл и наступление армии Потапова.

- Вот то-то и оно, - огорченно отозвался Пуркаев. - Выходит, мы должны перейти к пассивной обороне, а это позволит немцам беспрепятственно атаковать Киев. Именно поэтому мы не можем согласиться с доводами генерала Музыченко. Ставка требует от нас решительных контрударов с целью закрытия бреши и ликвидации вражеских сил. Что же мы вместо выполнения приказа представим в Москву доклад о том, что у нас мало сил и мы не можем наступать в этих условиях? Разве в Ставке и в Генеральном штабе не понимают, в каком положении находятся наши войска?!

Объективности ради должен заметить, что генерал Музыченко нисколько не сгущал красок, говоря о тяжелейшем положении своей армии и о недостатке сил для наступления. И все же в той обстановке, когда фронт был рассечен, иного выхода не было. Переход наших войск к пассивной обороне был бы лишь на руку противнику.

Контрудар 6-й армии на Романовку, если бы даже не привел к закрытию бреши в линии фронта, сковал бы в этом районе значительные силы противника, облегчив [220] положение под Киевом. К тому же наступление наших войск давало надежду соединиться с окруженными севернее Нового Мирополя частями 7-го стрелкового корпуса.

Я спросил, готовить ли соответствующий ответ командованию 6-й армии. Пуркаев сказал, что в этом нет необходимости: к Музыченко выехал генерал Панюхов, который сообщит ему о решении Военного совета и проконтролирует выполнение директивы.

Наши контрудары под Новоград-Волынским и Бердичевом, хотя и не полностью, достигли цели, но фашистские войска были скованы в этом районе, и гитлеровскому командованию пришлось вводить свежие резервы. Из-за этого оно не решалось бросить свои главные силы на штурм Киева.

К чести генерала Музыченко, он сам понял важность контрударов и отдал их организации всю свою энергию. К сожалению, сил в его распоряжении оставалось все меньше. Надежды, что он сможет использовать для наступления на Романовку 16-й мехкорпус, не сбылись. Соединения этого корпуса постепенно втянулись в ожесточенные бои с бердичевской группировкой врага, и перебросить их в район нанесения контрудара так и не удалось. А нараставший натиск фашистских войск под Бердичевом сильно тревожил нас: они могли прорваться отсюда в тыл нашим 6-й и 12-й армиям. Поэтому командующий фронтом требовал от группы генерала Огурцова все новых и новых ударов по врагу. Группа С. Я. Огурцова и части 16-го мехкорпуса выполнили задачу. Наши войска сумели здесь на целую неделю задержать главные силы двух моторизованных корпусов из танковой группы генерала Клейста.

Высокую отвагу проявили бойцы и командиры мотострелкового батальона сводного отряда 8-й танковой дивизии 4-го мехкорпуса. Когда фашисты внезапно ворвались в Бердичев, мы не успели вывести из города 70 вагонов с боеприпасами. Нельзя было допустить, чтобы патроны, снаряды и авиабомбы, изготовленные руками советских людей, попали в руки врага. Было приказано уничтожить их. Это задание было возложено на батальон майора А. И. Копытина. Советские бойцы пробились на станцию. Фашисты отчаянно их атаковали, пытаясь окружить и уничтожить. Но никакие силы не могли заставить наших бойцов и командиров отступить. И лишь [221] когда саперы закончили минирование состава, майор Копытин подал команду пробиваться к своим. К вагонам прорвались фашистские автоматчики. И в это время грянули взрывы. Считали, что весь батальон Копытина погиб. Каково же было удивление, когда через восемь дней майор привел своих бойцов в расположение наших частей. Люди были до крайности измучены, но горды сознанием выполненного долга. Причем их оказалось больше, чем отправлялось на задание: майор Копытин по пути влил в свой батальон более двух рот другой дивизии, оказавшихся в окружении.

А о танкистах сводного отряда 10-й танковой дивизии ходили легенды. Так, весь фронт узнал о старшем лейтенанте Д. С. Пелевине. Командир сводного отряда приказал ему захватить "языка". Пелевин повел свою "бетушку" - так бойцы прозвали легкий танк БТ - сквозь огонь на северную окраину Бердичева, занятого фашистами. Поднялся переполох. Танкисты Пелевина, давя гусеницами вражеских солдат, хладнокровно выбирали "языка" поценнее. Вот им удалось опрокинуть мотоцикл, на котором ехал немецкий офицер. Тот вскочил и пытался убежать. Пелевин выпрыгнул из танка, догнал гитлеровца, обезоружил и потащил его. Когда немца уже втиснули в люк, Пелевин вдруг заметил, что у фашиста нет сумки, видно бросил ее по дороге. Не обращая внимания на автоматную пальбу, которую открыли всполошившиеся фашисты, старший лейтенант снова спрыгнул с танка, разыскал пропажу и только тогда занял свое место в машине.

Искусно маневрируя, танкисты вырвались из города. На шоссе они неожиданно столкнулись с вражеской автоколонной. Пелевин решился на отчаянную дерзость. Он скомандовал механику-водителю таранить ближайшую машину. Поднялась невообразимая суматоха. Грузовики наскакивали друг на друга, опрокидывались. Фашистские солдаты, бесцельно паля из автоматов, разбегались по полю. Воспользовавшись паникой, танк Пелевина скрылся в ближайшем перелеске. Через полчаса он был в расположении наших войск. Доставленный Пелевиным "язык" оказался очень ценным. Это был штабной офицер, который вез важный приказ из штаба немецкой дивизии.

А как неудержимо шли в атаку танкисты этого отряда! Нам сообщили о подвиге экипажа тридцатьчетверки в составе командира танка М. С. Дударова, механика-водителя [222] С. И. Жданова, башенного стрелка В. И. Бастыря и радиста С. В. Крымова. В самый критический момент боя открыла огонь хорошо замаскированная на фланге фашистская батарея. Командир роты приказал Дударову уничтожить ее. Жданов развернул машину и на всей скорости повел на врага. Фашисты сосредоточили по мчавшемуся танку огонь всех своих четырех орудий. Машина содрогалась от рикошетировавших от нее снарядов. Все танкисты были изранены осколками брони. Прямым попаданием башню заклинило, вести огонь стало невозможно. Был затруднен и обзор из танка. Командиру пришлось наблюдать через открытый люк. И все-таки танкисты мчались вперед. Они влетели на огневые позиции и начали утюжить вражеские орудия и разбегавшихся артиллеристов. Рота получила возможность развивать атаку.

Тяжелый танк KB, в экипаж которого входили лейтенант И. Н. Жабин, младший воентехник С. П. Киселев, младший командир В. И. Гришин, командир орудия Т. И. Точин и красноармеец Л. К. Верховский, после атаки оказался отрезанным от своих. Вместе с экипажем в танке был командир роты старший лейтенант А. Е. Кожемячко.

- Ничего, - сказал он танкистам, - будем драться.

В первые же часы боя перебило гусеницу. Танкисты огнем отбивались от наседавших фашистов. Бой продолжался и ночью. Пока одни очередями пулеметов держали противника на расстоянии, другие вышли из танка и исправили повреждение. До утра советский танк сражался на улицах Бердичева. За это время он уничтожил 8 немецких танков, множество автомашин, десятки солдат противника. А в конце концов вырвался к своим и вдобавок притащил на буксире почти совсем исправный фашистский танк. Когда KB доставили на ремонтный завод, в броне его насчитали добрых три десятка больших вмятин, а в основании башни торчал впившийся в сталь вражеский бронебойный снаряд.

Героические действия бойцов и командиров 10-й танковой дивизии были высоко оценены Советским правительством. Еще в июле 1941 года 109 танкистов были награждены орденами и медалями. (Трудная судьба выпала на долю командира дивизии Сергея Яковлевича Огурцова, храбрейшего человека, участника гражданской войны. В начале августа 1941 года с остатками своего сводного [223] отряда он был окружен фашистами. Враги долго не могли одолеть горстку героев, которые во главе со своим командиром не раз поднимались в контратаку. В последнем бою генерал Огурцов был тяжело контужен и в беспамятстве захвачен фашистами. Попал в лагерь для военнопленных. Но чуть поправился, бежал, разыскал партизан. Участвовал во всех самых отчаянных вылазках партизанского отряда, которым руководил Манжевидзе. В операции под городом Томашув С. Я. Огурцов пал смертью героя.)

Действия наших войск в районе Бердичева встревожили фашистское верховное командование. После войны мне довелось просматривать дневник бывшего начальника генерального штаба гитлеровских сухопутных войск. Генерал-полковник Гальдер записал тогда: "Бердичев: в результате сильных атак противника с юга и востока 11-я танковая и 60-я моторизованная дивизии были вынуждены перейти к обороне. 16-я танковая и 16-я моторизованная дивизии продвигаются очень медленно". А еще через два дня он дополняет свою запись: "11-я танковая дивизия потеряла 2000 человек".

Тем временем соединения нашей 5-й армии, выполняя приказ командования фронта, упорно прорывались навстречу войскам 6-й армии. Яростно атаковали врага дивизии 19-го механизированного корпуса генерала Н. В. Фекленко. 40-я танковая дивизия, в которой было в строю около трех десятков танков, глубоко вклинилась в расположение противника. Отдельные танки в пылу атаки прорывались в тыл фашистских войск и вызывали там панику. Особенно часто совершали такие рейды на своих тридцатьчетверках старший лейтенант А. К. Юнацкий и лейтенант Л. М. Оскин. После одной такой "прогулки" Юнацкого по вражеским артиллерийским позициям фашисты недосчитались более десятка противотанковых пушек и одной гаубицы крупного калибра.

Экипаж лейтенанта Оскина однажды вступил в бой с группой вражеских танков. Три из них он уничтожил, но и советская машина была подбита. Оскин и его бойцы покинули горящий танк и продолжали драться. Лейтенант вышел к своим с раненым товарищем на руках - он нес его несколько километров. [224] Большую поддержку сражавшимся войскам по-прежнему оказывали наши славные летчики. Несмотря на господство фашистской авиации в воздухе, они группами по два-три самолета, а иногда и поодиночке смело бороздили небо, нанося удары по танковым колоннам врага и его передовым аэродромам, решительно вступали в схватки с фашистскими истребителями. Наши летчики подчас на устаревших самолетах успешно дрались с лучшими гитлеровскими асами, летавшими на машинах новейшей конструкции.

Участились случаи, когда советские истребители в одиночку устремлялись против пяти-шести вражеских самолетов, не давая им прорваться к Киеву. .

Помню, какое восхищение вызвала у нас самоотверженность летчиков 36-й авиационной дивизии, прикрывавшей город с воздуха. Два десятка "мессершмиттов", расчищая путь своим бомбардировщикам, уже подходили к окраине Киева, когда навстречу им бросилась горстка советских истребителей. На каждый наш "ястребок" приходилось по два-три немецких самолета. Бой был яростным, и фашисты не выдержали, повернули назад. Советские летчики пустились в преследование. А тут показались тяжелые "юнкерсы". Воспользовавшись тем, что бомбардировщики остались без прикрытия, наши "ястребки" стали сбивать их одного за другим. Вот наш истребитель, как говорят, вцепился в хвост "юнкерсу". Наступил самый удобный момент для стрельбы, но выстрелов не последовало. Стало ясно: кончились боеприпасы. Значит, фашист уйдет! И такая досада охватила всех следивших за воздушным боем, что раздались крики: "Давай, давай, бей его!" И летчик, казалось, услышал. "Ястребок" рванулся вперед. В воздухе замелькали обломки хвостового оперения вражеского самолета, и он штопором врезался в землю. Поврежденный "ястребок", с трудом планируя, полетел в сторону аэродрома. Никто из следивших так и не увидел, удалось ли летчику посадить машину. Всем, конечно, хотелось узнать его имя. Как потом выяснилось, это был летчик 36-й авиационной дивизии младший лейтенант Дмитрий Александрович Зайцев. Он все-таки сумел посадить свой самолет. Родина высоко оценила подвиг комсомольца: он стал Героем Советского Союза. Впоследствии мне не раз доводилось слышать о его боевых делах. К сожалению, не знаю о [225] дальнейшей судьбе героя, но тому, что он совершил в небе Киева, можно позавидовать.

...Наши войска в неимоверно трудных для них условиях настойчиво продолжали контратаковать противника. Почти на целую неделю главные силы танковой группы Клейста были скованы в районе Бердичева, а 3-й моторизованный корпус немцев, еще 11 июля прорвавшийся к Киеву, так и не решился на штурм города.

Но силы контратакующих войск с каждым днем убывали, а противник вводил все новые резервы. В середине июля правый фланг нашей 6-й армии начал постепенно оттесняться от Бердичева на юго-восток, в сторону Умани. Разрыв в линии фронта с каждым днем увеличивался. А это лишало нас последней надежды закрыть брешь.

Мы рассчитывали на ввод в сражение свежих сил 27-го и 64-го стрелковых корпусов. Но они задерживались в пути. Командующий фронтом вызвал начальника военных сообщений полковника А. А. Коршунова, человека чрезвычайно старательного и энергичного. Разговор был крутым. Генерал Кирпонос не хотел и слышать ссылок на налеты вражеской авиации, срывавшие движение воинских эшелонов, требовал принять все меры для ускорения перевозок.

А пока ожидалось прибытие резервов, командование фронта вынуждено было выжимать последние силы из 5-й и 6-й армий. И снова полки и дивизии, с трудом удерживавшиеся на неподготовленных рубежах, поднимались в контратаки, нередко схватывались с врагом врукопашную, лишь бы сковывать в этом районе фашистские войска, не дать им продвинуться к Киеву.

Командование фронта сознавало необходимость быстрее помочь своей 6-й армии: войскам ее правого фланга под Бердичевом все труднее было сдерживать натиск шести танковых и моторизованных дивизий врага. Но где взять силы для этого?

Прибыли первые части 27-го стрелкового корпуса. В ночь на 15 июля они получают приказ с рассветом атаковать противника. Навстречу им с юга, из района Фастова, должен был нанести удар отряд генерала Ф. Н. Матыкина, состоявший всего из моторизованного и артиллерийского полков и танкового батальона. Только приказ был отправлен в войска, меня вызвали к Пуркаеву. [226] Начальник штаба в глубоком раздумье склонился над картой. Было над чем задуматься. Начальник разведки полковник Бондарев только что доложил: танковые и моторизованные дивизии немцев из района Житомира внезапно повернули на юго-восток, на Попельню. Другие соединения этой вражеской группировки обходят правый фланг 6-й армии восточное Казатина. Я узнал, что командующий фронтом приказал нанести по наступающим фашистским войскам удары с трех направлений: 16-му механизированному корпусу - из района Казатина на Житомир, 5-й армии и 27-му стрелковому корпусу - с севера на Брусилов и Житомир, 5-му кавалерийскому и 6-му стрелковому корпусам - с юга на Брусилов и Попельню.

Напоминаю Пуркаеву, что в 5-м кавкорпусе всего одна дивизия, которая еще не оправилась от потерь, понесенных в боях. Начальник штаба сказал, что корпус будет усилен - в него включаются отряд генерала Матыкина и моторизованный полк из 16-го мехкорпуса.

Решено, что действиями 6-го стрелкового и 5-го кавалерийского корпусов будет руководить непосредственно командующий 26-й армией генерал Ф. Я. Костенко. Ему приказано со своим штабом переехать из Переяславля в Богуслав и к исходу дня прочно взять в свои руки переданные в его распоряжение войска.

Утром генерал Костенко вызвал меня к аппарату. Он просил доложить командующему фронтом, что необходимо хотя бы на один-два дня перенести начало наступления: ведь 5-й кавкорпус собран, что называется, с бору по сосенке, из разрозненных частей, которые еще нужно стянуть из разных мест в один район.

- Сейчас девять часов,- сказал генерал, - а мне приказывают уже сегодня взять Фастов и Попельню. Объясните, что это невозможно. Я еще не знаю, где мои корпуса и смогут ли они перейти в наступление.

Костенко всегда отличался исполнительностью. И я понимал, что только нереальность полученного приказа вынуждает его обращаться с подобной просьбой. Генерал Кирпонос в это время был в Киеве, и я обещал Костенко переговорить с начальником штаба, поскольку приказ подписан им.

- Ну, с чем пришел? - спросил Пуркаев. [227] Я рассказал ему о просьбе генерала Костенко и к приведенным командармом доводам добавил, что штабу 26-й армии потребуется потратить немало времени для выдвижения в Богуслав и это не может не сказаться на управлении войсками в столь ответственный момент.

Начальник штаба холодно посмотрел на меня:

- Плохо, когда командарм на все вокруг смотрит только со своей колокольни. Но когда вы, Иван Христофорович, мой заместитель, начинаете смотреть с той же вышки, это уже никуда не годится. Поймите, Костенко видит только то, что происходит на его участке, а мы исходим из интересов всего фронта. Да, задача перед ним поставлена трудная, более чем трудная. Но мы обязаны задержать вражеские дивизии, рвущиеся к Киеву. Нельзя также ни на минуту забывать об очень тяжелом положении на правом фланге нашей шестой армии. Вот почему мы должны ускорить начало контрудара. Сегодня с севера должен перейти в наступление двадцать седьмой стрелковый корпус. Если мы не поможем ему ударом с юга, то успеха не добьемся.

- Все это понятно и мне и, видимо, генералу Костенко. Но успешным может быть только хорошо подготовленный контрудар. Поэтому небольшая отсрочка будет оправдана.

Однако начальник штаба решительно отверг все доводы и подтвердил приказ.

Наступление 26-й армии в тот день организовать все же не удалось. В соприкосновении с противником оказались лишь 6-й стрелковый корпус и сводный погранотряд. Да и им было не до атак: они сдерживали превосходящие силы врага на очень широком фронте. А возможности их были невелики. Ведь 6-й стрелковый корпус генерала И. И. Алексеева, как помнит читатель, мы выводили на доформирование, но он, так и не успев пополниться, вновь оказался в тяжелых боях. А сводный пограничный отряд накануне выдержал страшный удар вражеских танковых и моторизованных частей, приходилось удивляться, как еще от него что-то уцелело.

Да, вчера, 14 июля, пограничники показали беспримерную стойкость. Их немногочисленные подразделения прикрывали семидесятикилометровый участок между правым флангом 6-й армии и Киевским укрепрайоном. На [228] рассвете на них обрушились части 9-й немецкой танковой дивизии.

94-й погранотряд, 6-й и 16-й мотострелковые полки, входившие в сводный пограничный отряд, имели всего три орудия и два легких танка. Казалось, что могли они сделать? А сделали многое, очень многое. Гитлеровцы, считавшие путь свободным, попав под огонь, вынуждены были остановиться, развернуться в боевой порядок. Фашистские танки и пехота предприняли несколько атак и каждый раз откатывались. Наконец гитлеровцы нащупали слабое место на фланге.

До последнего снаряда бились артиллеристы батареи капитана Юдина и погибли под гусеницами танков.

Под угрозой окружения командир сводного отряда начал отводить подразделения на соединение с частями 6-го стрелкового корпуса. Отход прикрывали остатки 3-й и 4-й комендатур (пограничные части сохранили свою прежнюю организационную структуру). Они стояли до конца. Тяжело ранило капитана Гладких и старшего лейтенанта Андрякова. Командование приняли на себя военные комиссары комендатур старшие политруки И. М. Ко-ровушкин и И. Н. Потапенко.

Противник пытался перехватить пути отхода пограничников. Необходимо было во что бы то ни стало оторваться от преследования и закрепиться на новом рубеже. Комендант 1-го участка капитан И. М. Середа, в распоряжении которого находились 17-я и 18-я пограничные заставы, получил задачу занять оборону на южной окраине села Парипсы (4 километра к югу от Попельни) и задержать вражеские части. К счастью, поблизости оказалась батарея одного из армейских артполков. Командир полка охотно согласился, чтобы эта батарея своим огнем помогла пограничникам.

Капитан Иван Михайлович Середа, старший политрук Павел Прохорович Колесниченко и их подчиненные ценой жизни задержали врага.

Если вам, читатель, доведется побывать на Житомирщине, то поезжайте от Попельни на Сквиру. В нескольких километрах от города, на перекрестке дорог, вы увидите обелиск, на котором начертаны слова: "Товарищ! Низко поклонись этим полям, они окроплены кровью героев. Здесь 14 июля 1941 года в неравном бою с фашистскими танками пали смертью храбрых Герой Советского [229] Союза капитан Середа, политрук Колесниченко и 152 бойца 94-го пограничного отряда".

Героизм пограничников и искусство их командиров не только почти на сутки задержали врага, но и спасли сводный отряд. Отступив к юго-востоку от Фастова, он примкнул к соединениям 6-го стрелкового корпуса и теперь снова участвовал в боях.

Когда выяснилось, что 15 июля в непосредственное соприкосновение с противником вступили лишь эти небольшие силы, командующему фронтом пришлось поздно вечером дать 26-й армии новый приказ. Начало наступления переносилось на следующее утро. По этому приказу к исходу дня войска должны были выйти на рубеж Фастов, Краснолеси, Дулицкое (южнее Фастова). Снова ставилась очень трудная задача. Ведь это значило - за день не только разгромить наступавшие танковые и моторизованные дивизии врага, но и продвинуться на несколько десятков километров на северо-запад. А сил по-прежнему не было. Хотя армии Костенко передавался из фронтового резерва 64-й стрелковый корпус двухдивизионного состава, но с врагом дрались пока все те же ослабленный 6-й стрелковый корпус и пограничники. Отряд Ф. Н. Матыкина еще не подошел к линии фронта, а 64-му стрелковому корпусу путь предстоял еще более далекий - он находился на восточном берегу Днепра. Перебросить его через реку и подтянуть к месту боя в условиях непрекращавшихся ударов авиации противника было делом весьма сложным и требовало времени.

Теперь, конечно, можно недоумевать, почему в те дни 26-й армии с удивительной настойчивостью ставились явно нереальные задачи: ведь ни 15, ни 16, ни 17 июля переданные командарму резервы не успевали подтянуться к исходному рубежу, а без них начинать контрудар было просто невозможно.

Но постарайтесь, читатель, мысленно перенестись в те дни. Враг у стен Киева, его танки с минуты на минуту могут ринуться на город, фашистские войска рвутся на восток, то тут, то там пробивая нашу поспешно созданную оборону. В таких условиях и командование фронта и Ставка стремились использовать любую возможность, чтобы хоть на сутки, хоть на час остановить движение стальных вражеских лавин. Отсюда спешка в парировании ударов противника на самых уязвимых [230] для нас направлениях. Приходилось полагаться на главное - на несгибаемую силу духа наших людей, на то, что для них нет существует невыполнимых задач. А в этом мы убеждались ежечасно.

Командование 27-го стрелкового корпуса приложило много энергии, чтобы ускорить переброску частей. Поскольку корпус уже находился на западном берегу Днепра, обе его дивизии 16 июля, хотя и не одновременно, с ходу вступили в бой северо-западнее Киева. Ломая сопротивление противника, они продвигались довольно успешно и к концу дня оказались уже в четырех километрах от шоссе Киев - Житомир. А одна рота 144-го стрелкового полка 28-й горнострелковой дивизии во главе с младшим лейтенантом Д. И. Шепеленко прорвалась на шоссе и оседлала его в районе седа Ставище. Об этом мы узнали не только на боевого донесения, но и из радиоперехвата: прослышав, что основная артерия, снабжавшая прорвавшиеся к Киеву войска, перерезана, командующий 6-й немецкой армией генерал Рейхенау пришел в неистовство и, угрожая страшнейшими карами, требовал от своих войск немедленно очистить шоссе. Против роты советских солдат фашистское командование бросило значительные силы мотопехоты и полтора десятка танков. Это происходило всего в четырех километрах от главных сил нашей горнострелковой дивизии, но к тому времени они были скованы боем и не смогли помочь горстке храбрецов. А те с честью выполнили свой долг. Двое суток длилась неравная схватка. Славный сын украинского народа Дмитрий Иванович Шепеленко и его боевые друзья погибли, но не отступили. К концу боя все поле вокруг села было усеяно трупами фашистских солдат, над которыми возвышались остовы сгоревших танков.

Резко усилившееся сопротивление вражеских войск застопорило наступление 27-го стрелкового карнуса. Сказалось и то, что его действия не удалось поддержать одновременным ударом с юга, так как дивизии 6-го стрелкового корпуса и сводный погранотряд в районах Фастова и Белой Церкви сами подверглись яростным атакам танковых и моторизованных соединений противника. Наши войска дрались стойко, враг понес значительный урон. Но на ряде участков фашистские танки вклинились в боевые порядки дивизий. Белую Церковь пришлось оставить. Генерал И. И. Алексеев не смирился с этим. Перегруппировав [231] свои силы, он организовал решительную контратаку. Противник был снова отброшен за шоссе Васильков - Белая Церковь. Но к вечеру из 6-й армии поступило тревожное донесение: вражеские войска продвигаются на юг, обтекая Белую Церковь с запада. В районе Казатина противник еще больше оттеснил правофланговые части 6-й армии на юго-запад. Положение нашего 16-го механизированного корпуса стало критическим. И в дополнение ко всем бедам - донесение командующего 12-й армией: вражеские танки в четырех местах прорвали фронт и устремились на Жмеринку и Винницу.

Узнав об этом, главнокомандующий войсками Юго-Западнаго направления маршал С. М. Буденный потребовал от фронтового командования решительных действий и приказал бросить против наступающих вражеских войск прежде всего всю нашу авиацию. Одновременно он сообщил, что передает в подчинение фронту три резервные стрелковые дивизии, которые следуют в районы Черкасс и Канева по железной дороге.

Когда я доложил Кирпоносу только что полученное распоряжение главкома, он помрачнел еще больше.

Соединился по телефону с командующим ВВС фронта.

- Товарищ Астахов! На левом крыле фронта обстановка резко осложнилась, об этом вам подробно доложит полковник Баграмян. Соберите все, что сумеете, и нанесите удар по танковым колоннам противника у Белой Церкви и северо-восточное Казатина. Задержите их. Главная задача - сорвать вражеский маневр.

Положив трубку, Кирпонос тихо, будто думая вслух, сказал:

- А те три дивизии, которые передал главком, подойдут не скоро. К этому времени нашу шестую армию противник еще больше оттеснит на юг. Вероятно, Клейст попытается пробиться к Днепру. Следовательно, прибывающие дивизии придется использовать для прикрытия переправ: ведь с отходом шестой армии подступы к Днепру совершенно оголяются.

На следующий день генерал Астахов направил против прорвавшихся вражеских группировок большую часть своих бомбардировщиков и штурмовиков. Они пробились через заслоны истребителей и нанесли удары по танковым [232] колоннам, но, естественно, не могли остановить противника, развернувшего наступление почти по всему фронту.

17 июля отряд генерала Ф. Н. Матыкина смелой атакой ворвался в Фастов. В ожесточенном бою наши части разгромили фашистов и овладели городом. С новой силой разгорелся бой за Белую Церковь. Противник с трудом отбил атаки 6-го стрелкового корпуса. Подтянув резервы, фашисты возобновили наступление. Генералу Костенко пришлось думать не о возвращении Белой Церкви, а о том, как удержать позиции к востоку от города. Дивизии корпуса и подразделения сводного погранотряда, как и прежде, с величайшей стойкостью отбивали атаки вражеских танков и мотопехоты. Вновь бессмертной славой покрыли себя пограничники, стоявшие насмерть между Фастовом и Белой Церковью. Много их пало от вражеских пуль, полегло под гусеницами фашистских танков, но уцелевшие продолжали драться.

Память о боях, развернувшихся в эти июльские дни к юго-западу от Фастова, живет в сердцах местных жителей. В селе Елизаветка они воздвигли величественный памятник, на мраморе которого навечно высечены имена павших героев 94-го погранотряда, которым командовал майор Павел Иванович Босый. Многих тяжелораненых красноармейцев местные жители подобрали на поле боя и с риском для жизни выходили. Пограничника Ивана Ивановича Иванова нашли истекающим кровью, с раздробленными ногами. Чудом выжил солдат. И остался в тех местах, где воевал. Лишившись обеих ног, он продолжает трудиться. Работает в селе Паволочь сапожником. Отец пятерых детей. И мало кто знает, что этот неунывающий человек - один из тех героев, кто в июле 1941 года насмерть бился здесь с врагом и в честь которых высится монумент в селе Елизаветка.

...От Бердичева с боями отходили все дальше на юго-запад дивизии 16-го мехкорпуса. Под угрозой окружения они вынуждены были еще 15 июля оставить Казатин.

В полосе 12-й армии прорвавшиеся три пехотные дивизии и сотня танков противника заняли Жмеринку и устремились на Винницу, где находился штаб армии.

К 18 июля разрыв между правофланговыми дивизиями 6-й армии и 6-м стрелковым корпусом 26-й армии достиг [233] почти сотни километров. В эту новую брешь непрерывным потоком текли вражеские войска. Еще два-три дня промедления, и наши 6-я и 12-я армии окажутся в окружении.

Генерал Кирпонос долго сидел над картой. Внешне, как всегда, невозмутим, но в ровном глуховатом голосе улавливалось волнение.

- Необходимо срочно донести главкому: дальше медлить с отводом армий нельзя.

Я уже знал, что С. М. Буденный и так очень озабочен положением войск нашего левого крыла. Еще ночью генерал А. И. Штромберг из штаба Буденного сказал мне, что главком телеграфировал в Ставку: резервов в 6-й и 12-й армиях совсем нет, а дивизии настолько истощены, что с трудом удерживают занимаемый рубеж; обтеканию флангов армий воспрепятствовать нечем; если не начать отход, наши войска будут окружены.

В 16 часов 40 минут генерал Шарохин из Генштаба передал нам директиву Ставки: в течение трех ночных переходов 6-ю и 12-ю армии отвести, чтобы к утру 21 июля они заняли фронт Белая Церковь, Тетиев, Китай-город. За три ночи войска должны были пройти 60-90 километров.

Между армиями левого крыла и штабом фронта - широкая полоса, занятая противником. Проводной связи с ними нет. А передавать столь важный приказ по радио мы не решились. Поэтому в штабы армий вылетели генералы Панюхов и Подлас.

Одновременно с отводом левофланговых армий Ставка требовала от нас нанести согласованные удары с севера, выйти на рубеж Житомир, Казатин, Тетиев и тем самым закрыть брешь и восстановить общий фронт с отходящими войсками. Если бы удалось решить эту задачу, то мы, безусловно, устранили бы опасность как для Киева, так и для армий нашего левого крыла. Но для этого требовалось несравненно больше сил, чем мы располагали. И все же иного выхода не было. С утра 19 июля наступление началось. 5-я армия, нанося частью своих сил удар вдоль шоссе Коростень - Житомир, двинулась к Черняхову. 27-й стрелковый корпус возобновил атаки к югу от Радомышля. 26-я армия одной дивизией 64-го стрелкового корпуса и отрядом генерала Ф. Н. Матыкина нанесла удар из района Фастова на северо-запад, навстречу [234] 27-му стрелковому корпусу, а двумя дивизиями 5-го кавкорпуса - на Таращу. 6-му стрелковому корпусу в этот день было не до наступления. Его дивизиям пришлось отбивать яростные атаки танковых и моторизованных соединений противника.

Хотя сил, участвовавших в контрударе, было маловато, все же в последующие дни на всем фронте под Киевом бои приняли очень ожесточенный характер. Наши войска на одних участках настойчиво атаковали, на других - на нажим противника отвечали контратаками. Линия фронта на левом фланге 5-й армии и в полосе действий 27-го стрелкового корпуса постоянно перемещалась то в одну, то в другую сторону. Здесь были скованы три армейских корпуса 6-й немецкой армии. Фашистскому командованию пришлось позже перебросить сюда из района Бердичева и четвертый по счету корпус - 55-й армейский.

Успешно развивались бои и в полосе 26-й армии. Правда, здесь наши действия осложнились тем, что из-за нарушения штабом армии мер секретности противник еще за день узнал о готовящемся контрударе. Командование группы армий "Юг" было настолько обеспокоено данными о предстоящем наступлении советской 26-й армии, что об этом стало известно гитлеровской ставке. Генерал Гальдер записал в своем дневнике: "Действия командования группы армий "Юг" скованы ожиданием предстоящего наступления 26-й армии".

Противник спешно повернул на это направление моторизованные и танковые дивизии, до этого сосредоточивавшиеся у Киева. И все же решительный удар войск нашей 26-й армии заставил врага попятиться. Наибольшего успеха достигли две дивизии 5-го кавкорпуса во главе с опытным генерал-майором Ф. В. Камковым. В районе Таращи они окружили и разгромили значительные силы противника.

Контрудар войск генерала Костенко, несмотря на его ограниченные результаты (объясняется это отчасти тем, что нам не удалось создать мощной группировки и соединения были разбросаны на стокилометровом участке), принес большую пользу. Гальдер, продолжавший с особым вниманием следить за событиями в районе Киева, с досадой отметил: "Главные силы 1-й танковой группы все же скованы атаками 26-й армии..." [235]

До конца решить задачу - выйти на намеченный рубеж, закрыть брешь и сомкнуть фланги армий - войска фронта не смогли. Часть танковых и моторизованных дивизий генерала Клейста, не скованных нашим контрударом, продолжала выдвигаться на пути отхода 6-й армии. Вместо движения на восток, на Белую Церковь, ее дивизии вынуждены были отклоняться на юго-восток, все больше удаляясь от остальных сил фронта. При этом 6-я армия невольно оттесняла на юго-восток и своего соседа - 12-ю армию, в результате чего происходило не сближение, а дальнейшее расхождение двух группировок фронта. Требовалось много находчивости и упорства, чтобы парировать угрозы с фронта и тыла. 22 июля, например, когда 49-й стрелковый корпус 6-й армии, прикрываемый с фронта частями 16-го мехкорпуса, подошел к Оратову (юго-западнее Тетиева), то это местечко было уже захвачено врагом. Войска 49-го корпуса генерала И. А. Корнилова решительно атаковали фашистскую группировку, захватив 100 автомашин, 300 мотоциклов в 80 пленных. А в это время 80-я стрелковая дивизия генерала В. И. Прохорова соседнего, 37-го стрелкового корпуса ворвалась с боем в местечко Осичка и уничтожила там крупный штаб. Вот в таких условиях продолжался отход 6-й армии. Не легче было и войскам 12-й армии, левый фланг которой тоже все время оставался под угрозой обхода.

Обе армии не смогли закрепиться на том рубеже, который был указан Ставкой, и продолжали медленно, с ожесточенными боями отходить, проталкивая впереди себя огромные автомобильные и железнодорожные транспорты, нагруженные эвакуируемым имуществом и ранеными. В этой труднейшей обстановке, когда единственным спасением от окружения был скорый отход, армии оказались скованными подобно путнику, сгибающемуся под тяжестью непосильной ноши. И ничего сделать было невозможно. Приходилось тащить эту ношу: если с имуществом еще можно расстаться, то оставлять эшелоны раненых - не в обычаях Советской Армии. Пока войскам ценой неимоверных усилий удавалось избежать окружения. Но надолго ли?

Чтобы помочь левофланговым армиям, Военный совет фронта приказал командующему 26-й армией генералу Ф. Я. Костенко основные усилия нацелить в общем направлении [236] на юг, то есть на соединение с отходящими войсками. В связи с этим ответственность за оборону Киева все более возлагалась на правое крыло фронта - 5-ю армию и 27-й стрелковый корпус. Они своими активными действиями должны были отвлекать на себя как можно больше войск 6-й немецкой армии, не давать им сосредоточиваться на подступах к городу.

21 июля по заданию командующего фронтом я выехал к генералу Потапову. Застал его на командном пункте, который располагался к тому времени примерно в 20 километрах севернее Коростеня.

М. И. Потапов, высокий, стройный, очень похудел, выглядел измученным, но, как всегда, не поддавался унынию. Он обрадовался случаю получить информацию о положении на всем фронте, что называется, из первых рук. Подробно расспрашивал меня об обстановке под Киевом, о настроениях в войсках и в самом городе. Его особенно интересовало положение наших войск на левом крыле фронта. Я рассказал ему все без прикрас. Напомнил, что командование фронта возлагает большие надежды на контрудар его соединений.

Подойдя к карте, генерал сказал:

- Мы делаем все, чтобы сковать возможно больше вражеских сил, обескровить их и не допустить к Киеву.

Командарм имел основания так утверждать. Врагу крепко доставалось от его войск. Бывший гитлеровский генерал А. Филиппи отмечал в своих записках, что 5-я армия русских "10 июля при поддержке значительных сил артиллерии предприняла наступление, заставив перейти к обороне все те части и соединения, которые 6-й армии удалось подтянуть к фронту". А спустя неделю, пишет Филиппи, командование 6-й немецкой армии вынуждено было заявить: "Характер угрозы нашим войскам со стороны главных сил 5-й армии русских по-прежнему таков, что указанную угрозу следует ликвидировать до наступления на Киев".

- Но сил для нанесения решающего удара у нас, к сожалению, нет, - продолжал командарм.

- Но у вас же три механизированных корпуса, - пытаюсь я возразить, - Ведь ни одна армия фронта столько не имеет! [237]

- Вот-вот! - подхватил командарм. - Когда соседи слышат о трех мехкорпусах, то завидуют: "Потапову, дескать, можно воевать". Но ведь вы не хуже меня знаете, в каком они сейчас состоянии.

Потапов называет цифры: в 9-м мехкорпусе (до 19 июля им командовал К. К. Рокоссовский, а теперь - генерал А. Г. Маслов) в строю всего три десятка легких танков, в 22-м мехкорпусе В. С. Тамручи - четыре десятка. У Н. В. Фекленко в 19-м - чуть побольше, около семидесяти, причем три десятка из них - средние и тяжелые (у остальных - ни одного такого танка).

- Если собрать вместе все, чем они располагают, то и на одну нормальную танковую дивизию не наберешь. Вот вам и три мехкорпуса! - с досадой посетовал Потапов. - Добавьте к этому, что машины за дни боев прошли свыше тысячи километров и по своему техническому состоянию требуют среднего или капитального ремонта, и убедитесь, что завидовать нам нечего.

- Но в других армиях еще больше оснований для жалоб...

- Да, да, - поспешил согласиться Потапов. - Вы, конечно, правы: по сравнению с армиями Музыченко и Понеделина мы выглядим значительно лучше.

Командарм пожаловался на тяжелое положение с боеприпасами, особенно с бронебойными снарядами: все, что успевают подвозить, сразу же расходуется - никаких запасов создать не удается.

- Да и как тут запасешься. С первого дня войны не выходим из боев, а сейчас вторую неделю беспрерывно контратакуем.

Помолчав, командарм уверенно, не без гордости, добавил:

- Ничего. Мы заставили фашистов бояться нас. К нам попадают письма вражеских солдат. Тон их становится все более грустным. Часто встречается фраза:

"Это не Франция". Теперь фашисты идут в атаку с опаской. Прежде чем соваться, перепашут всю землю бомбами и снарядами. Все чаще стараются поднять свой дух шнапсом. Шестнадцатого июля они цепь за цепью лезли на позиции нашего тридцать первого стрелкового корпуса. В рост шагают, орут во всю глотку. Покосили мы их, а десятка полтора захватили. Все оказались вдребезги пьяными. [238] Из кипы документов, лежавших на столе, Потапов выбрал письмо с приколотым листком перевода:

- Вот прочтите.

Неотправленное письмо принадлежало немецкому солдату Конраду Думлеру: "Четыре года я в армии, два года на войне. Но мне начинает казаться, что настоящая война началась только сейчас. Все, что было до сих пор, это - учебные маневры, не больше. Русские - отчаянные смельчаки. Они дерутся как дьяволы".

Немецкий цензор, задержавший письмо, наложил резолюцию: "Странно. Думлер участвовал во многих кампаниях, был на хорошем счету".

- Ничего, - засмеялся командарм, - когда мы их еще сильнее поколотим, фашисты и не такое напишут.

Разговор коснулся связи. Я сказал Потапову, что командующий фронтом весьма озабочен нерегулярным поступлением информации из 5-й армии.

Командарм горько вздохнул:

- Мы сами страдаем от отсутствия связи. Управление войсками в условиях глубокого вклинения противника - проблема из проблем. Провода не протянешь. Раций мало. Да и не научились мы еще как следует пользоваться радио. Из-за слабой натренированности в кодировании то и дело наши командиры прибегают к передачам открытым текстом, и важные сведения становятся достоянием противника. Но можете доложить командующему фронтом, что мы принимаем все меры для налаживания надежной связи как со своими войсками, так и со штабом фронта.

Такое же заверение я получил от начальника штаба армии генерала Д. С. Писаревского, с которым у нас состоялась долгая беседа.

Прощаясь, командарм попросил меня передать просьбу начальнику инженерных войск фронта: прислать хотя бы 5-6 тысяч малых саперных лопаток.

- Бывает, захватим выгодный рубеж, а удержать его не можем: нечем окапываться, половина солдат не имеет лопат... А это вот передайте в политуправление фронта, - протянул он пачку документов, - Думаю, что пригодится.

Это был интереснейший материал: приказы и донесения гитлеровских генералов, дневники и письма немецких солдат и офицеров. [239] Вот дневник унтер-офицера 2-й роты 36-го танкового полка Альберта Шмидта. Запись от 21 июня - бодрая. Автор радостно смакует получение денег - аванса за завтрашнее вторжение на советскую землю. На другой день пишет: "В 8.00 выступили. Итак, началась война с Россией... Сегодня в 3 часа из 52 батарей мы открыли огонь". Далее записи совсем короткие: "Русские сражаются упорно..." "Наша рота потеряла 7 танков". А 25 июня уже первые выводы: "Никто из нас еще не участвовал в таких боях, как в России. Поле сражения имеет ужасный вид. Такого мы еще не переживали... Мы несем невероятно большие потери". В конце первой недели войны: "У нас много убитых и раненых". А последняя запись, относящаяся к 14 и 15 июля, предельно лаконична: "Дни ужаса!"

Еще отчетливее прослеживается перемена настроения в дневнике Карла Нойсера, унтер-офицера 5-й роты 132-го кавалерийского полка. "Прорван передний край, - радостно записал он в первый день войны. - Интересно, что будет дальше?" На следующий день чувствуется уже тревога: "Наше положение становится очень серьезным. Что еще будет?" 24 июня в дневнике появляются печальные нотки: "Могилы наших товарищей отмечают нашу дорогу. Перед укрепленной зоной русских произошло жестокое сражение". С каждым днем записи все тревожнее. 9 июля: "В 16 часов вошли в город, где шел сильный бой, так как русские оказывали упорное сопротивление. Город называется Новоград-Волынский". Через день: "Наш взвод получил задачу отправиться в разведку и установить, находится ли противник в ближайшем лесу. В составе 29 человек мы отправились в путь. Сначала все шло хорошо, но, когда мы вошли в лес, увидели 9 русских солдат, приближавшихся к нам. Наш фельдфебель сделал самую большую глупость, на какую был способен. Он сел на велосипед и поехал навстречу русским, желая взять их в плен. Но произошло ужасное. С молниеносной быстротой русские бросились на землю, открыли огонь из автоматов по нашему отряду, который, за исключением меня и двух солдат, еще не достиг опушки леса. Мы делали все, чтобы спасти свои жизни. Русские окружили нас. Мы спрятались в высокой траве. Улучив момент, мы побежали с такой быстротой, на какую только были способны. Нам троим удалось вернуться [240] в батальон, и мы доложили, что лес занят противником. 14 или 15 человек не вернулись. Они погибли. Двух человек русские, вероятно, взяли в плен. Трупы двух унтер-офицеров, фельдфебеля и восьми солдат мы впоследствии нашли. На этот раз меня спасло чудо. Но дьявольский танец продолжается днем и ночью. Новая запись: "Второй день страшного боя. Я лежу в щели и наблюдаю за противником. Мы несем большие потери". Далее: "Третий день боя. Мы еще лежим в своих щелях. От 3-го взвода, в который я вхожу, осталось только 5 или 6 человек. Русская артиллерия нас сильно обстреливает. С 11.30 вокруг нас настоящая пляска ведьм. Когда мы выберемся отсюда? Уже 5 часов нет ни минуты отдыха. Русские опять атакуют нас. Наше наступление превратилось в оборону. Ночью еще хуже, чем днем, ибо противника можно разглядеть только совсем близко".

Что же, красноречивая исповедь!

Возвратившись в штаб фронта, я поспешил изложить командующему впечатления о положении в 5-й армии. Вопреки своему правилу, Кирпонос слушал доклад рассеянно.

- Хорошо, - кивнул он. И заговорил совсем о другом: - Сейчас меня особенно беспокоит положение наших войск юго-западнее Киева. Стало известно, что противник концентрирует значительные силы мотопехоты и танков против нашей двадцать шестой армии. Она для него что бельмо на глазу. Фельдмаршал Рундштедт, очевидно, начинает понимать, что если армия Костенко сумеет соединиться с двадцать седьмым стрелковым корпусом и с шестой армией, то сорвутся все его планы и захвата Киева, и окружения войск нашего левого крыла, и прорыва к Днепру южнее города... Сосредоточение крупных вражеских сил на юго-западе тревожит нас сейчас в первую очередь. К сожалению, резервов у нас больше нет, и противодействовать противнику мы можем только теми силами, которыми располагает сама двадцать шестая армия. Три дивизии, которые мы получаем из резерва Ставки, потребуются для удержания каневского и черкасского плацдармов. Но и эти дивизии пока еще в пути и переправятся на правый берег Днепра не скоро. - Генерал помолчал, разглядывая карту. - В этой обстановке напрашивается решение: перейти к обороне. Но ведь это и нужно врагу! Тогда он может без помех [241] бросить все силы как на Киев, так и в обход нашей шестой армии с тыла... - Кирпонос бросил карандаш на карту. - Так вот, несмотря на явную необходимость перейти к обороне, придется потребовать от Костенко продолжать наступление, чего бы это ни стоило.

Бои приближались к Киеву.

Нараставшая угроза окружения войск левого крыла фронта тревожила всех. Много думали над этим и мои помощники в оперативном отделе. В молодых, горячих головах рождались отчаянные по смелости планы. Ко мне прибежал капитан Айвазов, разгоряченный, с горящими глазами.

- Послушайте, товарищ полковник! Я, кажется, нашел выход, который в корне все изменит.

- Ну давай, Александр Иванович, - сказал я. - Только короче. Сам знаешь - время горячее.

План Айвазова был дерзким. Поскольку боевые действия в пределах нашего фронта, по существу, носят очаговый характер и у противника, как и у нас, нет сплошной линии обороны, надо воспользоваться этим и создать южнее Коростеня подвижную ударную группу войск из танков и мотопехоты, бросить ее на юг в направлении на Аннаполь, Головин, Вересы, овладеть Житомиром, а затем и Бердичевом...

Заметив мою скептическую гримасу, Айвазов начинает еще больше горячиться.

- Товарищ полковник, главное во внезапности и военной хитрости. Нам помогут партизанские отряды. По нашему сигналу они поднимут в тылу фашистов такой переполох, что те не скоро разберутся, в чем дело. А тут и наши парашютисты поддадут жару, перехватят шоссе, отвлекут на себя внимание. Воспользовавшись этим, подвижная группа выполнит задачу. Вслед за ней части пятнадцатого стрелкового корпуса закрепят успех. Этот внезапный удар заставит противника оттянуть свои дивизии, что поможет нашим левофланговым армиям соединиться с главными силами фронта.

Айвазов показывает мне свои расчеты и выкладки. Голова у него светлая. Чувствуется, что капитан хорошо разбирается в оперативном искусстве. Но вот беда - в горячности своей то и дело отрывается от реальной обстановки, [242] от наших возможностей. И хотя мне жалко разочаровывать товарища, я очень быстро опровергаю его доводы. Погрустневший капитан свертывает в трубочку свои листки, признается, что многое недодумал.

Я отпускаю его. А на душе теплеет. Приятно работать с думающими людьми, которые понимают свои обязанности "не от сих до сих", а вкладывают в дело весь пыл сердца.

Только вышел Айвазов, новый стук в дверь. Показывается улыбающийся капитан Ф. Э. Липис.

- Разрешите доложить, товарищ полковник? "Ну, новый проект", - промелькнуло в голове.

- Ладно, выкладывайте, что у вас.

- Сто двадцать четвертая стрелковая дивизия и группа Попеля прибыли!

Ушам не верю. Вот это радость!

Больше месяца минуло, как дивизия моего друга генерала Ф. Г. Сущего и часть сил 8-го мехкорпуса во главе с бригадным комиссаром Н. К. Попелем были окружены противником. Никаких известий мы от них не получали и уже смирились с мыслью о их гибели. А они пришли - с боевыми знаменами, с оружием. Значит, ни одного соединения нашего фронта так и не удалось фашистам вычеркнуть из списка. До этого вырвались из кольца полки 87-й стрелковой дивизии, затем дивизии 7-го стрелкового корпуса, а теперь вот и Сущий с Попелем привели своих героев. Правда, много людей потеряли они в боях, но ведь и врагу досталось крепко, пока эти части шли по его тылам.

Вскоре мы получили подробные доклады временно исполнявшего обязанности командира 124-й стрелковой дивизии полковника Т. Я. Новикова и бригадного комиссара Н. К. Попеля. Сухо, военным языком поведали они обо всем, что с ними произошло. Но мы читали эти строки с душевным трепетом, снова и снова изумляясь богатырской силе нашего солдата.

В первый день войны 124-я стрелковая дивизия из района своей постоянной дислокации спешно направилась к государственной границе на подготовленную для нее полосу обороны. Пробиваться пришлось с боями. Решительной атакой отбросили противника, заняли окопы. Но враг, собрав превосходящие силы, вынудил отойти. Еще дважды дивизия захватывала и снова оставляла оборонительный [243] рубеж. Ряды ее таяли, а враг стягивал все новые войска.

К вечеру дивизия закрепилась на линии Порыцк (Павловск), Милятин. Здесь она героически отбила все атаки противника и отстояла рубеж. Но фланги ее были открыты. Этим воспользовался противник. Его танки и пехота обошли и окружили советские части. Это случилось на третий день войны. Командарм Потапов донес в штаб фронта, что ни он, ни командир корпуса связи с окруженными не имеют. Теперь выяснилось, что противник, окружив дивизию, хотел покончить с ней одним ударом. Атаки велись одновременно со всех сторон. Советские бойцы отбивались стойко. Большая группа фашистских солдат прорвалась к огневым позициям артиллерийского полка. Артиллеристы не дрогнули, ударили прямой наводкой, почти в упор. Мало кто из фашистов уцелел после этих залпов.

Большое подразделение вражеских автоматчиков напало на штаб дивизии северо-восточное Милятина. Комендантская рота и командиры штаба дивизии трижды бросались в контратаку и теснили противника. В этом бою погиб заместитель командира дивизии по политчасти Г. И. Желяков и был ранен генерал Сущий.

Утром на дивизию посыпались бомбы. В налете участвовали десятки немецких бомбардировщиков. Штаб был разбит. Артиллерийские полки потеряли почти половину орудий. Погибло немало людей. Оставаться здесь дальше- значило обречь дивизию на уничтожение. И генерал Сущий принимает единственно правильное решение - прорываться.

На рассвете 26 июня полки двинулись в направлении на Лучицу и Подберезье. К тому времени дивизия осталась без автотранспорта - кончилось горючее. Совсем мало оставалось снарядов.

Фашисты обрушили на атакующих огонь артиллерии и пулеметов, бросили навстречу свою пехоту. Сберегая последние патроны, бойцы молча, короткими перебежками сближались с врагом. А потом дружно поднялись врукопашную. Фашисты побежали. В этом коротком, но яростном бою в районе Подберезья был наголову разгромлен немецкий пехотный полк полковника Гофмана. Наши части захватили около 250 пленных, в том числе 12 офицеров, [244] а также 50 орудий и много другой боевой техники. Поле боя было усеяно трупами гитлеровцев.

Так начала свой долгий путь по тылам врага славная 124-я стрелковая.

Всполошившееся немецкое командование лихорадочно бросало наперерез движению советской дивизии все новые и новые части. Помня горькую участь полка Гурмана, гитлеровцы не решались на открытую атаку, пытались поймать наши части в огневую ловушку. Им это удалось, когда наши полки втянулись в район трех небольших населенных пунктов - Рачин, Колпытов, Свинюхи. Сказалась оплошность командира дивизии, не организовавшего тщательной разведки. На не успевшие закрепиться полки обрушился массированный огонь из всех видов оружия. И опять командиры повели бойцов в атаку. Прорыв обошелся дорого. Дивизия понесла большие потери, особенно в артиллерии. 781-й стрелковый полк, наступавший головным, потерял своего командира полковника К. Ф. Савельева и комиссара В. С. Васильева.

Вырвались из очередной западни. Но куда идти дальше? Где находятся главные силы армии, генералу Сущему не было известно. Скорее всего, они на северо-востоке. Но в этом направлении путь пересекает главная артерия, по которой враг перебрасывает свои резервы,- шоссе Владимир-Волынский - Луцк. Разведка подтвердила: шоссе забито вражескими колоннами. И командир повел дивизию на юго-восток.

Враг преследует по пятам. Выбрасывает на пути воздушный десант. Снова дивизия в кольце. Пять часов длился бой. Неистово бомбила фашистская авиация. И все же противник и на этот раз был отброшен с большими потерями. Дивизия вышла к реке Стырь севернее Берестечко и с боем форсировала ее на подручных средствах, потеряв всего лишь два орудия.

4 и 5 июля дивизия пробивала один заслон за другим. Особенно трудно было в районе местечка Козин. Здесь на пути оказалась крупная вражеская группировка. Генерал Сущий решился на чрезвычайно смелый шаг: окружить и уничтожить заслон. Разделил дивизию на две части. Одну возглавил командир 406-го стрелкового полка полковник Т. Я. Новиков, другую - командир 622-го стрелкового полка майор Шалва Карцхия. Задача - [245] обойти Козин с севера и юга и взять врага в клещи.

Первым обошла Козин группа Новикова. Она решительно атаковала противника. Но подразделения майора Карцхия отстали и не смогли вовремя поддержать соседа. Противник сосредоточил против Новикова и его бойцов огонь всей артиллерии. Выручил командир дивизиона капитан Бобров: выдвинул одну батарею вперед, с ходу развернул ее и ударил прямой наводкой. Фашистские артиллеристы ослабили огонь. 469-й артполк расстрелял в этом бою последние снаряды. Атака продолжалась. Уже до окраины Козина было рукой подать. И в это время в тыл группе Новикова ударили фашистские танки. Пришлось отходить. Артиллеристы успели вывести из строя теперь уже бесполезные пушки. Подтянул наконец свой полк майор Карцхия. Несколько раз полк бросался в штыки. В последней атаке смертью храбрых пал Карцхия. Погиб генерал Сущий. Но дивизия пробилась. Командование взял на себя полковник Новиков. Он тяжело ранен. Его положили на повозку, которая стала его подвижным командным пунктом. Военкомом дивизии становится старший батальонный комиссар А. А. Басаргин, человек спокойный, рассудительный и столь же бесстрашный, как и Новиков. Начальник связи дивизии капитан П. С. Повийчук, прославившийся своей смелостью еще при обороне города Горохов, быстро сколотил небольшой штаб, который оказал большую помощь командиру дивизии.

Новиков повел поредевшие полки к реке Иква, чтобы форсировать ее севернее населенного пункта Верба. Противник и здесь поставил мощный заслон. Дивизия опрокинула его и переправилась через реку. Сколько раз враг окружал дивизию, а она, преодолевая все преграды, все шла и шла - то атакуя в лоб, то обманывая врага искусным маневром.

Переправившись через реку Горынь, Новиков встретился с группой Н. К. Попеля. Сил прибавилось, воевать стало легче. Когда подходили к Новоград-Волынскому, противник снова напал на след. Начала досаждать фашистская авиация. Было ясно, что враг постарается дать решительный бой у реки Случь. Как же переправиться через нее? Новиков и Попель долго ломали голову над картой, разведка прощупала весь берег. Ночью завязался [246] бой. Начали его наши. Не жалели последних патронов и гранат. Гитлеровцы бросили сюда все, что было под рукой. Грохот стоял страшный. Враг не догадался, что в этом месте действует лишь наша усиленная разведка. А главные силы переправляются совсем в другом моете. Спохватившиеся фашисты подоспели к району переправы, когда последние арьегардные подразделения уже достигли противоположного берега.

Приближалась линия фронта. Плотность фашистских войск становилась все гуще. И все же Новиков нашел в окрестностях Белокоровичей слабое место в немецкой обороне. И вот дивизия Новикова и группа Попеля соединились с главными силами нашей 5-й армии...

Полуживые от усталости и голода бойцы за 32 дня прошли с боями почти 600 километров по вражеским тылам, и ничто не могло их остановить. В этом героическом походе, как в зеркале, отразилась та неукротимая воля к победе, которая владела сердцами советских воинов,

Предположения командующего фронтом оправдались. Встревоженное настойчивыми атаками войск 26-й армии немецкое командование в конце июля сосредоточило против нее значительные силы. (Позднее мы узнаем, что еще 21 июля генерал Гальдер записал в своем дневнике: "До тех пор пока 26-я русская армия, действующая южнее Киева, не будет разбита, нельзя ставить 1-й танковой группе каких-либо новых задач для наступления на юг".)

Командование группы армий "Юг" в полдень 25 июля предприняло наступление на всем фронте нашей 26-й армии. Атаки танковых и моторизованных соединений поддерживались мощным артиллерийским огнем и налетами авиации. Главный удар нацеливался на дивизии 6-го стрелкового и 5-го кавалерийского корпусов восточное и юго-восточнее Белой Церкви. Было ясно, что гитлеровское командование намеревается не только разбить главные силы 26-й армии, но и не допустить их отхода к Днепру. Посланные нами в войска офицеры установили, что дивизии обоих корпусов медленно, с тяжелыми боями, отходят.

Генерал Кирпонос, оценив обстановку, потребовал от генерала Костенко во что бы то ни стало остановить противника на реке Рось, то есть не допустить его выхода к [247] Днепру. Одновременно он приказал ни в коем случае не прекращать атаки силами подошедших из резерва двух стрелковых дивизий из района Богуслава в общем направлении на Звенигородку, чтобы препятствовать продвижению танковых и моторизованных дивизий противника, устремившихся в тыл 6-й армии.

А положение войск нашего левого крыла все ухудшалось. Они откатывались все дальше на юг. Попытки установить с ними связь по обходным направлениям не дали ощутимых результатов. Представители штаба фронта с трудом добирались туда на самолетах через широкую полосу, занятую противником. Штабу фронта с каждым днем становилось труднее управлять действиями этих войск. Но еще хуже было то, что мы не могли снабжать 6-ю и 12-ю армии с наших баз. Все чаще приходилось просить командование Южного фронта доставлять хоть сколько-нибудь боеприпасов и горючего этим армиям. Ненормальность создавшегося положения вынудила С. М. Буденного утром 25 июля послать начальнику Генштаба телеграмму:

"Все попытки 6-й и 12-й армий пробиться на восток и северо-восток успеха не имели. Обстановка требует возможно быстрейшего вывода этих армий в юго-восточном направлении. С этой целью считаю необходимым 6-ю и 12-го армии переподчинить командующему Южным фронтом и потребовать от него вывода их в район Тальное, Христиновка, Умань. Помимо необходимости организации более тесного взаимодействия 6-й и 12-й армий с правым флангом Южного фронта это мероприятие вызывается потребностями улучшения управления и материального обеспечения. Прошу Ставку санкционировать это решение".

Ответ Ставки, как это обычно случалось, когда решение вопроса попадало в руки Г. К. Жукова, последовал немедленно; передать 6-ю в 12-ю армии в Южный фронт.

Забегая вперед, должен заметить, что обе эти армии героически сражались с наседавшими крупными силами противника. Но борьба протекала в крайне неблагоприятных условиях. Наши войска оказались во вражеском кольце. Можно ли считать, что это произошло из-за передачи 6-й и 12-й армий из одного фронта в другой, как думают некоторые товарищи? Конечно нет. Я глубоко убежден, что, если бы армии остались в подчинении [248] нашего фронта, положение их оказалось еще более тяжелым из-за отсутствия связи и снабжения.

Разрешив передать 6-ю и 12-ю армии в состав Южного фронта, Ставка, однако, требовала от нас не ослаблять контрударов на нашем левом фланге, чтобы не допустить дальнейшего продвижения противника в тыл отходящим войскам. Задача эта по-прежнему ложилась на 26-ю армию. Чтобы ее командующий мог всецело сосредоточить внимание на выполнении столь трудной задачи, генерал Кирпонос решил вывести из-под его начала 64-й корпус, который теперь подчинялся непосредственно фронтовому командованию, как и все силы, оборонявшие подступы к Киеву.

С этого времени генерал Ф. Я. Костенко и его штаб предпринимали поистине титанические усилия, чтобы не только остановить противника, настойчиво стремившегося выйти к берегам Днепра, но и подать руку помощи 6-й и 12-й армиям Южного фронта, положение которых с каждым днем ухудшалось. И не вина командарма, что ему не удалось до конца решить задачу: в его распоряжении было очень мало сил.

Поздним вечером 28 июля офицер оперативного отдела капитан Саракуца, принеся мне на подпись оперативную сводку, сказал, что прибыл новый начальник штаба фронта. Мне было известно, что генерала Пуркаева отзывают в Ставку, но, что это произойдет так скоро, я не ожидал.

Иду в кабинет начальника штаба фронта. За столом Пуркаев, рядом с ним довольно молодой темноволосый генерал. Открытое, очень выразительное лицо. Темные глаза внимательны и пытливы.

Я представился. Генерал живо поднялся и, пожав мне руку, ответил:

- Тупиков.

Это и был новый начальник штаба фронта.

Я уже знал, что генерал-майор Василий Иванович Тупиков в армии с 1922 года. Окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. В 1939 году возглавил штаб Харьковского военного округа. А накануне войны работал военным атташе в Германии, откуда ому с трудом удалось возвратиться на родину. [249] Тактические и оперативные взгляды фашистских генералов он знал досконально. Мы в этом вскоре убедились: он лучше всех из нас умел предвидеть ход событий на фронте. И очень жаль, что к его мнению не всегда прислушивались.

Дружески улыбаясь, Василий Иванович сказал:

- Мне говорили о вас, Иван Христофорович, в Генеральном штабе. Думаю, что в процессе работы мы ближе узнаем друг друга. Ну а пока по-товарищески прошу: без личных обид, если погорячусь. Хочу предупредить, если в моих решениях что-нибудь вызовет у вас сомнение, говорите прямо. Люблю, когда подчиненные выполняют приказание по убеждению, а не по принуждению.

Генерал Пуркаев в разговор не вступал, молча укладывал в портфель свои личные вещи.

- И вот моя первая просьба к вам, - продолжал новый начальник штаба, внимательно глядя в глаза. - Максим Алексеевич познакомит меня со всем руководящим составом штаба. А вы по возможности подробнее введите в обстановку... Только знаете, - словно извиняясь, добавил он, - пока добрался до вас, устал страшно, с трудом держусь на ногах. А познакомиться с обстановкой мне хотелось бы на свежую голову. Хочу немного прийти в себя с дороги. Поэтому прошу вас зайти ко мне с докладом в четыре часа утра.

В точно назначенное время я постучался к начальнику штаба. Ответа не последовало. Приоткрыл дверь. Генерал спал на походной койке, широко раскинув руки. Попытался его разбудить. Не просыпается. А я уже и не помнил, когда отдыхал: обстановка на фронте такая, что не до сна. Вздремну-ка, пока начальник отдыхает. Прилег здесь же на диван. Разбудили меня стрельба зениток и грохот взрывов. Очередной налет вражеской авиации. И вдруг сквозь этот адский шум слышу:

Что день грядущий мне готовит,
Его мой взор напрасно ловит...

Недоумевая, приоткрываю глаза. По кабинету из угла в угол широко вышагивает новый начальник штаба и в задумчивости тихо напевает:

Паду ли я, стрелой пронзенный,
Иль мимо пролетит она...
[250]

"И в самом деле, - думал я, дотягиваясь, - попадет ли следующая бомба в наш дом иль мимо пролетит она?"

Трескотня зенитной артиллерия не затихала, а разрывы авиабомб следовали один за другим, стекла жалобно дзинькали, с потолка сыпалась штукатурка, подвешенная к потолку лампа раскачивалась, как маятник.

Василий Иванович еще не привык к этому, и шум налета, вероятно, сразу разбудил его. Мы же, "бывалые фронтовики", притерпелись к бомбежкам и частенько, вымотавшись за день, крепко спали во время вражеских налетов. Припоминается курьезный случай. Один из офицеров оперативного отдела должен был вылететь с заданием в штаб 6-и армии. Перед отъездом на аэродром решил отдохнуть и попросил оперативного дежурного разбудить его через два часа. Но в тот момент, когда дежурный направился будить майора, начался довольно шумный налет. Дежурный решил, что разрывы вражеских бомб кого угодно разбудят, и спокойно вернулся к себе. Минут через пятьдесят после вражеского налета майор, заспанный, взъерошенный, чертыхаясь, прибежал к дежурному.

- Что же ты меня так бессовестно подвел! - кричал он.-Я же просил тебя, как человека, разбудить ровне в четыре ноль-ноль. А сейчас уже без четверти пять. Я же опоздал!

Опешивший дежурный только руками развел:

- Да ведь тут такой гром гремел, что и мертвых поднял бы. Немцы полчаса бомбами тебя будили. Неужели не слышал?

- А что, разве был налет? - удивленно спросил майор и повеселел: -Ну, тогда еще ничего. Скажу, что сидел в укрытии, выжидал, когда налет кончится.

...Я мигом вскочил с дивана и развернул на столе карту.

- Можно докладывать, товарищ генерал?

- Ну что же, давайте. Спать фашисты мне не дали, но помешать работе не в их власти.

Коротко рассказываю о том, как развертывались события на фронте с начала приграничного сражения. Знакомлю с боевым составом, численностью, оперативной группировкой войск и их задачами. Заметив, что подробно о противнике доложит начальник разведывательного отдела штаба фронта полковник Бондарев, характеризую лишь в общих чертах группировку немецко-фашистских [251] войск, примерное соотношение сил сражающихся сторон и ближайшие оперативные цели, которых на нашем фронте добиваются гитлеровцы. Более обстоятельно излагаю положение армий фронта за последние дни и их задачи на ближайшее будущее.

Генерал Тупиков слушал меня внимательно и при этом пристальна изучал карту.

- Да, положение сложное, - задумчиво резюмировал он. И заговорил о 26-й армии и 64-м стрелковом корпусе.

Именно они, по его мнению, мешают сейчас гитлеровскому командованию не только обрушиться на Киев, но и сосредоточить все силы против 6-й и 12-й армий, отходящих на юг. Поэтому враг не успокоится, пока не отбросит войска генерала Костенко за Днепр. Усалить эти дивизии мы не имеем возможности. Но нужно нацелить их на тщательную подготовку к отражению готовящегося немцами удара.

Я обращаю внимание начальника штаба на то, что 26-я армия и так сейчас почти всеми силами обороняется, а атакует лишь на отдельных участках на левом фланге.

- Вот и получается, - быстро подхватил Тупиков,- что ее командование стоит сейчас на распутье: приказа о переходе к жесткой обороне нет, ранее отданный приказ на наступление тоже не отменен. Поэтому войска фактически сейчас обороняются и даже местами отходят, но стараются проявить все же кое-где "наступательный дух". Нужно покончить с этой раздвоенностью и отдать четкое распоряжение.

Вместе с Тупиковым мы набросали проект боевого приказа:

"Военному совету 26-й армии. Противник заканчивает сосредоточение своих основных сил в районе Карапыши, Богуслав, Тетиевка с целью прорваться к каневским переправам. Занимаемые нами позиции и ваши силы вполне обеспечивают разгром врага и преграждение ему пути к берегам Днепра. Для этого только нужно, чтобы весь личный состав армии, от вас до бойца, жил единой волей: лучше ценою жизни не пустить врага к Днепру, чем живым перейти на восточный берег, отдав врагу западный. [252] Обращаю внимание на необходимость сочетания упорства огневой обороны до последнего патрона с активными контрударами, особенно силами вашей кавалерии.

Приказываю: разгромить врага при его попытках прорваться к Днепру и продолжать упорно удерживать занимаемый вами рубеж".

Отпечатав документ на машинке, я поочередно отнес его на подпись начальнику штаба, командующему и члену Военного совета.

Подписав приказ, генерал Кирпонос спросил меня:

- А вы представлялись новому члену Военного совета?

- Нет, не пришлось еще.

- Ну вот как раз и случай подвернулся. Допечатайте его подпись под приказом и доложите ему.

Второй член Военного совета фронта дивизионный комиссар Евгений Павлович Рыков прибыл к нам вскоре после гибели П. Н. Вашугина. Но с первых же дней ему пришлось с головой окунуться в недостаточно налаженную деятельность тыловых служб и подготовку резервов, и поэтому его почти не видели на командном пункте. Когда он бывал в штабе фронта, я находился в войсках. Так и не удалось познакомиться с ним.

Мне было известно, что Рыков прибыл к нам с должности члена Военного совета Средне-Азиатского военного округа. Я рассчитывал увидеть бывалого, заслуженного комиссара, начавшего свой боевой путь еще со времен гражданской войны. Но, войдя в кабинет, в изумлении застыл у двери. Из-за стола навстречу мне поднялся совсем еще молодой человек. Невысокую плотную фигуру облегала гимнастерка, туго перетянутая ремнем. Где я видел это румяное лицо с чуть вздернутым носом, озорные светло-серые глаза, буйную светлую шевелюру? Вспомнил! Еще летом 1933 года, когда я учился в академии, мне довелось проходить стажировку на Украине в 1-й червонно-казачьей кавалерийской дивизии. Рыков тогда был еще совсем молодым политработником, инструктором политотдела дивизии. Ему было не более 25-26 лет. Помнится, он радушно приютил меня в своей холостяцкой комнатушке. Мой гостеприимный хозяин не только по возрасту, но и по службе в армии был значительно моложе меня и поэтому с большим интересом расспрашивал о гражданской войне, о службе в послевоенные годы. Многие [253] вечера мы посвятили задушевным беседам. Рыков с юношеской искренностью рассказывал о своем детстве, о далеком селе Катон-Карагай, затерявшемся где-то в предгорьях Алтая. Родился он в декабре 1906 года в бедняцкой казачьей семье. Детство было трудным. С раннего возраста пришлось подрабатывать у сельских богатеев. Хотя учиться в сельской школе ему удавалось урывками, любознательный и способный паренек обогнал в учебе своих сверстников. В 1925 году комсомольцы волости избирают Евгения своим вожаком. Кипучая энергия и незаурядный ум комсомольского секретаря из Катон-Карагая были замечены. Его выдвинули на работу в Семипалатинский обком комсомола. Отсюда он и ушел в 1928 году в армию. Ловкий, хорошо физически развитый паренек с Алтая быстро завоевал уважение товарищей, его избирают комсоргом полка.

Рыков с поразительной настойчивостью учится. Ночи просиживает над книгами, днем - в классах, на манеже, полигоне. Всегда в людской гуще и всюду - первый.

Вскоре молодого комсомольского вожака перевели на работу в политотдел дивизии. Именно в это время в Проскурове мы с ним и повстречались впервые.

И вот сейчас я снова вижу перед собой своего старого знакомого. За восемь лет из инструктора по комсомолу он вырос в члена Военного совета одного из главных фронтов. Внешне он мало изменился. Если бы не по два ромба в петлицах гимнастерки, я, наверное, не удержался бы и воскликнул: "Здравствуй, Женя!"

Но принял он меня неожиданно сухо: будто мы впервые встретились. Назвал свою фамилию, я - свою. Усадил меня у стола и засыпал деловыми вопросами: что нового на фронте, как работает оперативный отдел, хорошие ли в нем подобрались люди, как они настроены. Теперь уже и трудно вспомнить, о чем мы говорили, но беседа длилась свыше часа.

Поначалу немного уязвленный странной забывчивостью старого знакомого, я отвечал официально и скупо, но потом увлекся его неподдельным и горячим интересом ко всему, чем мы жили, его простой, товарищеской манерой обращения и не заметил сам, как разговорился.

Рыков расспросил о моей семье. Узнав, что она эвакуировалась в Ташкент, он что-то записал себе в блокнот. Я тогда не придал этому значения. И только впоследствии, [254] из письма жены, узнал, что молодая супруга дивизионного комиссара Нина Мартиросовна, проживавшая в то время в Ташкенте, приняла на себя некоторые хлопоты по устройству и обеспечению моей семьи на новом месте.

Когда Рыков закончил расспрашивать меня, он взял проект боевого приказа войскам 26-й армии. Прочитал его. Прочитал еще раз. Задумался. Потом быстро поставил свою подпись.

- Это хорошо, что приказ носит не столько оперативный, сколько политический характер. Он призывает людей во что бы то ни стало не допустить врага к Днепру. Каждый боец и командир должен проникнуться мыслью: для нас места за Днепром нет. И вот эту мысль и понесут в массы наши политработники и коммунисты.

Собравшись уходить, я все же спросил, неужели он не помнит меня. Рыков засмеялся, крепко обнял меня.

- Конечно узнал, Иван Христофорович, и очень обрадовался, увидев тебя. Но дело прежде всего. Вот немного полегчает на фронте - по-настоящему отметим нашу встречу.

Этот обаятельный, жизнерадостный человек своим организаторским талантом и неистощимой душевной чуткостью сразу завоевал всеобщую любовь. Ни одного вопроса он не решал равнодушно, всегда старался вникнуть в существо дела. Это был руководитель деятельный и инициативный.

Стойкость наших войск, непрерывные контрудары, которые они наносили противнику на подступах к Киеву, срывали планы фашистского командования. Во время июльских боев генерал Гальдер отметил в своем дневнике: "Операция группы армий "Юг" все больше теряет свою форму... На северном участке фронта группы армий оказывается скованным значительно больше сил, чем это было бы желательно".

Гитлеровское командование торопит свои войска наступать на Киев с юго-запада. 6-я немецкая армия на усиление дополнительно получает семь дивизий: три - из резерва, четыре - из группы генерала Шведлера, наступавшей южнее Киева. Командующий армией генерал Рейхенау перегруппировывает свои войска. В ударную группу, [255] нацеленную на юго-западную окраину города, вводится сильный по своему составу 29-й армейский корпус. Сюда спешно перебрасываются соединения из второго оперативного эшелона.

Всего на подступах к Киеву противник к концу июля сосредоточил свыше 20 дивизий.

Готовя новый удар, немецко-фашистское командование рассчитывало не только овладеть Киевом, но и, отрезав нашу 5-ю армию от Днепра, соединиться с мозырской группировкой группы армий "Центр". Об этом свидетельствует запись в дневнике Гальдера от 20 июля: "Операция войск Рейхенау должна преследовать цель оттеснения противника от р. Днепр. 25 и 26.7 будет возможно установить взаимодействие с 35-м армейским корпусом, действующим в районе Мозырь". Однако осуществить этот замысел противнику помешала армия Потапова. Поэтому десять дней спустя, как пишет генерал гитлеровской армии А. Филиппи, главное командование немецких сухопутных войск вновь подтвердило прежнюю задачу; "Вести наступление 6-й армии против действующей в болотистой местности северо-западнее Киева 5-й армии русских с таким расчетом, чтобы воспрепятствовать отходу последней на северный берег р. Припять и уничтожить ее западнее р. Днепр".

Несмотря на то что противник сосредоточил огромные силы, каждый шаг вперед давался ему дорогой ценой. Он терял солдат, технику и, по существу, топтался на месте. Перед Коростенским и Киевским укрепрайонами до конца июля враг вообще не продвинулся. А к югу от Киева значительные силы 6-й армии и 1-й танковой группы противника увязли в изнурительных боях. Наша 26-я армия успешно отбила здесь все попытки врага прорваться к переправам через Днепр у Ржищева и Канева. Линия фронта под Киевом оставалась довольно стабильной. Она пролегала в 15-20 километрах к югу от железнодорожной линии Киев - Коростень, тянулась к реке Ирпень, шла по ее левому берегу, далее огибала Васильков, Богуслав, Медвин, Смелу.

Мы понимали, что враг не смирится с этим. Разведка доносила о сосредоточении его сил к северу от Белой Церкви. Здесь уже отмечалось до семи фашистских дивизий. Наши войска были предупреждены об этом и готовились к отпору. 30 июля противник нанес удар. Особенно [256] тяжело пришлось 64-му стрелковому корпусу, прикрывавшему шоссе Белая Церковь - Киев: здесь наступало до пяти вражеских дивизий. Во второй половине дня генерал З. З. Рогозный, начальник штаба, временно командовавший корпусом, доложил, что атакован превосходящими силами противника. Главный удар враг наносит в центре корпуса. Над нашими оборонительными позициями непрерывно висят 25-30 бомбардировщиков. Массированные удары авиации и артиллерии противника нарушили связь. Наши войска оказали ожесточенное сопротивление врагу, но, к сожалению, управление частями 165-й стрелковой дивизии нарушено, фронт прорван. Несмотря на это, отдельные части дивизии продолжают упорно удерживать свои позиции, хотя противник, вклинившись в глубину обороны, атакует их с тыла.

К полуночи 30 июля мы имели вполне ясное представление о положении соединений корпуса. Как выяснилось, главный удар трех фашистских дивизий пришелся по стыку 165-й и 175-й стрелковых дивизий на узком фронте Пинчуки, Винницкие Ставы. Именно здесь, вдоль шоссе Белая Церковь - Киев, противник стремился прорваться в город с юга. Нераспорядительность командира 165-й стрелковой дивизии, выпустившего из рук управление частями, привела к тяжелым последствиям. Несколько батальонов оказались отрезанными от главных сил и теперь вели бой в окружении.

Когда начальник штаба фронта доложил об этом, командующий покосился на меня:

- Опять этот ваш коллега по коннице. То как черепаха переправлялся через Днепр, а теперь совсем выпустил вожжи. Напрасно мы не заменили его более решительным командиром.

Генерал Рогозный обратился к командующему фронтом с просьбой разрешить отвести корпус на заранее подготовленный рубеж. Кирпонос долго думал над картой. Наконец сказал генералу Тупикову:

- Корпусу теперь не восстановить прежнего положения. Но и допустить его отхода нельзя. Надо помочь ему удержаться на нынешних рубежах.

- Да, - согласился начальник штаба. - Но потребуем от Рогозного, чтобы он помог окруженным батальонам пробиться к своим. Они же всего в двух-трех километрах. [257] Пусть воспользуются ночной темнотой. Корпусу надо держаться. Отход его на тыловой рубеж сразу откроет противнику дорогу к днепровским переправам.

Но чем помочь корпусу?

Вызвали командующего ВВС. Кирпонос приказал ему бросить на поддержку и прикрытие частей корпуса возможно больше штурмовиков и истребителей.

В третьем часу ночи мы передали командиру корпуса распоряжение: стойко держаться на занимаемых позициях, не допуская дальнейшего продвижения противника к переправам на Днепре. Сообщили, что в его распоряжение [258] из Киева высылаются два бронепоезда, а с утра корпус будет поддержан фронтовой авиацией.

К сожалению, положение на этом важном для нас направлении с каждым часом ухудшалось. Нащупав слабое место в нашей обороне, фашисты навалились крупными силами. Разобщенные части 165-й стрелковой дивизии к утру 31 июля были оттеснены на северо-восток. Это открыло фланг соседней 175-й стрелковой дивизии, вынудило и ее отойти, чтобы избежать разгрома.

К 1 августа противник к наступавшим здесь 71-й и 95-й немецким пехотным дивизиям присоединил новые силы. Под усилившимся натиском части 64-го корпуса стали с боями отходить к позициям Киевского укрепрайона. Сражаясь за каждую пядь земли, отступал и небольшой отряд генерала Матыкина.

По донесениям, которые мы регулярно получали из корпуса, можно было судить о величайшей самоотверженности наших бойцов и командиров. Особенной стойкостью отличились части 175-й стрелковой дивизии полковника С. М. Гловацкого, сформированной на территории Кабардино-Балкарии. Люди дрались до последней капли крови. Командир 1-го батальона 632-го стрелкового полка капитан Г. М. Маженков, будучи ранен, продолжал руководить боем. По примеру командира никто из раненых, способных держать оружие, не покинул своего поста. На батальон двинулись 15 фашистских танков, за ними - густые цепи пехоты. Красноармейцы достойно встретили врага. Недосчитавшись четырех танков, гитлеровцы и на этот раз откатились.

Комиссар Киевского укрепрайона И. Ф. Евдокимов, наблюдавший эти бои, тоже дал высокую оценку действиям 632-го стрелкового полка. Восторженно рассказывал он о расчете одного из орудий, которое своим огнем прикрывало мост через реку Ирпень. Артиллеристы подбили танк, рассеяли следовавшую за ним пехоту. Гитлеровцы бросились в обход. Они лезли и лезли. Вот уже перебрались на левый берег. Наши подразделения отошли на более выгодный рубеж. Орудие оставалось на прежнем месте - артиллеристы прикрывали отход. Закрепившиеся на новых позициях подразделения открыли огонь по врагу, чтобы дать возможность оттянуться подразделению, обеспечивавшему отход. Командир батареи лейтенант Муравьев послал ездовых вывезти орудие и его отважный [259] расчет. Конная упряжка помчалась к огневой позиции. Орудие все стреляло, хотя в живых остался один наводчик И. П. Федюнин. Вокруг огневой позиции - фонтаны разрывов. Упал и наводчик - ранен в ноги. Замолкло орудие. Ездовые торопят лошадей. Они видят, как Федюнин ползает среди погибших товарищей, собирает ручные гранаты. Не успели ездовые: к орудию устремились фашисты, сгрудились над истекающим кровью наводчиком. И тогда раздался взрыв. Ценою жизни Федюнин уничтожил с десяток вражеских солдат. Переполох, вызванный взрывом, помог ездовым отойти к своим.

Прикрывая отход товарищей, пулеметчик из этого полка Ф. Н. Марков сражался до последнего вздоха. Погиб его помощник, сам он был тяжело ранен, но пулемет бил и бил, не давая фашистам поднять головы.

Левее 64-го стрелкового корпуса стойко оборонялись соединения 26-й армии, и здесь бойцы, командиры и политработники проявляли величайшее мужество. Нередко подразделения оказывались во вражеском кольце. Но и тогда они продолжали драться, пока не пробивались к своим или не погибали в бою.

Огромной силы удар выдержала 227-я стрелковая дивизия, на одном из участков которой наступала вражеская мотодивизия, поддержанная 50 танками и большой группой бомбардировщиков. Наши части успешно отразили натиск врага. Огонь по танкам вела вся артиллерия, в том числе и зенитная. В донесениях было упомянуто имя лейтенанта П. Н. Прокофьева. Бойцы и командиры его батареи, выдвинув орудия на прямую наводку, отразили несколько атак, уничтожили 6 вражеских танков.

Превосходство в силах не помогло фашистам сбросить соединения 26-й армии в Днепр, как того требовало гитлеровское командование. Наши войска удержали плацдарм на левом берегу.

Снова в эти трудные дни самоотверженно помогали наземным войскам наши летчики.

На моих глазах 1 августа разгорелся воздушный бой на северо-западных подступах к Киеву. Наша машина медленно двигалась, объезжая воронки, когда показались вражеские самолеты. Дорога опустела: машины и люди пытались укрыться в лесопосадках. Я очень спешил, поэтому мы решили проскочить. Может, повезет! Взглянул на небо. На небольшой высоте прямо на нас со зловещим [260] гулом надвигалась армада "юнкерсов". Я насчитал около 50 самолетов. Было страшно представить, что через несколько минут они весь свой смертоносный груз обрушат на город.

Казалось, ничем не остановить хищную стаю. В бессильном гневе следим за ней взглядом. Но что это? На пути самолетов вспыхнули белые комочки разрывов зенитных снарядов. Боевой порядок воздушной эскадры несколько расстроился. И в это время, как молния в тучу, в фашистскую стаю врезалась небольшая группа наших истребителей. Падает первый "юнкерс", второй, третий... За короткое время 16 вражеских самолетов горящими факелами рухнули вниз. Остальные в беспорядке повернули назад.

Следующую схватку я наблюдал в небе над днепровскими мостами. Здесь фашистские бомбардировщики шли уже под прикрытием "мессершмиттов". Наперерез врагу вылетело несколько наших истребителей. Они рассекли строй бомбардировщиков и стали расстреливать их почти в упор. Фашистские истребители кинулись на выручку "юнкерсам". Но их перехватила тройка юрких "мигов". Наши летчики действовали стремительно, дерзко, смело шли в лобовые атаки. Бешеная воздушная схватка длилась недолго. У фашистов сдали нервы. Сначала один, а за ним и остальные повернули на запад.

Я спросил начальника штаба военно-воздушных сил фронта генерал-майора Я. С. Шкурина, откуда эти летчики, которые так здорово дрались над мостами. Он сказал, что они из 36-й авиационной дивизии ПВО полковника В. В. Зеленцова. И добавил, что наши летчики уже привыкли к таким неравным схваткам.

Лишь к 3 августа противник всеми силами достиг переднего края основной обороны в южном секторе Киевского укрепленного района. Надежды гитлеровцев на плечах наших отходящих частей с ходу ворваться в укреп-район не сбылись.

175-я стрелковая дивизия заняла оборону юго-восточнее Белогородки, а отряд генерала Матыкина - у Днепра, в окрестностях хутора Мрыги. Командование фронта приказало генералу Рогозному передать эти соединения в состав укрепрайона, а корпусные части и 165-ю стрелковую дивизию переправить на восточный берег Днепра и совместно с 7-й мотострелковой дивизией организовать [261] там оборону, чтобы не дать противнику форсировать реку южнее города.

Бои не стихали. Гарнизоны дотов 28-го отдельного пулеметного батальона укрепрайона и части 147-й стрелковой дивизии полковника Потехина одну за другой отбивали вражеские атаки. Действиями наших войск здесь руководили заместитель коменданта полковник Чернов и заместитель начальника штаба укрепрайона подполковник Лихов. Их видели на самых трудных участках.

Тем временем 26-я армия продолжала отражать натиск мощной вражеской группировки немцев, стремившейся к переправам через Днепр в районах Ржищева и Канева. Учитывая особо важное значение черкасского плацдарма, главком войск Юго-Западного направления приказал командующему фронтом выдвинуть к 3 августа в Черкассы только что сформированное из штаба 8-го механизированного корпуса управление новой, 38-й армии. Командующим армией был назначен отличившийся в боях командир этого корпуса генерал-лейтенант Д. И. Рябышев. Ему были подчинены дивизии, оборонявшие плацдарм и восточный берег Днепра южнее Черкасс.

Командование и штаб фронта пристально следили и за событиями на северо-западных подступах к Киеву. Как мы и ожидали, фашисты здесь тоже подготовили удар, надеясь разделаться с нашей 5-й армией и ее соседом слева - 27-м стрелковым корпусом, которые, нависая с севера и северо-востока над рвавшейся к Киеву вражеской группировкой, представляли для нее серьезную угрозу. Наступление гитлеровцы начали на стыке 5-й армии и 27-го стрелкового корпуса. Цель была ясна - отсечь войска нашего правого крыла от Днепра и окружить их на западном берегу реки в районе Коростеня. Это позволило бы врагу, обойдя Киев с севера, форсировать здесь Днепр, что сразу резко ухудшило бы оперативное положение наших войск на всем киевском направлении.

Командующему 6-й немецкой армией удалось создать в полосе наступления почти тройное превосходство в силах. Фашисты не жалели ни снарядов, ни бомб. Атаки продолжались непрерывно, но не сломили оборону советских дивизий. Лишь на отдельных участках враг смог продвинуться. Однако фашистские части не смогли глубоко проникнуть в тыл 5-й армии. На их пути вместе с частями 27-го корпуса не раз вставали подразделения железнодорожных [262] войск и 4-й дивизии НКВД, охранявшей наши важнейшие тыловые объекты.

Хочется еще раз добрым словом помянуть воинов-железнодорожников. Ведь это были люди, казалось бы, далекие от боевых дел. Их задача ограничивалась восстановлением разрушенных железнодорожных путей. Но когда потребовалось, каждый из них показал себя отважным и умелым солдатом.

Железнодорожная летучка - небольшой состав из вагонов, оборудованных для ремонтных работ, - двигалась от Малина, когда показалась колонна фашистских танков и автомашин с мотопехотой. Командиру роты (она входила в 32-й отдельный железнодорожный батальон) старшему лейтенанту П. С. Лядскому никто не приказывал вступать в бой. Он действовал по своей инициативе. Это была та самая инициатива, которая так необходима в боевых условиях. Вместо того чтобы уйти от опасности, старший лейтенант повел состав навстречу вражеской колонне. Летучка, конечно, была сейчас же разбита снарядами вражеских танков, но железнодорожники успели спрыгнуть с платформ и занять оборону возле шоссе. Их была горстка, а вооружение - винтовки и гранаты. И все же они не отступили. Колонна остановилась, танки и мотопехота окружили железнодорожников. Командир роты Лядский, раненный в живот, продолжал руководить боем.

Узнав о случившемся, исполнявший обязанности командира 32-го батальона капитан К. И. Хайлюк посадил роту старшего лейтенанта В. И. Бондаренко на другую летучку и поспешил на помощь к окруженным. Вместе с ним отправились военком батальона В. С. Можаров и начальник штаба Т. К. Романенко. По дороге они наткнулись на фашистские танки. Эта летучка тоже была расстреляна в упор. С уцелевшими бойцами Хайлюк все же прорвался к окруженным. В распоряжении капитана оставалась лишь автодрезина с прицепом. Уложив на нее раненых, Хайлюк отправил их под охраной в Малин, а сам с оставшимися бойцами пытался пробиться на станцию Тетерев, чтобы соединиться с железнодорожным батальоном капитана В. К. Сушко. Не удалось. Тогда он вернулся и занял оборону на подступах к Малину, у железнодорожного моста через реку Тетерев. Обстановка была нелегкой: где свои, где противник - Хайлюку было неизвестно. Приказав готовить мост к взрыву, капитан [263] попытался связаться со штабом бригады, но линия оказалась перерезанной. Лишь с боевым охранением, располагавшимся на станции Пенязевичи, связь пока еще действовала. Вскоре оттуда позвонили: "На подходе фашистские танки и мотопехота, ведем бой". В телефонной трубке слышался треск автоматных очередей и грохот рвущихся снарядов. Связь прервалась. Хайлюк выслал на станцию разведку. Начальник разведывательной группы доложил, что последние бойцы и командиры боевого охранения геройски погибли, отражая атаки вражеских танков и мотопехоты.

Через некоторое время фашисты приблизились к отряду Хайлюка, обрушив лавину огня. Железнодорожники взорвали мост и с коротких дистанций пустили в ход противотанковые ружья. Танки вспыхнули дымными кострами.

Противник не ожидал такого отпора и откатился. Потом фашисты обошли разрушенный мост, форсировали реку. Заняв круговую оборону, железнодорожники продолжали борьбу. Кругом был лес. Укрываясь за деревьями, фашисты временами подбирались вплотную к позициям отряда. Танки и автоматчики бросались на реденькую цепь советских бойцов. И каждый раз откатывались, оставляя подожженные машины и убитых.

К вечеру военком батальона Василий Можаров погиб в рукопашной схватке, а капитана Хайлюка, тяжело контуженного, в бессознательном состоянии принесли в путевую железнодорожную казарму, где лежали остальные раненые. Когда наступила темнота, начальник штаба Романенко, взявший на себя командование, решил прорываться. Раненых понесли на руках. Но старший лейтенант Лядский попросил оставить его: малейшее сотрясение причиняло ему нестерпимую боль. Он подозвал Романенко:

- Товарищ капитан, положите рядом со мной автомат и проверьте, есть ли патроны в диске. Гранаты свяжите вместе.

Поняв, что живым старшего лейтенанта все равно не донести, товарищи молча собрали несколько гранат, связали, проверили запалы. Связку положили возле правой руки умиравшего, рядом с его автоматом.

Взглянув на начальника штаба, Лядский глазами указал на грудь. Романенко понял. Он расстегнул карман гимнастерки и бережно достал партийный билет и удостоверение [264] личности. Лядский благодарно кивнул. Романенко повел бойцов в атаку. Штыками и гранатами они проложили себе путь.

Когда отряд уже был в безопасности, издалека донеслась стрельба. В беспрерывном треске автоматов различались редкие короткие очереди: стрелявший берег патроны. Потом перестрелка стихла. А через минуту послышался глухой взрыв. Романенко снял пилотку, бойцы последовали его примеру.

- Да, если умирать, то только так: человеком! - тихо произнес кто-то. Бойцы зашагали вперед.

В штабе фронта мы узнали об этом от самих участников боя. И рассказ их во всех подробностях запал мне в сердце.

С таким же упорством и героизмом сражались все подразделения, оказавшиеся на пути прорвавшихся вражеских частей. В результате фашистским войскам так и не удалось выполнить приказ своего командования - выйти к Днепру и отрезать нашу 5-ю армию от остальных сил Юго-Западного фронта.

Генеральный штурм

Фашисты не сумели на плечах отходивших дивизий 64-го стрелкового корпуса прорваться к Киеву. Тогда они подтянули тяжелую артиллерию, сосредоточили на узком фронте ударную группировку генерала Обстфельдера в составе более четырех дивизий, усиленных значительным количеством танков, и 4 августа возобновили наступление на Киевский укрепрайон с юго-запада и юга. На поддержку своих сухопутных частей генерал Рейхенау бросил довольно сильную группировку бомбардировщиков, Стремясь помочь ударной группе Обстфельдера, он приказал начать атаки и на остальных участках обороны Киева,

Гитлеровцы основательно подготовились к штурму. Фашистское командование ничего не жалело, чтобы овладеть столицей Украины. Ни Днем, ни ночью не затихала канонада. Мощные авиационные налеты следовали один за другим. Враг не скупился на бомбы и снаряды. Позже из немецких документов нам стало известно, что для штурма Киева немцы заготовили в Ровно свыше четырех тысяч тонн боеприпасов, в том числе большое количество бетонобойных артиллерийских снарядов. [265] Наиболее яростные атаки фашисты предприняли на фронте Юровка, Мрыги против частей 175-й и 147-й стрелковых дивизий, сводного отряда генерала Ф. Н. Матыкина и позиций 28-го отдельного пулеметного батальона капитана И. Е. Кипоренко. Вклинившись на стыке стрелковых дивизий в расположение нашей обороны, фашисты окружили несколько дотов, но их гарнизоны продолжали стойко сражаться. Тяжело пришлось 147-й стрелковой дивизии, оказавшейся на направлении главного вражеского удара. Комендант укрепрайона бросил на поддержку изнемогавшим в неравном бою бойцам ее правофлангового 600-го стрелкового полка свой резерв - 132-й танковый полк (около тысячи человек без танков). Противника остановили. Но в полдень начальник штаба укрепленного района генерал-майор А. А. Мартьянов (бывший начальник штаба 4-го мехкорпуса, с 19 июля сменивший подполковника Епифанова) доложил генералу Тупикову, что противник бросил в атаку свежие силы на этот раз против левофлангового 640-го полка 147-й стрелковой дивизии и отряда генерала Матыкина. Командующий фронтом приказал выдвинуть на помощь Матыкину, подразделения которого оказались в особенно тяжелом положении, находившуюся в резерве 2-ю воздушнодесантную бригаду подполковника К. Ф. Штейна. Бои все чаще завершались рукопашными схватками. Вражеские части, наступавшие вдоль правого берега Днепра, были остановлены, но западнее противнику удалось захватить Вету Почтовую, Чабаны. Упорные бои завязались за Лесники, Хотив, Гатное и Юровку.

Комендант укрепрайона приказал немедленно выбить прорвавшиеся части фашистов. Командиры 147-й и 175-й стрелковых дивизий С. К. Потехин и С. М. Гловацкий под огнем вражеской артиллерии объезжали полки, создавая ударные группы для контратаки. Почти все политработники находились на переднем крае. Начальник политотдела 175-й стрелковой дивизии батальонный комиссар Кирилл Васильевич Штанев в сопровождении молодого комиссара 632-го стрелкового полка Георгия Павловича Пираторова обходил батальоны, разъясняя стрелкам, артиллеристам, саперам, как важно быстрее прийти на помощь окруженным в дотах боевым товарищам.

Вечером 632-й стрелковый полк дивизии Гловацкого, 600-й и 640-й стрелковые полки дивизии Потехина поднялись [266] в решительную контратаку. Когда под ураганным огнем противника движение замедлилось, вперед бросились командиры и комиссары полков, увлекая за собой подчиненных. Вслед за пехотинцами вручную катили свои орудия артиллеристы. Они били прямой наводкой по вражеским огневым точкам. В донесениях особенно отмечался артиллерийский расчет старшего сержанта Сергея Ивановича Редько, человека решительного и находчивого. Его орудие всегда оказывалось в самом нужном месте и било без промаху.

Командир 630-го легкоартиллерийского полка 175-й стрелковой дивизии майор Иван Семенович Булейко двигался со своими связистами в первой линии контратакующих, на ходу управляя действиями артиллеристов. Вместе с ним оказался рассудительный и спокойный военком штаба дивизии Анатолий Алексеевич Третьяков. Они так увлеклись, что не заметили, как оторвались от своих. Чудом пробились из вражеского кольца.

Это стало обычным явлением: командиры и политработники даже старшего звена стремились идти непременно во главе атакующих. Их справедливо упрекали: ведь это ведет к неоправданным потерям командного состава. Но такое поведение товарищей не было бессмысленной бравадой. Оно диктовалось тяжелой обстановкой и сознанием долга.

Таким вот смелым, неудержимым в своем порыве запомнился всем военком 147-й стрелковой дивизии батальонный комиссар Федор Андреевич Бабенко. Запыленный, с иссеченным осколками гранат лицом, с неизменной каской на голове и автоматом в руках, он всегда оказывался в самом пекле. Все уже знали, где искать комиссара: там, где тяжелая обстановка. Более опытный и хладнокровный полковник Потехин безуспешно старался сдерживать молодого порывистого комиссара, но и его самого нередко увлекала горячка боя. (Федору Андреевичу выпала трудная доля. Пробиваясь в сентябре из окружения, он был тяжело ранен. Его, бездыханного, подобрали колхозники и чуть не похоронили в братской могиле. С большим трудом комиссара выходили. По пути к линии фронта он был схвачен фашистами. Бежал, но перейти линию фронта уже не было сил. Пробрался в Запорожье, откуда перед войной по мобилизации ЦККП(б)У был направлен в Красную Армию. В Запорожье ему помогли [267] восстановить силы и перейти линию фронта. Ныне Федор Андреевич живет в родном Запорожье.)

Решительной контратакой части Потехина и Гловацкого на ряде участков потеснили врага. Жаркий бой не обошелся без потерь. Чтобы восполнить их, партийная организация города направила в дивизии большое число коммунистов в качестве политбойцов. Начальником политотдела Киевского укрепрайона был назначен работник ЦК КП(б)У Иван Васильевич Белоус.

Большую поддержку сухопутным частям оказали летчики 19-й и 62-й бомбардировочных, 16-й и 36-й истребительных авиационных дивизий. Вступили в сражение и ополченцы Киева. Два их бронепоезда в ночь на 4 августа совершили внезапный налет на станцию Боярка, где разгромили эшелон с фашистской пехотой и взорвали склад боеприпасов.

Почти в каждом донесении, поступавшем в штаб фронта, упоминались артиллеристы. Командиры стрелковых и пулеметных подразделений, оборонявшихся в районах сел Чабаны и Хотив, благодарили артиллеристов 344-го гаубичного полка под командованием майора Кудлая. Самую высокую оценку получили бойцы противотанковых батарей. Называлось имя командира взвода отдельного противотанкового дивизиона 175-й стрелковой дивизии младшего лейтенанта Федора Перевертайло. Он и его подчиненные, отражая атаку вражеских танков, не покинули огневую позицию даже под угрозой окружения.

Отважно сражались расчеты противотанковых орудий 231-го отдельного артиллерийско-противотанкового дивизиона из дивизии Потехина. Два орудия взвода лейтенанта Михаила Ивановича Виноградова отражали атаки противника на участке 600-го стрелкового полка. Когда стрелковые роты были оттеснены, на пути вражеских автоматчиков оказались две эти пушки. Трижды бросались фашисты к орудиям, пытаясь захватить их, и каждый раз меткий огонь артиллеристов отбрасывал врага. Потеряв десятка четыре солдат, противник обошел отважных артиллеристов с флангов. Только тогда они снялись со своих позиций. Почти километр тащили бойцы орудия по лесу и все же прорвались к своим.

Левее Виноградова насмерть стояли бойцы другого взвода этой батареи. Фашистские танки здесь лезли напролом. Наводчик Иван Трофимович Афанасьев почти в [268] упор подбил три вражеские машины. Танки начали издали расстреливать орудия. Один за другим гибли артиллеристы. И вот новая атака. Раненый командир орудия Трофим Минович Троян, оставшийся один, протирая залитые кровью глаза, сам встал к прицелу. Но прицел был разбит. Тогда Троян открыл замок и стал наводить сквозь ствол. Быстро вложил снаряд, дернул шнур. Фашистский танк остановился и задымил. Собрав силы, Троян снова подполз к пушке. Он успел выстрелить еще три раза и подбил три фашистских танка.

Чтобы дать отошедшим частям закрепиться на новом рубеже, навстречу врагу ринулись легкие бронемашины из разведывательного батальона дивизии Потехина. Вел их командир бронероты лейтенант Иван Васильевич Шмыгарев. Бронемашины огнем пулеметов отбросили фашистских автоматчиков. Но тут показались танки. Приказав роте отходить, Шмыгарев с двумя бронемашинами (вторую вел Сергей Николаевич Шамаев) вступил в бой. Оба экипажа погибли, но, задержав вражеские танки, дали возможность своей роте отойти и закрепиться.

С первого же дня вражеского штурма работа в штабе фронта стала еще более напряженной. Приходилось удивляться, как еще люди держатся на ногах. Связь с войсками то и дело прерывалась. Начальник связи фронта генерал Дмитрий Михайлович Добыкин с неимоверным трудом добивался восстановления разрушенных линий. И надо отдать должное - ему это удавалось. Там, где ни один канал связи невозможно было наладить, контакт с войсками поддерживался через специально выделенных офицеров. С риском для жизни они под огнем добирались до частей и соединений, доставляли приказы, а затем с донесениями возвращались в штаб фронта. Таким образом, командование получало возможность своевременно реагировать на изменения в боевой обстановке.

Фашистские атаки под Киевом отличались особым упорством. Пленный офицер из 95-й немецкой пехотной дивизии на вопрос, почему они не считаются ни с какими потерями, ответил: "Фюрер приказал нам в ближайшие жe дни открыть ворота Киева. И мы их откроем любой ценой!"

Не знаю, давал ли Гитлер такой приказ головорезам группы генерала Обстфельдера, но то, что он придавал сражению, развернувшемуся на киевском направлении, [269] большое значение, подтверждается уже тем фактом, что фюрер в эти дни самолично прибыл на Украину и совещался с командованием группы армий "Юг". Фашистские генералы из кожи лезли, чтобы порадовать своего главаря. Пленные утверждали, что 8 августа назначен парад немецких войск в Киеве и на нем будет присутствовать сам Гитлер.

В предвкушении этого парада на Крещатике генерал Обстфельдер, в подчинение которого входили 29-й и 55-й немецкие армейские корпуса, гнал свои войска все в новые и новые атаки вдоль шоссе Васильков - Киев.

Прибывший на командный пункт Юго-Западного фронта маршал С. М. Буденный остался недоволен ходом сражения у Киева. Выслушав доклад генерала Кирпоноса, он сердито воскликнул:

- Нужно не отбиваться, дорогие товарищи, а самим бить противника!

Кирпонос пытался возразить: войска Киевского укрепрайона отвечают противнику непрерывными контратаками. В бой сегодня введены из резерва 2-я воздушнодесантная бригада и один батальон 3-й бригады. Вступили в бой ополченцы Киева и два их бронепоезда.

- Избегайте булавочных уколов, - не успокаивался Семен Михайлович. - Наносите удары мощным кулаком.

Он спросил, почему не вводится в бой 206-я стрелковая дивизия и 3-й воздушнодесантный корпус.

Командующий фронтом объяснил, что дивизию он придержал потому, что обстановка накаляется, а под Киевом эта дивизия пока осталась единственным резервом. Части воздушнодесантного корпуса только начинают прибывать.

Получив заверения, что со следующего дня ответные удары по врагу будут усилены, С. М. Буденный вылетел на свой командный пункт.

На другой день с подходом 6-й бригады 3-го воздушнодесантного корпуса генерал Кирпонос решил ввести в сражение вместе с ней и 206-ю стрелковую дивизию. Они получили задачу помочь войскам Киевского укрепленного района остановить, а затем решительным контрударом разгромить вражескую ударную группировку.

206-ю стрелковую дивизию возглавлял полковник Сергей Ильич Горшков, член партии с 1920 года. После окончания кавалерийской школы в 1922 году он в основном работал в органах управления. Война застала его на посту [270] начальника отдела командного и начальствующего состава Одесского военного округа. Но с первых же дней боев начал добиваться назначения в войска. Так он стал командиром дивизии. Ему довелось пережить тяжелые испытания. Его 206-я дивизия, входившая в 7-й стрелковый корпус, попала в окружение. С огромным трудом Горшков вывел части из кольца. Это было в июле. Теперь пополненная людьми и вооружением дивизия снова направлялась на самый ответственный участок. С. И. Горшков доказал, что по организаторским способностям, энергии, умению воодушевлять людей он не уступает другим, более опытным командирам дивизий.

Большие надежды мы возлагали и на командира 6-й воздушнодесантной бригады полковника Виктора Григорьевича Жолудева. Стремительный, по-юношески стройный, этот 35-летний офицер имел за плечами большой опыт военной службы (в армию он вступил 15-летним юнцом). Принимал участие в боях во время конфликта на КВЖД. В воздушнодесантных войсках с 1934 года, командовал отрядом, полком. Потом был некоторое время командиром стрелковой дивизии, а накануне войны снова вернулся в воздушнодесантные войска.

Горшков и Жолудев вовремя привели свои соединения в район боя. На рассвете 7 августа они вместе с частями 147-й и 175-й стрелковых дивизий и 2-й воздушнодесантной бригадой при поддержке артиллерии и авиации нанесли контрудар по группировке противника. Фашисты встретили их массированным артиллерийским огнем. Вражеские бомбардировщики, прорываясь через заслоны наших немногочисленных истребителей, сбрасывали свой груз на контратакующие войска. Беспощадной бомбардировке они подвергли и весь укрепленный район. Несмолкаемый гул доносился до города, а пыль и дым от разрывов крупных бомб и снарядов затмили солнце.

Мы несли потери. В числе раненых в этот день оказались начальник артиллерии 37-й армии{7} генерал К. С. Степанов, его начальник штаба полковник Васильев, комиссар Киевского укрепрайона Евдокимов и полковник Потехин. Но ни один из них не оставил поле боя. Выбывшего из строя комиссара 728-го стрелкового полка временно [271] заменил военком штаба дивизии батальонный комиссар Третьяков.

Защитники Киева упорно шли вперед, устилая путь трупами фашистских солдат.

Это был страшный путь, но наши люди шли и шли по нему, горя одним желанием - отбросить врага от города.

Снова своим бесстрашием прославились бойцы и командиры полковника С. М. Гловацкого и больше всего - люди 632-го стрелкового полка. Командовал этим полком латыш подполковник Альфред Кришьянович Звайгзне. Случилось так, что один из батальонов этого полка был потеснен противником. В это время на лесной дороге показались Звайгзне и комиссар полка Г. П. Пираторов. Они молча прошли мимо изнуренных бойцов батальона, направляясь к опушке, откуда все еще доносилась пулеметная и ружейная перестрелка. Комиссар обернулся и сказал коротко:

- А ведь там остались ваши товарищи!

Слова комиссара быстро облетели подразделения батальона, и бойцы забыли про усталость. Взяв винтовки наперевес, они двинулись за командиром и комиссаром.

Стрельба усилилась, пули застучали по стволам деревьев. Бойцы мгновенно обгоняют командира и комиссара и с криками ярости бросаются на противника. Завязывается рукопашная. Комиссар выхватил у фашиста винтовку. Несколько гитлеровцев нашли смерть от его штыка. Но вот комиссар падает. Бойцы бережно поднимают его. А атака все яростнее. Враг отброшен. Соседний батальон спасен от окружения.

Среди особо отличившихся в этом бою людей полка в донесениях были названы имена разведчика Нухчука Кумукова, артиллериста лейтенанта Николая Платоновича Тура, командира батальона старшего лейтенанта Иосифа Афанасьевича Бедусенко, пулеметчиков Ивана Максимовича Лаптева и Ивана Григорьевича Авершина, стрелков Ивана Васильевича Жусевича, Ивана Ивановича Силецкого, Семена Исаевича Чернова, командира отделения Евгения Михайловича Масюка.

Всех героев этих боев не перечислить. Их тысячи и тысячи...

Враг не выдержал наших контратак. Его части начали медленно откатываться назад, а на отдельных участках гитлеровцам пришлось спасаться бегством. Фашистское [272] командование поспешно ввело в сражение свежую пехотную дивизию. Она кое-где потеснила наши части. Но ненадолго. Во второй половине дня советские войска возобновили контратаки. Бои достигли невиданного ожесточения. Населенные пункты то и дело переходили из рук в руки. Распространившаяся среди защитников Киева [273] весть о том, что Гитлер 8 августа назначил парад своих войск на Крещатике, еще больше разъярила бойцов.

- Устроим фашистским гадам "парад"! - кричали они, вновь и вновь бросаясь в контратаку.

Стоять насмерть! - стало законом защитников Киева. Помнится, на участке батальона 3-й воздушнодесантной бригады, переброшенного в район вражеского прорыва, артиллеристы под командованием младшего лейтенанта Кучерова пять раз отбивали атаки наседавших гитлеровцев. Отчаявшись взять батарею в лоб, фашисты обошли ее. Десантники по колено в грязи перетащили орудия на новую позицию и вновь ударили по врагу. На другом участке этого же десантного батальона против семи бойцов сержанта Данчука двинулись шесть фашистских танков, за которыми крались автоматчики. Десантники сосредоточили весь огонь по автоматчикам и вынудили их залечь. А когда первые два танка уже взбирались на бруствер окопа, в них полетели бутылки с горючей смесью и гранаты. Оба танка загорелись, остальные повернули назад. Так повторялось несколько раз. Танки, отойдя на безопасное расстояние, обрушили на десантников огонь пулеметов и пушек. Наши бойцы не отвечали. Но как только фашистские автоматчики поднялись на ноги, из окопов раздались меткие выстрелы. Вражеские солдаты побежали. А танкисты уже не решались без автоматчиков идти в атаку.

Фашисты захватили Новоселицы. Рота капитана Ильина из 600-го стрелкового полка 147-й стрелковой дивизии скрытно обошла деревню и с тыла бросилась на противника, навязав ему рукопашную схватку. Несмотря на тройное численное превосходство, вражеская пехота не выдержала и в панике бежала под прикрытие своей артиллерии, оставив на поле боя десятки трупов. А тем временем группа бойцов во главе с вожаком комсомольцев дивизии политруком Николаем Корневым прорвалась в тыл вражеского полка и атаковала его артиллерийские батареи.

Был момент, когда на одном из участков подразделения 600-го полка попятились под нажимом превосходящих сил врага. Туда бросился батальонный комиссар Федор Андреевич Бабенко.

- Товарищи! Куда же вы?! - закричал он и рукой [274] показал в сторону города: - Там же Киев! Не пустим в него фашистов! Вперед! За мной!

Стремительной контратакой гитлеровцы были отброшены.

Крепко досаждал врагу 379-й легкоартиллерийский полк этой дивизии под командованием майора Геннадия Михайловича Болобанова. Его артиллеристы славились не только снайперским огнем, но и исключительной дерзостью. Они частенько скрытно располагали свои орудия в засаде, а затем внезапно в упор расстреливали атакующих фашистов.

На позиции дивизии посыпались листовки. Фашисты предлагали защитникам Киева сложить оружие. Но одна из листовок заканчивалась словами: "Артиллеристы-болобановцы, можете в плен не сдаваться: будете повешены".

- Здорово мы им насолили! - радовались бойцы, читая фашистское послание.

На участке соседней 206-й стрелковой дивизии, отбивавшей атаки врага севернее Гатного, все подразделения сражались стойко, но особенно выделялся стрелковый батальон, которым командовал капитан Дмитрий Афанасьевич Ткаченко. Всего 80 человек и две полковые пушки было в этом батальоне, но перед его позициями полегло несколько фашистских рот. А один из стрелковых взводов из роты младшего лейтенанта Алексея Кузьмича Кривоспицкого проник в расположение врага и внезапным налетом ворвался в небольшой хутор, в котором расположилась рота фашистов. В жаркой схватке наши бойцы полностью уничтожили вражеский гарнизон.

Командир артиллерийского взвода 737-го стрелкового полка этой дивизии младший лейтенант Ануфрий Михайлович Федорак, выставив свои орудия на прямую наводку, в упор расстреливал наступавших фашистов. Когда расчет одного из орудий выбыл из строя, командир взвода сам встал к орудию и вел огонь, пока не был сражен осколком вражеской мины.

С беззаветной отвагой дрались гарнизоны дотов, входивших в отдельный пулеметный батальон капитана Кипоренко. Они не покидали своих огневых точек и тогда, когда стрелковые подразделения вынуждены были отходить. Так было у Тарасовки и Юровки, где были расположены доты подразделения младшего лейтенанта Сидоpа [275] Терентьевича Негрея. Многие из пулеметчиков пали смертью храбрых, но уцелевшие держались до конца.

Участникам киевской эпопеи запомнился бессмертный подвиг гарнизона дота ? 205. Я хочу, чтобы об этих людях знали все. Их было пятнадцать: комендант дота лейтенант В. П. Ветров, сержант Музыченко, политбоец Рыбаков, красноармейцы Андриенко, Волкотруб, Гробовой, Квартич, Клочко, Мелешко, Нетунский, Романчук, Осадчий, Опанасенко, Сорока и Ярошенко - тринадцать украинцев и двое русских.

На неоднократные предложения окруживших их гитлеровцев сдаться на "почетных условиях" у осажденных был один ответ - огонь. Ни залпы фашистских орудий, выставленных на прямую наводку, ни отсутствие пищи и даже воды не сломили бесстрашный гарнизон. А положение наших бойцов, отрезанных от своих подразделений, было отчаянным.

На шестой день осады страдания осажденных, казалось, достигли предела: даже для раненых не оставалось ни глотка воды. Кончились патроны. Остались только гранаты. Но ни у кого и мысли не было покориться врагу. Пожилой политбоец Рыбаков прикрепил на наиболее освещенной стене дота подготовленный общими усилиями боевой листок. Может быть и не очень гладко были написаны заметки, но страстным призывом звучало каждое слово, начиная с вычерченного крупными буквами заголовка: "Дот врагу не сдадим!"

В ночь на 9 или 10 августа, точно не помню, несколько смельчаков из 175-й стрелковой дивизии во главе с младшим лейтенантом Григорием Никифоровичем Цимбалом с боем прорвались к блокированному доту, доставили осажденным пищу, воду, боеприпасы и разрешение покинуть огневую точку. Однако все бойцы гарнизона, в том числе и раненые, категорически отказались оставить свою маленькую крепость. Лейтенант Ветров от имени всех заявил: "Мы поклялись не отдавать дот врагу и клятвы своей не нарушим".

И снова сутками напролет они стояли под вражеским огнем. Только 12 августа частям 175-й стрелковой дивизии полковника С. М. Гловацкого удалось наконец пробиться к доту, и его гарнизон снова оказался в едином строю защитников Киева. [276] Долгое время мне ничего не было известно о судьбе этих героев. Все считали, что они погибли в последующих боях. Но вот недавно, когда я заканчивал работу над книгой, мне сказали, что двое из героического гарнизона живы. Бывший младший командир Иван Петрович Музыченко трудится ныне в колхозе села Лепешовка, Яготинского района, Киевской области; Александр Иванович Квартич работает на одном из минских заводов.

В числе прославленных участников событий тех дней здравствует Иван Евсеевич Кипоренко - бывший командир 28-го отдельного пулеметного батальона, в состав которого входил гарнизон дота "? 205. Живет он в селе Ревуха, Летичевского района, Хмельницкой области.

Когда защитники Киева отражали вражеский штурм, в боевых порядках сражавшихся батальонов шли политработники не только частей и соединений, но и политотдела только что созданной 37-й армии. На направлении главного удара противника в частях 147-й стрелковой дивизии на самых опасных участках неотлучно находились работники политотдела армии 50-летний батальонный комиссар Константин Моисеевич Кузнецов и старший политрук Александр Георгиевич Болотов. В 206-й стрелковой дивизии работал старший политрук Иван Давидович Слынько, а в 6-й воздушнодесантной бригаде - старший батальонный комиссар Семен Еремеевич Зельдич и вожак комсомольцев нашего фронта батальонный комиссар Хасанби Черкесов. Армейские и фронтовые политработники словом и личным примером вдохновляли бойцов. Когда батальон, на позиции которого прибыл Слынько, был потеснен, старший политрук вместе с командиром части возглавил контратаку, и фашисты были отброшены. Прорвавшиеся в тыл 6-й воздушнодесантной бригады вражеские подразделения были встречены стремительной контратакой тыловых подразделений (в том числе и музыкантского взвода), которые собрал и повел за собой старший батальонный комиссар Зельдич.

Коммунисты - они были всюду первыми. Помню, работники политуправления показали мне партийный билет. Он принадлежал одному из погибших командиров. В партбилете был листок со стихотворением:

Я клянусь - не ворвется
Враг в траншею мою.
А погибнуть придется -
[277]
Так погибну в бою.

Чтоб глядели с любовью
Через тысячу лет
На окрашенный кровью
Мой партийный билет...

Не знаю автора стихов. Но строки эти выражали думы всех защитников Киева.

О подвигах защитников Киева писали фронтовая, армейские и дивизионные газеты, рассказывали агитаторы во всех частях фронта. Эти сообщения вдохновляли бойцов и командиров усиливать удары по врагу. Возросла боевая активность соединений 5-й армии и 27-го стрелкового корпуса, сражавшихся на северо-западных подступах к городу. Своими мощными ударами они не позволили войскам 6-й немецкой армии выйти к Днепру.

О 37-й армии, оборонявшей Киев, и 5-й армии, продолжавшей в первой половине августа прикрывать его северо-западные подступы, известный уже читателю Филиппи вынужден был сказать: "Обе эти армии хорошо справлялись с возложенными на них задачами". Генерал Гальдер 8 августа тоже вынужден был отметить в своем дневнике: "Противник поставил нас в неудобное положение" (речь шла о немецких войсках к северо-западу от Киева). Нужно сказать, что соединения 5-й армии своей стойкостью продолжали ставить фашистские войска в "неудобное положение" до третьей декады августа, то есть до тех пор, пока Ставка Верховного Главнокомандования не приказала командованию Юго-Западного фронта отвести этy армию за Днепр в связи с глубоким вклинением войск группы армий "Центр" на гомельском направлении.

Немало огорчений продолжали доставлять фашистскому командованию и соединения 26-й армии, упорно не пускавшие войска группы генерала Шведлера к днепровским переправам южнее Киева.

Стремясь помочь войскам 6-й и 12-й армий, оказавшимся в тяжелом положении в районе Умани, маршал С. М. Буденный приказал командованию фронта одновременно с отражением штурма Киева подготовить и нанести новый удар силами 26-й армии в направлении на Богуслав, Звенигородка. Возможностей для выполнения задачи, к сожалению, было очень мало. И все же решительные действия наших войск в этом районе всполошили [278] в эти дни даже верховное фашистское командование. Об этом свидетельствует сам начальник генерального штаба немецких сухопутных войск Гальдер, с тревогой отметивший 8 августа в своем дневнике: "Следует обратить внимание на смелость противника при проведении операции на прорыв. Получившийся прорыв (речь идет о прорыве 26-й армии на Богуслав 7 августа. - И. Б.} не только характеризует смелость и дерзость противника, но и создает ряд неудобств для наших войск".

Таким образом, советские войска, сражавшиеся на киевском направлении, повсюду накрепко сковали превосходящие силы врага и изматывали их в ожесточенных боях. Гитлеровское командование не могло смириться с этим. С утра 8 августа оно еще раз возобновило атаки вдоль шоссе Васильков - Киев, введя в сражение новые силы. Именно здесь разгорелись самые жестокие бои, в которые было втянуто значительное количество фашистских танков. Главную тяжесть борьбы с ними приняли на себя артиллеристы противотанковых дивизионов. Сберегая снаряды, они подпускали фашистские машины на 500-400 метров и только тогда открывали огонь. Бойцы и командиры 231-го отдельного противотанкового дивизиона отбили несколько танковых атак. Враг понес большие потери, но и наши артиллеристы гибли один за другим. Возле некоторых орудий осталось по одному человеку, да и те были ранены. Так длительное время один за весь расчет управлялся командир орудия 2-й батареи сержант А. И. Ивашков, пока не упал с перебитыми ногами.

Напряжение боя нарастало с каждым часом. Изнуренные и ослабленные потерями полки 147-й стрелковой дивизии на ряде участков начали отходить под ударами противника. Командир дивизии Потехин обратился в штаб армии за помощью. На помощь его частям была направлена 212-я воздушнодесантная бригада под командованием полковника Ивана Ивановича Затевахина. Когда Затевахин прибыл с передовым батальоном своей бригады, пехота Потехина была уже оттеснена за огневые позиции артиллерии.

Бойцы 344-го гаубичного и 379-го легкоартиллерийского полков не жалели себя, чтобы выручить своих друзей пехотинцев. Под вражескими снарядами оии беглым огнем били по прорвавшимся цепям противника и заставили их залечь. Офицер нашего оперативного отдела, вернувшийся [279] из войск, рассказывал, как в самый критический момент боя артиллеристы с удивлением увидели бодро шагавшего по их огневым позициям полковника с авиационными петлицами. Это и был Затевахин. Попросив артиллеристов прибавить огоньку, полковник развернул свои батальоны. Стоя в окопе, он сквозь густой дым от разрывов снарядов и мин пристально всматривался туда, где залегли вражеские цепи. Затевахин был так увлечен этим, что не обращал внимания на осколки и пули, с визгом рассекавшие воздух над его головой.

- Товарищ полковник, - не выдержал стоявший рядом с ним командир 1-го батальона, - нельзя же так...

- Что ты сказал? - не расслышав, спросил Затевахин.

- Убьют ведь...

- Пуля - дура, говорил Суворов. Не всякая в лоб.

Низко пронеслись наши штурмовики, сбрасывая бомбы и поливая фашистов пулеметным огнем. Затевахин надел каску и кивнул стоявшему рядом начальнику своего штаба:

- Давай сигнал!

Взлетели три красные ракеты. Командир десантников выпрыгнул из окопа. Не оглядываясь, он с автоматом в руках бросился вперед. Словно из земли поднялись бойцы и командиры с голубыми петлицами. Они опередили полковника, стараясь загородить его своим телом от вражеских пуль. Бросок был настолько стремительным, что немцы не успели организовать огонь. А десантники уже пустили в ход штыки. Гитлеровцы показали спину. Десантники неотступно преследовали их. Но из следующей линии окопов по нашим бойцам ударили очереди пулеметов и автоматов. Батальоны Затевахина залегли. Дав передохнуть бойцам, полковник снова поднял их. И опять они погнали врага.

Так было во всей полосе сражения. Снова и снова командиры и политработники поднимали людей в контратаки. И опять мы потеряли многих своих боевых друзей. Пал смертью храбрых начальник штаба 3-го воздушнодесантного корпуса, умница и обаятельнейший человек, подполковник Александр Филиппович Коссенюк. "Наш Саша", как его любовно называли многочисленные друзья. [280] Еще накануне войны познакомился я с Александром Филипповичем, часто встречался и разговаривал с ним по телефону во время боев под Киевом. Крепко подружился с ним, как и все, кто хоть раз сталкивался с нашим веселым и отзывчивым Сашей. И вот его не стало...

Смертью героя погиб военком 2-й воздушнодесантной бригады батальонный комиссар Дмитрий Иванович Климов.

В разгар контратаки под Ветой Литовской был ранен командир прославленного сводного отряда генерал-майор Матыкин. Бойцы на руках вынесли генерала с поля боя и доставили в медпункт. Узнав о ранении своего любимого командира, бойцы группы с удвоенной яростью контратаковали врага.

Противник прорвался в пригороды Киева - Мышеловку и Совки, захватил Голосеевский лес и сельхозинститут, вышел на высоты, с которых просматривалась южная часть города. Весть об этом встревожила Ставку. И. В. Сталин вызвал командующего фронтом к прямому проводу. Все происходило в моем присутствии. Кирпонос читал ленту и все больше хмурился.

"До нас, - выстукивал аппарат, - дошли сведения, что фронт решил с легким сердцем сдать Киев врагу, якобы ввиду недостатка частей, способных отстоять Киев. Верно ли это?"

Недоумевающе пожав плечами, Кирпонос велел бодистке передать: "Вам доложили неверно. Мы будем держать его. Однако резервов у нас на этом направлении нет".

Верховный Главнокомандующий посоветовал высвободить резервы за счет армии генерала Костенко. (Бедная 26-я армия! Еще долгое время, больше месяца, Ставка будет уповать на ее малочисленные дивизии как на неисчерпаемый резерв!)

По-видимому, убедившись, что командующий фронтом глубоко осознал все значение удержания Киева для исхода сражения за Левобережную Украину, Сталин закончил разговор уже в более мягком тоне: "Комитет Обороны и Ставка очень просят вас принять все возможные и невозможные меры для защиты Киева".

Кирпонос, взволнованный этим разговором, был полон решимости немедленно и любой ценой отбросить немцев от Киева. К счастью, к этому времени к нам прибыла [281] 5-я воздушнодесантная бригада под командованием Героя Советского Союза А. И. Родимцева.

Имя полковника Александра Ильича Родимцева к началу войны было уже широко известно в военных кругах. Он доблестно воевал в Испании, обладал большим боевым опытом. (Впоследствии Александр Ильич не раз прославится в крупнейших сражениях, станет генералом, дважды Героем Советского Союза.)

Командующий фронтом приказал с ходу ввести бригаду Родимцева в бой на участке вражеского прорыва. На следующий день десантники во взаимодействии с частями стрелковых дивизий с исключительным ожесточением контратаковали противника. Под руководством своего храброго и искусного командира бригада сразу же добилась заметного успеха.

В районе Совки нашим контратакующим частям неоценимую помощь оказали две артиллерийские батареи, которые начальник артиллерии Киевского укрепрайона майор Павел Андреевич Сердюк, не терявший присущего ему хладнокровия в самых опасных ситуациях, снял с другого участка и лично привел сюда. Артиллеристы тщательно замаскировали свои орудия и прямой наводкой расстреляли прорвавшегося врага, заставили его отступить.

К концу дня 9 августа сражение за Киев достигло апогея. Враг хотя и бесновался еще, но чувствовалось, что он растерян, теряет веру в свои силы. Об этом свидетельствовало хотя бы то, что фашисты все чаще шли в атаку пьяные.

По призыву городской партийной организации новые тысячи киевлян пополняли ряды бойцов. В сражение вступили отряды ополченцев Московского, Железнодорожного, Октябрьского и других районов города. Городские организации неустанно заботились о том, чтобы войска были обеспечены всем необходимым для боя.

В сражение на подступах к Киеву втягивалось все больше и больше сил, и нам не без труда удалось объединить все части, оборонявшие город, в новую - 37-ю армию. Реорганизация штаба Киевского укрепрайона в штаб новой армии, начавшаяся в ходе боев, проходила не совсем гладко и отражалась на управлении войсками. Вечером 9 августа генерал Тупиков, выслушав мой до- клад [282] об итогах боевых действий за день, приказал мне выехать в Киев, чтобы помочь штабу новой армии.

Не медля ни минуты, я отправился в путь. В штабе армии шла напряженная работа. Лица встречавшихся мне офицеров выглядели уже более озабоченными. Нового командарма на месте не оказалось. Представился начальнику штаба генералу А. А. Мартьянову.

Александра Александровича Мартьянова я помнил еще по Военной академии имени М. В. Фрунзе, где я в 1934 году был слушателем, а он преподавателем. О нем отзывались с похвалой. Мартьянов служил в Красной Армии со дня ее основания. Мне, как бывшему кавалеристу, импонировало, что он тоже конник, руководивший на протяжении многих лет штабами кавалерийских частей и соединений. В 1937 году он возглавил штаб кавалерийского корпуса, а накануне войны - штаб 4-го механизированного корпуса. Со второй половины июля 1941 года успешно руководил штабом Киевского укрепрайона.

Рассказав о цели своего посещения, прошу генерала познакомить меня с положением войск к исходу дня.

Мартьянов порадовал меня: из Голосеевского леса и сельхозинститута фашисты выбиты, и теперь они уже не смогут оттуда корректировать огонь своей артиллерии по Киеву.

Постепенно оживляясь, начальник штаба стал рассказывать о ходе боев, о принятых командованием армии мерах по отражению вражеских атак. Положение на юго-западных подступах к городу пока по-прежнему чрезвычайно напряженное. У противника еще много сил, он ожесточенно атакует.

Мартьянов с восхищением отозвался о воздушнодесантной бригаде полковника Родимцева. Контратакой ее батальонов, поддержанной сражавшимися на этом участке другими частями, фашисты выбиты из Голосеевского леса и Мышеловки.

- Изумили нас ополченцы, - сказал генерал. - Малообученные, необстрелянные бойцы, а дрались геройски. Рота ополченцев Московского района под командованием Кузнецова не отступила даже под угрозой полного окружения. Пулеметные расчеты понесли большие потеря, однако пулеметы не умолкали, пока оставались патроны. Бесстрашие и стойкость показали ополченцы завода имени [283] Дзержинского и фабрики имени Карла Маркса во главе со своими директорами П. П. Слободским и М. Г. Авасафяном. В бою Авасафян получил несколько ран, но продолжал руководить своим отрядом.

Я сказал, что командующий фронтом очень озабочен большими потерями в десантных бригадах. Мартьянов тяжело вздохнул:

- Да, действительно, десантники не щадят себя в бою, а командиры повсюду стараются показать личный пример. Поэтому бригады понесли значительные потери, в том числе - что особенно горько - в командном составе, но зато, как показывают пленные, фашисты стали панически бояться наших бойцов, одетых в авиационную форму. Фашистская пропаганда для поднятия духа своих солдат распространяет выдумку, будто у русских уже совсем не осталось под Киевом войск и они вынуждены в роли пехотинцев использовать даже летчиков. Пусть брешут. А наши бойцы и командиры с голубыми петлицами совершают чудеса. Пока хотя бы один десантник остается на позиции, она неприступна для врага. И так дерутся не только десантники. Бойцы стрелковых частей, постоянного гарнизона укрепрайона, артиллеристы, саперы и ополченцы словно соревнуются в отваге. Каждый, не задумываясь, пожертвует своей жизнью, чтобы не пропустить врага в Киев.

Я ознакомился с боевыми распоряжениями, отданными штабом армии войскам на следующий день, высказал свои предложения. Прибывшие со мной офицеры штаба фронта проверили работу отделов штаба армии, побывали на узле связи, оказали необходимую помощь. Лишь ночью мы, тепло попрощавшись с начальником штаба, поспешили в Бровары.

В штаб фронта возвратились уже под утро. Даже не успев умыться с дороги, иду к генералу Тупикову. В коридоре сталкиваюсь со своим старым знакомым по Академии Генерального штаба подполковником Глебовым. Иван Семенович тогда прибыл учиться на год позднее меня с должности командира артиллерийского полка. Успешно закончив академию, он, как и я, остался в ней преподавателем кафедры общей тактики. Это был очень способный и образованный офицер, и я относился к нему с искренним уважением. [284] Мне было известно, что накануне войны он прибыл из академии на стажировку в наш округ. Когда начались бои, Глебов так и остался в 6-м стрелковом корпусе заместителем начальника артиллерии. Вскоре возглавил штаб корпуса. Воевал хорошо. Теперь, в связи с расформированием почти всех корпусных управлений, направлялся в распоряжение Ставки. Встреча с Глебовым меня обрадовала. На мой вопрос, как здесь очутился и что делает, Глебов грустно улыбнулся:

- Вот отвоевался я, Иван Христофорович. Отправляют в тыл, а я не хочу. Приехал просить начальника артиллерии фронта. Может, возьмет меня снова в артиллеристы. Пойду на любую должность, лишь бы остаться на фронте.

У меня сразу мелькнула мысль: вот бы мне заполучить такого помощника!

Я спросил, не согласится ли он поработать в оперативном отделе. Он обрадовался:

- С удовольствием!

Я пообещал немедленно уладить этот вопрос.

У Тупикова я пробыл недолго. Рассказал ему о том, что еще не ладится в новом армейском штабе. Генерал пообещал укрепить его опытными штабными командирами. Воспользовавшись моментом, я замолвил слово о Глебове, охарактеризовал его с самой лучшей стороны. Тупиков согласился с моим предложением. Глебов стал моим помощником.

Так с тех пор и начал Иван Семенович оперативную работу в крупных штабах.

Я уже собирался уйти, но начальник штаба не отпустил меня.

- У меня для вас есть приятная новость. Он подошел, крепко стиснул мне руку:

- Поздравляю с присвоением генеральского звания. Только что получил телеграмму...

Эта была большая радость. Забылись и усталость и бессонные ночи...

А вскоре я испытал еще большую радость. Коммунисты штаба фронта приняли меня в ряды ленинской партии. Так в трудные августовские дни 1941 года сбылась давняя заветная моя мечта. [285] Противник, не считаясь с потерями, не хотел отказаться от надежды прорваться в Киев и к переправам на Днепре. Утром 10 августа фашисты возобновили атаки вдоль шоссе Васильков - Киев, сосредоточив здесь не менее пяти дивизий.

И снова своей доблестью изумили всех бойцы и командиры десантных бригад. Курсанты школы младших командиров бригады А. И. Родимцева хладнокровно пропустили над своими окопами вражеские танки, а следовавшую за ними пехоту скосили дружным огнем. После этого они вместе с артиллеристами занялись прорвавшимися танками. Снарядами, гранатами и бутылками с горючим десантники уничтожили десять вражеских маший. На другом участке фашисты сумели прорваться к штабу 6-й воздушнодесантной бригады. Людей в штабе была горстка, но каждый дрался за пятерых. Командир бригады не раз поднимал своих людей в контратаку. И они продержались, пока не подоспела помощь. А в это время командир 2-го батальона бригады капитан С. И. Галанов ударил со своими подразделениями в тыл прорвавшимся фашистам. Группа гитлеровцев была уничтожена. Отважный командир батальона погиб. Бой довел до конца его начальник штаба капитан Б. В. Смолин.

А вообще обстановка для войск 37-й армии в этот день сложилась настолько тяжело, что пришлось послать ей на помощь отдельные подразделения 4-й дивизии НКВД и части из железнодорожных войск фронта. 75, 76 и 77-й строительно-путевые и 31-й мостовой железнодорожные батальоны встретили врага на юго-западной окраине Киева.

Командир 76-го батальона капитан В. К. Куц и комиссар В. М. Ильин повели своих людей - путейцев, слесарей, плотников, землекопов - в атаку в районе Мышеловки. Грудь в грудь они сошлись с фашистами, потеряли многих товарищей, но оттеснили противника. А небольшая группа смельчаков во главе с С. П. Морозовым проникла во вражеский тыл, захватила минометную батарею и открыла из немецких минометов огонь по гитлеровцам, еще более усилив переполох в их рядах. Отважно дрались подразделения железнодорожных строителей капитана Слепкова, старших лейтенантов Комиренко, Юрина, Росся и других славных командиров. [286] Большую поддержку нашим частям оказали моряки Пинской военной флотилии. Отрядом кораблей командовал капитан 1 ранга П. С. Кравец. Плечом к плечу с воинами регулярных частей героически сражались ополченцы. Страх на врага наводили лихие налеты бронепоезда киевских ополченцев под командой Л. В. Василевского.

Каждый день боя стоил фашистам тысяч погибших солдат. Но и мы теряли лучших своих бойцов и командиров. В ряде частей оставалось совсем мало людей. В полках 147-й стрелковой дивизии, к примеру, теперь насчитывалось всего по 150-200 человек (я имею в виду лишь боевые подразделения - стрелков и пулеметчиков); в 3-й воздушнодасантной бригаде - 375 человек; в прославленном отряде генерала Матыкина - 300 бойцов, несколько больше было в 206-й стрелковой дивизии. Учитывая это, маршал С. М. Буденный 10 августа направил под Киев из своего резерва 284-ю стрелковую дивизию. Вечером командир дивизии полковник Геннадий Петрович Панков с группой офицеров штаба спешно прибыл на командный пункт 37-й армии, а через день части этого соединения уже вступили в бой в районе поселка Мышеловка, который стал подлинной мышеловкой для значительных сил противника: сотни фашистских солдат так и не выбрались из нее.

С вводом в бой 284-й стрелковой дивизии с новой силой возобновили контратаки войска 37-й армии, и 12 августа враг был сломлен. Защитники Киева начали медленно, но неуклонно теснить его части на юг.

В эти дни к нам прибыло несколько установок неизвестных еще тогда на Юго-Западном фронте "катюш". Утром 15 августа они совершили огневые налеты в полосе наступления 147-й стрелковой дивизии. Уничтожающие залпы "катюш" произвели ошеломляющее действие на врага. Потехин на следующий день доложил, что на тех участках, где были произведены залпы, фашисты в панике покинули свои позиции.

А какое воодушевление вызвало появление реактивных минометов у наших бойцов и командиров!

Успешному отражению вражеского генерального штурма активно содействовали наши славные зенитчики и летчики, хотя действовали они в очень трудных условиях. [287] Фашистская авиация неистовствовала. Командование группы армий "Юг", теряя с каждым днем надежду на захват города, старалось ударами с воздуха разрушить мосты, прервать пути подвоза и тем самым подорвать дух защитников Киева. Целые стаи бомбардировщиков под прикрытием истребителей устремлялись к городу и переправам. Многократное превосходство в авиации не помогло врагу. Наши летчики в тесном взаимодействии с артиллеристами-зенитчиками зорко охраняли киевское небо. Если некоторым самолетам противника и удавалось достигнуть мостов, то меткий огонь и решительные атаки подоспевших истребителей не давали им вести прицельное бомбометание. Фашисты поспешно сбрасывали свой груз где придется и старались спастись бегством. В результате за все время обороны Киева враг так и не сумел нанести по городу удары, которые нарушили бы налаженный ритм его жизни.

Немалая заслуга в создании надежного противовоздушного щита над Киевом принадлежала руководителям противовоздушной обороны фронта генералу А. И. Данилову и майору В. А. Пеньковскому. В воздушных боях на подступах к Киеву в трудные для города августовские дни вновь отличились летчики 36-й истребительной авиационной дивизии, входившей в состав войск, обеспечивавших противовоздушную оборону столицы Украины.

Всем запомнился случай, происшедший 10 августа. В полдень одинокий советский истребитель патрулировал над южной окраиной Киева. Внезапно из-за солнца появились семь "мессершмиттов". Наши пехотинцы, наблюдавшие с земли, надеялись, что советский летчик уклонится от боя, чтобы дождаться подмоги. Но краснозвездный ястребок вдруг резко взмыл вверх и стрелой помчался навстречу фашистским самолетам. В бешеном вихре закружились истребители. Советский летчик вел бой с такой яростью и таким мастерством, что в первые же секунды два "мессершмитта" врезались в землю. Остальные поспешно повернули назад, увидев наши истребители, спешившие на помощь своему товарищу.

Потом мы узнали, что этим храбрецом оказался летчик 2-го истребительного полка 36-й авиационной дивизии комсомолец лейтенант В. Г. Карелин.

Вскоре киевляне стали свидетелями не менее изумительной воздушной схватки. Три советских летчика-истребителя - [288] лейтенант А. Н. Мукомолов, младшие лейтенанты А. И. Борисов и уже знакомый нам Д. А. Зайцев - вступили в бой с 15 "мессершмиттами". Громадный клубок завертелся в небе. Могучий вой авиационных двигателей, беспрерывный треск пулеметных очередей. Из клубка вывалился самолет, закувыркался, падая. Наш? Нет, немецкий. Закрутился, летя в Днепр, второй "мессершмитт". А наши краснозвездные машины, каким-то чудом оставаясь невредимыми, продолжали атаки. Видя, что на помощь советским летчикам спешат товарищи, фашисты обратились в бегство.

На аэродром, где базировалась 15-я авиационная дивизия, напали 18 вражеских бомбардировщиков и 9 истребителей. Навстречу им успели подняться лишь пять летчиков 28-го истребительного авиационного полка: лейтенанты Герой Советского Союза А. Я. Федоров, Бочаров, Парфенов, Трифонов во главе с комиссаром эскадрильи политруком А. В. Руденко. Не раздумывая, пять смельчаков пошли в атаку. Строй фашистских бомбардировщиков рассыпался, несколько самолетов загорелось, а остальные повернули назад, сбрасывая бомбы где придется.

Один из сбитых фашистских пилотов, когда его привели в штаб, воскликнул:

- Ваши летчики - безумцы! Безрассудно идти в атаку при таком неравенстве сил!

Ему напомнили о результатах этой "безумной" атаки. Он пытался все объяснить случайностью. Немецких летчиков, дескать, просто ошеломила эта невиданная дерзость, на которую способны только сумасшедшие.

Где ему было понять душу советского человека! Наши летчики видели неравенство сил и отлично сознавали смертельную опасность, на которую шли. Безумцы? Что ж, о таких писал великий Горький: "Безумству храбрых поем мы славу!"

Сотни тысяч их сражались за Киев и в итоге неимоверных усилий 16 августа отбросили фашистские дивизии почти к тому рубежу, с которого те начали штурм города.

В дальнейшем на ближайших подступах к Киеву фашистам больше уже ни на шаг не удалось продвинуться вперед, хотя в конце августа они предприняли еще одну решительную попытку прорваться в город. [289] Неудача ошеломила командующего группой армий "Юг". Он уже стал подумывать о переходе к обороне в районе Киева. По словам генерала Филиппи, фельдмаршал Рундштедт срочно сообщил главному командованию немецких сухопутных войск, что русские под Киевом "собираются разгромить северное крыло группы армий". Фельдмаршал умолял немедленно передать ему хотя бы одну танковую дивизию из резерва и одновременно помочь ударом войск группы армий "Центр" со стороны Гомеля. А когда ему отказали в этом, Рундштедт решил срочно перебросить под Киев части из танковой группы Клейста.

Смертельная опасность, нависшая в первой половине августа над Киевом, не поколебала мужества киевлян, а побудила их еще более усилить помощь фронту. В авангарде, как всегда, шли коммунисты. И хотя в городе осталась лишь четвертая часть всей партийной организации, (остальные ушли в ряды Красной Армии, в партизанские отряды), коммунисты были душой любого патриотического начинания.

По их инициативе на заводах было налажено изготовление переносных противотанковых препятствий, колючей проволоки, противотанковых мин, бутылок с горючей жидкостью, ремонтировались стрелковое вооружение, артиллерия, танки, автомашины и даже самолеты. Только в июле и августе на предприятиях Киева было восстановлено 905 боевых машин различного назначения. На ряде заводов было освоено производство минометного и другого вооружения.

Героически трудились транспортники. Железнодорожники и речники под огнем и бомбежками бесперебойно доставляли войскам боеприпасы, продовольствие, эвакуировали раненых.

На одной из днепровских переправ южнее Киева под вражескими обстрелами и бомбардировками водил паром Николай Николаевич Дудка. Потом он ушел с нашими частями, а через два года снова вернулся к родному Днепру. В числе первых он форсировал могучую реку и стал Героем Советского Союза. Столь же самоотверженно работал в Киевском порту в те дни Сергей Дмитриевич Хоменко. Впоследствии он тоже прославился, за боевые подвиги заслужил звание Героя. Оба они так и не расстаются с Днепром. Николай Николаевич Дудка и сейчас [290] работает в Киевском речном порту, а Сергей Дмитриевич Хоменко - на Киево-Комсомольской ГЭС.

А разве можно забыть подвиг машиниста В. И. Казанского?! Он был ранен в обе ноги, но не покинул своего поста и, истекая кровью, все же довел эшелон до места назначения.

Своей самоотверженностью трудящиеся Советской Украины вдохновляли бойцов и командиров, укрепляли их стойкость и волю к победе.

Помнится, в тяжелые июльские и августовские дни 1941 года командующие армиями, командиры и политработники соединений докладывали Военному совету фронта, что их буквально осаждают добровольцы. Те, кого не могли зачислить в часть официально, зачастую становились своего рода "подпольными" бойцами. В самые горячие минуты боя командир вдруг обнаруживал, что у него людей стало больше.

Откуда они? Оказывалось, подростки и старики, которых по возрасту не брали в армию, подобрав оружие погибших, шли вместе с красноармейцами в атаку. Как говорят юристы и дипломаты, они становились бойцами де-факто. А потом целые делегации шли к командиру: новички показали себя отважными солдатами, нельзя ли их оставить у нас? И приходилось добровольцев признавать де-юре, по всей форме заносить в списки роты.

Об одном из таких добровольцев рассказал мне командир 45-й стрелковой дивизии генерал Гавриил Игнатьевич Шерстюк.

К одной из стрелковых рот его дивизии во время боев за город Малин пристал ученик средней школы села Рацево Олевского района 15-летний Леня Цыбарь. Бойцы приютили, полюбили ласкового и сообразительного мальчишку, держали его подальше от передовой и поближе к кухне, где он охотно помогал повару. Но однажды, когда рота шла в атаку и дорогу ей преградил вражеский пулемет, неожиданно открывший огонь с фланга, залегшие бойцы увидели маленькую фигурку: прижимаясь к земле, подросток полз к пулемету. Вот он затаился за бугорком всего в нескольких шагах от фашистских пулеметчиков. Воспользовавшись тем, что их внимание было отвлечено в другом направлении, мальчишка поднялся и бросил гранату. Пулемет умолк. Рота дружно поднялась в атаку. Бойцы подбежали к парнишке. Он был ранен. [291]

- Доложили мне об этом, - улыбнулся генерал. - Я, конечно, отругал старшину роты, который пригрел мальчишку, а тот свое: "Товарищ генерал, ведь он герой, наш Ленька!" Не выдержало мое сердце, разрешил оставить парнишку в роте...

Казалось, все школьники и школьницы окрестных городов и сел только и думают о том, как бы убежать на фронт. Естественно, их не пускали. Но многие преодолевали все препоны и шли в бой плечом к плечу со своими отцами и старшими братьями.

Командующий 26-й армией генерал Костенко представил к ордену санитарку Скворчинскую, дочь кузнеца с киевского "Арсенала". Шестнадцатилетняя комсомолка правдами и неправдами добилась зачисления в 14-ю кавалерийскую дивизию. Командарм сообщал, что юная патриотка вынесла из-под огня десятки раненых бойцов и командиров.

В одной из своих старых записных книжек я обнаружил короткую пометку: "12 августа 1941 года. Корсунский район, село Петки. Колхозница Александра Карповна Собченко вырвала из лап смерти 14 наших воинов". Эта лаконичная запись напомнила мне историю, которая меня взволновала в те суровые времена до глубины души. Когда в первой половине августа наши войска, сражавшиеся в районе Корсуня, были потеснены, в поле у села Пешки остались 12 раненых красноармейцев и два командира. Это видела колхозница Александра Собченко. Ей тогда было 22 или 23 года. Хорошо понимая, что рискует жизнью, она перетащила всех раненых в свою хату. В село ворвались фашисты. Ночью Александра перенесла всех раненых в безопасное место. Прятать и выхаживать раненых советских солдат в селе, сплошь забитом фашистскими войсками, было невероятно трудным делом. Сколько тревог и волнений пережила молодая женщина! Тем более что на смену солдатам тыловых подразделений вскоре в село вступили каратели, которые стали ищейками рыскать повсюду. Но они так и не нашли этот подпольный госпиталь. А вскоре войска 26-й армии отбросили врага, и Александра Карповна передала своих подопечных нашим военным медикам.

Центральный Комитет Коммунистической партии Украины и правительство республики высоко оценили героизм защитников Киева. 17 августа они объявили благодарность [292] личному составу наиболее отличившихся частей и соединений и наградили их Почетными Красными знаменами. На другой день представители трудящихся украинской столицы приехали на фронт, чтобы в торжественной обстановке вручить эти знамена.

В Киеве состоялось собрание партийного актива города с участием представителей войсковых партийных организаций. Решения актива нацелили защитников Киева на новые героические дела.

Окуниновская неудача

Сильно ухудшилось положение нашего правого соседа - Центрального фронта. Во второй половине августа немецко-фашистские войска в его полосе форсировали верховья Днепра и глубоко продвинулись на восток, угрожающе нависая над открывшимся флангом нашего фронта. Со дня на день можно было ожидать выхода крупных сил противника с севера в глубокий тыл 5-й армии с захватом жизненно важных для нее переправ через Днепр.

16 августа нам стало известно, что главком нашего направления С. М. Буденный обратился в Ставку за разрешением отвести 5-ю армию и 27-й стрелковый корпус на левый берег реки. Свою просьбу он обосновывал так:

"Поскольку Ставка решила наступательную операцию из этого района (из района Овруча.-И. Б.) не проводить, оборона его теряет смысл и ослабляет наши войска в неравных боях. Для нас будет более выгодным отвести правый фланг Юго-Западного фронта (5-ю армию и 27-й стрелковый корпус) на восток, за Днепр. Отход правого фланга назрел еще и потому, что соседний Центральный фронт, по имеющимся данным, ведет бой на подступах к рубежу Брянск, Унеча. Чем быстрее мы создадим резервы за правым флангом Юго-Западного фронта, тем более устойчивым будет наше положение. Резервы одновременно необходимы для борьбы за Киев. Тех сил, которые имеются в укрепленном районе, совершенно недостаточно. А между тем, в связи с нашим отходом за Днепр, противник получил возможность подтянуть свежие силы для атаки Киевского укрепрайона. Если Ставкой [293] Верховного Командования будет разрешен отвод нашей 5-й армии и 27-го стрелкового корпуса за р. Днепр, то можно будет вывести в резерв 2-3 стрелковые дивизии и приступить к переформированию семи танковых и моторизованных дивизий. Это даст возможность иметь в резерве еще пару стрелковых дивизий".

Ставка быстро ответила согласием. Через два дня она поставила Юго-Западному фронту задачу прочно удерживать рубеж обороны по левому берегу Днепра от местечка Лоев (севернее Киева) до Переволочной (юго-восточнее Кременчуга). В связи с сокращением протяженности оборонительной линии наш фронт мог теперь вывести в резерв не менее восьми стрелковых дивизий. В этот же день, то есть 19 августа, Военный совет фронта подписал оперативную директиву об отводе 5-й армии и 27-го стрелкового корпуса.

Отход приказывалось осуществить в сжатые сроки. Начав его в ночь на 20 августа, 5-я армия должна была уже к утру 25 августа занять оборону севернее Киева, от местечка Лоев до Глыбова. Движение разрешалось только ночью. Пять ночей - пять переходов.

Поскольку 27-му стрелковому корпусу предстояло преодолеть более короткое расстояние, он в первые три дня отхода войск генерала Потапова должен был удерживать занимаемый рубеж, обеспечивая их левый фланг. Передвижение корпус мог начать лишь с наступлением темноты 22 августа. С выходом корпуса на левый берег Днепра намечалось его 28-ю стрелковую дивизию передать на усиление гарнизона Киевского укрепрайона, а воздушнодесантные бригады 2-го и 3-го воздушнодесантных корпусов переходили во фронтовой резерв.

Так был задуман этот маневр. Проследим теперь, как войска его осуществили.

Частям 5-й армии, находившимся в тесном боевом соприкосновении с превосходящими силами противника, надо было незаметно оторваться от них, чтобы без помех отойти за Днепр. К чести генерала Потапова и его штаба, они сумели хорошо организовать дело. Гитлеровское командование так и не смогло воспрепятствовать отходу армии. Филиппи вынужден был признать: "Как и прежде, эта армия противника сумела, усилив сопротивление с фронта, ввести в заблуждение командование действовавших против нее немецких соединений и скрыть подготовку [294] к отходу, чтобы затем внезапно отступить на всем фронте".

Когда вражеская разведка обнаружила начавшийся отвод советских дивизий из района Коростеня, противник с целью перерезать пути их движения предпринял яростные атаки вдоль реки Тетерев, но наши левофланговые войска, в том числе подразделения 4-й дивизии НКВД, успешно отбили эти удары.

Фашистам так и не удалось перерезать далеко растянувшиеся пути отхода 5-й армии.

Совершенно иначе произошло с 27-м стрелковым корпусом. Генерал П. Д. Артеменко и его штаб плохо организовали отход своих частей. Они явно недооценили реальные возможности противника помешать этому ответственному и сложному маневру. К сожалению, и штаб фронта не предусмотрел этой угрозы. Командующий 6-й немецкой армией немедленно воспользовался нашим просчетом. Узнав через свою разведку о начавшемся передвижении советских частей, не отличавшемся ни скрытностью, ни четкостью, он приказал командиру 11-й танковой дивизии генералу Штапфу опередить их с выходом к Днепру. Сильная подвижная группа Штапфа устремилась по единственному шоссе на правом фланге корпуса. Генерал Артеменко почему-то поручил прикрывать эту дорогу не 28-й горнострелковой дивизии полковника К. И. Новика, которая опиралась своим правым флангом на эту важную коммуникацию, а 171-й стрелковой генерала А. Е. Будыхо, находившейся ближе к Киеву. Пока выделенный Будыхо подвижный отряд в составе стрелкового полка и одного дивизиона из 357-го легкоартиллерийского полка пробирался сквозь забитую тылами лесисто-болотистую местность, фашистские танки успели далеко проскочить по шоссе, которое вело к единственной в этом районе мостовой переправе через Днепр у села Окуниново.

На пути танков успел развернуться только 2-й дивизион 357-го артиллерийского полка. Фашисты наткнулись на его батареи в районе села Иванкова. Одну из батарей атаковало около десятка танков. Два из них артиллеристы успели уничтожить, но и сами почти все погибли в огненном смерче, который обрушили на них фашисты. Лишь у последнего орудия, замаскированного плетнем, оставался один-единственный боец. Когда танки приблизились, пушка ожила. Две вражеские машины вспыхнули. [295] Остальные остановились и открыли ураганный огонь. В это время группа автоматчиков обошла орудие. Еще можно было уйти, но артиллерист не сделал этого. Когда вражеские танки снова двинулись, он подбил третью машину. Позади орудия пылала хата. Искры сыпались на бойца, обжигали его. А он продолжал стрелять. Вот еще один танк задымил. Пушка замолчала - кончились снаряды. Фашисты кинулись к орудию. Артиллерист поднялся, погрозил им кулаком и, пошатываясь - он был ранен, - направился в горящую хату. Смерть предпочел плену. Когда подоспели наши, на месте недавнего боя они нашли случайно уцелевшего раненого бойца. От него и узнали, что здесь произошло. Назвал он и имя наводчика, который один управлялся у пушки. Фамилия его мне запомнилась - Бригада. К сожалению, я больше ничего не смог узнать об этом герое.

Народная мудрость гласит: "Тот, у кого сердце из стали, может иметь доспехи из дерева". Славный артиллерист действительно обладал стальным сердцем, а точнее, сердцем советского патриота. Таких людей может сломить только смерть.

Фашистские танки мчались по шоссе. Возле Горностайполя, у моста через реку Тетерев, с ними в бой вступил небольшой отряд пограничников, которым руководил лейтенант Сергей Угляренко. Горстка бойцов несколько часов сдерживала врага. Лишь к утру фашисты смогли двинуться дальше. Во второй половине дня, смяв немногочисленные подразделения из 4-й дивизии НКВД, они вышли к Окуниново. В 18 часов автодорожный мост через Днепр оказался в руках у противника.

Узнав об этом, даже Кирпонос потерял свойственное ему хладнокровие. Он гневно стучал кулаком по лежавшей на столе карте:

- Как можно было допустить такое!

Начальник штаба фронта доложил, что связь со штабом 27-го корпуса нарушена. Делается все, чтобы связаться непосредственно с дивизиями и переправить их на левый берег Днепра севернее Киева. Начальнику инженерных войск генералу Ильину-Миткевичу отдано приказание перебросить к югу от Окуниново, куда выходят соединения 27-го стрелкового корпуса, все находящиеся под рукой плавсредства Днепровского речного пароходства. Навстречу переправляющимся через Днепр [299] фашистские танкам направлены на автомашинах два инженерно-саперных батальона с запасами противотанковых мин.

Кирпонос удовлетворенно кивнул:

- Это хорошо. Вы, Василий Иванович, возьмите под свой личный контроль переправу двадцать седьмого корпуса. И надо принимать срочные меры для уничтожения окуниновского моста и захваченного противником плацдарма. И вот еще что: срочно создавать оборону по Десне у Остра. Что мы туда можем выделить?

Тупиков сказал, что поблизости находятся рота морской пехоты, 212-я воздушнодесантная бригада и зенитная батарея из дивизии Мажирина.

Кирпонос признал, что этого мало. Распорядился немедленно перебросить туда часть сил с других участков, в том числе из Киевского укрепрайона, в первую очередь из 41-й дивизии генерала Г. Н. Микушева и из воздушно-десантных корпусов. А в район Окуниново было решено послать толкового командира из штаба фронта: пусть разберется и обстоятельно доложит, что там произошло.

- И не медлите, Василий Иванович, - нетерпеливо махнул рукой Кирпонос, - идите и отдавайте распоряжения.

Что же случилось на окуниновской переправе?

Посланный туда начальник штаба ПВО фронта майор В. А. Пеньковский вернулся мрачный и словно постаревший. Вот что он рассказал.

Мост охранялся двумя зенитными артиллерийскими дивизионами и небольшим подразделением из 4-й дивизии НКВД Ф. М. Мажирина. В ночь накануне прорыва немецких танков командующий 37-й армией почему-то снял и перебросил на другой участок один из артдивизионов. На обоих берегах реки возле моста силами местных жителей были подготовлены прочные оборонительные сооружения: несколько дзотов, соединенных ходами сообщения, стрелковые окопы. Но они пустовали: подразделения, которые должны были занять их, не прибыли. Не было здесь и ни одного противотанкового орудия.

Беспечность дошла до того, что, когда к вечеру 23 августа у моста показались вражеские танки, зенитчики открыли по ним огонь... шрапнелью. Оказывается, командир дивизиона не позаботился даже о том, чтобы на батареях имелись снаряды, пригодные для стрельбы по [297] таким целям. Танки, которым шрапнель не принесла никакого вреда, раздавили батареи на правом берегу и понеслись на мост. Навстречу им бросилась горстка артиллеристов из взвода управления. Бутылками с горючей жидкостью они подожгли две машины и погибли под гусеницами остальных.

По досадно сложившимся обстоятельствам мост не удалось взорвать, хотя к взрыву все было заблаговременно подготовлено. Командир саперного подразделения имел прямую телефонную и телеграфную связь со штабом фронта. Когда показались фашистские танки, он вызвал меня по телефону и только начал докладывать, линия прервалась. Тут же удалось связаться с ним по аппарату Морзе. Но и на этот раз телеграфист не успел отстукать распоряжение на взрыв - линия внезапно вышла из строя. Мост так и не был взорван. Вот когда я с особой остротой осознал, что значит способность командира своевременно проявить инициативу и смело принять разумное решение, отвечающее сложившейся обстановке...

Посланные из района Броваров резервные инженерно-саперные батальоны срочно выехали к городу Остер, переправились через Десну, успели взорвать все мосты в междуречье Днепра и Десны и заминировать дорогу от Окуниново на Остер. Этим они на время задержали дальнейшее продвижение танковой колонны противника.

Были сразу же приняты меры для уничтожения окуниновского моста. Первыми попытались это сделать авиация и моряки военной флотилии. Ночью корабли устремились к мосту, но были отброшены плотным огнем артиллерии. Моряки пошли на хитрость: стали пускать по течению плавучие мины. Если хотя бы одна из них коснулась опоры моста, он рухнул бы. Но фашисты предусмотрели эту опасность. Они следили за рекой и вовремя вылавливали плывущие мины.

Еще раньше кораблей к мосту прорвались наши самолеты. Но попробуй с высоты попасть в тонкую ниточку моста! Многие летчики, не считаясь с опасностью, проносились над самой целью, но ни одна бомба не попала...

Лейтенант Сергей Колыбин только что вернулся на аэродром, когда его вызвал командир авиационной дивизии. Генерал сказал ему, что мост так до сих пор и не взорван. [298]

- Поручаю эту задачу вам. Вы понимаете, насколько она ответственная?

- Все ясно, товарищ генерал.

Два самолета поднялись в воздух и взяли курс на Окуниново. Ведущим был Колыбин. За ним следовал младший лейтенант Василий Олейник.

Пробившись сквозь огневой заслон, Колыбин снизил машину до предела и полетел над самым мостом. Обе бомбы легли точно. Стальные фермы рухнули в реку.

Очевидцы рассказывали, что именно в это время "ил" загорелся. Пылающий самолет, не сворачивая, несся над шоссе, а потом врезался в колонну вражеских машин.

(Как же я был рад услышать недавно, что этот славный летчик, которого мы считали погибшим, каким-то чудом остался в живых!)

В день захвата окуниновского моста я, выполняя поручение генерала Кирпоноса, позвонил командарму и передал категорический приказ командующего фронтом: решительными действиями возможно быстрее уничтожить переправившиеся части противника, не дать им закрепиться на берегу Днепра.

Командующий 37-й армией заверил, что выполнит задачу. Однако те незначительные силы, которые он направил к плацдарму, не могли исправить положения. А когда под нажимом штаба фронта командарм приступил к более решительным действиям, время было упущено.

К сожалению, командующий 5-й армией генерал Потапов на первых порах не смог уделить должного внимания ликвидации плацдарма - в те дни он отводил свои войска за Днепр, а это была задача сложная.

Теперь мы принимали все меры, чтобы выкурить противника с левого берега. Для этой цели было привлечено немало сил и средств обеих армий, большая часть нашей авиации. Иногда казалось, что все живое сметено с плацдарма. Но стоило нашим подразделениям пойти в атаку, их встречал плотный огонь. Путь нашим бойцам преграждали непролазные болота, а гитлеровцы укрывались в густых перелесках.

Пока это была единственная наша неудача в сражении за Днепр. На огромном протяжении среднего течения реки наши войска прочно удерживали восточный берег, и только возле Окуниново медленно росла опасная опухоль. Это была большая угроза в той чрезвычайно [299] трудной обстановке, которая стала складываться к концу августа. Стратегическое положение нашего фронта все ухудшалось. Несмотря на отход 5-й армии, ее правый фланг оставался открытым - немецкие войска группы армий "Центр" продвинулись далеко на восток. В случае их поворота на юг, а многие признаки подтверждали, что гитлеровцы готовятся к этому, они могли выйти в глубокий тыл нашего фронта.

Угроза назревала и на южном крыле. Главные силы группы армий "Юг" - 17-я полевая и 1-я танковая армии - развернулись вдоль западного берега Днепра вплоть до Днепропетровска и интенсивно готовились к форсированию реки.

В центре фронта, на выступе огромной днепровской дуги, наши войска упорно удерживали на западном берегу оперативный плацдарм, центром которого являлась столица Советской Украины. Хотя положение в этом районе после успешного отражения вражеского генерального штурма упрочилось, командование фронта не могло решиться на ослабление обороны Киева, тем более после захвата фашистами переправы у Окуниново, сравнительно недалеко от города.

Учитывая сложившуюся оперативно-стратегическую обстановку, Военный совет решил перенести командный пункт фронта в Прилуки, чтобы находиться ближе к тем участкам, где ожидалось в ближайшем будущем развертывание решающих событий.

Мне с группой офицеров приказано было оставаться в Броварах, пока первый эшелон управления фронта не прибудет на новое место. Перед отъездом начальник штаба приказал пристально следить за ходом боев по ликвидации окуниновского плацдарма.

Но время было уже упущено. Враг закрепился, накопил силы. Пришлось срочно принимать меры для укрепления обороны Киева не только с юга и запада, но и с севера.

Гудериан поворачивает на юг

Все большую тревогу вызывали у нас события за правым крылом нашего фронта. Глубоко вклинившись на восток, фашистские войска группы армий "Центр" достигли Стародуба и Почепа. [300] Как впоследствии выяснилось, в ставке Гитлера в августе шли длительные споры, на каком стратегическом направлении сосредоточить основные усилия. Большинство видных немецких генералов торопилось с наступлением на Москву. Но Гитлер не мог на это решиться до исхода сражения за Киев, за Украину. И он требует "во что бы то ни стало обрушить удар по войскам 5-й армии и действующим западнее и восточное Киева соединениям советских армий и уничтожить их прежде, чем они успеют отойти на подготовленную в тылу оборонительную позицию". Далее он поясняет: "Возражение, что в результате этого мы потеряем время и наступление на Москву будет предпринято слишком поздно или что танковые соединения по техническим причинам не будут тогда в состоянии выполнить эту задачу, является несостоятельным. Ибо после уничтожения русских войск, как и прежде, угрожающих правому флангу группы армий "Центр", наступление на Москву будет провести не труднее, а легче",

Наше командование вовремя разгадало намерения врага. Еще 19 августа Г. К. Жуков, возглавлявший в тот период войска Резервного фронта, послал Верховному Главнокомандующему такую телеграмму:

"Противник, убедившись в сосредоточении крупных сил наших войск на путях к Москве, имея на своих флангах Центральный фронт и великолукскую группировку наших войск, временно отказался от удара на Москву и, перейдя к активной обороне против Западного и Резервного фронтов, все свои ударные подвижные и танковые части бросил против Центрального, Юго-Западного и Южного фронтов.

Возможный замысел противника: разгромить Центральный фронт и, выйдя в район Чернигов, Конотоп, Прилуки, ударом с тыла разгромить армии Юго-Западного фронта. После чего - главный удар на Москву в обход Брянских лесов и удар на Донбасс...

Для противодействия противнику и недопущения разгрома Центрального фронта и выхода противника на тылы Юго-Западного фронта считаю своим долгом доложить свои соображения о необходимости как можно скорее собрать крепкую группировку в районе Глухов, Чернигов, Конотоп. Эшелон прикрытия сосредоточения сейчас же выбросить на р. Десна. [301] В эту группировку необходимо включить:

1. До 1000 танков, которые собрать за счет мехкорпусов Закавказского военного округа, танков резерва Главного Командования и в дальнейшем - танков 300 взять с Дальнего Востока.

2. До 10 стрелковых дивизий.

3. 3-4 кавалерийские дивизии.

4. 400-500 самолетов, собранных за счет Закавказского военного округа, военно-воздушных сил Военно-Морского Флота и военно-воздушных сил Московской зоны ПВО.

Если ставить себе более активный способ противодействия этому очень опасному действию противника, всю предлагаемую группировку нужно срочно собирать в районе Брянска, откуда и нанести противнику удар во фланг..."

Ответ последовал незамедлительно:

"Ваши соображения насчет вероятного продвижения немцев в сторону Чернигов - Конотоп - Прилуки считаем правильными. Продвижение немцев в эту сторону будет означать обход нашей киевской группы с восточного берега Днепра и окружение наших 3-й и 21-й армий. Как известно, одна колонна противника уже пересекла Унечу и вышла на Стародуб. В предвидении такого нежелательного казуса и для его предупреждения создан Брянский фронт во главе с Еременко. Принимаются другие меры, о которых сообщим особо. Надеемся пресечь продвижение немцев. Сталин. Шапошников".

Верховный Главнокомандующий, возлагая большие надежды на только что созданный Брянский фронт, решил максимально усилить его, чтобы он смог быстро разгромить глубоко вклинившуюся в юго-восточном направлении 2-ю танковую группу Гудериана. 24 августа И. В. Сталин в разговоре по прямому проводу спросил командующего фронтом генерала Еременко:

"...Не следует ли расформировать Центральный фронт, 3-ю армию соединить с 21-й и передать в ваше распоряжение соединенную 21-ю армию?.. Если Вы обещаете разбить подлеца Гудериана, то мы можем послать (Брянскому фронту. - И. Б.) еще несколько полков авиации и несколько батарей PC. Ваш ответ?"

Ответ Андрея Ивановича был в его духе - твердым и решительным:

"Мое мнение о расформировании [302] Центрального фронта таково: в связи с тем что я хочу разбить Гудериана и безусловно разобью, то направление с юга нужно крепко обеспечить, а это значит прочно взаимодействовать с ударной группой, которая будет действовать из района Брянска. Поэтому прошу 21-ю армию, соединенную с 3-й армией, подчинить мне..."

Ставка немедленно передала А. И. Еременко обе армии Центрального фронта, объединив все их силы, как и просил он, в одну (21-ю) армию, а также часть своих скудных резервов.

Советское командование приняло меры и к тому, чтобы как-то прикрыть обнаженный правый фланг Юго-Западного фронта в направлениях на Конотоп и Бахмач, куда были нацелены войска Гудериана. От нас потребовали за счет крайне ограниченных сил и средств фронта срочно сформировать новую, 40-ю армию.

Командующим этой армией был назначен генерал-майор Кузьма Петрович Подлас. Мы все его хорошо знали. Бывшего инспектора пехоты округа с первых же дней войны можно было увидеть на различных, обычно наиболее критических участках сражения: с присущим ему спокойствием он выполнял ответственные поручения командования фронта. Как-то ему пришлось даже объединить и возглавить руководство группой войск. Это был проверенный в боях генерал, и, когда Ставка приказала срочно сформировать новую армию, Кирпонос, глубоко уважавший Подласа, сказал ему:

- Ну, Кузьма Петрович, очередь за тобой. Бери армию, более достойного кандидата я не вижу. - Вспомнив, что армия-то существует пока на бумаге, поправился: - Вернее, формируй армию как можно быстрее. Время не ждет.

Армия создавалась в спешке. Поначалу в нее вошли 135-я и 293-я стрелковые, 10-я танковая дивизии и 2-й воздушнодесантный корпус. 135-я стрелковая дивизия читателю уже знакома: она вела беспрерывные бои от самой границы, и нетрудно представить, в каком находилась состоянии, когда ее передавали Подласу из 5-й армии. 293-я стрелковая дивизия только еще сколачивалась из прибывавших на фронт пополнений. Танковая дивизия, костяк которой был выведен в июле на формирование, успела к этому времени получить лишь несколько десятков боевых машин. Ну, а о воздушнодесантных [303] бригадах читатель знает: они побывали в жарких боях за Киев, где понесли немалые потери.

Из средств усиления армия располагала лишь несколькими десятками орудий 5-й артиллерийско-противотанковой бригады.

28 августа генерал Подлас смог доложить командованию фронта, что он уже располагает кое-какими реальными силами. В тот же день перед ним была поставлена задача - немедленно преградить путь войскам Гудериана, заняв оборону севернее Конотопа и Бахмача на рубеже Шостка, Короп, Малое Устье и далее по реке Десне до Степановки.

В связи с тем что соединения, включенные в состав новой армии, стягивались с различных участков фронта, они подходили в назначенные районы неодновременно и вынуждены были сразу же вступать в сражение с прорвавшимися к Десне танковыми и моторизованными дивизиями Гудериана.

К концу августа на 125-километровом фронте от Шостки до Воловина (южнее Мена) оказались две стрелковые дивизии - 293-я и 135-я. Занимали они оборону уже под ударами противника. В особенно тяжелом положении оказалась 293-я: противник, воспользовавшись брешью, образовавшейся в стыке между 40-й армией и 13-й армией Брянского фронта, обошел правый фланг дивизии и нанес удар с востока, в тыл ее частям. Надо отдать должное полковнику П. ф. Лагутину и его подчиненным. Необстрелянные бойцы проявили изумительную стойкость. Ни рейды фашистских танков по тылам дивизии, ни психические атаки фашистских автоматчиков - ничто не могло сломить их. Генерал Подлас двинул на помощь частям Лагутина подоспевшие части 2-го воздушнодесантного корпуса и 10-й танковой дивизии. И противник был задержан, а на ряде участков даже потеснен. Этому очень помог усилившийся нажим соединений Брянского фронта на Новгород-Северский. Самоотверженные атаки войск южного крыла нашего соседа, безусловно, несколько облегчили положение 40-й армии.

Успешно начавшееся на первых порах наступление войск Брянского фронта настолько перепугало Гудериана, что он не постеснялся обратиться за помощью в штаб группы армий "Центр", который поспешил подбросить ему новые танковые и моторизованные соединения. [304] Короче говоря, справедливость требует признать, что своими решительными атаками войска Брянского фронта многое сделали для своего южного соседа. И все-таки в конечном счете они не достигли поставленной перед ними основной цели, не задержали движения танковой группы Гудериана. 2 сентября Ставка снова со всей категоричностью потребовала от А. И. Еременко: "Гудериан и вся его группа должны быть разбиты вдребезги. Пока это не сделано, все Ваши заверения об успехах не имеют никакой цены. Ждем Ваших сообщений о разгроме группы Гудериана".

Дальнейший ход событий показал, что Ставка переоценила возможности войск Брянского фронта.

Неудачно складывалась обстановка в полосе только что переданной в состав Брянского фронта 21-й армии. Между ней и главными силами фронта увеличивался разрыв. Противник все больше теснил войска армии на юго-восток. В прорыв хлынули правофланговые соединения 2-й полевой немецкой армии. Они угрожающе надвигались на Чернигов, в тыл дивизиям нашей 5-й армии, занимавшим оборону вдоль восточного берега Днепра от Лоева до окуниновского плацдарма. Военный совет фронта потребовал от генерала Потапова принять срочные меры, чтобы не допустить противника к Чернигову. Командарму было приказано загнуть правый фланг 31-го стрелкового корпуса от Днепра на восток, а к северу от Чернигова выдвинуть 15-й стрелковый корпус.

От Потапова поступали тревожные донесения. Чтобы помочь командарму, Военный совет фронта решил немедленно направить в 5-ю армию М. А. Бурмистенко и автора этих строк с небольшой группой штабных командиров.

Наши машины проехали Нежин, Куликовку. Ранним утром 31 августа мы были у моста через. Десну южнее Чернигова. Здесь нас ждал представитель штаба армии. Над городом поднимались клубы черного дыма. Нам объяснили, что противник беспрерывно бомбит город. Главная цель этих налетов - сорвать подход наших подкреплений с южного берега Десны к линии фронта.

Не успели мы добраться до центральной части города, как в воздухе появились группы "юнкерсов" в сопровождении истребителей. Они пикировали на жилые кварталы. [305] Рушились, пылали дома. Но вскоре фашистских варваров постигло заслуженное возмездие. Подоспевшие с веркиевского аэродрома наши истребители отважно кинулись в бой. Многие из вражеских летчиков нашли свой бесславный конец на черниговской земле.

Выбравшись за город, мы по полевой дороге добрались до лесного массива, в глубине которого расположился штаб армии. Генерал Потапов ждал нас.

Бурмистенко выслушал взволнованный доклад командарма. Армии тяжело. Войска ее, вытянутые на 150-километровом рубеже, на левом фланге прилагают много усилий, чтобы ликвидировать окуниновский плацдарм, а на севере с трудом сдерживают четыре вражеские дивизии, рвущиеся к Чернигову. Гитлеровцы сейчас в 15 километрах от города. Им противостоят здесь лишь ослабленные боями 62-я и 200-я стрелковые дивизии 15-го стрелкового корпуса. На помощь к ним подходят два полка 45-й стрелковой дивизии, которые командарм снял с обороны на Днепре, и 204-я воздушнодесантная бригада. Как только эти войска приблизятся к линии фронта к северу от Чернигова, 15-й стрелковый корпус перейдет в наступление, чтобы отбросить противника от города. Вот если бы добавить ему танков и помочь фронтовой авиацией...

- Ну вот видите, Михаил Иванович, - заметил Бурмистенко, - не так уж плохи дела у вас.

Затем член Военного совета сообщил, что из района Сум в 5-ю армию уже начало прибывать пополнение. По возвращении в штаб фронта он попросит генерала Кирпопоса привлечь в помощь армии бомбардировочную и штурмовую авиацию фронта. К сожалению, подбросить танки неоткуда: в резерве их нет.

Вместе с командармом возвратились в Чернигов, на юго-восточной окраине которого размещался штаб 15-го стрелкового корпуса. Над городом не прекращались воздушные бои. На наших глазах несколько фашистских бомбардировщиков прорвались к станции. Бомбы падали неподалеку от эшелонов, из которых выгружались первые маршевые роты, прибывшие из Сум.

На командном пункте корпуса нас встретил полковник Михаил Ильич Бланк. Это он вывел из окружения части 87-й стрелковой дивизии, героически сражавшейся у границы. Теперь Бланк назначен командовать 15-м [306] стрелковым корпусом (прежний командир генерал-майор И. И. Федюнинский возглавил 32-ю армию Западного фронта).

Михаил Ильич всегда отличался энергией и оптимизмом. Вот и сейчас его доклад члену Военного совета фронта был проникнут глубокой убежденностью, что корпус отстоит Чернигов.

Бурмистенко спросил о настроении людей, о том, как организуется воспитательная работа, хватает ли боеприпасов, как с питанием личного состава в боевой обстановке. Поинтересовался он и тем, насколько своевременно оказывается медицинская помощь раненым и удается ли быстро эвакуировать их с поля боя. С присущей ему чуткостью и вниманием член Военного совета старался вникнуть во все стороны жизни и боевой деятельности корпуса. Его советы были деловыми, конкретными.

Вскоре мы вернулись в Прилуки. Бурмистенко подробно информировал Военный совет фронта о положении в районе Чернигова и о принятых мерах. Все обещания, которые он дал командующему армией генералу Потапову, были немедленно выполнены.

В первых числах сентября у нас прибавилось хлопот в связи с дальнейшим отходом 21-й армии Брянского фронта. Под нажимом противника она оказалась в стыке армий Потапова и Подласа.

Всем мало-мальски сведущим в оперативном искусстве известно, как трудно в боевой обстановке организовать взаимодействие на смежных флангах армий даже внутри одного фронта. А когда в одной полосе оказываются армии, подчиненные разным фронтам, дело усложняется во много раз.

Командующий 21-й армией генерал В. И. Кузнецов к тому же не позаботился сразу установить тесную связь со своими новыми соседями - 5-й и 40-й армиями, информировать их командование о своих планах. Несогласованность в действиях смежных войск ослабляла их усилия, чем и пользовался противник.

Наконец вечером 6 сентября маршал Шапошников сообщил, что Ставка решила подчинить 21-армию командованию Юго-Западного фронта. Но к тому времени положение на нашем северном фланге стало чрезвычайно тяжелым. [307]

Борьба на флангах

Тучи над нашими головами сгущались. Сведения, которыми мы располагали, свидетельствовали о том, что гитлеровское командование к началу сентября 1941 года нацелило против Юго-Западного фронта не только те войска, которые до этого наступали на киевском направлении, но и крупные силы с московского стратегического направления и с южного крыла группы армий "Юг". Как выяснилось впоследствии, в ударе против северного крыла наших войск участвовало свыше 8 пехотных, 3 танковых и 3 моторизованных дивизий, а против южного крыла в районе Кременчуга противник сосредоточил 12 пехотных, 4 танковые и 3 моторизованные дивизии. Кроме того, в полосе от Окуниново до Кременчуга враг имел, не считая оперативных резервов, 20 пехотных, 1 танковую и 3 охранные дивизии.

По самым минимальным расчетам, гитлеровское командование на киевском стратегическом направлении создало более чем двойное превосходство над силами Юго-Западного фронта. А если учесть все выгоды оперативного расположения вражеских войск и их абсолютное превосходство в танках и авиации, то станет ясным, в каких неимоверно тяжелых условиях мы оказались.

К тому времени все более рельефно стал вырисовываться замысел гитлеровского командования - ударами сильных группировок по внешним флангам выйти в глубокий тыл основных сил нашего фронта с целью их окружения. Наиболее тревожно, как уже знает читатель, обстановка складывалась на севере. В то время как армии южного крыла Брянского фронта пытались уничтожить оставленный Гудерианом мощный заслон, на нашу небольшую по своему составу, только что сформированную 40-ю армию обрушились главные силы его танковой армии. Наши войска прилагали героические усилия, чтобы задержать танковую армаду в междуречье Сейма и Десны, к северу от Конотопа и Бахмача. Командование фронта направляло сюда все свои резервы, но остановить врага не удавалось. 40-я армия с тяжелыми боями медленно отходила на юг.

Наше командование, естественно, основное внимание уделяло событиям на этом крыле фронта. И хотя имелись [308] признаки, что гитлеровцы что-то затевают и на юге, мы за свой левый фланг тревожились меньше. Считали, что здесь нашим войскам будет легче отбить противника - все-таки линия обороны пролегает по Днепру, вдоль широкой водной преграды, которую фашистам не так-то просто преодолеть. К тому же мы рассчитывали, что если удастся задержать танки Гудериана на севере, то не достигнет цели и вражеское наступление на юге. К югу от Киева оборону продолжали держать растянутые на широком фронте дивизии 26-й и 38-й армий. В августе они сумели пресечь все попытки противника форсировать Днепр, и командование имело основание полагаться на их стойкость.

Даже когда генерал-майор Н. В. Фекленко, только что сменивший генерал-лейтенанта Д. И. Рябышева на посту командующего 38-й армией, доложил, что юго-восточнее Кременчуга, в районе Дериевки, войска 17-й немецкой армии переправились на левый берег и захватили небольшой плацдарм, командующий и штаб фронта отнеслись к этому относительно спокойно. Приказав командарму решительными действиями ликвидировать плацдарм и пообещав помочь резервами, Кирпонос по-прежнему всю энергию отдавал руководству действиями войск северного крыла фронта. А там дела шли все хуже. Опасность нависала не только над 40-й армией, но и над войсками 5-й армии. Ее далеко выдвинутые на северо-запад 15-й и 31-й стрелковые корпуса, подковообразный фронт которых проходил севернее Чернигова, у Любечи упирался в Днепр и далее по его берегу тянулся до Сорокошичи, оказались под угрозой окружения. Первые признаки этого появились еще в начале сентября, когда войска 2-й немецкой армии форсировали Десну юго-восточнее Чернигова и захватили плацдарм в районе Вибли. Одновременно дивизии 6-й немецкой армии усилили нажим с злополучного окуниновского плацдарма. К 5 сентября они прорвались в район села Максим, где имелась переправа через Десну. Если бы фашистам тогда удалось здесь форсировать реку, они получили бы возможность соединиться со своими частями, обошедшими Чернигов с востока, и уже тогда главные силы нашей 5-й армии оказались бы отрезанными от остальных войск фронта. Ценой огромных усилий бойцы и командиры 228-й стрелковой дивизии, которой командовал полковник [309] Виктор Георгиевич Чернов, сорвали попытки врага переправиться через реку. К сожалению, это не ликвидировало угрозу. У фашистов оставалась возможность продвигаться к Чернигову по западному берегу Десны, перехватывая пути отхода дивизиям 31-го стрелкового корпуса.

Противник удерживал плацдарм в районе Вибли. Немецкие части успели здесь крепко зарыться в землю. А сил, чтобы их выкурить, у нас не хватало. Неоднократные контратаки стянутых сюда двух батальонов 62-й стрелковой дивизии и подразделений 204-й воздушнодесантной бригады не дали результатов. Вражеская авиация висела над полем боя и не давала нашим бойцам поднять головы. Генерал Потапов приказал командиру 15-го стрелкового корпуса любой ценой отбросить врага за Десну. Полковник М. И. Бланк лично возглавил атаку. Подразделения понесли большие потери, Бланк погиб, а плацдарм так и не был очищен.

Назревала необходимость отвести 5-ю армию за Десну и за счет сокращения фронта и высвобождения резервов улучшить ее оперативное положение. Но генералу Потапову разрешили лишь несколько выпрямить линию обороны 31-го стрелкового корпуса. Эта мера существенно не меняла положение армии.

Правильно оценив обстановку, главнокомандующий войсками Юго-Западного направления 4 сентября доложил Ставке, что противник создал, на флангах Юго-Западного фронта охватывающее положение и угрожает прорывом в глубокий тыл его войскам. В связи с этим С. М. Буденный просил выделить фронту необходимые резервы, а если Ставка не располагает ими, разрешить вывести по две дивизии из Киевского укрепрайона и 26-й армии. Начальник Генерального штаба в тот же день сообщил, что Верховный Главнокомандующий не возражает против такой перегруппировки сил внутри фронта.

Мы в штабе фронта понимали, что этих мер далеко не достаточно. Сражение, приобретавшее все более широкий размах, сразу же, как губка влагу, поглощало наши небольшие резервы, создаваемые за счет ослабления сил на пока неатакованных участках. А ведь по наиболее ослабленным местам нашей обороны враг в любой момент мог нанести удары. [310] Верховное командование делало все, чтобы помочь нам. К числу принятых им решительных мер следует, как я уже говорил, отнести объединение Центрального и Брянского фронтов в руках генерала Еременко, передачу ему резервов Ставки с единственной задачей разгромить войска Гудериана. С этой же целью была спешно создана 40-я армия, которая должна была выправить положение на стыке фронтов. Однако и у Ставки возможности были ограниченны.

Главком направления, внимательно следивший за событиями на нашем фронте, своевременно разглядел опасность, которую таил вражеский плацдарм юго-восточнее Кременчуга. 4 сентября С. М. Буденный связался с Кирпоносом.

- Промедление с ликвидацией плацдарма у Дериевки смерти подобно, - сказал маршал и категорически потребовал сбросить гитлеровцев с левого берега Днепра. Для оказания помощи командарму Фекленко он рекомендовал направить ответственных представителей фронта.

Кирпонос приказал мне вызвать к нему начальника артиллерии М. А. Парсегова, начальника Автобронетанкового управления В. Т. Вольского и заместителя начальника штаба ВВС В. М. Лозового-Шевченко.

- Поедут к Фекленко, - пояснил он. - Вы тоже готовьтесь отправиться вместе с ними.

К счастью, все оказались на месте. Мы собрались в кабинете командующего. Здесь уже были Кирпонос, Бурмистенко, Рыков и Тупиков. Кирпонос сказал, что Военный совет поручает нам помочь, командованию 38-й армии ликвидировать кременчугский плацдарм противника.

- Мы просто не в состоянии отсюда, из Прилук, уделить должное внимание этой очень важной операции. Разберитесь на месте и сделайте все, чтобы задача была выполнена. Регулярно докладывайте о ходе событий не только в штаб фронта, но и непосредственно главкому.

- Прошу вас, товарищи, - добавил М. А. Бурмистенко, - позаботиться о том, чтобы все бойцы, командиры и политработники армии глубоко осознали важность стоящей перед ними задачи. Ведь если противник сможет оттуда прорваться навстречу войскам Гудериана, весь наш фронт окажется под угрозой катастрофы. [311] Прощаясь, командующий фронтом сказал мне:

- Вы, товарищ Баграмян, отвечаете за организацию работы, а также за своевременную информацию. Первый ваш доклад ждем завтра к исходу дня.

Выезжали мы в разное время. От штаба фронта до Козельшины, где располагался командный пункт 38-й армии, было около 180 километров. Однако добирался я на машине почти весь день. Ехать пришлось большей частью по грунтовым дорогам, раскисшим после длительных дождей. КП армии разыскал с большим трудом: мы старались как можно лучше маскировать расположение своих штабов, чтобы уберечь их от ударов с воздуха.

Генерал Николай Владимирович Фекленко встретил меня радушно. Мы старые знакомые. Еще в тридцатых годах вместе служили в 5-й кавалерийской дивизии: я - начальником штаба дивизии, он - командиром механизированного полка. Николай Владимирович уже тогда пользовался авторитетом за деловитость, прямоту, решительность. За отличную подготовку полка он был награжден орденом Ленина. В 1940 году Фекленко назначили командиром танковой дивизии, а в начале 1941 года - командиром формировавшегося 19-го механизированного корпуса. Николай Владимирович отличился в боях уже в первые недели войны и был удостоен ордена Красного Знамени. За неделю до нашей встречи по рекомендации генерала Кирпоноса его назначили командующим 38-й армией.

Человек правдивый и открытый, Фекленко сразу же признался, что на этот раз противник перехитрил его. Незадолго до захвата плацдарма на восточном берегу Днепра в междуречье Псела и Ворсклы немцы высадили крупный десант на острове Кролевиц вблизи Черкасс и сумели создать впечатление, что именно здесь они готовятся форсировать Днепр, используя остров как трамплин для броска. Поэтому значительная часть сил армии (три дивизии из семи) была стянута в этот район. Остальные соединения занимали оборону на широком фронте. А в последние дни Фекленко перебросил под Черкассы свою единственную резервную дивизию. Враг и воспользовался этим. Он выбрал для удара самое слабое место - днепровский берег между реками Псел и Ворскла, где оборону на фронте в 54 километра держала одна стрелковая дивизия. На участке форсирования [312] оказался с нашей стороны всего один стрелковый полк. А противник только в первом эшелоне бросил до двух пехотных дивизий. У генерала Фекленко поблизости не оказалось никаких резервов. В первые два дня сопротивление переправившемуся через Днепр противнику смогли оказать лишь располагавшиеся здесь части 300-й стрелковой и подоспевшие подразделения 34-й кавалерийской дивизии полковника А. А. Гречко, переданной в состав армии из резерва главкома Юго-Западного направления. Командир стрелковой дивизии полковник П. И. Кузнецов попытался маневрировать силами, перебросить кое-что с других участков. Но сделать это в условиях, когда ему приходилось оборонять очень широкий фронт, было почти невозможно. Пользуясь своим многократным численным превосходством и господством в авиации и артиллерии, противник оттеснил наши подразделения от берега. Когда сюда подошли направленные из резерва части 5-го кавкорпуса и 304-я стрелковая дивизия, переправившиеся войска противника успели основательно закрепиться на захваченном плацдарме. К нашему прибытию на левом берегу Днепра было уже около пяти вражеских дивизий. Им противостояли наши две стрелковые дивизии и кавалерийский корпус, который еще в пути понес значительные потери от фашистской авиации. Было ясно, что этими силами не ликвидировать вражеский плацдарм. Нужно было подтянуть новые войска, танки, артиллерию с достаточным запасом снарядов. О первых своих впечатлениях я немедленно доложил по телефону генералу Тупикову и просил его ускорить усиление 38-й армии необходимыми подкреплениями, обещанными главкомом направления.

Вечером вся наша группа была в сборе. Я коротко ознакомил товарищей с обстановкой, рассказал о разговоре с Тупиковым и предложил выехать в войска. На мою долю выпала 304-я стрелковая дивизия. Сопровождавший меня офицер оперативного отдела армии, видимо, хорошо знал дорогу, вел уверенно, не заглядывая в карту. По пути на нас несколько раз пикировали вражеские истребители. К счастью, все обошлось благополучно. Проводник показал нам на курган, возвышавшийся над местностью: там размещен наблюдательный пункт командира дивизии. Когда мы были еще довольно далеко от него, ударила фашистская артиллерия. Курган [313] скрылся в дыму. Казалось, на нем ничего не осталось. Пользуясь тем, что местность скрывала нас от глаз противника, мы на машине подъехали вплотную к кургану. Бойцы несли на носилках тяжелораненого полковника. Это был начальник артиллерии дивизии.

Бойцы, исправлявшие поврежденные линии, показали, куда идти. Вскоре я спустился в глубокую траншею. Здесь было несколько офицеров и вместе с ними рослый представительный генерал. Назвав себя, я в ответ услышал:

- Командир дивизии генерал-майор Пухов.

Кто мог предположить тогда, что этот тихий, медлительный человек окажется настоящим героем, что 13-я армия, которой он будет командовать, прославится своей доблестью в Курской битве...

Кстати, уже в первые месяцы войны я пришел к убеждению, что подлинные качества командира раскрываются только в бою. Бой - самый строгий экзаменатор, определяющий, кто на что способен. Здесь, в огне и испытаниях, сразу выделяются отважные и талантливые командиры, способные в сложнейшей обстановке вести за собой и учить людей побеждать. Нередко среди них приходилось встречать таких, которые в мирное время в силу склада характера и других личных качеств ничем особенно не отличились и расценивались как самые заурядные офицеры, А вот на войне вдруг ярко проявились их лучшие стороны: мудрость, воинская смекалка, мужество, твердая воля. Таким был и Николай Павлович Пухов.

А ведь случалось и так, что люди, в мирные годы блиставшие эрудицией и организаторскими способностями, в острой боевой обстановке вдруг блекли, терялись, проваливали дело своей нерешительностью или нервозностью.

Безусловно, это вовсе не означает, что нельзя верить в авторитеты мирного времени. И в мирное время жизнь, как правило, выдвигает в первые ряды наиболее способных, наиболее достойных.

И все же, по-моему, если талант хирурга во всей полноте раскрывается у операционного стола, то талант военачальника может полностью раскрыться только на войне. Она определяет истинную цену полководца. Самым классическим примером тому может послужить, на мой взгляд, судьба Суворова. Как мало заметен был его военный [314] гений в мирное время и как заметны были его "чудачества"! Среди многих своих блистательных, стремительно возвышавшихся сослуживцев он выглядел просто старательным служакой. А каким ярким светом засияла его полководческая звезда, когда затрубили боевые трубы и засвистела картечь!..

...Я спросил у Пухова, как идут дела. Ответ услышал не сразу. Вытащив носовой платок и вытерев с лица пот, смешанный с пылью, генерал сказал:

- Похвастаться нечем. За три дня продвинулись на один-два километра. Сделаем бросок - противник отвечает бешеными контратаками и не успокаивается, пока снова не оттеснит нас. Уж очень давит авиация. Да и немецкая артиллерия свирепствует и, как видите, загнала нас в яму... Вот взгляните, что сейчас будет.

Генерал по ступенькам поднялся на бруствер окопа и протянул мне бинокль. С разных сторон из-за высоток ударили наши орудия. Видно было, как впереди веером разворачивалась серия разрывов. Пыль и дым закрыли горизонт. Цепь разрывов переместилась дальше. Противник не отвечал. Только со стороны Днепра на небольшой высоте показались самолеты, закружили над нашими батареями. Открыли огонь несколько зенитных орудий и счетверенных пулеметов. Словно извиняясь, командир дивизии пояснил:

- Это все, что у нас есть для борьбы с авиацией.

Несмотря на бомбежку, артиллеристы продолжали стрельбу. Но она стала заметно слабеть: видно, не обошлось без потерь.

- Смотрите, наши пошли в атаку. - Пухов показал рукой на северные скаты лежавшей впереди высотки.

Маленькие серые фигурки поднимались по склону. Грохот орудий усилился, послышался треск пулеметов и винтовок. Передняя цепь бойцов достигла гребня высоты, перевалила за него. За ней поспешила следующая. И вдруг вся высота исчезла в серо-буром облаке разрывов вражеских бомб, мин и снарядов. Вскоре десятка два танков показались на гребне и медленно поползли вниз. Бойцы, отстреливаясь, перебежками отходили под прикрытие своей артиллерии.

- А у меня ни одного танка, - сказал командир дивизии. - Вот так заканчивается почти каждая наша атака. [315]

Да, было очевидно, что без танков, сильной артиллерии и авиации здесь ничего не добиться. Наступать в таких условиях бессмысленно.

Связавшись по телефону с командармом, я упросил его разрешить командиру дивизии до подхода подкреплений воздержаться от дальнейших атак. А пока пусть закрепится на достигнутом рубеже, приведет части в порядок, организует подвоз боеприпасов. Фекленко согласился.

Бой затих. Пухов вызвал командиров полков. Спокойно и деловито, без малейшей нервозности, разговаривал генерал с подчиненными. Ставя им новые задачи, добивался от каждого командира осмысления обстановки, глубокого понимания места и роли своего полка в связи с переходом дивизии к обороне.

Вскоре я возвратился на командный пункт армии. Посоветовался с другими представителями фронтового командования, уже успевшими побывать на многих участках. Они были такого же мнения, как и я. Мы рекомендовали генералу Фекленко приостановить атаки по всему рубежу, а сами обо всем доложили С. М. Буденному и М. П. Кирпоносу.

Осознав бесполезность дальнейших атак столь малыми силами, главнокомандующий приказал прекратить их и тем временем подготовить новый контрудар с привлечением не только сил армии, но и всех поступающих в ее распоряжение резервов. Начало контрудара было назначено на утро 8 сентября. Иа войск 38-й армии в нем должны были участвовать 5-й кавалерийский корпус с 34-й кавдивизией и четыре стрелковые дивизии. Главком из своего резерва выделял только что сформированные три танковые бригады и несколько авиационных полков.

Задача была не из легких. И не только потому, что противник имел больше сил, чем смогло сосредоточить командование нашего фронта. Времени на подготовку контрудара отводилось немногим больше суток. А танковые бригады и зенитные артиллерийские части еще только начали прибывать в район Полтавы. При этом все планирование подготовки контрудара легло на плечи малочисленной группы офицеров оперативного отдела штаба армии во главе с полковником М. И. Потаповым. [316] Поздно вечером 6 сентября войскам были отданы боевые распоряжения. Командарм решил нанести два удара по сходящимся направлениям. Один - силами четырех стрелковых дивизий вдоль левого берега реки Псел на Колеберду. Другой - на левом фланге армии, на фронте Пурубай, Озеры - во фланг и тыл закрепившемуся на плацдарме противнику, с одновременным выходом на его переправы. Эта задача возлагалась на 5-й кавалерийский корпус, усиленный 3-й и 142-й танковыми бригадами и 47-й танковой дивизией, имевшей всего около 30 боевых машин.

Принимая такое решение, командарм исходил из того, что на подготовку контрудара отводилось очень мало времени, его не хватило бы на значительные перегруппировки войск. Избранные Фекленко направления ударов требовали минимального передвижения частей, что очень важно при острой нехватке времени. Это соображение было резонным, и мы согласились с решением командующего.

Однако оказалось, что даже без серьезной перегруппировки войск армия не смогла к назначенному сроку закончить подготовку к атаке. Несмотря на форсированные марши, вновь прибывавшие в армию соединения и части не успевали выйти в исходные районы. Командующему фронтом пришлось перенести время наступления.

Пока мы готовили контрудар на левом фланге армии, противник форсировал Днепр южнее Кременчуга. Переправившуюся немецкую пехотную дивизию поддержали части с ранее захваченного плацдарма. А у нас Кременчуг оборонял всего один полк 297-й стрелковой дивизии. Силы были слишком неравными. Город оказался в руках врага. Переправив сюда еще одну пехотную дивизию, враг попытался развивать наступление на север. Настойчивыми контратаками частей 297-й стрелковой дивизии полковника Г. А. Афанасьева он был остановлен севернее Кременчуга.

Получив 9 сентября донесение о том, что дальнейшее продвижение противника в этом районе надежно остановлено, Фекленко снова переключил все внимание на подготовку контрудара на левом фланге своей армии. Не ожидало серьезной опасности со стороны Кременчуга и командование фронта. Получив от разведки сведения о том, что в районе дериевского плацдарма выявлен разведывательный [317] батальон 9-й танковой дивизии, оно предположило, что именно сюда придут и главные силы танковой группы генерала Клейста. Здесь-то и даст им бой ударная группировка нашей 38-й армии. Но у врага, как мы потом увидим, были совсем другие планы...

Окунувшись с головой в подготовку контрудара 38-й армии, мы с неослабевающим вниманием продолжали следить за развитием событий и на северном крыле нашего фронта. Каждый из нас понимал, что именно там сейчас решается исход сражения на киевском направлении. Удастся ли войскам 40-й армии выстоять перед танковой лавиной Гудериана?

Находясь в штабе Фекленко, мы, конечно, не могли представить себе всех подробностей боев в том районе. Эти подробности я узнал впоследствии из рассказов начальника штаба фронта генерала Тупикова и моего заместителя полковника Захватаева, с которыми мне довелось беседовать после возвращения в штаб фронта. Многие детали помогли мне восстановить и сохранившиеся документы.

Вот что происходило в тот период на нашем северном крыле. В первой декаде сентября 40-я армия продолжала оказывать упорнейшее сопротивление войскам Гудериана, которые при мощной поддержке авиации неизмеримо превосходили ее в танках и артиллерии, а также в маневренности своих сил. Две недели наши части удерживали танковые и моторизованные дивизии врага в междуречье Десны и Сейма.

После войны Гудериану стыдно было признать, что значительные силы его танковой группы в начале сентября 1941 года были скованы активными контратаками всего одной советской дивизии - 293-й стрелковой полковника П. Ф. Лагутина, поддержанной несколькими десятками танков 10-й отдельной танковой дивизии Героя Советского Союза генерала К. А. Семенченко. Одну нашу стрелковую дивизию фашистский генерал стал выдавать за четыре, а такого количества войск, как известно, не было во всей 40-й армии.

Гитлеровское командование, совсем не ожидавшее столь упорного сопротивления советских войск, забеспокоилось. Генерал-полковник Гальдер в те дни отнюдь не [318] в радужных тонах оценивал успехи Гудериана. Он записал в своем дневнике: "2-я танковая армия в ходе своего наступления через р. Десна своим левым флангом настолько вцепилась в противника, что ее наступление на юг приостановилось. Она вынуждена была даже оставить уже захваченные участки местности".

Первые успехи 40-й армии настолько обнадежили генерала Кирпоноса, что он решил одну из ее дивизий - 135-ю стрелковую генерала Ф. Н. Смехотворова - перебросить на выручку 5-й армии, положение которой все более ухудшалось из-за глубоких вклинений противника на черниговском и остерском направлениях. Враг стремился рассечь ее войска и, окружив их, выйти в тыл нашей 37-й армии, оборонявшейся непосредственно у Киева. Оторванные в то время от штаба фронта, мы никак не могли понять: почему Кирпонос медлит с отводом соединений Потапова? Позднее я узнал, что Ставка упорно не давала разрешения на это. В Москве, по-видимому, еще сохранялась надежда, что наступлением войск Брянского фронта все же удастся отбросить противника от Десны.

7 сентября командующий Юго-Западным фронтом вынужден был послать в Ставку специальное донесение, в котором доказывал, что медлить нельзя. Начальник Генерального штаба запросил мнение маршала Буденного. Тот решительно поддержал ходатайство командования фронта. Наконец 9 сентября маршал Шапошников сообщил: "Верховный Главнокомандующий санкционировал отвести 5-ю армию и правый фланг 37-й армии на реку Десна". Но к тому времени фашистские войска уже успели закрепиться на берегах Десны. Соединения Потапова оказались между двух огней: с фронта на них наседали войска 6-й немецкой армии, в тылу - части 2-й.

А утром 10 сентября танки Гудериана нанесли удар и по 40-й армии. Они наступали на узком участке. Стальной таран всей своей мощью бил в одну точку. Генерал Подлас донес об этом в штаб фронта, попросил помощи. Но во фронтовом резерве не оставалось ни одной дивизии.

Войска 40-й армии стояли насмерть. Они не отступили. Фашистские танки пробили себе путь только между Батурином и Конотопом, где уже не оставалось ни одного нашего бойца. Геройски дрались части 10-й танковой дивизии. Когда на участке ее 10-го мотострелкового полка [319] на остатки роты лейтенанта Петрова двинулись 17 фашистских танков и бронетранспортеров, 9 оставшихся в живых бойцов во главе со своим командиром не отступили. Они встретили вражеские машины гранатами и бутылками с горючей жидкостью. С позиций соседней роты видели, как протекал этот бой. Почти все герои сложили голову, но их гибель дорого обошлась фашистам: 9 атаковавших танков и бронемашин были уничтожены.

Выложив путь трупами своих солдат и осветив его факелами горящих танков, Гудериан устремился на Ромны, находившиеся в глубоком тылу нашего фронта. Остановить вражеские бронированные колонны было уже некому.

На исходе 10 сентября передовые части 3-й немецкой танковой дивизии генерала Моделя соединились со сброшенным в Ромнах воздушным десантом. Фронт нашей 40-й армии оказался рассеченным надвое: ее 2-й воздушнодесантный корпус отошел в полосу соседней 21-й армии, а остальные силы, удерживая Конотоп, закруглили к югу свой разорванный фронт.

Хотя вражеские танки свалились в Ромны как снег на голову, находившиеся в городе небольшие подразделения спецвойск и тыловых учреждений не сложили оружия. Они заняли круговую оборону отдельными очагами и дрались до конца. Даже Гудериан был вынужден признать этот факт. Он пишет, что когда прибыл в город, занятый его 3-й дивизией, то "проезд был возможен только в бронированной машине".

О прорыве дивизий Гудериана в глубокий тыл нашего фронта я и мои товарищи, находившиеся в эти дни в 38-й армии, знали очень мало. Мы были заняты своим делом. В тот день, когда танки Гудериана от Конотопа устремились на Ромны, на юге, где находился автор этих строк, войска ударной группы 38-й армии после авиационной и артиллерийской подготовки утром начали атаку. К сожалению, авиации и артиллерии у нас было явно недостаточно, поэтому огневую систему противника не удалось подавить. Наступающие дивизии были встречены очень плотным огнем, яростными контратаками, но это не остановило их. Они продолжали наступление, Порадовал 5-й кавалерийский корпус генерала Ф. В. Камкова, [320] который, наступая на самом левом фланге, медленно, но настойчиво теснил противника к Днепру. Наибольших успехов достигли в этот день части 34-й кавалерийской дивизии полковника А. А. Гречко.

Мы спешили ликвидировать вражеский плацдарм, понимая, что этим облегчим положение всего фронта: тогда удар танковой группы Гудериана, не поддержанный с юга, не будет представлять такой опасности. К сожалению, ударная группа 38-й армии, отбивая непрерывные контратаки фашистских войск и неся большие потери от вражеской авиации, продвигалась все медленнее. Нужно было максимально усилить нажим. Все представители командования фронта находились в наступавших войсках. Утром 12 сентября я снова направился в дивизию Пухова. До его командного пункта добрался с большим трудом: вражеская авиация не давала никакой возможности ехать по открытой безлесной местности. Пришлось машину оставить в укрытии. Мы не раз залегали в воронках: немецкая артиллерия прочесывала огнем всю местность.

На этот раз мы встретились с Пуховым как старые знакомые. Он был настроен весьма оптимистически, хотя его части продвинулись совсем немного.

- Если бы хоть раз как следует побомбить фашистов, - сказал генерал, - они давно оказались бы в реке.

По моему предложению генерал Фекленко выделил на поддержку 300-й и 304-й стрелковых дивизий несколько эскадрилий штурмовиков в сопровождении истребителей. Это в какой-то мере помогло. Части Пухона снова двинулись вперед.

Не прекращались упорные атаки наших войск и на остальных участках вражеского плацдарма. Мы не теряли надежды сбросить врага в Днепр.

Во второй половине дня позвонил генерал Фекленко и попросил меня срочно вернуться на его командный пункт. Здесь я услышал неприятную весть. Пока мы пытались очистить плацдарм у Дериевки, генерал Клейст скрытно переправил в район Кременчуга свои танковые и моторизованные дивизии. Утром 12 сентября они навалились на один из полков 297-й стрелковой дивизии, рассекли ее фронт и устремились на север, в общем направлении на Хорол. В полосе их наступления у нас было совсем мало сил. И конечно, нетрудно было догадаться - [321] Клейст. устремился навстречу Гудериану, передовые части которого к тому времени были уже далеко южнее Ромн.

Что танковая армада Клейста попытается ринуться на соединение с войсками Гудериана, нетрудно было догадаться. Но мы были уверены, что противник двинет свои танки именно с того большого плацдарма, которым он располагал между реками Псел и Ворскла, что именно с этой целью фашисты так настойчиво расширяли его, наводили за ним понтонные мосты. В этом мнении еще больше укрепил нас и тот факт, что именно здесь 10 сентября были захвачены пленные из группы Клейста.

Одним словом, мы не сумели своевременно вскрыть сосредоточение танков Клейста в районе Кременчуга и не смогли поэтому определить участок, на котором они нанесут удар. Это был, конечно, большой просчет. Теперь в тыл главных сил нашего фронта неудержимо рвались уже две из четырех немецких танковых групп, имевшихся на всем советско-германском фронте.

Ныне, когда все происходившее в те дни предельно прояснилось, невольно приходишь к мысли: даже если бы наша разведка и помогла нам разгадать, где нанесет удар танковая группа Клейста, то все равно вряд ли мы смогли бы предотвратить ее прорыв. Слишком велико было у врага общее превосходство в силах и средствах. Ведь к тому времени, когда сюда подошла 1-я немецкая танковая группа (четыре танковые и три моторизованные дивизии) , фашисты против южного крыла нашего фронта уже сосредоточили около двадцати дивизий. И все это против пяти стрелковых и четырех кавалерийских дивизий 38-й армии. В пехоте и артиллерии противник почти в три раза был сильнее, а в авиации и особенно в танках это превосходство было многократным.

Надо сказать, что для такого сосредоточения сил фашистам благоприятствовала обстановка, сложившаяся у нашего левого соседа. Войска Южного фронта к этому времени были оттеснены за Днепр до самого его устья. Прикрываясь этой широкой водной преградой, командование группы армий "Юг" оставило там лишь небольшой заслон, а основную массу войск 17-й полевой армии и 1-й танковой группы собрало в мощный кулак, которым и нанесло удар с юга навстречу соединениям Гудериана. [322] К чести малочисленных войск 38-й армии, они и в таких тяжелых условиях дали достойный отпор врагу на плацдарме между реками Псел и Ворскла и вынудили противника отказаться от намерения повести наступление на этом наиболее выгодном для него направлении. Кодтрудар, который с исключительным упорством и яростью осуществляли там войска генерала Фекленко, вынудил противника искать другой участок для прорыва и перенести туда усилия своих войск.

Фекленко я застал в мучительном раздумье.

- Что делать, Иван Христофорович? - спросил он.- Продолжать наступление или нет?

Я ответил, что, по моему мнению, контрудар теперь уже не имеет смысла, что главное сейчас - попытаться любой ценой ликвидировать прорыв, который ставит под удар весь наш фронт.

- Но чем? - с горечью сказал генерал. - У меня в резерве всего один стрелковый полк. Даже если мы возьмем из ударной группировки большую часть сил, то на переброску их к участку прорыва уже нет времени. Разве теперь угонишься за Клейстом!

- За Клейстом гнаться бесполезно,- согласился я.- Но если мы ударами с флангов сумеем закрыть брешь, то коммуникации его танковых и моторизованных дивизий будут перерезаны и командованию фронта легче будет справиться с прорвавшимися подвижными соединениями противника.

Оглядываясь назад, должен признаться, что в данном случае мой оптимизм не имел оснований, ибо, как потом выяснилось, командование Юго-Западного фронта против двух танковых армий, прорвавшихся в глубокий тыл наших войск, могло выдвинуть лишь две стрелковые дивизии, которые были выведены из 26-й армии.

Понимая, что другого выхода из создавшегося положения нет, генерал Фекленко попросил у главкома разрешение прекратить атаки на левом фланге армии и вывести оттуда часть сил в резерв для восстановления прорванного фронта и парирования возможного наступления противника на Полтаву. Разрешение на это было немедленно дано. Одновременно маршал Буденный приказал командарму немедленно перебросить к участку прорыва все входившие в 38-ю армию танковые бригады. [323] К вечеру стало окончательно ясно, что три правофланговые дивизии армии Фекленко во главе со штабом армии отсечены от главных сил и ведут тяжелые бои с наседавшей на них с юго-востока мощной группировкой 17-й немецкой армии. Узнав об этом, в штабе главкома поняли, что отныне 38-я армия, растянутая на 140-километровом фронте, будет осуществлять боевые действия, по существу, на двух расходящихся операционных направлениях: Кременчуг, Ромодан и Колеберда, Полтава.

А теперь вернемся к событиям на северном крыле фронта. Войскам 5-й армии, получившим запоздалое разрешение на отход за Десну, пришлось с тяжелыми боями прокладывать себе дорогу из кольца вражеских войск. Противник неотступно преследовал их, со всех сторон подвергая непрерывным атакам. В этой сложнейшей обстановке бойцы и командиры 15-го и 31-го стрелковых корпусов проявили несгибаемую волю. Подвергаясь непрерывным бомбежкам и обстрелам, они упорно пробивались к Десне.

Фашистские войска дважды окружали 711-й полк 215-й стрелковой дивизии полковника П. А. Барабанова{8}, но бойцы и командиры решительной атакой пробивали себе дорогу. Части 193-й стрелковой дивизии полковника А. К. Берестова в яростных схватках только за два дня уничтожили 700 фашистов.

В дивизиях 5-й армии не было тыла: всюду был фронт. Когда в 200-й стрелковой дивизии немецкая пехота и танки прорвались через боевые порядки к штабу дивизии, навстречу им бросились штабные офицеры, связисты, бойцы охраны. Боем руководил сам командир дивизии майор А. П. Колпачев. Люди гибли в неравной схватке, но и противник нес большие потери. Три танка продолжали двигаться. Тогда наперерез им кинулись красноармейцы Кулаков, Осипов и Сергеев. С расстояния 10-15 метров они забросали вражеские машины бутылками с горючей жидкостью. Штаб был спасен.

Можно себе представить, что пережили бойцы и командиры, когда пробились к Десне и увидели, что берег уже занят фашистами. В таком положении оказались [324] 193, 195 и 215-я дивизии 31-го стрелкового корпуса под общим командованием командира 195-й дивизии генерала В. Н. Несмелова. Обстреливаемые с фронта и с тыла, они нигде не могли найти выхода. Было решено: одной частью сил сдерживать атакующие с запада вражеские войска, а другой - с боем форсировать Десну. Переправочных средств не было. Артиллерию и автомашины пришлось уничтожить. Лишь 200-ю стрелковую дивизию этого корпуса фашистам не удалось перехватить. Ее командир сумел не только оторваться от преследования, но и упредить противника в выходе к Десне. Дивизия сохранила всю артиллерию и тылы. 45-я и 62-я дивизии 15-го стрелкового корпуса вышли к Десне южнее Чернигова. Здесь тоже берег был в руках гитлеровцев. Командир корпуса генерал-майор К. С. Москаленко (сменивший погибшего Бланка) умело организовал атаку. Дружным натиском наши части смяли противника и вырвались из кольца.

В итоге этих крайне напряженных боев войска 5-й армии понесли значительные потери, но все же 11 сентября завершили прорыв из окружения.

В то время как части правого крыла фронта пробивали себе дорогу из вражеского кольца, правофланговые соединения 37-й армии отражали попытки сильной группировки вражеских войск обойти Киев с северо-востока. Их стойкая оборона несколько облегчила участь 5-й армии.

В огненном кольце

Стало очевидно, что войскам фронта, рассеченным вражескими клиньями, будет все труднее удерживать рубеж по Днепру. Им пришлось бы продолжать оборону в полной изоляции от остальных сил Красной Армии. Полковник Захватаев при встрече рассказывал мне, как в ночь на 11 сентября они с генералом Тупиковым пришли к командующему фронтом. У Кирпоноса в это время находились члены Военного совета Бурмистенко и Рыков. Начальник штаба доложил обстановку. Вывод его сводился к тому, что надо, пока не поздно, выводить войска на линию реки Псел, где уже был подготовлен тыловой оборонительный рубеж. Доводы Тупикова были вескими. После всестороннего обсуждения Военный совет фронта [325] решил направить в Ставку телеграмму такого содержания:

"Танковая группа противника прорвалась в Ромны, Грайворон. 40-я и 21-я армии не могут ликвидировать эту группу. Требуется немедленная выброска войск из Киевского укрепленного района на пути движения противника и общий отход войск фронта на рубежи, доложенные Вам{9}. Прошу санкцию по радио".

В ожидании ответа Ставки генерал Кирпонос и его штаб занялись восстановлением линии фронта, которая оказалась разорванной на ряде участков. Командующие 21-й и 40-й армиями получили распоряжение стянуть в ударные группы как можно больше сил и встречными ударами на Бахмач сомкнуть фланги войск. Командующим 21, 5 и 37-й армиями приказано ликвидировать бреши в своих полосах обороны. Особое внимание командование фронта уделило упрочению положения на остерском направлении, чтобы не допустить обхода Киева с северо-востока, по левому берегу Днепра. К Остеру из Киевского укрепрайона перебрасывалась 147-я стрелковая дивизия полковника С. К. Потехина.

- Что еще можно послать в этот район?

На этот вопрос командующего Тупиков ответил, что в районе Киева для борьбы с диверсантами оставлен моторизованный батальон дивизии НКВД и только что сформировано два партизанских отряда. Кирпонос приказал и их двинуть в бой. Но это было каплей в море.

- Это все равно что лопатой заделывать брешь в Днепровской плотине, - с горечью заметил Тупиков.

Примерно во втором часу ночи начальник войск связи фронта Добыкин доложил Кирпоносу, что на проводе Москва. Маршал Б. М. Шапошников, возглавлявший в то время Генеральный штаб, сообщил: "Ставка Верховного Главнокомандующего считает, что необходимо продолжать драться на тех позициях, которые занимают части Юго-Западного фронта, как это предусмотрено нашими уставами". Начальник Генерального штаба высказал ряд рекомендаций по разгрому прорвавшихся группировок противника, но не разрешил взять из Киевского укрепленного района ни одной дивизии. [326] Кирпонос связался с Буденным и попросил его разъяснить начальнику Генерального штаба, что малейшее промедление с отводом войск фронта грозит роковыми последствиями. Спустя несколько часов произошел разговор Буденного с Шапошниковым. Начальник Генштаба стоял на своем. Тогда Буденный передал в Ставку следующую телеграмму:

"Военный совет Юго-Западного фронта считает, что в создавшейся обстановке необходимо разрешить общий отход фронта на тыловой рубеж. Начальник Генерального штаба маршал товарищ Шапошников от имени Ставки Верховного Главнокомандования в ответ на это предложение дал указание вывести из 26-й армии две стрелковые дивизии и использовать их для ликвидации прорвавшегося противника из района Бахмач, Копотоп. Одновременно товарищ Шапошников указал, что Ставка Верховного Командования считает отвод частей Юго-Западного фронта на восток пока преждевременным. Со своей стороны полагаю, что к данному времени полностью обозначились замыслы противника по охвату и окружению Юго-Западного фронта со стороны Новгород-Северского на юг и от Кременчуга на север. Для противодействия этому замыслу необходимо создать сильную группу войск. Юго-Западный фронт сделать этого не в состоянии.

Если Ставка Верховного Командования в свою очередь не имеет возможности сосредоточить в данный момент такую сильную группу, то отход для Юго-Западного фронта является вполне назревшим. Мероприятие, которое должен провести Военный совет фронта в виде выдвижения двух дивизий из 26-й армии, может только являться средством обеспечения. К тому же 26-я армия становится крайне обессиленной. На 150 километров фронта остаются только три стрелковые дивизии{10}. Промедление с отходом Юго-Западного фронта может повлечь к потере войск и огромного количества материальной части. В крайнем случае, если вопрос с отходом не может быть пересмотрен, прошу разрешения вывести хотя бы войска и богатую технику из Киевского УР, эти силы и средства, [327] безусловно, помогут Юго-Западному фронту противодействовать окружению".

Судя по рассказам Тупикова, Захватаева и по сохранившимся записям переговоров, С. М. Буденный пристально следил за развитием событий на нашем фронте. То и дело он вызывал на провод Кирпоноса или Тупикова, интересовался, что делается в районах Конотопа и Ромн, как командование фронта рассчитывает задержать Гудериана до подхода дивизий Костенко, что делается для вывода войск 5-й армии из окружения. В этот день между Буденным и Кирпоносом состоялся и такой разговор.

- Как вы намереваетесь организовать снабжение войск, если противник перережет коммуникации фронта? - поинтересовался главком.

- Подвоз будет осуществляться только по южной магистрали, - ответил Кирпонос.

- Вы меня не поняли. Я знаю, что северная магистраль перерезана. А что будете делать, когда перережут и южную?

- Остается один путь - самолеты.

- Авиация не сможет обеспечить такую массу войск, - возразил Семен Михайлович. - Нужно, следовательно, уже сейчас вести самую строгую экономию в расходовании боеприпасов и продовольствия.

Когда аппарат умолк, Кирпонос сказал Бурмистенко:

- Легко сказать - навести строгую экономию. С продовольствием еще куда ни шло. Можем до предела сократить паек, бойцы поймут нас. Но как заставить экономить боеприпасы, когда на всем фронте фашисты лезут как бешеные волки, почуявшие добычу?!

Весь остаток дня прошел в хлопотах по затыканию бесчисленных брешей в 800-километровой линии фронта, по вызволению попавших в окружение отдельных соединений 5-й и 21-й армий.

Вечером 11 сентября Кирпоноса вызвала Москва. Командующий фронтом в сопровождении Бурмистенко, Рыкова, Тупикова и Захватаева поспешил в аппаратную. На этот раз на проводе был сам Верховный Главнокомандующий.

Поздоровавшись, Сталин заявил:

"Ваше предложение об отводе на рубеж известной вам реки мне кажется опасным". Он сослался при этом на неудачи, когда войска [328] фронта отходили за Днепр. "Какая гарантия, что то же самое не повторится теперь? Это первое. А потом второе: в данной обстановке на восточном берегу Днепра предлагаемый вами отвод войск будет означать окружение наших войск, так как противник будет наступать на вас не только со стороны Конотопа, то есть с севера, но и с юга, то есть со стороны Кременчуга, а также с запада, так как при отводе наших войск с Днепра противник моментально займет восточный берег Днепра и начнет атаки. Если конотопская группа противника соединится с кременчугской группой, вы будете окружены..."

Кирпонос не сводил глаз с медленно тянувшейся ленты.

"Как видите, ваши предложения о немедленном отводе войск без того, что вы заранее подготовите рубеж по реке Псел, во-первых, и, во-вторых, поведете отчаянные атаки на конотопскую группу противника во взаимодействии с Брянским фронтом, - повторяю, без этих условий ваши предложения об отводе войск являются опасными и могут привести к катастрофе. Какой же выход? Выход может быть следующий.

Первое. Немедленно перегруппировать силы хотя бы за счет Киевского укрепрайона и других войск и повести отчаянные атаки на конотопскую группу противника во взаимодействии с Еременко, сосредоточив в этом районе девять десятых авиации. Еременко уже даны соответствующие указания. Авиационную же группу Петрова мы сегодня специальным приказом передислоцируем на Харьков и подчиним Юго-Западному направлению.

Второе. Немедленно организовать оборонительный рубеж на реке Псел или где-либо по этой линии, выставив большую артиллерийскую группу фронтом на север и на запад и отведя пять-шесть дивизий на этот рубеж.

Третье. По исполнении этих двух пунктов, и только после исполнения этих двух пунктов, то есть после создания кулака против конотопской группы и после создания оборонительного рубежа на реке Псел, словом, после всего этого начать эвакуацию Киева. Подготовить тщательно взрыв мостов. Никаких плавсредств на Днепре не оставлять, а разрушить их и после эвакуации Киева закрепиться на восточном берегу Днепра, не давая противнику прорваться на восточный берег. [329] Перестать, наконец, заниматься исканием рубежей для отступления, а искать пути для сопротивления".

В аппаратной наступила тишина. Своей железной логикой Верховный Главнокомандующий мог обезоружить кого угодно. Даже Тупиков растерялся. Впоследствии он говорил мне, что, когда следил за лентой, у него возникла мысль: надо воспользоваться предложением, для начала отвести на рубеж по реке Псел пять-шесть дивизий и значительные силы артиллерии. Это и явилось бы началом отвода войск фронта на новый рубеж. Ведь, по существу, Сталин не возражал против отхода, а предлагал лишь надежно обеспечить его организацией обороны по реке Псел...

Но всех ошеломили последние слова Верховного:

"Перестать, наконец, заниматься исканием рубежей для отступления, а искать пути для сопротивления".

По свидетельству Захватаева, побледневший Кирпонос дважды вслух зачитал эту фразу. Спросил членов Военного совета:

- Ну, что скажете, товарищи?

Рыков молча теребил свою пышную шевелюру.

Бурмистенко тихо произнес:

- Раз нельзя отходить, мы и не будем настаивать на уходе с Днепра.

Время шло, а на другом конце провода Сталин ждал ответа.

Кирпонос стремительно повернулся к бодистке:

- Передавайте!

Говорил он медленно, словно процеживал каждое слово:

- У нас и мысли об отводе войск не было до получения предложения дать соображения об отводе войск на восток с указанием рубежей, а была лишь просьба в связи с расширившимся фронтом до восьмисот с лишним километров усилить наш фронт резервами...

Захватаев потом рассказывал, что Тупиков, слушая Кирпоноса, схватился за голову. Кирпонос, кинув на него удивленный взгляд, продолжал диктовать глухим голосом:

- По указанию Ставки Верховного Главнокомандования, полученному в ночь на одиннадцатое сентября, снимаются из армии Костенко две стрелковые дивизии с артиллерией, перебрасываются по железной дороге на конотопское направление с задачей - совместно с армиямя [330] Подласа и Кузнецова уничтожить прорвавшуюся в напраплении Ромны мотомеханизированную группу противника. Из КиУРа, по нашему мнению, пока больше брать войск нельзя, так как оттуда уже взяты две с половиной дивизии для черниговского направления. Можно будет из КиУРа взять лишь часть артиллерийских средств. Указания Ставки Верховного Главнокомандования, только что полученные по аппарату, будут немедленно проведены в жизнь. Все.

Сам того не замечая, Кирпонос неожиданно отказался от всего, о чем просил совсем недавно. Это сразу поняли все, кто стоял рядом. И конечно, уж никак не ускользнуло от внимания Сталина. Снова застучал аппарат. Слова на ленте - тяжелые, как слитки:

"Первое. Предложение об отводе войск Юго-Западного фронта исходит от вас и от Буденного, главкома Юго-Западного направления. Вот выдержки из донесения Буденного от 11 числа..."

И далее последовали фразы из знакомой уже читателю телеграммы Буденного, в которой тот, ссылаясь на просьбу Военного совета фронта, со всей присущей ему прямолинейностью и решительностью настаивал на немедленном отводе войск Юго-Западного фронта.

Аппарат смолк, словно говоривший на том конце провода хотел дать своему собеседнику хоть немного собраться с мыслями. А затем лента потекла снова:

"Как видите, Шапошников против отвода частей, а главком за отвод, так как и Юго-Западный фронт стоял за немедленный отвод частей..."

В заключение уже безапелляционный приказ:

"...Киева не оставлять и мостов не взрывать без особого разрешения Ставки. До свидания".

Кирпонос, вытирая вспотевший лоб, ответил:

- Указания ваши ясны. Все. До свидания.

Махнув с досадой рукой, он выбежал из аппаратной.

- Что теперь делать? - спросил Тупиков у Бурмистенко.

- Нужно думать, Василий Иванович. Приказ есть приказ.

- Если бы думы плодили силы! А когда сил нет, то, сколько ни думай, ничего не поможет.

На следующий день мы узнали, что Ставка освободила Буденного от поста главнокомандующего войсками [331] Юго-Западного направления и назначила вместо него Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко.

Поскольку 38-я армия 12 сентября получила приказ прекратить наступление, пребывание здесь представителей командования фронта потеряло смысл. Генералы Парсегов, Вольский, полковник Лозовой-Шевченко, я и сопровождавшие нас офицеры собрались на командном пункте армии. Посовещавшись, решили обратиться к главкому направления с просьбой откомандировать нас в распоряжение штаба фронта. Связались с начальником штаба направления генерал-майором А. П. Покровским. Поздно вечером был получен ответ: главком приказал оставаться на месте и продолжать оказывать помощь в управлении войсками 38-й армии. К счастью, связь со штабом фронта еще действовала. Мне с большим трудом удалось вызвать генерала Тупикова к аппарату Морзе. Связь была плохой. Однако я все же успел объяснить генералу положение дел. Он обещал "нажать на все клавиши". Не знаю уж, каким образом это сделал мой начальник, но утром 13 сентября из штаба главкома было передано - нам разрешается выехать в штаб фронта.

Вскоре Вольский с сопровождавшими его офицерами и я со своим помощником майором Савчуком и старшим лейтенантом Ильей Бохоровым, моим адъютантом, сели в машины и взяли курс на Решетиловку, где размещался один из передовых пунктов связи штаба главкома. Мы надеялись узнать, как можно проскочить к своим. Парсегов и Лозовой-Шевченко должны были присоединиться к нам несколько позже.

По дорогам следовали разрозненные подразделения, оторвавшиеся от своих частей обозы, тыловые учреждения. Обстановки, как это часто случается при отходе, толком никто не знал.

Недалеко от Решетиловки мы наткнулись на обоз 297-й стрелковой дивизии. От одного из командиров узнали, что в Решетиловку начали прибывать машины штаба 38-й армии. Это меня чрезвычайно удивило: ведь штаб, по нашим сведениям, был отрезан войсками Клейста вместе с правофланговыми дивизиями армии. Как он оказался здесь, на левом берегу реки Псел? [332] В Решетиловке мы с трудом разыскали пункт связи штаба главкома. Здесь нас огорчили: все дороги, по которым можно было бы добраться до штаба фронта, уже перехвачены противником. Нам передали приказание главкома направления - до особого распоряжения задержаться в Решетиловке и заняться наведением порядка в выходящих из окружения войсках и организацией обороны этими силами. Немедленно приступаем к выполнению приказа. Генерал Вольский выехал в район, где должны были сосредоточиваться две танковые бригады, перебрасываемые с левого фланга армии, а я начал разыскивать штаб 38-й армии. Мне указали на хату на окраине Решетиловки. Здесь я и нашел начальника штаба 38-й армии генерал-майора Виталия Николаевича Символокова. Мы с ним в тридцатых годах учились в Академии имени М. В. Фрунзе. Но пришлось временно забыть о старой дружбе. Я довольно сурово стал допытываться, почему штаб оказался в отрыве от своих войск. Символоков заявил, что штаб вышел из окружения не один. Вместе с ним прорвались 297-я стрелковая дивизия во главе с полковником Г. А. Афанасьевым и часть сил 37-й кавалерийской дивизии полковника Г. М. Ройтенберга. Остальные части кавдивизии и 97-я стрелковая дивизия полковника Ф. В. Мальцева, как потом выяснилось, отошли на правый берег реки Суда и заняли там оборону. Командующий фронтом 13 сентября подчинил их командующему 26-й армией.

Генерал рассказал, что самым трудным при выходе из окружения оказалось форсирование реки Псел.

- Переправочных средств никаких, а немцы прочно захватили все мосты. У нас колонна машин и подвод. Что тут делать? Решили ночной атакой захватить переправу. И захватили. Враг бесновался, но мы удерживали мост, пока не прошел последний боец. А потом взорвали.

Сейчас штаб армии организует оборону по реке Псел, но сил пока очень мало. Символоков смог выставить лишь небольшие заслоны до села Великая Богачка, а дальше фронт прерывался. Таким образом, направление на Полтаву с северо-запада оставалось открытым. Штаб главкома направления и командующий 38-й армией принимают все меры, чтобы залатать бреши в линии фронта.

Мы обсудили, как лучше расставить войска. После этого я с разрешения маршала С. К. Тимошенко выехал [333] в штаб направления, расположенный вблизи Полтавы. Там меня ознакомили с последней оперативной сводкой. Она была мрачной. Только основные силы 37-й армии в районе Киева и 26-я армия, занимавшая оборону по Днепру южнее и юго-восточнее города, продолжали еще прочно удерживать рубежи. В полосах обороны 21-й, 5-й и правофланговых дивизий 37-й армии наши войска под натиском превосходящих сил противника медленно отходили. Сплошного фронта уже не было, разрывы между армиями и корпусами увеличивались, и в них устремлялись вражеские соединения.

Армии северного крыла фронта напрягают все силы, чтобы сдержать противника на реке Остер. Жаркие бои идут за Нежин. Западнее этого города между Козарами и Козельцом фронт прорван, и в брешь вклинились соединения 6-й немецкой армии, которые в районе Кобыжча перерезали железнодорожную линию, связывающую Нежин с Киевом. Правофланговые соединения нашей 37-й армии отбивают атаки пехотных дивизий противника, наступающих вдоль шоссе Козелец - Киев. Враг старается обойти открытые фланги 5-й и 37-й армий. Отдельные соединения 5-й и 21-й армий уже несколько раз попадали в окружение. Командующий 21-й армией генерал-лейтенант В. И. Кузнецов доносит, что три его дивизии-187, 219 и 117-я-с трудом сумели пробиться из кольца. В ожесточенных боях наши соединения тают. По существу, войска фронта отрезаны. Армии, давно не получавшие пополнений, теряют последние силы. 40-я армия, к примеру, насчитывает сейчас всего около пяти тысяч активных штыков, сотню орудий и десяток танков. Не лучше положение в 5-й армии. В дивизиях ее 31-го стрелкового корпуса, которым продолжал командовать генерал Н. В. Калинин, осталось в строю меньше двух с половиной тысяч активных штыков. И все же этим ослабленным соединениям каким-то чудом удается удерживать почти семидесятикилометровый участок фронта.

Мне показали донесение Кирпоноса в Генштаб и главкому направления. Оно заканчивалось словами:

"Фронт перешел к боям в условиях окружения и полного пересечения коммуникаций. Переношу командный пункт в Киев, как единственный пункт, откуда имеется возможность управления войсками. Прошу подготовить [334] необходимые мероприятия по снабжению армий фронта огнеприпасами при помощи авиатранспорта".

У меня защемило сердце. Возможностей добраться до штаба фронта становилось все меньше.

Утром 16 сентября меня вызвали к главкому направления. В кабинете находились С. К. Тимошенко и член Военного совета направления Н. С. Хрущев.

- Ну что, по-прежнему рвешься к своим? - спросил маршал.

- Так точно. В такое тяжелое время я обязан быть в штабе фронта. Поскольку все пути перерезаны, прошу разрешить вылететь самолетом.

Глядя на меня с явным одобрением, главком заговорил об обстановке на киевском направлении. Оперативнее положение войск фронта с каждым часом ухудшается. Противник вчера находился в двух-трех десятках километров от штаба фронта. Вот-вот может полностью нарушиться управление войсками.

Медленно потирая пальцами виски, словно утихомиривая боль, маршал сказал:

- Сейчас мы делаем все, чтобы помочь фронту: стягиваем на Ромны и Лубны все силы, которые смогли собрать, в том числе усиленный танками кавкорпус Белова и три отдельные танковые бригады. Через несколько дней к нам подойдут дивизии Руссиянова и Лизюкова{11}. Этими силами мы попытаемся пробиться навстречу окруженным войскам фронта. Мы отдаем себе отчет, что разгромить две прорвавшиеся фашистские танковые армии мы не сможем, но создадим бреши, через которые смогут выйти окруженные войска. Вот цель наших ударов. Мы уверены, что в создавшейся обстановке Верховный Главнокомандующий разрешит Юго-Западному фронту отойти к реке Псел, поэтому и решили отдать сейчас приказ на организацию выхода из окружения.

С минуту главком молча ходил по комнате.

- Сегодня же мы снова попытаемся переговорить с Москвой. Я надеюсь, что нам удастся убедить Ставку. А пока мы будем вести переговоры, Кирпонос и его штаб должны воспользоваться тем, что у противника еще нет сплошного фронта окружения. [335] Мне показалось, что после этих слов маршал словно сбросил груз последних сомнений. Его выразительное лицо смягчилось, глубокие морщины на лбу разгладились, чеканя слова, он продолжал:

- Доложите, товарищ Баграмян, генералу Кирпоносу, что в создавшейся обстановке Военный совет Юго-Западного направления единственно целесообразным решением для войск Юго-Западного фронта считает организованный отход. Передайте командующему фронтом мое устное приказание: оставив Киевский укрепленный район и прикрывшись небольшими силами по Днепру, незамедлительно начать отвод главных сил на тыловой оборонительный рубеж. Основная задача - при содействии наших резервов разгромить противника, вышедшего на тылы войск фронта, и в последующем перейти к оборине по реке Псел. Пусть Кирпонос проявит максимум активности, решительнее наносит удары в направлениях на Ромны и Лубны, а не ждет, пока мы его вытащим из кольца.

Я облегченно вздохнул. Появилась надежда, что не все еще потеряно.

Дав указания о порядке отвода и организации управления войсками в условиях выхода из окружения, главком сказал на прощание:

- Спешите, товарищ Баграмян. И пусть Кирпонос не медлит! Ваш перелет из Полтавы в район Пирятина обеспечит генерал Фалалеев.

Не теряя времени, я направился к командующему ВВС направления. Ф. Я. Фалалеев сказал, что уже выделил для меня скоростной бомбардировщик с опытным экипажем.

Казалось, все шло хорошо. Но меня смущало одно обстоятельство: такие важные полномочия, которыми наделил меня Военный совет Юго-Западного направления, не подкреплялись документами. Правда, приходилось учитывать, что самолет могут сбить, и совсем не желательно, чтобы такой документ попал в руки врага...

Из-за непогоды мы смогли вылететь лишь на следующий день. Меня усадили в прозрачной башне стрелка-радиста, откуда открывается широкий обзор. Нас сопровождают два истребителя. Проводив через линию фронта, они повернули назад. И тотчас над горизонтом появились черные точки. Летчик не стал сворачивать и на предельной скорости вел самолет на запад. Нам повезло. Мы проскочили [336] сквозь заслон вражеских истребителей. Вот и аэродром Гребенка - пункт назначения. Встретили нас негостеприимно. С земли ударили зенитки. Огонь они прекратили лишь после серии сигнальных ракет, означавших "я - свой". Экипаж благополучно посадил самолет. Выбрались на землю. Видим, к нам изо всей мочи бежит человек.

- Что вы наделали! - закричал он еще издали. Подбежав, капитан с голубыми петлицами с трудом перевел дыхание.

- Что вы наделали?! Аэродром-то ведь заминирован!

Нам оставалось лишь радоваться, что он был плохо заминирован.

Капитан оказался командиром батальона аэродромного обслуживания. Я попросил у него машину, чтобы добраться до штаба фронта. Нас обступили командиры и красноармейцы. Их молодые, обветренные лица выражали крайнее удивление: откуда и зачем прилетел генерал на их аэродром. (Это была одна из многочисленных фронтовых встреч, и я, конечно, никого не запомнил из своих собеседников на аэродроме. Но после опубликования моей книги "Город-воин на Днепре" среди откликнувшихся на нее читателей оказался кавалер многих боевых орденов старший лейтенант запаса Анатолий Федорович Майков. В своем письме он напомнил об этой встрече).

Меня засыпали вопросами:

- Товарищ генерал, правда, что мы окружены?

- Что будем делать - отходить или драться?

Чувствовалось, что люди угнетены неясностью обстановки, но не страхом. Выглядели они спокойными, задорно подтрунивали друг над другом, острили удачно и неудачно, одним словом, вели себя так, как обычно ведут себя молодые люди, когда их собралось много.

Я попытался коротко ответить на их вопросы. Объяснил им, что наше высшее командование хорошо осведомлено о положении фронта и принимает все меры, чтобы помочь нам.

Вскоре подкатила машина. Я тепло попрощался со своими собеседниками.

Не без труда разыскал штаб фронта, разместившийся в селе на хуторе Верхояровка, севернее Пирятина. Генерал Тупиков сцапал меня в объятия. [337]

- А! Наш блудный сын наконец-то вернулся!

Глядя на его осунувшееся лицо, глубоко запавшие, но по-прежнему живые глаза, я подумал, как хорошо, что с этим умным и сердечным человеком мы так крепко сдружились.

Тупиков поведал о своей беде. Когда Ставка запретила отвод войск, он решил послать подробное донесение о состоянии фронта с выводом, что удерживать Киев дальше нельзя. Кирпонос отказался подписывать эту телеграмму. Она пошла в Москву за подписью начальника штаба фронта. На следующий день из Генштаба пришел ответ. Тупиков обвинялся в паникерстве, в необъективной оценке событий. Он все еще сильно переживал по этому поводу. Когда я ознакомил его с новым приказом главкома, Тупиков воспрянул духом:

- Значит, я прав! - И заторопился. - Едем к командующему! Нужно спешить. Если мы будем медлить, кольцо окружения станет таким прочным, что его уже будет не разорвать.

Командование фронта расположилось в роще в нескольких километрах от штаба. Мы отправились туда на машине. В пути генерал Тупиков рассказал мне, почему они не смогли перенести командный пункт фронта в Киев. Вражеские соединения, прорвавшиеся в стыке 5-й и 37-й армий в районе Кобыжча, перехватили дороги. Посланные вперед подразделения полка связи погибли. Пришлось командный пункт вместо Киева перенести сюда, в Пирятин.

Добирались мы очень долго. Дорога была сплошь забита машинами, обозами, передвигавшимися колоннами тыловых частей и учреждений.

У генерала Кирпоноса мы застали Бурмистенко и Рыкова. Я доложил о распоряжении главкома. Кирпонос долго сидел задумавшись.

- Михаил Петрович, - не выдержал Тупиков, - это приказание настолько соответствует обстановке, что нет никакого основания для колебаний. Разрешите заготовить распоряжение войскам?

- Вы привезли письменное распоряжение на отход? - не отвечая ему, спросил меня командующий.

- Нет, маршал приказал передать устно. Кирпонос, насупив густые брови, зашагал по комнате. Потом сказал: [338] - Я ничего не могу предпринять, пока не получу документ. Вопрос слишком серьезный. - И хлопнул ладонью по столу: - Все! На этом закончим.

Наступило молчание. Тупиков хотел что-то сказать, но Кирпонос перебил его:

- Василий Иванович! Подготовьте радиограмму в Ставку. Сообщите о распоряжении главкома в запросите, как поступить нам.

Вечером 17 сентября в Москву была отправлена радиограмма следующего содержания:

"Главком Тимошенко через заместителя начальника штаба фронта передал устное указание: основная задача - вывод армий фронта на реку Псел с разгромом подвижных групп противника в направлениях на Ромны, Лубны. Оставить минимум сил для прикрытия Днепра и Киева.

Письменные директивы главкома совершенно не дают указаний об отходе на реку Псел и разрешают взять из Киевского УР только часть сил. Налицо противоречие. Что выполнять? Считаю, что вывод войск фронта на реку Псел правилен. При этом условии необходимо оставить полностью Киевский укрепленный район, Киев и реку Днепр. Срочно просим Ваших указаний"{12}.

Не без труда передав эту радиограмму, мы с генералом Тупиковым в раздумье склонились над картой, на которой были нанесены последние данные обстановки. Мне, оператору, накопившему уже некоторый опыт, эта карта говорила многое. Войска наши бились внутри овала, вытянутого с севера на юг. Сплошной линии фронта не было. Всюду зияли, как раны на живом теле, огромные бреши, свидетельствовавшие о том, что на тех участках уже некому встать на пути врага. А где еще тянулась красная линия наших войск, что там? Последние боевые донесения гласят: там идут бои не на жизнь, а на смерть.

- Никак не возьму в толк, почему так упорствует Ставка, - проговорил Тупиков. - Хотя... - Он провел карандашом по карте. - Даже нам ведь трудно судить, что творится на том или ином участке. По карте выходит, что стоит там армия с корпусами, дивизиями, можно подумать - [339] сколько сил! А на самом деле от некоторых дивизий почти ничего не осталось, по существу, только номера... Но мы все еще считаем их дивизиями и ставим им соответствующие задачи. А перед начальником Генерального штаба лежит карта огромного - в две тысячи километров - фронта. Обозначены на ней не десятки, как у нас, а сотни дивизий. В Москве еще труднее определить истинные силы на том или ином участке. А может быть, Москва все знает, но какие-то очень важные причины побуждают ее требовать от нашего фронта невозможного...

Да, такие очень важные причины были. Мы тогда лишь догадывались о них, но не представляли их во всем объеме. А причины эти были обусловлены общей военно-политической обстановкой, в которой оказалась наша страна. Она продолжала отражать натиск агрессора в одиночестве. К тому времени гитлеровцы блокировали Ленинград. Их войска приближались к Москве. А в распоряжении нашего высшего командования уже не оставалось сколь-нибудь крупных, готовых к боевым действиям оперативных резервов. Значительную часть войск мы должны были держать на Кавказе - слишком подозрительно вела себя Турция, - на Дальнем Востоке, где японские милитаристы ждали только сигнала, чтобы выступить. Упорная оборона Юго-Западного фронта на рубеже Днепра в этой обстановке несколько облегчала обстановку на остальных стратегических направлениях советско-германского фронта, особенно на московском, приковывая к себе огромные силы немецко-фашистских войск, в том числе и две немецкие танковые группы. Весьма важно было приковать их к Юго-Западному направлению по возможности на больший срок.

Сказывалась и сложная международная политическая атмосфера. Только-только начал налаживаться союз антифашистских держав. Государства, недавно натравлявшие Гитлера на Советский Союз, теперь сами воевали с фашистской Германией и все больше убеждались, что надежным союзником в этой борьбе является только Советская Россия. Но против нее направлена теперь вся мощь фашистской военной машины. Выдержит ли Советский Союз этот страшный удар? В США разгорелся спор: стоит ли помогать Советской России оружием. Определенные круги утверждали, что посылать вооружение и [340] технику не имеет смысла: Россия к зиме рухнет и война закончится победой фашистской Германии.

Желая убедиться, что вооружение, поставляемое России, не попадет в руки фашистам, Рузвельт в августе 1941 года послал на разведку своего ближайшего помощника Г. Гопкинса. Личный представитель президента тщательно ознакомился с обстановкой в стране и на советско-германском фронте. А перед возвращением в Штаты в прощальной беседе с И. В. Сталиным поставил вопрос ребром: где будет проходить линия фронта к зиме 1941/42 года? Ответ на этот вопрос он должен был передать Рузвельту.

Сталин ответил: к концу 1941 года фронт пройдет западнее Ленинграда, Москвы и Киева.

С этим и уехал Гопкинс.

Советское командование, начиная со второй половины августа, предпринимало все меры, чтобы помочь защитникам Киева. Главным из этих шагов было создание нового, Брянского фронта, на который была возложена задача: разгромить войска Гудериана, не дать им повернуть на юг, в тыл Юго-Западному фронту. Ставка не жалела на это резервов. Кое-какие дополнительные силы получил и наш фронт.

Но не прошло и двух недель после отъезда Гопкинса - он, возможно, еще не добрался до Вашингтона, - а командование Юго-Западного фронта вдруг обратилось в Ставку с просьбой разрешить отвести войска с линии Днепра.

Нетрудно представить, какой резонанс в Америке, да и во всем мире, вызвала бы весть о падении Киева и насколько ослабило бы это событие позиции Рузвельта в его споре с теми, кто выступал против оказания политической и материальной помощи Советскому Союзу.

Государственный Комитет Обороны хорошо понимал, что от успешных действий Красной Армии в этот период войны во многом зависело возникновение в будущем антигитлеровской коалиции государств Европы с участием США.

Вот почему Ставка требовала удержать Киев любой ценой. К тому же она считала, что сил у нас еще достаточно, что с такими силами и окружение не столь уж страшно: можно будет разорвать вражеское кольцо. [341] Именно в эти дни Центральный Комитет Коммунистической партии и правительство Украины опубликовали обращение, в котором раскрывалась вся правда о тяжелых испытаниях, выпавших на долю украинского народа, и звучал страстный призыв к беспощадной борьбе с фашистскими захватчиками.

"Германским фашистам, коварно напавшим на нашу страну, удалось временно захватить некоторые районы нашей родной Украины, - говорилось в этом документе.- Стоном стонет теперь земля, куда ступила нога фашистских извергов. Кровавую тризну справляют гитлеровские людоеды. Не проходит дня, чтобы в том или ином месте, захваченном фашистами, не совершались бы преступления, изуверства, перед которыми бледнеют все ужасы, какие знало человечество.

...Фашистское командование в захваченных селах и городах распространяет объявления населению, в которых под страхом смерти, под угрозой жестокой расправы фашистские изверги хотят вас заставить выполнять свои распоряжения. Вас хотят, товарищи, заставить вашими руками ковать цепи кровавого рабства для самих себя и для ваших детей.

Не для того наш великий советский парод боролся за свою свободу, чтобы теперь стать рабом фашистских варваров.

Каждый украинец, каждый гражданин нашей страны предпочитает лучше умереть, чем попасть в позорную неволю.

Товарищи! Не выполняйте ни одного распоряжения фашистского командования.

...Саботаж, срыв всех и всяких работ - священный долг каждого сына и дочери нашего народа. Не подчиняйтесь фашистской всеобщей повинности! Всеми силами, всеми средствами уничтожайте имущество, оружие, снаряжение и боеприпасы германской армии! Помните, что без связи фашистские банды не могут воевать. Разрушайте сооружения и средства связи, телефонные и телеграфные провода, телефонные, телеграфные аппараты и радиостанции! Взрывайте мосты и дороги. Не доставляйте фашистам никаких материалов, не выполняйте распоряжений о ремонте дорог. Разрушайте железнодорожные линии.

Крестьяне и крестьянки! Фашистские разбойники хотят силой заставить вас обмолотить урожай и вывезти [342] весь хлеб в Германию. Не подчиняйтесь фашистским распоряжениям. Намолотите себе ровно столько хлеба, сколько необходимо для прокормления вашей семьи. Не давайте врагу ни хлеба, ни мяса. Голодной смертью пусть издыхают фашистские грабители, осмелившиеся ступить на нашу землю.

...Весь украинский народ, все народы Советского Союза поднялись на борьбу с фашизмом. Рука об руку с Красной Армией борются против гитлеровских людоедов тысячи красных партизан - рабочих и крестьян. Помогайте партизанам всем, чем только можете. Идите в партизаны, беспощадно уничтожайте фашистов.

Красная Армия обрушивает на голову врага все более и более мощные удары. Провалились уже планы фашистов - молниеносно победить наш великий Советский Союз. Лучшие свои дивизии фашисты похоронили на наших полях. Десятки сроков назначал Гитлер для взятия Москвы, Ленинграда и Киева, но и по сей день над всеми этими городами реет Красное знамя советского народа.

Близится час победы над гитлеровскими бандитами. Так крепче удары по врагу!

...Никто не должен стоять в стороне. Пусть каждый делает то, что в его силах и возможностях. Пусть каждый помогает ковать победу над фашизмом.

Дело наше правое, победа будет за нами, враг будет разбит. Смерть кровавым гитлеровским собакам! Да здравствует свободная Советская Украина!"

Героический украинский народ горячо откликнулся на страстный призыв Коммунистической партии. С еще большей яростью обрушил он на оккупантов дубину партизанской войны. Поистине земля загоралась у них под ногами. К тому времени в тылу врага действовало уже 583 партизанских отряда и свыше 1700 диверсионных и истребительных групп. Все новые и новые тысячи народных мстителей включались в священную борьбу с врагом. Во главе этих героев шли лучшие сыны партии.

Но враг был еще очень силен. На нашем Юго-Западном фронте все преимущества были на его стороне. Мы с начальником штаба фронта снова и снова склонялись над картой, прикидывали наши возможности и приходили к выводу: если в ближайшее время не поступит приказ на отход, войска окажутся в безнадежном положении.

Наконец в ночь на 18 сентября Москва откликнулась [343] на нашу радиограмму. Начальник Генерального штаба лаконично сообщил: Ставка разрешает оставить Киевский укрепрайон и переправить войска 37-й армии на левый берег Днепра.

О выводе главных сил фронта на тыловой рубеж опять ни слова. Но здесь сама логика событий подсказывала решение. Уж если оставлять Киев и его укрепленный район с мощными оборонительными сооружениями, то нечего надеяться, что войска удержатся на необорудованных рубежах восточное города. Даже Бурмистенко, который до этого и мысли не допускал о том, чтобы оставить Киев, сказал на совещании у командующего:

- Думаю, что в этой обстановке нам ничего не остается, как выполнить распоряжение главкома.

После приказа об эвакуации Киева командованию фронта оставалось заботиться лишь о том, чтобы спасти от разгрома как можно больше сил, оказавшихся внутри вражеского кольца. На этот раз генерал Кирпонос не колебался. Он сразу попросил карту с последними данными о положении войск. На ней было много "белых пятен" - за последние двое суток мы со многих участков не имели донесений. На лежавшей перед Кирпоносом карте значилось, что 40-я армия сражается где-то между Путивлем и Ромнами, оба ее фланга открыты и обтекаются противником. 21-я армия отбивает атаки войск противника в районе Прилук. Между этими армиями 80-километровая брешь, которую заполнили войска Гудериана. Слева от 21-й армии, в 25-35 километрах северо-западное Пирятина, пока еще держатся до предела ослабленные войска 5-й армии. 37-я армия прочно удерживает Киев. Между нею и остальными войсками фронта - крупные силы 6-й немецкой армии, главная группировка которых сосредоточилась в районе Яготина. 26-я армия на своем левом фланге в междуречье Днепра и Сулы отбивает атаки соединений 17-й немецкой полевой армии и 1-й танковой группы Клейста, прикрывшись небольшими силами со стороны Лубны. Противник развивает наступление как с запада, так и с востока. Район Пирятина, где находился штаб фронта, прикрывался лишь частями 289-й стрелковой дивизии.

Все это в конечном счете означало, что отход наших армий на оборонительный рубеж по реке Псел осуществить крайне трудно. Но другого выхода не было. [344] Никогда еще не приходилось генералу Кирпоносу решать оперативную задачу в столь тяжелой обстановке. Однако, принимая решение на прорыв, командующий и все мы, в штабе фронта, полагались на испытанную в боях стойкость, бесстрашие наших бойцов и командиров.

Посоветовавшись с Тупиковым, Бурмистенко и Рыковым, командующий приказал поставить армиям следующие задачи: 21-й - к утру 18 сентября сосредоточиться на рубеже Брагинцы, Гнединцы (юго-восточнее Прилук) и главными силами нанести удар на Ромны, навстречу 2-му кавалерийскому корпусу; 5-й - частью сил прикрыть отход 21-й армии с запада, а остальными нанести удар на Лохвицу; 26-й, - создав ударный кулак из двух дивизий, наступать на Лубны; 37-й - вывести войска из Киевского укрепрайона на левый берег Днепра, создать из них ударную группу и прорываться на Пнрятин и далее на восток, составляя арьергард сил фронта; 40-й и 38-й - ударить с востока навстречу главным силам фронта в направлениях на Ромны и Лубны.

Генерал Тупиков набросал на карте план отхода войск и приказал мне внести необходимые изменения в заранее подготовленные штабом боевые распоряжения армиям. Но передать эти документы адресатам было уже нелегко. С большими трудностями мы довели их только до командующих 5, 26 и 40-й армиями. Со штабами 21-й и 37-й армий связи не было даже по радио. Мы послали в Киев двух старших офицеров на автомашинах. Они не смогли пробраться в город и, видимо, погибли в пути. Лишь несколько позднее нам удалось через штаб главкома известить 37-ю армию о необходимости пробиваться на восток.

В 21-ю армию был направлен мой заместитель полковник Захватаев, который должен был вручить приказ генерал-лейтенанту В. И. Кузнецову и отходить вместе с его штабом.

К нашему счастью, почти вся авиация фронта и основная часть фронтового тыла своевременно были перебазированы за реку Псел, и мы в эту трудную пору не отвлекались организацией их выхода из окружения.

Итак, в ночь на 18 сентября почти все армии знали о порядке отхода. Конечно, принятое решение было далеко не идеальным. Ведь его пришлось принимать в столь сложной и далеко не ясной обстановке. [345]

Они не сложили оружия

Полковник Захватаев потом рассказал мне, что он довольно быстро разыскал штаб 21-й армии и лично передал приказ командования фронта генерал-лейтенанту В.И. Кузнецову. Командующий армией без промедления поставил задачи своим корпусам. Переправившись через реку Удай севернее Пирятина, они должны были пробиваться на восток, держа направление между Ромнами и Лохвицей. Кузнецов вместе со штабом армии решил следовать в конном строю вслед за 66-м стрелковым корпусом.

Рано утром 18 сентября колонна управления армии во главе с генералами Кузнецовым, Горловым и дивизионным комиссаром Колониным под прикрытием стрелковых подразделений преодолела ожесточенное сопротивление мотопехоты одной из танковых дивизий Гудериана и, форсировав реку, устремилась на Озеряны. Днем в районе Белоцерковцев, у глубоких балок, враг снова преградил путь, поэтому пришлось организовать круговую оборону. С наступлением темноты командующий армией повел подразделения на прорыв. Осветительные ракеты превратила ночь в день. Враг открыл ураганный огонь из пулеметов, минометов и орудий, но и на этот раз удалось прорваться.

Захватаев в этом бою был сброшен взрывом мины с коня. Придя в сознание, увидел, что лежит среди трупов людей и лошадей. Слышно было, как по полю двигались немецкие солдаты. Изредка раздавались автоматные очереди и людские вскрики: фашисты добивали раненых. Захватаева приняли за мертвого, и это спасло его. Когда гитлеровцы ушли, Захватаев, собрав остаток сил, заковылял на восток. Вскоре он встретил командира зенитного дивизиона старшего лейтенанта Чаева и одного красноармейца из эскадрона охраны штаба армии. После долгих мытарств они пробились к своим.

Генерал-лейтенант Кузнецов, преодолев все препятствия, все же вывел группу своих войск из вражеского кольца. Этому способствовал удар 2-го кавкорпуса генерала П. А. Белова, усиленного танковыми бригадами резерва Ставки. Кавалеристы и танкисты стремительно атаковали Ромны, где находился штаб Гудериана. Гудериан вспоминает, что он с верхнего этажа самого высокого [346] здания города своими глазами видел атакующих - они были от него всего в 800 метрах. Нервы у фашистского генерала не выдержали, и он вместе со штабом бежал в Конотоп.

Значительно труднее сложились условия для выхода из окружения сильно истощенных войск 5-й армии. Генералу Потапову не удалось организовать общий отход войск армии в направлении Лохвицы: слишком сильно наседал противник. Части 15-го стрелкового корпуса были оттеснены на юг и вынуждены были во главе с генералом К. С. Москаленко пробиваться самостоятельно. Части 31-го стрелкового корпуса генерала Н. В. Калинина попытались расчистить дорогу Военному совету и штабу, но на реке Удай не смогли преодолеть сильную оборону 4-й немецкой танковой дивизии. Управление армии вынуждено было присоединиться к находившемуся в этом районе второму эшелону штаба фронта и повернуть вместе с ним на юг, на Пирятин.

Командующий 26-й армией генерал-лейтенант Ф. Я. Костенко, получив во второй половине ночи на 18 сентября приказ на выход из окружения, пригласил к себе членов Военного совета Д. Е. Колесникова и В. С. Бутырина (бывшего секретаря Николаевского обкома КП(б)У), начальника штаба полковника И. С. Варенникова, начальника артиллерии полковника П. С. Семенова, начальника политотдела полкового комиссара И. В. Заковоротнего и начальника особого отдела П. В. Ватиса. После короткого обсуждения создавшегося положения Костенко принял решение: отвести войска под прикрытием арьергардов на реку Оржица и с этого рубежа организовать прорыв в направлении на Лубны, навстречу наступавшим с востока 5-му кавкорпусу генерала Камкова и танковым бригадам 38-й армии. Отдав приказ дивизиям, командарм со своим штабом двинулся в город Оржицу, куда стягивались все войска. Маленький украинский городок до предела был забит машинами, обозами. Приказав небольшому отряду И. И. Алексеева прикрыть город, командующий приступил к созданию ударной группировки. Без средств связи это было трудным делом. К тому же надо было постоянно заботиться об открытых флангах армии, на которые с севера давили войска Гудериана, а с юга - части 17-й немецкой армии.

21 сентября Костенко предпринял первую попытку [347] прорвать фронт 1-й танковой группы Клейста. После небольшой артподготовки дивизии начали форсировать реку Оржица. Враг оказал ожесточенное сопротивление. Туда, где передовым подразделениям удавалось уцепиться за левый берег, фашистское командование бросало свои танковые части. Наши бойцы встречали вражеские танки огнем артиллерии, бутылками с горючей жидкостью и гранатами. Люди снова и снова поднимались в атаку.

Впоследствии один из активных участников этих боев рассказывал, что батальоны 69-го стрелкового полка 97-й стрелковой дивизии (раньше она входила в состав 38-й армии) несколько раз бросались на вражеские позиции, но под ураганным огнем закопанных в землю фашистских танков вынуждены были отступать. Такие же жаркие схватки происходили на всех участках.

В безуспешных попытках форсировать реку дивизии израсходовали почти все боеприпасы. Генерал Костенко, не имея связи со штабом фронта, сумел связаться со Ставкой и послал маршалу Шапошникову радиограмму:

"Продолжаю вести бои в окружении на реке Оржица. Все попытки форсировать реку отбиты. Боеприпасов нет. Помогите авиацией".

Маршал Шапошников распорядился сбросить в район действий армии Костенко боеприпасы с воздуха. Видя, что армии не пробиться на Лубны, Шапошников 22 сентября сообщил командарму, что Кирпонос, Потапов и Кузнецов продвигаются навстречу кавкорпусу Белова в направлении на Лохвицу, и потребовал, чтобы он тоже повернул на северо-восток и пробивался вслед за ними.

22 сентября в 9 часов вечера Костенко решил еще раз попытаться форсировать реку. Но не успел: заместитель начальника оперативного отдела армии майор А. К. Блажей доложил, что немцы ворвались на восточную окраину Оржицы и подожгли ее. Дальнейшее выжидание было смерти подобно. Костенко вызвал к себе комбрига А. Б. Борисова, чья кавалерийская группа оказалась поблизости и теперь вошла в состав 26-й армии.

Борисов получил приказ ударить по прорвавшемуся противнику. Бой уже приближался к штабу армии, когда конники Борисова атаковали фашистов.

Взяв автомат и распихав по карманам гранаты, Костенко сказал офицерам своего штаба:

- Ну пошли, товарищи! [348]

Вслед за конниками они пробились к дамбе, по которой перешли на противоположный берег. Здесь их поджидали кони, предусмотрительно выделенные комбригом Борисовым. Штаб Костенко, являвшийся раньше штабом кавалерийской группы, состоял в основном из опытных конников. Очутившись на конях, они сразу приободрились. Всадник на хорошем коне - это сила! Вместе с конниками Борисова и другими частями штаб армии с непрерывными боями пробивался вперед. Пришлось форсировать несколько рек. На восточном берегу Сулы ночью наскочили на огневые позиции немецких минометных батарей, прикрытых подразделениями пехоты. Завязался бой. Дважды советские конники безуспешно бросались в атаку. Пошли в третий раз. Пробились!

В начале октября командующий 26-й армией с остатками своих войск вышел из вражеского кольца в полосе боевых действий 5-го кавалерийского корпуса. Долгое время после этого отставшие бойцы и командиры армии продолжали небольшими группами, а то и в одиночку просачиваться через линию фронта. Благополучно вышли из окружения член Военного совета армии бригадный комиссар Д. Е. Колесников, начальник политотдела полковой комиссар И. В. Заковоротний и многие другие командиры и политработники. Некоторые из солдат и офицеров, прежде чем оказаться среди своих, отшагали по тылам врага несколько сот километров. Одна такая группа во главе с политруком Михаилом Трофимовичем Тараном преодолела в общей сложности 600 километров и вышла к своим с оружием, документами и орденами. В составе группы была женщина - военный фельдшер из 169-го стрелкового полка Антонина Афанасьевна Матвиенко. Она наравне с мужчинами стойко вынесла все тяготы похода. Ее мучили приступы малярии, гноились раны на ногах, но она продолжала упорно шагать на восток, отказываясь от предложений жалостливых колхозниц остаться у них и подлечиться. когда она теряла сознание, спутники, сами еле державшиеся на ногах, бережно несли ее.

Трудные испытания пережили бойцы и командиры 37-й армии, непосредственно оборонявшей Киев. Изучение документов тех дней, беседы с участниками помогли мне [349] в основных чертах проследить, что происходило в этой армии, оказавшейся после получения приказа об оставлении Киева в самом тяжелом положении.

В начале второй декады сентября правофланговые соединения 37-й армии, обтекаемые противником с северо-востока, дрались за каждый километр земли к северу от местечка Семиполки и к югу от тихого украинского городка Остер. В бою за Козелец 41-я стрелковая дивизия дважды выбивала фашистские части из города. Когда противник ворвался туда в третий раз, командир дивизии, уже известный читателю по боям на границе Георгий Николаевич Микушев возглавил очередную контратаку. Он погиб. Части подверглись новому удару противника и, возможно, не устояли бы, если на помощь не подоспела бы из Киева дивизия полковника С. К. Потехина. Настойчивыми контратаками обоих соединений враг был задержан на двое суток.

Но 16 сентября линия фронта снова заколебалась. Ударная группировка 6-й немецкой полевой армии стремилась прорваться к Киеву с северо-востока и захватить переправы через Днепр. Руководство городского штаба обороны попросило командующего 37-й армией усилить войска, прикрывавшие это важнейшее направление, но тот заявил, что у него нет для этого резервов. Положение спасла инициатива руководителей штаба обороны. Они направили сюда часть сил 4-й дивизии НКВД, отряд ополченцев завода "Арсенал" и 300 моряков Днепровского отряда Пинской флотилии с задачей создать оборонительный рубеж на подступах к киевским мостам. Теснимые противником правофланговые соединения 37-й армии и подоспевшие им на помощь силы городского комитета обороны 16 сентября закрепились на этом рубеже и остановили противника.

Геройски дрались в тот день подразделения 227-го полка дивизии НКВД под командованием майора Вагина. Стремительной контратакой они не только отбросили полк противника, но и захватили его знамя.

Гитлеровцы обрушили на наши части массированные удары артиллерии и авиации, бросали в наступление пехоту и танки. Несколько раз они по всему фронту ходили в психические атаки - шли во весь рост, оглушая окрестность пьяным ревом. Наши бойцы подпускали их [350] к самым траншеям и пускали в ход штыки. Рукопашной схватки фашисты не выдерживали. Уцелевшие головорезы откатывались.

На участке одного из наших полков гитлеровцы продвинулись до огневых позиций артиллерии. Их расстреляли в упор картечью. На другом участке фашисты вышли к противотанковому рву. Пулеметчик младший сержант Ефимочкин вытащил свой пулемет из полуразбитого дзота и, установив его на бруствер рва, ударил кинжальным огнем. Он не прекратил стрельбы даже тогда, когда по нему открыла огонь вражеская минометная батарея. Отличились в этом бою политрук роты Слесарев, комсомольцы младший сержант Аристархов, рядовые Боканов, Зверев, Князев и многие другие.

Раненые не покидали поля боя до тех пор, пока фашисты не были отброшены. Лейтенант Силин в рукопашной схватке был дважды ранен, но не оставил роту. Лишь после того, как очередная вражеская атака была отбита, командира почти насильно доставили в медпункт.

Оборонявшиеся испытывали острый недостаток в противотанковой артиллерии и в бронебойных снарядах. В бою у Красиловки бойцы и командиры 3-й роты 227-го полка ценою жизни задержали вражеские бронированные машины.

Так сражались советские солдаты. Защитникам Киева и в голову не приходило, что им придется оставить город. Выражая их настроение, "Правда Украины" 17 сентября, когда немецкие войска находились уже далеко восточное Киева, писала: "Киев был и будет советским!"

Даже в такой тяжелой обстановке столица Украины продолжала жить привычной жизнью фронтового города. Не было ни малейших признаков паники. Работали предприятия, не подвергшиеся эвакуации. Люди трудились под лозунгом "Все для фронта!".

Приказ об оставлении Киева был получен 18 сентября по радио. Командованию армии было указано общее направление отхода войск армии и сообщены крайне лаконичные данные о действиях ее соседей. Этот приказ в то время выполнить было еще труднее, чем оборонять город. Предстояло пройти сотни километров по занятой врагом территории. К тому же отход проводился в спешке, командарм допустил немало ошибок. Например, было решено вести армию вдоль основных шоссейной и железнодорожной [351] магистралей, идущих от Киева на Пирятин. Командование группы армий "Юг" именно на это и рассчитывало и постаралось заранее перерезать эти дороги на участке Яготин, станция Березань. К сожалению, штаб армии не знал, что здесь находится крупная вражеская группировка.

Первыми должны были начать отход стрелковые дивизии, оборонявшиеся на правом берегу Днепра, в Киевском укрепленном районе. Последними позиции покидали пулеметные батальоны постоянного гарнизона. После того как войска, оборонявшиеся в Киевском укрепрайоне, пройдут через Борисполь, за ними должны сняться части, сражавшиеся на подступах к мостам через Днепр.

Арьергард составили 87-я стрелковая дивизия полковника Н. И. Васильева и 4-я дивизия НКВД полковника Ф. М. Мажирина.

В ночь на 19 сентября войска тронулись в путь. Первый вражеский заслон в районе Борисполя был опрокинут. Колонны потянулись на восток.

А офицеры штаба и политотдела укрепрайона в это время обходили доты. За каждым был закреплен определенный участок. Скрытно выводились гарнизоны огневых точек. Когда на позициях не оставалось ни одного человека, раздавались взрывы: саперы уничтожали оборонительные сооружения.

Бойцы и командиры шли по улицам Киева, потупив головы и невольно сдерживая шаг. Горько было оставлять город, за который, не щадя жизни, сражались больше двух месяцев.

Защитников Киева не в чем было упрекнуть. Они выполнили свой долг. Киев оставался непокоренным. Враг так и не смог взять его в открытом бою. Только в силу неблагоприятно сложившейся для войск Юго-Западного фронта обстановки по приказу Ставки наши воины покидали дорогой им город и твердо знали, что обязательно вернутся. Киев был и будет советским!

Ответственность за взрыв днепровских мостов была возложена на командира 4-й дивизии НКВД Ф. М. Мажирина, который, по выражению Наркома внутренних дел УССР В. И. Сергиенко, назначался "последним комендантом Киева".

19 сентября было пасмурно. Над Киевом поднимались облака дыма. Командиры и политработники вместе с представителями [352] городских организаций объезжали магазины и склады. Широко раскрывались их двери, чтобы население смогло сделать необходимые для жизни запасы.

Немцы заметили отход наших войск лишь часов в 11 утра. Они подвергли зверскому обстрелу юго-западные окраины города и только после этого двинулись вперед. Части армейского арьергарда с трудом сдерживали напор противника. Вражеская артиллерия яростно обстреливала мосты. Наши части, прикрывавшие переправы, несли потери, по продолжали мужественно выполнять свой долг, пропуская отходившие войска.

Одним из самых ответственных мероприятий по организации эвакуации Киева являлось обеспечение своевременного взрыва мостов через Днепр. Саперы 37-й армии при непосредственном участии командования 4-й дивизии НКВД закончили подготовку мостов к взрыву еще в первых числах сентября.

Во второй половине дня, когда на правом берегу показались передовые части противника, был дан сигнал. Генерал Мажирин рассказывал, как он со своего наблюдательного пункта увидел столб огня и дыма над железнодорожным мостом имени Г. И. Петровского. Центральные фермы рухнули в воду. Взлетел на воздух и мост имени Е. Бош. Наводницкий деревянный мост был центральным, и основная масса арьергардных частей выходила на него. Военный инженер 3 ранга А. А. Финкельштейн, отвечавший за уничтожение этой переправы, выжидал до последнего момента, стараясь пропустить последнюю группу отставших солдат. Лишь когда вражеские мотоциклисты вырвались на берег и открыли ураганный пулеметный огонь, инженер подал сигнал. Щедро политое смолой и бензином дерево вспыхнуло. Бойцы, охранявшие мост на правом берегу, отходили по уже горевшему настилу. Вслед за ними кинулись фашистские автоматчики. Саперы, дождавшись, когда наши бойцы ступили на землю, взорвали толовые шашки, привязанные к сваям, и пылающий мост обрушился в Днепр, под своими обломками похоронив вражеских солдат. Почти в этот же миг раздался взрыв на самом южном, Дарницком мосту. Разъяренные фашисты попытались с ходу форсировать реку. Меткий пулеметный огонь с левого берега отбросил их. [353] Мажирин связался с командиром 87-й стрелковой дивизии, чтобы согласовать дальнейшие действия. Частям арьергарда было приказано держаться до наступления темноты, а затем отходить в общем направлении на Борисполь.

Ранним утром 20 сентября оба соединения вышли на восточную опушку Дарницкого леса. Выглянувшее из-за горизонта солнце пробилось сквозь туманную дымку и озарило темневший вдали город. Это Борисполь. По дороге к нему все еще двигался нескончаемый поток машин, подвод, беженцев с тачками, с котомками. Мажирин выслал в Борисполь небольшой отряд во главе с майором Дедовым, у которого для связи имелась радиостанция. Ему было приказано разыскать за Борисполем штаб армии и уточнить направление дальнейшего следования. Примерно через полчаса Дедов сообщил, что в город ворвались вражеские танки и он вступил с ними в бой. Итак, путь через Борисполь оказался отрезанным.

Выяснилось, что главные силы 37-й армии рассечены в районе Барышевки на две части. Большая часть сил остановлена яготинской группировкой противника на реке Супой, а остальные соединения - западнее Барышевки, на реке Трубеж. Наши войска атакуют врага. Но у гитлеровцев на восточных берегах обеих рек зарыты танки. Прорвать такую оборону без достаточного количества артиллерии нелегко. Снова и снова наши войска бросались в атаки. С тяжелыми боями одной из групп войск 37-й армии удалось в ночь на 22 сентября форсировать реку Трубеж и разорвать вражеское кольцо. Эту решительную атаку возглавил заместитель Наркома внутренних дел УССР Т. А. Строкач. Он с несколькими генералами и офицерами в решительную минуту пошел в передовых цепях. Смертью героев пали полковники Соколов, Косарев и многие другие командиры. Но задача была выполнена, вражеский заслон смят. Большая часть этой группы войск вышла к своим. Командир 56-го полка из 4-й дивизии НКВД подполковник Мазуренко со своими бойцами присоединился к партизанам Ковпака.

А главные силы армии, окруженные в районе станции Березань и лесов к югу от нее, продолжали тяжелые бои. Командование взял на себя начальник штаба армии генерал К. Л. Добросердов. Фашисты предлагали окруженным [354] сложить оружие. Наши бойцы и командиры отвечали новыми атаками.

Объединив наиболее боеспособные части, полковник М. Ф. Орлов, майор В. С. Блажиевский и другие командиры в ночь на 23 сентября внезапным ударом прорвали кольцо и устремились не на восток, как ожидал противник, а на юг. Удалось пробиться и еще нескольким группам. Однако значительной части наших сил, израсходовавших в упорных атаках почти все боеприпасы, пришлось укрыться в глубине лесов. Несколько раз гитлеровцы пытались сюда сунуться, но с большими потерями отбрасывались назад.

К концу сентября на карте немецкого генерального штаба перестали обозначать район окружения главных сил 37-й армии: по-видимому, считали, что там все вымерли от голода. Большая часть войск, блокировавших лес, была брошена в наступление на восток. Окруженные воспользовались резким ослаблением вражесного кольца и начали отдельными группами пробиваться кто на восток, через линию фронта, а кто в окрестные леса, став впоследствии ядром многочисленных партизанских отрядов.

Упорно пробивал себе дорогу арьергард армии, отрезанный от ее главных сил в районе Борисполя. 24 сентября обе дивизии вышли в район Рогозова. Завязался бой с засевшими там гитлеровцами. Первые атаки не принесли успеха. Солнце уже скрылось за горизонтом, когда разведка установила, что из Переяслава подходят новые крупные силы противника. Наши части оказались между двух огней. Спешно перешли к обороне, окопались и организовали систему огня. Бой разгорелся ночью. Гитлеровцы бросили в атаку свою пехоту при поддержке танков. Сберегая патроны, красноармейцы не открывали огня. Лишь редкие выстрелы пушек звучали с их позиций. Каждый снаряд был на счету, и артиллеристы били лишь наверняка. Ни один снаряд не пропал даром. Загоревшиеся фашистские танки осветили окрестность. Когда гитлеровцы приблизились к окопам, поднялся комиссар 4-й дивизии НКВД Коновалов и с возгласом "За Родину!" бросился вперед. Рядом с ним был политрук Лелюк. Словно электрический ток пробежал по окопам. В едином порыве ринулись, обгоняя комиссара, бойцы и командиры. Натиск был яростным. Фашисты побежали. [355] Противник рассчитывал, что наши части будут прорываться в восточном направлении. Но командование армейского арьергарда по предложению полковника Мажирина решило скрытно отвести войска на запад, в приднепровские леса, чтобы привести их в порядок и подготовиться к новым тяжелым боям.

На рассвете 25 сентября передовые частя арьергарда вошли в село Старое. Разведчики доложили командиру полка майору Вагину, что по дороге из Переяслава движется колонна гитлеровцев. Майор быстро организовал засаду. Когда беспечно маршировавшие фашисты втянулись на лесную дорогу, по ним со всех сторон ударили орудия и пулеметы. Поднялась невообразимая паника. Выскочившие из-за кустов бойцы довершили разгром. Они захватили десятки автомашин с личным имуществом. В числе трофеев оказалось и знамя разгромленного немецкого полка.

Ожесточенные схватки происходили повсюду, где враг пытался преградить путь советским войскам.

К вечеру все части армейского арьергарда достигли приднепровских лесов. Начались сплошные пески. Машины буксовали, расходуя остатки горючего. На сахарном заводе забрали лошадей и повозки, разместили на них раненых, боеприпасы и продовольствие. Несколько машин оставили для транспортировки орудий и минометов, остальные пришлось уничтожить. Разведка обнаружила спешно сооруженный фашистами лагерь для военнопленных . Стремительной атакой передовые подразделения уничтожили охрану и освободили красноармейцев. Уже в сумерках вышли к большому болоту. Посреди него зеленел заросший лесом остров. Саперы проложили гать. Части переправились на остров и заняли круговую оборону. Численность гарнизона "крепости на болоте" непрерывно росла. Сюда стекались саперы, подрывавшие днепровские мосты, подразделения Киевского укрепленного райова, отходившие последними, моряки речной флотилии, железнодорожники Киевского узла.

Фашисты несколько раз штурмовали остров, но взять его не могли. Наступил октябрь. Бойцы, одетые по-летнему, начали страдать от холода. Иссякали боеприпасы. А разведка установила, что гитлеровцы готовят новое наступление. Было решено опередить противника. В ночь [356] на 5 октября части переправились с острова, развернулись в цепи. Шли молча. Артиллеристы вручную катили орудия. Жаркий бой разгорелся у села Девички. Противник встретил атакующих шквалом артиллерийского и пулеметного огня. Но ничто не могло остановить наших бойцов. Они шли, стремясь быстрее сблизиться с врагом. Артиллеристы, следовавшие в передовых цепях, расчетливо били по огневым точкам.

Повсюду завязались рукопашные схватки. Кольцо вражеских войск было разорвано. Дальше решили двигаться небольшими отрядами, стараясь не ввязываться в бои, так как снаряды и патроны были на исходе. Путь был долгий и тяжкий. Многие погибли. Но большая часть бойцов и командиров пробились сквозь все преграды.

Военный совет и штаб фронта тронулись в путь в ночь на 18 сентября. Было решено пробиваться через Лохвицу. Для большей маневренности управление фронта разделялось на два эшелона. Автор этих строк следовал в первом эшелоне, в который входили Военный совет, основная часть штаба, политуправление, начальники родов войск и служб. Из деревни Верхояровка взяли курс на Пирятин, где был мост через реку Удай. Во второй половине ночи подошли к реке. Вражеская авиация бомбила переправу, потребовалось много труда, чтобы поддержать порядок. Преодолев реку, колонна штаба под прикрытием частей 289-й стрелковой дивизии полковника Д. Ф. Макшанова миновала Пирятин и направилась к населенному пункту Чернуха, но перед рассветом была атакована немецкими танками с севера и отсечена от стрелковых подразделений. Пришлось менять направление. Свернули на проселочную дорогу, пролегавшую вдоль левого берега реки Удай. Двигались под бомбежками и артиллерийским обстрелом. Фашисты неоднократно пытались сбросить нас в реку, но все их атаки были отбиты. Здесь мы потеряли много машин: часть была разбита снарядами и бомбами, часть мы сами вывели из строя, чтобы сделать колонну более компактной и боеспособной.

Утром 19 сентября добрались до села Городищи, расположенного при слиянии рек Удай и Многа. Командующий фронтом приказал сделать остановку, чтобы привести колонну в порядок, выяснить обстановку и наметить дальнейший [357] план действий. В этом селе к нам присоединилась колонна штаба 5-й армии. Она следовала под прикрытием остатков 31-го стрелкового корпуса генерала Калинина.

В Городищах подсчитали свои силы. Оказалось около трех тысяч человек, шесть бронемашин полка охраны и несколько пулеметных зенитных установок. Вражеская авиация не оставляла нас в покое. К счастью, потери были незначительны. Больше всего нас огорчила гибель радиостанции - она была разбита взрывом бомбы. Порвалась последняя ниточка, связывавшая нас с армиями и штабом главкома.

В одной из хат Кирпонос собрал руководящий состав, оказавшийся в Городище. Генерал Тупиков доложил обстановку. Враг обступает со всех сторон. По южному берегу реки Удай, у устья которой мы находимся, немцы укрепляют оборону фронтом на север; восточный берег реки Многа занимают танковые и моторизованные части Гудериана; к северу и северо-западу от нас все крупные населенные пункты тоже захвачены противником.

После этой неутешительной информации воцарилось молчание. Его прервал генерал Кирпонос:

- Ясно одно: нужно прорываться. Остается уточнить, в каком направлении.

Сейчас не помню, кто предложил вечером форсировать реку Многа у Городищ и за ночь выйти к Лохвице. Против этого решительно выступил генерал Тупиков:

- Этого-то и ждут от нас немцы. Они наверняка приготовили засаду у моста. По моему мнению, нам надо подняться выше по течению и форсировать реку у Чернух, в двенадцати километрах к северо-западу отсюда.

Его поддержал генерал Потапов:

- Мы уже убедились, что немцы не оставляют без внимания ни одного моста через реки. Прорыв у Чернух выгоден тем, что он окажется внезапным для противника. К тому же там имеются броды, поэтому и мост не понадобится захватывать.

Остановились на этом предложении. Решено было создать три боевые группы: головную, которая должна была расчищать дорогу колонне штаба фронта, и две на флангах. Головной группой должен был командовать генерал М. И. Потапов. Мне приказали взять под свою команду [358] роту НКВД с задачей прикрывать всю нашу колонну от противника с тыла.

...Построил свое войско. Сто пятьдесят молодцов - залюбуешься: бравые, подтянутые. Мне, пожалуй, повезло больше всех - в моем распоряжении был настоящий боеспособный отряд. Я взял с собой и большинство офицеров нашего оперативного отдела - образовал отделение управления.

Молча обошел шеренги, вглядываясь в лица красноармейцев и командиров. Устали люди, отдохнуть бы им хоть немного. Но времени нет. Объясняю задачу. Предупреждаю, что будет трудно.

- Но я верю, что каждый из вас не посрамит чести советского бойца.

Когда я умолк, стоявший напротив меня молоденький красноармеец с головой, обмотанной почерневшими бинтами, проговорил:

- Не беспокойтесь, товарищ генерал, мы не подведем.

Над рядами пронесся одобрительный гул. В это время подбежал адъютант генерала Кирпоноса: меня вызывал командующий.

Приказав отряду разойтись и готовиться к предстоящему бою, я поспешил в центр села. Кирпонос, Бурмистенко, Рыков и Тупиков стояли в кругу генералов и офицеров. Бурмистенко негромко, спокойно что-то говорил товарищам. Трудно было поверить, что беседа происходит буквально под прицелом противника. В этом непоказном самообладании и уверенности был весь Бурмистенко, славный сын украинского народа. Подойдя поближе, я услышал его слова:

- Главное, товарищи, сохраняйте выдержку. Нет таких трудностей и опасностей, какие не смогли бы преодолеть наши люди. Коммунисты обязаны показать пример в выполнении воинского долга.

Я доложил командующему, что прибыл по его вызову.

- Товарищ Баграмян, - проговорил он с несвойственной ему поспешностью. - Из Мелехи выступил крупный отряд фашистских мотоциклистов. Форсировав реку Многа, он сбил наши подразделения, занимавшие вот те высоты, - командующий показал на резко выделявшуюся в километре к востоку холмистую гряду, - и вот-вот может прорваться сюда. Немедленно разверните свой отряд [359] и атакуйте противника. Ваша задача: овладеть грядой этих высот, захватить мост через реку и двигаться на Сенчу. Выполняйте!

Что ж, выходит, все изменилось. Будем пробиваться на Сенчу, и в первом эшелоне - мой отряд... Вспомнилось вчерашнее, когда фашисты оттеснили колонну штаба фронта от следовавших впереди нас частей 289-й стрелковой дивизии. Опасаясь, как бы и сегодня так не получилось, говорю, что, если атака моего отряда увенчается успехом, главным силам лучше держаться поближе к нам. Командующий нетерпеливо махнул рукой;

- Добре, идите, товарищ Баграмян.

Я заметил - никогда еще командующий не выглядел таким усталым, удрученным.

Бегу к своему отряду. Построив людей и разъяснив новую боевую задачу, быстрым шагом вывожу их за околицу. В кустарнике развернулись в цепь. Гитлеровцы, засевшие на холмах, открыли огонь. Но мы продолжали движение. Завидя нас, с земли поднимаются люди. Это бойцы подразделений, вытесненных с холмов противником. Обрадованные, они вливаются в наши цепи. Отряд растет, как снежный ком. Слышу громкий крик:

- Товарищи, с нами генерал! Вперед!

Вот мы и на вершине холма. То, что недоделала пуля, довершают штык и приклад. Гитлеровцев полегло много. Мы захватили 40 пленных, несколько минометов и мотоциклов. Все это отправляем в Городищи, а сами спешим к реке. К счастью, фашисты не успели взорвать мост. Он в наших руках. Темно уже, но кругом пылают стога сена. Это прекрасный ориентир для наших главных сил. Но они что-то медлят. Посылаю воентехника 2 ранга Степанова доложить о результатах боя и о том, что мы следуем, как было приказано, на Сенчу.

Тем временем к нам все прибывает пополнение. Начальник снабжения горючим и смазочными материалами фронта генерал Алексеев и начальник охраны тыла фронта полковник Рогатин привели с собой группу пограничников. По одному, по двое, по трое подходят бойцы в командиры из различных тыловых учреждений. А колонны штаба все нет.

Поздней ночью приблизились к селу Исковцы-Сенчанские (Юсковцы). Несмотря на темноту, быстро сориентировались по дорожным указателям, которые гитлеровцы [360] с немецкой педантичностью успели поставить почти на каждом перекрестке. Остановились, чтобы подтянуть и привести в порядок отряд. Пока Алексеев и я занимались этим, офицеры оперативного отдела обошли хаты. Узнав, что в село нагрянули не немцы, а "червонноармейцы", попрятавшиеся жители высыпали на улицу, наперебой стали потчевать бойцов разной снедью.

Возвратился один из командиров оперативного отдела, посланный для связи со штабом фронта. Он принес неожиданную новость: никто за нами не следует. Ему встретились бойцы, прорвавшиеся сквозь вражеский заслон из Городищ. Они в один голос заявляют, что никого из наших там не осталось, все машины ушли на запад. Ничего не могу понять. Но нам приказано двигаться на Сенчу, и мы пойдем туда. Возможно, штаб фронта следует туда другой дорогой. Миновать Сенчу он не может: там мост через Сулу. На этой каверзной речке с широкой заболоченной поймой мосты только в Сенче и Лохвице. Но соваться в Лохвицу безумие - такой крупный населенный пункт наверняка забит вражескими войсками.

Перед рассветом наш отряд с ходу ворвался в Сенчу в западной части села. Немцев не было. Но стоило приблизиться к мосту, как с того берега ударил ураганный пулеметный и артиллерийско-минометный огонь. Пришлось залечь. Советуюсь с Алексеевым и Рогатиным. Решаем атаковать. Надо захватить переправу и все село и удерживать их до прихода колонны штаба фронта. Огонь не стихает, но бойцы по моей команде поднимаются, вбегают на мост. В это время показались немецкие танки. Стреляя из пушек и пулеметов, они устремились на наш берег. А у нас не было даже бутылок с горючим. Пришлось оставить село. Стало ясно, что нам его не взять. Попытаемся обойти.

Разбиваем отряд на две части. Генерал Алексеев повел свою группу на север, а я - на юг, к небольшому селу Лучка. Обе группы подготовят подручные средства для переправы и до утра будут ждать подхода колонны штаба.

Перед рассветом, потеряв всякую надежду на встречу со штабом фронта, мы переплыли на лодках реку. Местный житель провел нас по путаным и топким тропам через заболоченную пойму. Благополучно пересекли шоссе и укрылись в копнах пшеницы. Послал в разведку молодого [361] разворотливого лейтенанта Дорохова. Он вернулся радостный:

- Товарищ генерал! Здесь поблизости совхоз. Там ни одного немца. Жители приглашают нас.

В совхозном поселке нас плотным кольцом обступили женщины, старики и дети (все мужчины, способные носить оружие, ушли на фронт). Посыпались обычные в те дни вопросы: где же Червонная наша армия? почему германец так далеко забрался на нашу землю?

Я рассказал о тяжелом положении на нашем фронте, о героизме советских бойцов, о том, что мы обязательно вернемся. Женщины начали наперебой приглашать нас "до хаты поисты", совали узелки с различной снедью.

Весь день мы отдыхали в этом гостеприимном поселке. Бойцы успели почистить оружие, помыться, привести в порядок одежду, а кое-кто и побриться. Однако мы ни на минуту не забывали об опасности, выставили круговое охранение.

Повсюду валялись фашистские листовки. Я прочитал некоторые из них. Лживые и нескладные. Одна из них обращена к "господам украинцам" и обещает им, "потомкам вольных казаков", отныне подлинную свободу. Что означает сия свобода, толковалось весьма невразумительно. Вполне определенно говорилось лишь о праве выбора: умереть на виселице или от пули, если "вольные казаки" вздумают не подчиняться немецким властям. И дальше - длинный перечень, чего нельзя и за что одно наказание - смерть.

Собираю командиров. Сообща обдумываем маршрут дальнейшего движения.

На счастье, у меня оказалась при себе мелкомасштабная карта (в одном сантиметре 10 километров) и компас. Решаем двигаться по возможности в стороне от дорог, чтобы уменьшить вероятность встречи с противником. Для каждого отрезка пути определили точный азимут, чтобы легче ориентироваться в ночное время.

Вечером тепло попрощались с жителями поселка и направились к большому селу Комышня, надеясь встретить там передовые части наших войск. Двигались скрытно, минуя населенные пункты. У околицы Комышни остановились. В разведку вызвались отчаянный Дорохов и еще два офицера. Через полчаса послышалась автоматная [362] стрельба, взлетели ракеты. Лейтенант Дорохов, задыхаясь от быстрого бега, доложил:

- В селе немцы! Чуть было не попали к ним в лапы.

Мы не стали терять время, обошли село. Уже светало, когда приблизились к небольшому поселку Мелешки, раскинувшемуся на берегу реки Хорол. Гитлеровцев здесь не было, о чем нам сообщил хозяин крайней хаты. Убедившись, что мы советские командиры, он взялся указать нам брод. Переправились через реку уже засветло. Дальше идти было опасно: кругом открытое поле. Решили провести день в прибрежных зарослях неподалеку от хутора Червонный Кут. Заняли круговую оборону. Здесь на нас наткнулись вездесущие мальчишки из хутора. Поначалу они испугались вооруженных людей, но, разглядев красные звездочки на пилотках и фуражках, осмелели и разговорились. Эти глазастые пострелята многое знали. Сказали, что немцы сейчас только в Березовой Луке и Зуевцах - в селах, расположенных по реке в нескольких километрах к северу и к югу от нас. Что делается к востоку, мальчуганы, к сожалению, не знали. Мы спросили ребят, нельзя ли достать в хуторе чего-нибудь съестного. Они пообещали разузнать. Я направил с ними подполковника Соловьева, своего рассудительного и степенного помощника. Скоро он вернулся с двумя пожилыми колхозниками. Все трое были нагружены мешками с едой, бидонами с молоком. Один из колхозников взялся нас проводить к селу Рашивка, где, по слухам, еще вчера видели красноармейцев. Выступили в сумерках. Кругом было тихо: ни выстрелов, ни фашистских ракет! У Рашивки простились с нашим проводником и зашагали дальше. Рассвет застал нас у хутора Саранчина Долина. Укрылись в лесу, тянувшемся вдоль реки Псел, заняли круговую оборону и выслали дозор к дороге. В полдень дозорные доложили, что с севера движется небольшая колонна автомашин. Я приказал приготовиться к бою.

Поредняя машина, не доехав до хутора, остановилась. В кузове сидели красноармейцы. С радостными возгласами мы бросились к ним. Из кабины выпрыгнул молодой сержант. Он с удивлением разгдядывал нас, изнуренных, сильно обросших. Увидев меня, отдал честь, доложил:

- Дозор разведывательного отряда. Старший дозора сержант Морозов. [363]

Мы узнали, что отряд послан командиром отдельного саперного батальона из города Гадяч с целью выяснить местонахождение противника и группировку его сил. Узнав от нас, где располагаются передовые отряды гитлеровцев, дозорные двинулись своей дорогой, мы же весело и бодро зашагали на восток. В крупном селе Сары нас гостеприимно встретили, разместили по дворам, накормили. В этом селе, расположенном в ничейной полосе, куда проникала только наша разведка, продолжали функционировать сельсовет и правление колхоза. Буквально под носом у гитлеровцев они оказывали помощь бойцам, выходившим из окружения. Из сельсовета я связался по телефону с командиром саперного батальона, дислоцировавшегося в Гадяче. Он выслал за нами машины.

Нас подвезли к небольшому зданию. Ко мне шагнул офицер. Четко - сразу виден кадровый командир! - представился:

- Капитан Кулешов, начальник гарнизона города Гадяч.

Он пригласил меня в кабинет, а своему помощнику по материальному обеспечению приказал немедленно разместить на отдых прибывших со мной людей.

С наслаждением погрузившись в мягкое старое кресло, обитое дерматином неопределенного цвета, я внимательно выслушал капитана. Он доложил обстановку в районе действий гарнизона и охарактеризовал состав сил, которыми он располагает. Из рассказа капитана я узнал следующее.

Капитан Кулешов - командир 519-го отдельного саперного батальона. Его часть формировалась здесь, в Гадяче, когда фашисты рассекли войска нашего фронта. Узнав об этом и посоветовавшись с комиссаром батальона Медведевым, капитан принял решение организовать оборону города, который внезапно оказался на переднем крае боевых действий. Как начальник гарнизона, он подчинил себе дорожно-строителъный отряд капитана Мишина и местный истребительный батальон, которым командовал начальник городской милиции Герченко. Немедленно были начаты работы по строительству оборонительных рубежей, в чем деятельно участвовали жители города.

Разведгруппы, регулярно высылаемые Кулешовым на Лохвицу, имели неоднократные стычки с отдельными подразделениями 3-й танковой дивизии противника, преграждавшей пути отхода наших войск. В этих боях были [364] захвачены пленные и первые боевые трофеи: автомашины, рации, штабные документы.

- А также вот это. - Бравый капитан высыпал на стол десятка два немецких железных крестов.

Первые дни после того, как на тылы войск Юго-Западного фронта вышли фашистские танковые группировки, гарнизон города Гадяч являлся единственной частью, которая на участке в несколько десятков километров преграждала пути продвижения противника на восток. При этом капитан Кулешов действовал на свой страх и риск: связи с вышестоящим командованием не было. Сейчас он стал получать указания непосредственно из штаба Юго-Западного фронта нового состава, начальником которого назначен генерал-майор А. П. Покровский.

Гарнизон Гадяча оказывал большую помощь выходившим из окружения. Сколько людей, оборванных, голодных, израненных, одели, обули и накормили хозяйственники гарнизона во главе с Алексеевым и Горчаковым. Эту дружескую заботу испытал и наш отряд.

В Гадяче мы пытались узнать о судьбе штабной колонны, с которой мы разминулись. Но никто ничего определенного сказать не мог. Позднее, когда мы встретились с моим заместителем подполковником И. С. Глебовым и другими товарищами по штабу фронта, стали известны печальные подробности. Я прежде всего спросил Глебова, почему колонна штаба фронта замешкалась в Городищах и не последовала за нашим отрядом. Глебов удивленно посмотрел на меня:

- А разве генерал Кирпонос не предупредил вас? Ведь он же рассчитывал демонстративной атакой вашего отряда в направлении Сенчи лишь отвлечь внимание противника. Колонна тем временем должна была двинуться на север и форсировать Многу у деревни Вороньки...

(Так вот в чем дело... Нет, я не мог обижаться на Кирпоноса за то, что он скрыл от меня свой замысел. Это право командующего - не раскрывать перед подчиненным всех карт, тем более когда тому поручается демонстративная атака - пусть старается изо всех сил, как если бы действовал на направлении главного удара.)

Далее Глебов рассказал, что начало было удачным. Скрытно прошли вдоль правого берега Многи, захватили Вороньки и переправились через реку. На рассвете 20 сентября оказались у хутора Дрюковщина - километрах в [365] пятнадцати юго-западнее Лохвицы. Здесь, в роще Шумейково, остановились на дневку.

В колонне штаба фронта насчитывалось более тысячи человек, из них 800 офицеров. С ними по-прежнему находились генерал-полковник М. П. Кирпонос, члены Военного совета фронта М. А. Бурмистенко, дивизионный комиссар Е. П. Рыков, генерал-майоры В. И. Тупиков, Д. М. Добыкин, А. И. Данилов, В. В. Панюхов, командующий 5-й армией генерал-майор М. И. Потапов, члены Военного совета этой армии дивизионный комиссар М. С. Никишев, бригадный комиссар Е. А. Кальченко, начальник штаба армии генерал-майор Д. С. Писаревский, начальник ветслужбы А. М. Пенионжко и другие товарищи. С колонной следовали 6 бронемашин, 2 противотанковых орудия и 5 счетверенных зенитных пулеметных установок.

Рощу рассекал овраг. Транспорт и люди рассредоточились по его кромке. Боевые машины заняли позиции на опушке. К сожалению, по-прежнему давала себя знать недостаточная организованность отряда. Оборону заняла лишь охрана Военного совета фронта, которую возглавлял подполковник Глебов, и охрана штаба 5-й армии во главе с майором Владимирским. Многие офицеры разбрелись по хатам хутора, чтобы умыться, раздобыть продуктов и немного отдохнуть.

А фашисты уже обнаружили исчезнувший ночью штаб фронта. Когда утренний туман рассеялся, разведчики доложили - с востока и северо-востока идут немецкие танки. Прибывшие с юго-запада отставшие бойцы сообщили, что и с этого направления приближаются вражеские мотоциклисты и танки.

Минут через двадцать враг атаковал рощу с трех сторон. Танки вели огонь из пушек и пулеметов, за ними шли автоматчики. В гром и треск вплетались редкие выстрелы наших пушек - их было мало, да и приходилось беречь каждый снаряд. Танки прорвались к восточной опушке рощи. С ними вступили в схватку офицеры, вооруженные гранатами и бутылками с бензином. Две вражеские машины загорелись, остальные откатились.

Командующий, члены Военного совета фронта, генералы Тупиков и Потапов стали совещаться, как быть дальше: сидеть в роще до вечера или прорываться сейчас же. Но тут началась новая атака. Подъехавшая на машинах [366] немецкая пехота с ходу развернулась в цепь и двинулась в рощу под прикрытием огня танков. Когда она достигла опушки, окруженные во главе с Кирпоносом, Бурмистенко, Рыковым, Тупиковым, Потаповым и Писаревским бросились в контратаку. Гитлеровцы не выдержали рукопашной и отступили.

В контратаке генерал Кирпонос был ранен в ногу. Его на руках перенесли на дно оврага, к роднику. Сюда же доставили раненого и тяжело контуженного комаидарма Потапова. Его боевой начальник штаба генерал Писаревский геройски пал на поле боя.

Дивизионный комиссар Рыков и генерал Тупиков вместе с подполковником Глебовым обошли опушку. Беседовали с людьми, ободряли их.

Примерно в половине седьмого вечера Кирпонос, Бурмистенко и Тупиков в кругу командиров обсуждали варианты прорыва, который намечалось осуществить с наступлением темноты. В это время противник начал интенсивный минометный обстрел. Одна мина разорвалась врзле командующего. Кирпонос без стона приник к земле. Товарищи кинулись к нему. Генерал был ранен в грудь и голову. Через две минуты он скончался. Адъютант командующего майор Гненный со слезами на глазах снял с кителя генерала Золотую Звезду и ордена.

Ночью Тупиков повел людей в атаку. Внезапно, без выстрела, они ринулись на врага. Пока растерявшиеся фашисты пришли в себя, многие наши бойцы и командиры пробили себе дорогу. После долгих мытарств они вышли к своим. Среди них были генералы Добыкин, Данилов и Панюхов, подполковник Глебов и другие наши товарищи. Генерала Тупикова с ними не оказалось - он погиб в перестрелке у хутора Овдиевка, в двух километрах от рощи Шумейково.

Об участи других наших товарищей, которые не смогли пробиться из рощи, стало известно уже после освобождения Левобережной Украины в 1943 году. Жители окрестных хуторов рассказали, что в роще еще более суток длилась перестрелка. 24 сентября, когда все стихло и гитлеровцы уехали, колхозники пробрались к месту боя. Они увидели бездыханные тела советских бойцов и командиров, которые погибли, не выпустив из рук оружия. В магазинах пистолетов и винтовок не оставалось ни одного патрона. [367] Ныне здесь над братской могилой высится величественный памятник - могучая фигура советского солдата с автоматом в руках. А у родника - мраморная плита с надписью: "На этом месте 20 сентября 1941 года погиб командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос М. П.".

В 1943 году останки генералов Кирпоноса и Тупикова были перевезены в Киев. Они покоятся в парке Вечной Славы у основания гигантского обелиска, возле могилы Неизвестного солдата, над которой пылает Вечный огонь, олицетворяя бессмертие подвига во имя народа.

В руки гитлеровцев попало несколько тяжелораненых бойцов и командиров. Среди них оказался член Военного совета фронта дивизионный комиссар Рыков. Истекающего кровью, его подвергли зверским пыткам и казнили. Жители села Катон-Карагай в Казахстане свято чтят память о своем славном земляке. На здании школы, в которой он учился, установлена мемориальная доска. На мраморе высечены барельефный портрет, а под ним надпись:

"Здесь учился Рыков Евгений Павлович - дивизионный комиссар, член Военного совета Юго-Западного фронта. Мужественно погиб за Родину. 1906-1941 годы".

В бессознательном состоянии фашистские палачи схватили генерала Потапова. Мы его считали погибшим. Но богатырский организм и несгибаемый дух молодого командарма не сломили ни рана, ни контузия, ни ужасы фашистских застенков. В конце войны Советская Армия освободила его из гитлеровского концлагеря. Генерал Потапов вернулся в наши ряды. В последние годы жизни (умер в 1965 году) генерал Потапов был первым заместителем командующего Одесским военным округом.

Завершая рассказ о том, с каким непоколебимым упорством прокладывали себе путь отрезанные от своих баз соединения Юго-Западного фронта, я не могу не упомянуть о подвиге наших военных медиков. В окружении оказалось немало раненых воинов. Их тяжкую участь добровольно разделили военные врачи, фельдшера и медицинские сестры. Они не покинули своих подопечных, оказывая им помощь до последней возможности, в очень часто во имя этого жертвовали жизнью. Командиры, вырвавшиеся из вражеского кольца, рассказывали нам о многих героях-медиках, но память, к сожалению, не сберегла имен. [368] А вот недавно одно из читательских писем напомнило мне некоторые из них.

Леонид Игнатьевич Пащенков в сентябре 1941 года проживал в Лохвице. Он пишет, что в то время в окрестных селах оказалось много раненых бойцов и командиров. Вывезти в тыл их уже было невозможно: фашисты перехватили все пути. Тогда оказавшиеся в этом районе военные и гражданские медики стали спешно собирать раненых и создавать подпольные госпитали. В числе этих самоотверженных людей Л. И. Пащенков с глубоким уважением называет профессоров С. М. Хаджемирова и Г. X. Шахбазяна, хирурга К. С. Великанова. Врачи-патриоты отдавали все силы, чтобы поставить раненых на ноги и помочь им избежать плена. Скольких солдат и офицеров вернули они в строй!

Бойцы и командиры Юго-Западного фронта в течение лета и начала осени 1941 года нанесли немецко-фашистским захватчикам непоправимый урон, оттягивали на себя огромные силы вражеских армий. Войска этого фронта продолжительное время угрожающе нависали над южным флангом группы армий "Центр", уже глубоко вклинившейся на восток. Именно это обстоятельство вынудило Гитлера сосредоточить во второй половине августа основные усилия своих войск на киевском направлении. Только огромное превосходство в силах, особенно в танках и авиации, дало возможность противнику ценой больших потерь добиться здесь успеха. Стойкость и героизм воинов Юго-Западного фронта в значительной степени способствовали крушению гитлеровского плана "молниеносной" войны и несомненно оказали существенное влияние на развитие последующих событий в битве под Москвой.

11 сентября 1941 года газета "Правда" писала:

"Среди бесчисленных подвигов, совершенных советскими патриотами в Отечественной войне против фашистских полчищ, героическая оборона Ленинграда, Киева и Одессы выделяется как волнующий пример беззаветной любви к Родине и родному городу, как изумительное по силе проявление массового бесстрашия и коллективного героизма". [369]
Дальше