Содержание
«Военная Литература»
Военная история

Часть вторая

Глава I.

Оккупация

Как уже отмечалось, в западноевропейской и американской исторической литературе события Второй мировой войны в Юго-Восточной Азии рассматриваются как конфликт между западными державами и японским милитаризмом, в то время как народам региона отводится в целом пассивная роль. Для этой литературы характерно также представление о ходе войны в Юго-Восточной Азии как о кривой с двумя пиками - большим, совпадающим с кампанией 1941-1942 гг., и вторым, не столь очевидным - кампанией 1945 г., ознаменовавшейся возвращением союзников. О периоде между этими пиками принято говорить походя; что касается жизни в оккупированных странах, то обычно описываются лишь грабеж и террор со стороны оккупационных войск на фоне бедствий и разорения населения.

Союз японского милитаризма с германским фашизмом, стремление обоих этих режимов к мировому господству привели к естественному в исторической литературе феномену - рассмотрению их оккупационной политики в одной плоскости, к отождествлению ее целей и методов. Аналогии с европейской действительностью привели к терминологическим [298] калькам. В частности, применительно к Юго-Восточной Азии употребляются термины «коллаборационизм», «движение Сопротивления» и т. п.; однако реалии Юго-Восточной Азии настолько отличаются от европейских, что зачастую терминология теряет объективное содержание.

Разумеется, японская и гитлеровская «колониальные империи» имели общие черты, объяснимые не столько сходством породивших их режимов, сколько сходством объективных условий, в которых эти системы функционировали. Как германский Третий рейх, так и японская «сфера сопроцветания» создавались в условиях войны, интересы которой преобладали над стратегическими интересами. В результате планомерная эксплуатация завоеванных стран, подобная той, что осуществлялась, скажем, английскими и голландскими колонизаторами, по необходимости заменялась открытым, спешным и жестоким грабежом.

Принципиальное различие между немецко-фашистской и японской оккупационной политикой заключалось в том, что целями Германии были ликвидация порабощенных народов или низведение их до положения рабов ради освобождения жизненного пространства, Япония же под маской «освобождения» стран Востока от господства «белых» колонизаторов старалась создать собственную вполне традиционную колониальную империю. Отсюда и различие сопротивления в этих странах. Если сопротивление германскому господству начиналось в первый же день агрессии и становилось борьбой за сам факт выживания народов Европы, то сопротивление японцам возникало обычно лишь после того, как принципы и заявленные цели захвата и «освобождения» вступали в разительное противоречие с реальным положением вещей.

Из различия характера оккупации исходит и разное отношение оккупантов к административным кадрам и местным властям. Гитлеровцы разрушали государственную структуру оккупированных стран, порой привлекая к власти профашистские элементы, японцы же стремились опереться [299] на старый колониальный аппарат и местных консервативных политиков либо сразу после завоевания, либо, как в Бирме, после недолгого периода заигрывания с радикальными кругами общества.

Решение ликвидировать возникшую в Бирме в ходе военных действий систему местных органов власти было принято японским командованием, как только стало ясно, что военная кампания завершается в пользу Японии. Однако размах национально-освободительного движения и очевидная поддержка, которой пользовались в стране левые силы, заставляли искать путь, который исключил бы взрыв возмущения в Бирме. Поэтому японцы отказались от введения в стране прямого военного управления и стали срочно подыскивать кандидатуры людей, которых можно было поставить во главе местной администрации, послушной японцам и в то же время пользующейся достаточным авторитетом у бирманцев. Наряду с этим японское командование твердо решило ликвидировать АНБ, которая, как бы плохо она ни была вооружена и организована, представляла опасную силу.

Разочарование в японских союзниках увеличивалось в рядах бирманской армии с каждым днем. Уже в начале кампании бирманские офицеры выражали недовольство тем, что всеми делами в их армии заправляют японцы. Первый «бунт» в верхушке АНБ, когда офицеры обратились к Судзуки с письмом, требующим отстранить японских командиров от власти, привел к компромиссу - власть японских инструкторов была несколько ограничена и Аун Сана назначили командующим армией. Однако по мере того как японская армия устанавливала контроль над страной, АНБ и такинам все чаще приходилось сталкиваться с «кэмпейтай». Начались аресты среди бирманцев, которых подозревали в коммунистических симпатиях либо в антияпонских действиях и настроениях. Историк Ба Тан полагает, что примерно три четверти таких арестов были вызваны доносами бывших чиновников колониальной администрации, недовольных действиями новых органов власти. Многие [300] офицеры АНБ подумывали о том, чтобы обратить оружие против японцев, основные силы которых были заняты на фронте. К подобной идее склонялся, в частности, командир батальона в Аракане Во Ян Аун.

Стычки с японцами, опасения за судьбу комитетов, оставленных в тылу, и беспокойство по поводу того, каким мыслят в японском штабе будущее Бирмы, - все это привело Аун Сана к решению покинуть фронт и направиться в Мандалай. Аун Сану и его ближайшим соратникам уже было ясно, что союз с Японией явился ошибкой, которая может иметь трагические последствия для судеб их страны. Как только Аун Сан покинул армию, которая стояла под Бамо, начались новые трения между японскими офицерами и командованием армии, в результате чего заместитель Аун Сана полковник Бо Зея был арестован «кэмпейтай» и подвергнут пыткам. Лишь вмешательство представителя Судзуки, заставившего освободить арестованных бирманских офицеров, предотвратило восстание бирманской армии.

В Мандалае Аун Сан встретил полковника Бо Ле Я, командовавшего тылом АНБ, и узнал от него немало неприятного о состоянии дел в тылу, где японцы уже начали разгонять комитеты, учрежденные армией. Со своими заместителями Аун Сан даже обсуждал возможность ухода частей АНБ в Китай, с тем чтобы вести оттуда войну против Японии. На совещании Аун Сана с полковником Бо Не Вином, а также руководителями коммунистов Тан Туном и Теин Пе Мьином было решено любой ценой сохранить армию и возможность организованного сопротивления. Вместе с тем коммунисты, известные своими антияпонскими настроениями, должны были немедленно скрыться и начать подпольную деятельность (за одним из них, Теин Пе Мьином, японцы шли по пятам и даже арестовали и подвергли пыткам совершенно случайного человека, его тезку).

Аун Сан понимал, что успешное восстание в условиях, когда Япония торжествует на всех фронтах, в Бирму только [301] что введены свежие японские дивизии, а народ считает АНБ союзником японцев, невозможно. Он понимал также, что тридцатитысячную АНБ японцы не согласятся содержать, что она им не нужна и даже опасна. Полковник Маун Маун, прошедший с Аун Саном всю кампанию 1942 г., пишет: «В то время никто не был готов к восстанию. Многие разочаровались, и большинство согласны были смириться с судьбой. Некоторые из молодых офицеров возмутились, но Аун Сан... жестоко отчитал их и приказал положиться на его руководство».

У японского командования к этому времени уже почти не было сомнений, кого поставить во главе бирманской администрации. Человек этот должен был быть известен своим национализмом, не слишком связан с англичанами, быть близким к японцам и достаточно послушным. Аун Сан для этой роли не годился - он не устраивал правые круги бирманского общества, с которыми японцы все активнее сближались, был непокорен и, по сообщениям «кэмпейтай», не прерывал связей с коммунистами и другими подпольщиками. По той же причине не подходили японцам лица, близкие по взглядам к Аун Сану. Правый такин Тун О, продержавшийся несколько месяцев на месте администратора в Рангуне, не пользовался популярностью. У Со, вождь партии «Мьочит» и последний премьер Британской Бирмы, находился в тюрьме в Кении, другие известные политики были вывезены англичанами в Индию. Следовательно, выбор неизбежно падал на Ба Мо.

Ба Мо во время войны был переведен англичанами из мандалайской тюрьмы на север, в небольшой горный город Могоу, поближе к китайской границе и подальше от линии фронта. Англичане также понимали значение Ба Мо как вывески для любого антианглийского режима и намеревались вывезти его в Индию, где, как они не без основания полагали, он стал бы послушным проанглийским политиком.

В это время интерес к бирманским лидерам, находившимся в английских тюрьмах, начали проявлять китайские [302] генералы. Чунцинское правительство считало наилучшим вариантом для себя Бирму, свободную от англичан, но зависимую в той или иной степени от Китая. В марте 1942 г. Ба Мо, находившийся в Могоу, узнал, что с ним намерен встретиться генерал Ван, чтобы склонить Ба Мо отправиться в Чунцин и оттуда возглавить борьбу бирманцев против Японии. Впоследствии Ба Мо получил от Вана письмо с подтверждением этого предложения. Однако в то время Ба Мо уже твердо решил сделать ставку на союз с Японией и на китайские предложения даже не стал отвечать. Иной была реакция на эти предложения одного из лидеров «Добама асиайон», Такина Ну, и коммунистов Такина Со и Такина Чжо Сейна, находившихся в мандалайской тюрьме. Они согласились отправиться в Чунцин, чтобы с территории Китая организовать антияпонское сопротивление. Более того, в последние дни английского господства в Бирме китайцам удалось добиться от англичан согласия на освобождение левых лидеров. На китайской машине они пытались прорваться на север, однако дорога была настолько забита транспортом, что им пришлось вернуться назад. А через несколько дней Мандалай пал и туда вступили японцы. Несколько коммунистов и левых такинов смогли пробиться в Китай позднее.

13 апреля 1942 г. Ба Мо с помощью жены и друзей удалось бежать из тюрьмы в Могоу и скрыться в небольшой деревне племени палаунов, где он намеревался дождаться японцев. Через несколько дней Ба Мо, в сопровождении охраны начал пробираться горными дорогами на юг, пока не добрался до городка, уже занятого японцами. Найдя где-то настенный календарь со своим портретом, Ба Мо явился в японскую комендатуру и предъявил его офицеру как доказательство того, что он - бывший премьер-министр Бирмы. Чтобы доказать свою лояльность, он непрестанно выкрикивал «Банзай!». Тем не менее первый визит был неудачен, и лишь на следующий день Ба Мо удалось найти японского полковника, который знал английский язык и даже слышал [303] о том, что агенты «кэмпейтай» прочесывают окрестные горы, разыскивая этого весьма нужного Японии человека.

К началу июня японцам удалось собрать известных бирманских политиков, которые по разным причинам были склонны к сотрудничеству с ними. Одни из них, как Аун Сан и его соратники, полагали, что это даст возможность сохранить силы для будущей антияпонской борьбы, неизбежность которой уже тогда была для них очевидной. Другие, подобно Ба Мо, рассчитывали, что будущее Бирмы зависит от доброго расположения Японии и служения ей в интересах Бирмы (и, разумеется, их собственных).

На совещании японцев с бирманскими лидерами, состоявшемся в Мемьо, Аун Сану пришлось пойти на ряд уступок. 5 июня он был вынужден согласиться с японским приказом о запрещении АНБ вмешиваться в политику, что означало смертный приговор местным комитетам, созданным по всей стране. Согласие это, как и сам приказ, были, в общем, констатацией того, что уже произошло. К июню многие из комитетов были разогнаны японцами, которые устанавливали в областях и районах собственную администрацию. Тогда же, в июне, японцы ввели войска в дельту Иравади и жестокими мерами прекратили карено-бирманские столкновения.

Следующим шагом была ликвидация АНБ как крупной вооруженной силы. Добившись от командования АНБ и набиравшего силу Ба Мо согласия на эту меру, японцы все же опасались волнений в бирманских частях. Поэтому в июле подразделения АНБ были разведены на несколько сборных пунктов якобы для переформирования и получения нового оружия и обмундирования. Там им и было объявлено, что армия распускается по домам. Вопреки ожиданиям, никаких выступлений не произошло. Среди причин этого были и военные - части АНБ были разрозненны и окружены японскими войсками, и пропагандистские - одновременно с роспуском АНБ было объявлено, что создается Армия обороны [304] Бирмы, куда могут записываться добровольцы, т. е. речь идет лишь о перестройке армии. Главной же причиной было то, что война уже закончилась, англичане были изгнаны из страны и крестьяне, составлявшие большинство в АНБ, думали в основном о своих семьях и хозяйствах, тем более что из деревень все чаще приходили тревожные вести. Поэтому в большинстве случаев, получив 100 рупий наградных, солдаты с облегчением сдавали оружие и разъезжались по домам.

В новой армии должно было остаться лишь 2700 человек, и находиться они должны были под строгим надзором японских инструкторов и офицеров. Характерно, что уже к концу 1942 г. японцы предложили Аун Сану увеличить численность армии, которая была нужна для несения внутренней службы, до 7500 человек, но обнаружилось, что набрать добровольцев в нее трудно - во всяком случае, в ближайшие месяцы сделать это не удалось. В глазах бирманцев армия потеряла престиж национальной, освободительной организации. Требовалось время, чтобы она вновь стала центром сопротивления.

На совещании в Мемьо генерал Йида прямо объявил бирманцам, что ни о какой независимости до тех пор, пока Япония не победит в войне, мечтать не следует. «Ваша судьба определяется японской победой, - сказал он. - После победоносного завершения войны Бирма достигнет свободы. Бирма должна быть готова к длительной войне и мобилизовать все свои ресурсы для войны. Те же, кто подвергает опасности военные усилия или отказывается содействовать удовлетворению военных нужд, будут жестоко наказаны японскими властями». Вместе с тем японцы рассматривали введение военного управления страной лишь как переходный этап, нужный в первую очередь для того, чтобы ликвидировать «самодеятельность» бирманцев. В дальнейшем они собирались опираться на бирманскую администрацию, которая должна была быть эффективной и послушной. Ба Мо обещал создать такую администрацию. Прочие лидеры Бирмы [305] добровольно либо под давлением обстоятельств согласились с его кандидатурой в качестве главы правительства автономной Бирмы.

Формирование нового правительства проходило далеко не гладко. Ба Мо, судя по всему, был бы рад составить его, только из своих сторонников. Такины были слишком опасными конкурентами в борьбе за власть - если не сегодня, то в завтрашней Бирме. Однако именно популярность такинов заставляла Ба Мо привлечь их к сотрудничеству - без этого его режим, как бы ни поддерживали его японцы, не мог быть представительным. К возможно более широкому представительству толкали Ба Мо и японцы, в чьих интересах было создать картину сотрудничества всего бирманского народа. Такин Ну вспоминал, что на банкете, данном японскими властями в конце июля, т. е. перед самым установлением администрации Ба Мо, японский полковник Насу устроил Такину Ну формальный допрос, почему тот не хочет войти в марионеточное правительство - не находится ли он в оппозиции к японцам? Такину Ну, по его словам, пришлось объяснять, что такова договоренность с Ба Мо.

Пойдя на вынужденное сотрудничество с такинами, Ба Мо попытался по возможности отыграться за то, что случилось в последние месяцы, и из 120 руководящих постов по стране, которые предоставили бирманцам японские власти, отдал такинам лишь пять. Это вызвало их возмущение, и, по сведениям Такина Ну, Такин Мья и Такин Тан Тун поставили перед «внутренним кругом» такинов вопрос об отказе от своих постов. Однако «внутренний круг» приказал им остаться в администрации Ба Мо.

Упоминания о существовании «внутреннего круга» такинов встречаются в бирманских источниках неоднократно, однако время создания и состав этого органа невозможно установить точно.

Вероятно, какое-то не оформленное официально ядро антияпонского сопротивления было создано уже в мае 1942 г. [306]

Совещание в деревне Кабанин (к северу от Мандалая) 30 апреля 1942 г., на котором присутствовали один из основателей Коммунистической партии Бирмы, в будущем председатель «компартии Красного флага» Такин Со, будущий председатель Социалистической партии Такин Чжо Нейн, будущий премьер-министр и лидер Антифашистской лиги народной свободы Такин Ну и другие ведущие политики Бирмы, было посвящено именно вопросам борьбы с Японией, и на нем обсуждались возможности контактов с Китаем и подпольных действий. Аун Сан на совещании не присутствовал, но был в курсе дел. Такин Ну вспоминает, что некоторые участники совещания уже начали антияпонские действия и коммунист Тейн Пе даже показывал ему листовки, отпечатанные в подполье и призывавшие к борьбе против японских оккупантов. После этого совещания пути участников разошлись. Тейн Пе с помощью частей АНБ, находившихся в Аракане, смог уйти в Индию, где наладил связи с англичанами и впоследствии много сделал для организации сопротивления в Бирме. Такин Со и некоторые другие участники совещания ушли в подполье и начали организовывать антияпонские отряды, тогда как Такин Ну и Такин Чжо Нейн уехали в Рангун, где стали работать вместе с Аун Саном.

Во второй половине 1942 г., когда японская власть твердо установилась в стране, местные комитеты были разогнаны, а немало левых такинов попали уже в японские тюрьмы, когда Япония торжествовала на фронтах, а положение в Европе складывалось в пользу держав Оси, связи между теми такинами, что скрывались в горах и в деревнях, стараясь наладить сопротивление (что было трудно, так как далеко не все в Бирме уже испытали разочарование в японцах и ореол «освободителей» не везде был развеян), и теми, кто остался на легальном положении, были нарушены. Легальным такинам почти не досталось мест в новой администрации, армия была фактически ликвидирована, многим казалось, что Аун Сан и его сторонники капитулировали перед японцами. В [307] воспоминаниях Маун Мауна говорится, что в то время в Бирме появились листовки, которые обличали Аун Сана и его сторонников в том, что они способствовали порабощению Бирмы.

После нескольких острых стычек с Ба Мо такины смогли получить в его правительстве два портфеля. Остальные места достались сподвижникам Ба Мо и близким к нему правым политикам. В администрацию не вошел ни один представитель АНБ. Однако командование армией Аун Сан сохранил. Сохранили в ней высокие посты Бо Ле Я и Не Вин и большинство из оставшихся в живых «тридцати товарищей».

1 августа 1942 г. администрация Ба Мо приступила к исполнению своих обязанностей, главной из которых японцы считали оказание им помощи в ограблении Бирмы. Однако Ба Мо не был послушной марионеткой. Связав свою судьбу с Японией, он ни в коей мере не руководствовался ее интересами. В своем воображении и в своих поступках он был последователен. Он желал властвовать над независимой Бирмой. В свое время он сотрудничал с англичанами, однако решился на разрыв с ними, когда понял, что при их правлении действительной власти в Бирме ему не достичь. Он поставил тогда на другую силу - на Японию, которая обещала предоставить Бирме независимость. Став главой бирманской администрации, Ба Мо бесконечно вступал в конфликты с японским командованием, терпел поражения и унижения, но не сдавался и не смирялся. Он никогда не прерывал связей с такинами и даже с коммунистами. Зная об их антияпонской деятельности, он не только не выдавал их японцам, но и защищал от «кэмпейтай». Да и его левые соратники, стремившиеся сломить японское господство, также никогда не порывали отношений с ним не только из тактических соображений, но и потому, что считали его при всей его помпезности и неуемном тщеславии патриотом Бирмы. Ни один серьезный бирманский политик не назвал его после войны предателем или коллаборационистом. Болee [308] того, после изгнания японцев и затем после достижения Бирмой независимости, Ба Мо по-прежнему оставался на политической сцене. И хотя решающей роли в политике он уже не играл, он пользовался в Бирме уважением, так как считался ее первым президентом. Какой бы фиктивной ни была независимость, провозглашенная в 1943 г., для бирманцев она была независимостью. Изгоняя в 1945 г. японцев, они делали это не для того, чтобы вернуть британскую колониальную администрацию, а чтобы продолжить то, что началось зимой 1942 г. и было официально оформлено провозглашением независимости страны 1 августа 1943 г.

Титул «ашашин» - «вождь» был принят Ба Мо после создания осенью 1942 г. объединенной партии «Добама-Синьета асиайон». Японцы допустили создание этой партии, запретив при этом всю иную политическую деятельность в стране. На включение в свою партию такинов Ба Мо пошел добровольно - идея политического единства нации была близка ему в форме единения страны под своей властью. Генеральным секретарем партии был избран Такин Ну, кандидатуру которого отстаивал сам Ба Мо, убежденный в том, что этот глубоко верующий буддист будет послушным помощником в контроле над своими бывшими соратниками по «Добама асиайон». Однако в годы войны Такин Ну был последовательным сторонником Аун Сана и левых такинов и, как таковой, сделал немало для того, чтобы вырвать партию из-под влияния Ба Мо.

Администрация Ба Мо пришла к власти в дни, когда Бирма пыталась оправиться от шока, в который ввергла ее война. Не было другой страны в Юго-Восточной Азии, где бы военные действия так сильно разрушили экономику. Кроме того, бегство из Бирмы как английских специалистов, так и сотен тысяч индийцев и китайцев буквально оголило многие отрасли хозяйства. Бирма вернулась к патриархальной первобытной деревенской жизни. Однако и производство сельской продукции, в первую очередь риса, резко снизилось. В 1944-1945 г. под рисом находилось в два раза меньше земли, [309] чем до войны, упала и урожайность. Причиной тому было не только сужение рынка, резкое снижение экспорта и заинтересованности крестьян в высоких урожаях, но и то, что катастрофически упало поголовье тяглового скота.

Война и оккупация показали, насколько уродливо развивалась в колониальный период бирманская экономика. Когда в середине XIX в. Нижняя Бирма с громадной плодородной дельтой Иравади стала английской колонией, власти Британской Индии, под управление которых эти земли отошли, решили, что они самой судьбой предназначены стать одним громадным рисовым полем. Эксперимент оправдал себя, Бирма стала кормить рисом всю Британскую империю, а рисовые поля очень скоро заняли почти всю равнинную Бирму. В результате Бирма, вывозя рис, лес и минеральное сырье, была вынуждена ввозить большинство других товаров. Пока эта система существовала в рамках более или менее сбалансированной колониальной структуры, потребности Бирмы, за исключением периодов кризиса, ударявшего по производителям риса, в целом удовлетворялись. Однако в 1942 г. Бирма потеряла прежние внешние рынки и возможность получать товары из метрополии и других британских колоний. Япония не могла потребить все излишки риса по ряду причин, одной из которых были транспортные трудности - далеко не каждый пароход мог добраться до Японских островов, и гораздо проще было вывозить рис из Вьетнама и с Филиппин. Не могла Япония и поставлять в Бирму достаточно товаров широкого потребления. Так как взамен риса бирманские крестьяне ничего не могли получить, стимул к выращиванию риса у них пропал. Посевы сокращались, собранный рис затоваривался, а в городах тем временем наступал голод. Уже с 1943 г. риса перестало хватать, для внутреннего потребления. Одновременно в Бирме стали возрождаться кустарные промыслы и производство некоторых технических культур, чему покровительствовали японцы, которые нуждались в таких продуктах, как хлопок, масло из земляного ореха, и т. д. [310]

Разорению бирманского народного хозяйства способствовали многочисленные японские дельцы и снабженцы, которые хлынули в Бирму и, понимая шаткость своего положения, спешили урвать, схватить, вывезти, нажиться. Для придания грабежу некоторого подобия законности была выпущена масса бумажных денег, практически ничем не обеспеченных, которыми платили крестьянам за скот, за рис, за все сельскохозяйственные продукты. В то же время все, что можно было назвать английской собственностью - в первую очередь сохранившиеся станки и оборудование, запасы сырья, которые не успели уничтожить при отходе англичане, - вывозилось армией даже без попыток выплатить Бирме компенсацию. Наконец, японцами широко практиковалась система принудительного труда: людей сгоняли на военное строительство, на сезонные работы, и те, кто попадал в трудовые лагеря, часто уже не возвращались.

Все, что сказано здесь о Бирме, в той или иной степени было характерно и для остальных оккупированных японцами стран Юго-Восточной Азии. В зависимости от взглядов и настроений того или иного командующего могли несколько меняться методы грабежа, но принцип его, сформулированный созданным в 1942 г. министерством по делам Великой Восточноазиатской сферы, неукоснительно проводился на всей захваченной территории.

Если в Бирме японцы принимали меры по сокращению производства риса, то на Филиппинах «противником» японских-оккупационных властей стали плантации сахарного тростника и соответственно сахарные заводы. До войны филиппинский сахар вывозился в США и другие страны, теперь эти рынки были потеряны, а замены им Япония предложить не могла. Следовательно, надо было сократить производство сахара, заменив его более нужным для армии продуктом. Японским оккупационным властям показалось, что наиболее выгодно использовать сахарный тростник как сырье для [311] производства спирта и сахарные заводы превратить в спиртогонные. Одновременно с этим плантации тростника (как и табачные) засевались хлопчатником - была поставлена задача расширить производство хлопка, заняв посевами хлопчатника около 0,5 млн. га. В результате производство сахара резко упало, крестьяне и рабочие были разорены, положительная же часть программы выполнена не была. Несмотря на все строгости, количество спирта, произведенного на сахарных заводах, было весьма скромным, производство хлопка также было далеко от намеченного.

В Индонезии эта картина, сохраняя общие принципиальные черты, была куда более сложной и многообразной, так как и сама Индонезия - страна более обширная, и экономика ее куда многообразней бирманской или филиппинской. Из продуктов индонезийского экспорта японцев больше всего интересовала нефть. Они, как отмечалось, в период своего наступления принимали решительные меры, чтобы спасти нефтепромыслы и нефтеперерабатывающие предприятия от разрушения союзниками. Через год после захвата страны оккупантам удалось довести добычу нефти до довоенной и в течение следующих двух лет вывозить в Японию более чем по 5 млн. т нефти. Только в последний год войны, с падением Филиппин, поставки индонезийской нефти в Японию практически прекратились, так как танкеры уже не могли прорываться на север.

Производство сельскохозяйственных культур волновало японцев куда меньше, а ведь именно оно обеспечивало жизнь миллионов индонезийских крестьян. Перед войной плантациями каучуконосов было занято 1,3 млн. га, и лишь один процент каучука потреблялся в самой Индонезии - вся остальная продукция шла на экспорт. Поскольку Япония могла потребить лишь малую долю производимого в Индонезии каучука, громадные плантации становились лишними. Дело в том, что в пределах японской «сферы сопроцветания» оказалось примерно 98 % мирового производства каучука. Из [312] 1660 тыс. т каучука, производившегося в мире, 850 тыс. т приходилось на Малайю и другие британские колонии в Юго-Восточной Азии, а 770 тыс. т - на Индонезию, Французский Индокитай и Таиланд. Потребности Японии в каучуке составляли не более 100 тыс. т в год, т. е. лишь одну пятнадцатую добычи. Каучука было так много, что в Японии стали пропагандировать его в качестве кровельного материала, а в Джакарте каучуком пытались крыть мостовые. И это происходило в то время, когда все воюющие державы ощущали в каучуке острую нужду, а в Германии даже разрабатывались проекты посылки за каучуком в Юго-Восточную Азию больших подводных лодок. Так как дороги все же каучуком крыть не стали, то плантации приходили в упадок, зарастали, кое-где гевею вырубали на топливо или выкорчевывали.

Меры по борьбе с другими «излишками» были решительными и вместе с тем бессмысленными. В августе 1942 г. японские власти в Индонезии издали декрет, по которому следовало выкорчевать половину всех кофейных деревьев. Было уничтожено также около 16 тыс. га чайных плантаций, из 220 чайных фабрик работало лишь 50. С сахарными заводами в Индонезии японцы старались сделать то же, что и на Филиппинах, а когда не удавалось - их попросту разрушали и оборудование пускали на лом. В результате общее производство сахара упало за годы оккупации почти в 20 раз, число действующих заводов сократилось вдесятеро.

И без того тяжелое положение населения ухудшали широко проводившиеся оккупантами реквизиции скота и мобилизация жителей на принудительные работы. Правда, резкое падение жизненного уровня и неуверенность в завтрашнем дне создали парадокс - на первых порах японская система принудительного труда пользовалась некоторой популярностью среди молодежи оккупированных стран. Мобилизуя население, оккупационные власти обещали пищу и одежду. При фантастическом росте безработицы этого было достаточно, чтобы молодежь, в первую очередь городская, попалась на приманку. [313]

В Индонезии система принудительного труда приняла форму трудовых батальонов «хейхо» и зарубежных контрактов «ромуся». Батальоны «хейхо» иногда несли караульную службу, но в основном выполняли строительные работы, солдаты их были носильщиками, уборщиками, чернорабочими. Но наибольшие масштабы в Индонезии приняла система «ромуся» - отправки мобилизованных в другие страны.

Отрезвление наступило довольно быстро, и вскоре добровольцев найти уже не удавалось. Однако рабский труд по-прежнему требовался и на строительстве стратегических дорог и на сооружении укреплений на островах Тихого океана, были нужны носильщики в горах Западной Бирмы и землекопы на «дороге смерти». И если в Бирме масштабы принудительного труда были в численном выражении не так велики - 800 тыс. мобилизованных (это зависело в некоторой степени и от специфики отношений японцев и бирманцев, от существования АНБ и бирманского правительства, от того, что сама Бирма не столь плотно населена и людские ресурсы ее ограниченны), то в Индонезии японцы с 1943 г. перешли к открытой охоте на людей. Некоторые районы буквально обезлюдели, «большая часть молодежи исчезла и никто не знал, где она. Остались только старики и зеленые юнцы. На некоторых островах все население спасалось бегством от японцев. Оно оставляло свои деревни, имущество и уходило в джунгли. Ему приходилось жить за счет тех продуктов, которые мог дать лес», вспоминал индонезийский публицист.

Когда после войны проходили процессы над японскими военными преступниками, то одним из основных пунктов обвинения было бесчеловечное обращение с европейскими и индийскими военнопленными и гражданскими лицами, интернированными во время оккупации. На втором месте стоял террор против китайского населения. Действительно, японские методы обращения с военнопленными в некоторых случаях даже превосходили «достижения» гитлеровцев - расизм XX в. породил зверства, неслыханные и в средневековье. [314]

Участь многих сотен тысяч бирманцев, индонезийцев и филиппинцев была не менее тяжкой, однако их гибель осталась почти незамеченной. Полковник Судзуки не был повешен за уничтожение жителей двух каренских деревень, генералы, правившие Индонезией, не понесли наказания за смерть сотен тысяч «ромуся», о многих из которых лишь пришли извещения, сообщавшие, что они погибли на Тихоокеанском фронте как «гордость нации».

Полагают, что за время оккупации в Индонезии погибло 4 млн. человек. Значительную часть их составили «ромуся». Что касается европейцев, живших на архипелаге, то к концу 1943 г. все они оказались в концлагерях - всего там было заключено 62 тыс. человек, из них лишь треть мужчин - остальные женщины и дети. Кроме того, в лагерях для военнопленных содержалось примерно 45 тыс. человек. Многие из них умерли или были замучены в лагерях, другие погибли на тяжелых работах, на стройках в Таиланде и Бирме, на тихоокеанских островах.

Одним из результатов оккупации стало деклассирование населения. Если в деревнях жизнь еще можно было поддерживать тем, что давала земля, то в городах положение ухудшилось в первый же год японской оккупации и стало катастрофическим в последующие годы. Для подавляющего большинства населения оккупированных стран проблема заключалась лишь в одном - как-нибудь выжить. Промышленные рабочие, транспортники, рабочие плантаций и рудников, не говоря о городских низах, потеряли привычную работу и были вынуждены переселяться к родственникам в деревни либо искать случайных заработков. К тому же голод постепенно распространился и на сельские местности - везде стало не хватать риса для внутреннего потребления, а страшный голод в Северном Вьетнаме унес несколько сотен тысяч человеческих жизней.

В эту трагическую для народов Юго-Восточной Азии пору явственно обнаружилось, что расовая общность, о которой столь много говорили японцы, не более чем большая ложь. [315]

«Желтый» расизм оказался ничуть не лучше, а по своим последствиям - даже хуже расизма «белого». Эксплуатация колоний европейскими державами, сколь бы тяжелой для населения она ни была, сопровождалась проникновением в колониальные страны новых, более прогрессивных форм производства, а также западной культуры. А что давало японское господство? Запрет слушать западное радио под страхом смертной казни, утреннее пение японского гимна и поклоны японскому флагу во всех школах, почтительное и раболепное отношение к любому японцу на улице, бесконечный страх перед «кэмпейтай», внимательно следившей за любыми проявлениями недовольства и пресекавшей их жестоко и быстро.

И все же японская оккупация имела и положительные последствия для народов исследуемого региона. Первым и основным из них была бурная политическая эволюция стран Юго-восточной Азии, приведшая их население к решительному отрицанию идеи любого иностранного господства. Второе положительное последствие в наиболее полной форме проявилось в Бирме. Бегство англичан и индийцев означало для миллионов крестьян освобождение от долгов индийским помещикам и ростовщикам, от налоговой задолженности властям. Японский капитал, вторгшийся в страну, концентрировался в основном в городах, в деревнях же японцы появлялись сравнительно редко. В итоге деревенская беднота, арендаторы, батраки осознали, что земля, на которой они трудятся, теперь принадлежит им. Это было особенно характерно для Нижней Бирмы, где национальных помещиков было немного и земля принадлежала в основном индийским помещикам - четтьярам. Неизвестно, сколько земли в первый же год японской оккупации перешло к бирманским крестьянам, но в любом случае площади измерялись миллионами акров.

Если индийские помещики в большинстве бежали из Бирмы или прятались в Рангуне, не смея показываться за пределы города, то и местные бирманские помещики также [316] не могли собирать арендную плату. С теми же, кто пытался это делать, крестьяне спешили расплатиться японскими оккупационными деньгами, стоимость которых со временем приблизилась к стоимости бумаги. Однако отказаться принимать их помещики не могли - ведь любой протест такого рода мог стать известным японцам, которые были вынуждены в подобных случаях выступать на стороне крестьян, лишь бы не признать, что их деньги - фикция. Любопытно, что подобное использование оккупационных денег было характерно, хотя и не в таком широком масштабе, и для других оккупированных стран. В частности, таким образом смогли погасить свои долги и многие индонезийские крестьяне.

После войны на вернувшуюся колониальную администрацию обрушилась лавина жалоб и исковых заявлений четтьяров и местных помещиков. Однако попытки колонизаторов отобрать землю у крестьян, а погашение долгов объявить недействительным фактически провалились. Таким образом, в Бирме (а в известной степени и в других странах региона) события 1942 г. привели к подрыву колониальной системы землевладения.

Правда, в те годы переход земель в руки крестьян не намного улучшал их положение. Если крестьянин продолжал разводить рис, то, как правило, он не мог его сбыть, а если все же сбывал, то получал за него те же обесцененные деньги, на которые никаких товаров купить было нельзя. В результате многие земли, полученные крестьянами, были заброшены, а сами крестьяне бежали в города, где и без того царил голод.

Что касается национальной буржуазии стран Юго-Восточной Азии, то ей явно пришлось по душе исчезновение старых конкурентов - европейцев, индийцев, китайцев, занимавших прежде командные посты в торговле и промышленности. Однако завладеть освободившимися местами не удалось из-за появления новых конкурентов - японских дельцов, пользовавшихся покровительством военных властей [317] и овладевших с их помощью господствующими позициями в добыче и вывозе сырья, обрабатывающей промышленности, торговле. В результате этого, а также из-за отсутствия ссудного капитала, товаров, которыми можно было торговать, и денежного обеспечения под эти товары основной областью деловой активности местной буржуазии стал черный рынок. Но разруха была настолько всеобъемлющей, а жизненный уровень огромной массы населения настолько низким (и все еще умудрялся падать), что в большинстве случаев и эта активность была лишь фикцией.

Национальные органы власти, созданные на Филиппинах и в Бирме, как и некоторые деятели японской оккупационной администрации, опасавшиеся роста недовольства населения, пытались проводить какие-то меры по укреплению местной буржуазии. В Бирме, например, была создана Торговая палата, в которую вошли несколько сот торговцев и промышленников, на многочисленных заседаниях бурно выступавших в защиту своих прав. Правительство Ба Мо, выражавшее в основном интересы национальной буржуазии, добивалось передачи бирманским предпринимателям английской собственности и требовало, чтобы в предприятиях, существовавших в Бирме, по крайней мере 60 % капитала принадлежало национальной буржуазии. Настойчивость Ба Мо раздражала японских дельцов, влияние которых на армию и «кэмпейтай» все росло - чем дольше шла война, тем сильнее становилась коррупция в японской армии. Ба Мо даже уверял Такина Ну, что японские торговцы делали попытки убить его. К концу войны японцы согласились ограничить прибыли своих компаний 6 % годовых, но сделали оговорку, которая сводила эту меру на нет - данное постановление должно было касаться лишь тех японских фирм, которые не были связаны со стратегическими интересами Японии (а связать с этими интересами, естественно, можно было что угодно). В то же время закон, гласящий, что недвижимость в Бирме может принадлежать лишь бирманцам, [318] так и не смог пройти через дебри военных японских учреждений и лишь в середине 1945 г., когда англичане уже заняли Мейтхилу, Ба Мо опубликовал этот закон без разрешения японцев; неудивительно, что никто этого шага не заметил и не оценил.

Еще одним начинанием правительства Ба Мо, направленным на укрепление позиций национальной буржуазии, было основание в январе 1944 г. Государственного банка Бирмы. Главе бирманской администрации не только удалось доказать в Токио, что создание банка в интересах Японии, но и добиться там займа. Но, согласившись на создание банка, японцы отказались передать ему право на эмиссию денег. Сотрудники банка даже не имели представления, сколько денег находится в обращении в стране и сколько японцы сочтут нужным напечатать еще. Таким образом, капитал банка, составлявший в 1944 г. 5,5 млн. рупий, из которого банк начал было выдавать кредиты национальным предпринимателям, был ничем не обеспечен. Деньги обесценивались быстрее, чем их успевали использовать, и уже через несколько месяцев банк мог вести свою протекционистскую деятельность только на бумаге.

В отличие от разоренной Бирмы, экономику которой за время оккупации восстановить так и не удалось, экономическое восстановление Малайи проходило достаточно быстро. Основные оловянные рудники вновь действовали уже в мае 1942 г., к середине года были восстановлены пять крупнейших доков Сингапура и начал в полную силу функционировать порт. В марте следующего года была основана «Компания Южных районов», которая объединила три японские компании, захватившие к тому времени сингапурское судоходство. Правда, первый корабль с грузом японских товаров добрался до Сингапура лишь в июле 1943 г. - больше года стране приходилось обходиться довоенными запасами. К этому времени черный рынок настолько разросся, что капля привезенного тут же исчезла в его море. Впрочем, основной целью создания компании было наладить судоходство между [319] завоеванными странами Юго-Восточной Азии, чтобы обеспечить продуктивный обмен товарами. Однако вскоре выяснилось, что вести обмен нечем.

Завладев огромными территориями, японцы не имели ни времени для организации соответствующей инфраструктуры, ни желания превратить колонии не только в источник сырья, но и в рынок сбыта. Япония захватывала страны региона в первую очередь для того, чтобы бесплатно поддержать военную экономику, т. е. в погоне за стратегическими материалами. Ничего взамен японская колониальная система предложить не могла, и чем дольше шла война, тем меньше оставалось возможностей для любого, пускай даже неэквивалентного, обмена. Однако экономика стран Юго-Восточной Азии за долгие десятилетия приспособилась именно к такой колониальной модели обмена. Товары, которые производили оккупированные страны, были сходными - сырье и сельскохозяйственные продукты тропического пояса и полезные ископаемые. Раньше различные европейские хозяева этих стран были заинтересованы в одинаковых «колониальных» продуктах для удовлетворения собственных нужд. Теперь же хозяин был один, и он очень быстро оказался пресыщен теми стратегическими товарами, овладеть которыми так стремился. В первую очередь это касалось олова, каучука и сахара, затем риса и т. д.

Разумеется, страны Юго-Восточной Азии могли вести эквивалентный обмен даже в пределах своих однобоких экономических систем, примеры чему дает их послевоенное сотрудничество. Но те товары, которые были нужны в соседней стране, могли попасть в нее только при условии, что в них не нуждаются японцы. Однако именно эти товары японцы и импортировали. Нефть из Индонезии, к примеру, в Малайю не попадала - ее всю потребляла Япония. В то же время индонезийское олово и индонезийский каучук в Малайе не были нужны - некуда было девать свой каучук и свое олово. В результате Малайя, как и Индонезия, уподобилась голодному человеку, сидящему на мешке с золотом. [320]

Многочисленные рабочие каучуковых плантаций и шахтеры остались без работы, а крестьяне были вынуждены выращивать непривычные для себя культуры, которые к тому же следовало отдавать тем же японцам по нереально низким ценам. В результате сельское хозяйство, как и в других странах, зашло в тупик. Но особенно плохим было положение в городах, так как своего риса в Малайе не хватало, а поставки из Бирмы и Таиланда были нерегулярны и недостаточны. Нормы на человека в стране были установлены от 100 до 200 г в день, и даже эти нормы по карточкам не выдавались. Цены на продукты питания выросли втрое за первый год оккупации и продолжали расти.

Помимо экономических трудностей на Малайю обрушились те же беды, что и на соседние страны, - террор «кэмпейтай», трудовая повинность, поборы и произвол властей. Достаточно сказать, что из 60 тыс. рабочих, отправленных в принудительном порядке на строительство «дороги смерти» Бирма - Таиланд, вернулось лишь 20 тыс. Впрочем, в отношении к местному населению постепенно вырабатывался дифференцированный подход. Поблажки в отношении национальных элементов, на которые были вынуждены пойти японцы к концу войны, коснулись и Малайи. Наибольшие привилегии при этом получили малайцы. Малайские чиновники сохранили свои места в аппарате и даже расширили свои позиции за счет индийцев и китайцев, которых смогли потеснить. То же касалось и малайской буржуазии, которая, будучи до войны гораздо слабее китайской, европейской и индийской, во время оккупации смогла занять некоторые ниши, опустевшие после бегства или гибели конкурентов.

Особенности вторжения японских войск во Французский Индокитай, под видимостью договоренности с вишистской Францией, обусловили некоторое своеобразие экономической политики японцев во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже. [321]

Захват Индокитая, и прежде всего его восточных областей, сразу предоставил Японии дополнительный источник сырья, в первую очередь риса. Прямой морской путь, существование во Вьетнаме хороших портов и железных дорог позволяли, особенно на первом этапе войны, вывозить рис беспрепятственно и быстро. Рис закупался во Вьетнаме по фиксированным ценам, которые были значительно ниже рыночных уже в 1941 г. и в 30 раз ниже - к концу войны. В результате в 1943 г. закупки Японии во Вьетнаме составили около 1 млн. т, т. е. примерно треть всего риса, производимого в стране. К этому следует добавить немалое количество риса, который сжигали за нехваткой другого топлива в топках электростанций и использовали для изготовления спирта. В то же время риса не хватало для питания, и, когда в 1944-1945 гг. во Вьетнаме случился неурожай, от голода умерло до 2 млн. человек.

До тех пор пока Япония не захватила другие, более обширные и дешевые источники сырья в Юго-Восточной Азии, она была заинтересована в продуктах, которые можно было получить из Индокитая, и осуществляла поставки туда товаров широкого потребления. Но уже со второго года войны Индокитай лишился всяких поставок, которые могли бы компенсировать отрыв от мирового рынка. К тому же после того как потребности Японии в рисе были удовлетворены, оккупационные власти, как и в других странах региона, старались заставить крестьян выращивать на рисовых полях необходимые для Японии культуры, в первую очередь хлопчатник и джут.

В системе «сферы сопроцветания» Индокитай находился в промежуточном положении между оккупированными странами и Таиландом - страной-союзником. В течение всей войны японцами поддерживалась видимость дружеских отношений с колонией союзника по коалиции - вишистской Франции. Французская администрация продолжала заниматься внутренними административными вопросами, продолжали функционировать французские банки и некоторые [322] компании, в вопросах внешней торговли грабеж прикрывался видимостью денежных сделок. Например, тот факт, что Япония значительно больше покупала (по каким бы грабительским ценам эта покупка ни производилась, это все же были торговые сделки), чем могла продать и привезти, вызвал нехватку в Японии индокитайской валюты, которую предоставлял ей Индокитайский банк. Масштабы этих займов были таковы, что в стране бушевала инфляция и масса бумажных денег увеличилась только во Вьетнаме за период войны более чем в 13 раз.

Французская администрация использовала оккупационный режим, чтобы подавить даже те зачатки демократии, которых общественные силы колонии добились перед войной. Со своей стороны, японские власти старались укрепить те местные политические силы, которые, будучи националистическими по сути, могли стать социальной опорой в тот период, когда нужда во французских посредниках окончательно отпадет и Япония перейдет к прямой эксплуатации Индокитая. В основном это были конфуцианские консервативные группы и союзы типа так называемой Лиги борьбы за освобождение Вьетнама, а также религиозные секты, такие как Као-дай и Хоа-хао. Влияние этих сект во время войны ограничивалось в основном югом Вьетнама, где промышленность была развита слабо и население жило по преимуществу в сельской местности.

Понимая сущность устремлений японцев, французская администрация во главе с адмиралом Деку, в свою очередь, пыталась опереться на традиционные буржуазные слои и чиновничество.

Число вьетнамских чиновников в административном аппарате за время войны значительно возросло не столько в результате целенаправленной политики властей, сколько ввиду невозможности заменять скончавшихся или вышедших в отставку французских чиновников новыми. Французы уделяли также посильное внимание обработке молодежи, [323] создавая организации типа «Спорт и молодежь», союзы вьетнамских бойскаутов и т. д.

Постороннему наблюдателю Французский Индокитай (как Лаос и Камбоджа, так и Вьетнам) мог показаться островком мира в океане войны. «Кэмпейтай» и полиция комиссара Арну, хотя и не без трений между собой, усердно поддерживали «порядок и законность». На улицах городов японцы и французы церемонно раскланивались, а по торжественным дням вместе выходили на трибуны. При этом японские генералы ждали только дня, когда Токио позволит им обойтись без французов, французы же слушали тайком радиопередачи американцев и англичан и в узком кругу объявляли себя сторонниками генерала де Голля и «Свободной Франции».

Лига борьбы за независимость Вьетнама, известная больше как Вьетминь, была организована в мае 1941 г. На ее учредительном съезде были представлены как лидеры вьетнамских коммунистов, в том числе Хо Ши Мин и Во Нгуен Зиап, так и представители тайных организаций «спасения родины». Вьетнамские патриоты в отличие от националистов других стран Юго-Восточной Азии не задумывались, на чьей стороне участвовать в войне. Французские колониальные хозяева оказались в одном лагере с японскими завоевателями, и борьба должна была вестись как против старых, так и против новых колонизаторов.

В первые годы оккупации вьетнамские партизаны, избегая открытых столкновений с японскими и французскими карательными отрядами, постепенно расширяли зону своих действий и накапливали силы, давая приют в отрядах молодежи, бежавшей от трудовой повинности и голода. Оружия у партизан еще почти не было, однако все растущая поддержка населения создавала предпосылки их успехов в будущем.

Положение во Вьетнаме находилось под постоянным наблюдением чунцинского правительства. Китайцы были заинтересованы в создании антияпонского сопротивления во Французском [324] Индокитае, но хотели, чтобы это сопротивление было связано с Гоминьданом и проводило его линию. Основной опорой гоминьдановцев стала Вьетнамская революционная лига, объединявшая в основном эмигрантов из Вьетнама, обосновавшихся в Южном Китае. Лига имела свои, хоть и немногочисленные (в общей сложности до полутора тысяч человек) военные подразделения, входившие в гоминьдановскую армию. Вьетнамские эмигранты в Китае весьма ревниво следили за усилением Вьетминя и всячески старались подорвать его влияние. Так, есть все основания полагать, что именно по наущению руководства Лиги гоминьдановцы арестовали в конце 1941 г. нескольких находившихся в это время в Китае руководителей Вьетминя, в том числе и Хо Ши Мина. Устранив соперников, лидеры Лиги полагали, что смогут взять в руки руководство вьетнамским национально-освободительным движением, однако этого не произошло. Более того, не имевшая четкой программы действий и, в общем, оторванная от событий во Вьетнаме Лига с каждым месяцем все более теряла поддержку в своей стране, и содержание ее стало обузой для гоминьдановцев. Следствием разочарования в Лиге было то, что в начале 1943 г. гоминьдановцы выпустили из тюрьмы лидеров Вьетминя и впредь поддерживали с ними связи.

О существовании Вьетминя знала и американская разведка. Через своего агента Гордона, бывшего представителя компании «Тексако» в Тонкине, она пыталась наладить с ними связи, обещая поддержку в деле достижения независимости.

В отличие от американцев и гоминьдановцев, которые в своих интересах в той или иной степени поддерживали стремление вьетнамцев к независимости, те силы в самой Франции, к союзу с которыми в борьбе против японцев стремились вьетнамские патриоты, т. е. движение «Свободная Франция», ни на какое сотрудничество идти не намеревались и призывы Вьетминя к совместной борьбе с вишистами и японцами попросту игнорировали. Позиция [325] французского эмигрантского правительства в вопросе об Индокитае была даже более непримиримой, чем позиции их союзников по отношению к Бирме и Индонезии. В этой непримиримости уже таился будущий военный конфликт между странами Индокитая и Францией.

Французские протектораты Лаос и Камбоджа стали, как и Вьетнам, жертвами войны еще до ее начала. В 1941-1945 гг. они оказались в стороне от основных событий. Тот факт, что Франция выбыла из игры на самом первом этапе сражений, спас эти государства от боевых действий на их территориях (не считая войны с Таиландом) как в первый год военных действий, так и в 1945 г. Вместе с тем, когда Япония, желая приструнить французов и задобрить важного для будущих военных акций союзника - Таиланд, решила подарить последнему часть камбоджийских и лаосских земель, никто не счел нужным хотя бы посоветоваться с их формальными владетелями - королем Камбоджи и королем Луангпрабанга. Местную администрацию лишь уведомили, чтобы она убрала оттуда своих чиновников и сборщиков налогов.

Феодально-бюрократическая верхушка королевств, достаточно давно и тесно привязанная к французской колониальной империи и в принципе лояльная по отношению к Франции, была оскорблена. Преданность Франции обернулась двойным оскорблением - не только грабежом как таковым, но и формой, в которой этот грабеж был произведен. К тому же, не дожидаясь приказов из Токио, в протекторатах уже появились японские дельцы и японские военные, которые не скрывали того, что истинные господа здесь они, а не французы. Король Лоаса Сисаванг Вонг объявил о своем намерении отречься от престола. Возмущение охватило и немногочисленную национальную интеллигенцию и буржуазию.

Для того чтобы объяснить позицию Франции и найти общий язык с правителями протекторатов, генерал-губернатор [326] Индокитая адмирал Деку в конце марта нанес им визиты. Положение главы французской администрации было не менее унизительным, чем положение королей. Он цеплялся за клочки французского господства в Индокитае, понимая, что, если он не пожертвует тем, что требуют японцы, французов вообще отодвинут от власти, а самому ему дальнейшие месяцы или даже годы придется в лучшем случае провести в концлагере. Взывая к пониманию и обещая, что Франция, как только ее положение в мире изменится к лучшему, отблагодарит протектораты за терпение, Деку обещал еще до этого компенсировать территориальные потери королевств и подписать с ними новый договор о протекторате, который заменит конвенцию 1917 г. и даст королевствам значительно большую автономию, чем до войны.

29 августа 1941 г. был подписан договор между королем Лаоса и правительством Франции. В качестве компенсации за потерянные земли королевство Луангпрабанг получило три другие лаосские провинции, королевский совет был преобразован в совет министров (что никак не изменило его состава - он состоял из родственников короля и придворных высокого ранга) и французское правительство увеличило на 60 % ежегодную дотацию королю. Аналогичный договор был подписан с Камбоджей. Попытки Франции удержать на своей стороне феодальную верхушку и чиновничество этих стран были более успешными, чем ее политика во Вьетнаме, так как угроза Лаосу и Камбодже со стороны Таиланда была не пустым звуком и защитить их от дальнейших посягательств могли лишь французы,, какими бы слабыми их позиции в то время ни казались. Поэтому в годы войны французы выступали как сторонники местного патриотизма, как щит против притязаний Таиланда. Французские чиновники получили указания создавать молодежные и иные патриотические организации, опираясь на «приличных» молодых людей, получивших образование во Франции, для «пробуждения национального духа и осуществления морального объединения страны». [327]

Политика французской администрации оказала определенное влияние на дальнейшие судьбы этих стран. С одной стороны, была укреплена профранцузская прослойка местных обществ, с другой - дан толчок росту национализма и стремлению к независимости.

Оккупировав большую часть Камбоджи и Южный Лаос, японцы способствовали развалу экономики этих стран, ломая, как и повсюду в регионе, привычные связи и в то же время ничего не давая взамен. Даже в относительно слабо затронутой войной Камбодже за время войны объем сельскохозяйственного производства упал на 30 %. Лишь на севере Лаоса, куда японские гарнизоны не были введены до 1945 г., французские власти оставались практически единовластными хозяевами. Но и здесь не обошлось без перемен в экономике, причем весьма своеобразных. Для того чтобы как-то поддержать рушащееся здание финансовой системы колонии и получить средства для содержания армии и административного аппарата, французы решили стимулировать расширение плантаций под опиумным маком. Для привлечения крестьян были резко подняты закупочные цены. Это привело к тому, что опиумный мак стал основной культурой на севере Лаоса, вытеснив культуры продовольственные - рис и кукурузу. Горные районы стали зависеть от поставок продовольствия извне, и в то же время население их включилось в систему мировой контрабандной торговли опиумом, центром которой Лаос оставался и в течение ряда послевоенных лет.

Правовые основы жизни в «сфере сопроцветания» несколько варьировались от страны к стране, но их главный принцип - подавление любых свобод, жесткий контроль и господство страха - был единым во всей Юго-Восточной Азии. Пожалуй, в наиболее законченной форме эта система действовала в Индонезии, прежде всего на Яве.

5 августа 1942 г. Ява была разделена на пять «ею» - провинций. Аппарат этих провинций был укомплектован [328] японцами, которые имели полную власть над населением провинции и местными органами администрации, в которых трудились и индонезийские чиновники. Еще раньше, в мае того же года, были отменены все существовавшие суды и введена система судов военной администрации. Суды эти были фактически военно-полевыми и заседали под председательством японских офицеров. В ведение этих судов попадали в первую очередь преступления и проступки, которые могли угрожать японскому господству. Например, пользование радиоприемниками было запрещено под страхом смерти. Население должно было знать о событиях в мире лишь то, что считали нужным сообщить оккупанты, которые вскоре после захвата страны организовали издание нескольких газет на японском и малайском языках. То, что индонезийцы никак не могли всерьез воспринять запрет на пользование приемниками, вело к трагедиям. В июле 1942 г. был опубликован первый приговор военно-полевого суда по делу о пользовании радиоприемниками: виновные были приговорены к смерти и заколоты штыками. Подобные приговоры выносились в течение всего времени оккупации, и от них погибло немало людей.

Индонезийцы могли участвовать в системе судопроизводства лишь в уголовных судах низшего разряда, причем и там на каждом заседании должен был присутствовать японский жандарм, который чаще всего не только наблюдал за ходом суда, но и сам выносил такой приговор, какой считал нужным. Приговоры были чрезвычайно жестокими, даже за самые мелкие проступки полагались телесные наказания, которые совершались публично или в полицейских участках. Вся система судопроизводства была направлена на запугивание населения. Нарушалась связь между масштабом проступка и наказанием за него, которое всегда было преувеличенно жестоким. Японская система подчинения авторитету, перенесенная на индонезийскую (бирманскую, филиппинскую) почву, дала уродливые плоды, ибо японские [329] чиновники и капралы, воспитанные в обстановке постоянного унижения и побоев, с наслаждением подвергали подобным унижениям покоренных «братьев», совершенно не учитывая ни обычаев, ни национального характера народов, у которых система подчинения авторитету строилась на совершенно иных ценностях и правилах.

Другим способом контроля над населением была организация под эгидой японцев (и опять-таки по японским образцам) молодежных, спортивных и прочих союзов и ассоциаций, членам которых старались привить (также бестактно и грубо) идеи величия Японии. Например, с 1943 г. существовал Союз молодежи Явы, куда сгоняли школьников и подростков. Во всех населенных пунктах острова создавались отряды этого союза, сведенные в батальоны, в которых под руководством японских надсмотрщиков и офицеров проводилась военная подготовка, шли занятия спортом и обязательное обучение японскому языку. Спортивная организация должна была объединить всех спортсменов - представителей наций «Великой Восточной Азии», перед женской организацией ставились задачи обеспечения нужд японской армии и воспитания детей в духе преданности императору. Все работники искусств, врачи, журналисты были объединены в союзы под строгим наблюдением и руководством японцев, которые заранее составляли все резолюции на соответствующих митингах и писали все речи на собраниях для руководителей этих организаций. Не были забыты и мусульмане. Уже летом 1942 г. была создана первая мусульманская организация, получившая после ряда преобразований название «Консультативный совет индонезийских мусульман» - Машуми. Организация была довольно представительной, и при ней даже существовала «Армия аллаха», члены которой проходили военную подготовку, хотя оружие им и не выдавалось. В целом и эта идея плодов не принесла, ибо как защитники ислама японцы выглядели неубедительно. [330]

С созданием новых организаций все ранее существовавшие союзы были разогнаны и запрещены и, что более чувствительно, была ликвидирована хотя и недостаточно развитая, но важная для Индонезии система колониального образования. Большинство средних школ было закрыто, так как их помещения нужны были под казармы, практически все высшие учебные заведения постигла та же участь: закрылись юридический и медицинские колледжи в Джакарте, сельскохозяйственный и технический колледжи. Оставшихся студентов старались затянуть в Союз молодежи и заставить маршировать и распевать японские военные песни, надеясь таким образом ликвидировать студенческое общение, порождавшее вольнодумство и оппозиционные настроения. Однако в конечном счете для интересов Японии эти меры ничего не дали, скорее принесли отрицательный эффект. Так, Союз молодежи стал одним из оплотов индонезийского национализма - в порабощенных казарменных коллективах вырабатывались ненависть к японским капралам и чувство единства. Да и вообще молодежь в батальонах Союза со значительно большим увлечением обучалась обращению с оружием, чем японскому языку и японским песням.

Предложение, с которым обратился к японцам Сукарно после провала их затеи с движением «Тига-А», - создать новую массовую организацию, призванную мобилизовать индонезийский народ «для помощи Японии», - было принято военной администрацией далеко не сразу. Исходило оно хотя и от популярных в стране, но радикальных политиков, и, разумеется, генералы предпочли бы обойтись без Сукарно. Однако альтернативы не было, потому что политическая партия - не молодежный союз, для организации которого можно было командировать тысячу капралов.

8 декабря 1942 г. на торжественном празднестве, посвященном годовщине победы в Перл-Харборе, генерал Имамура публично объявил о предстоящем создании национальной индонезийской партии. Эта партия была официально [331] основана 3 марта 1943 г. и получила название «Путера», имевшее двоякий смысл. Для японцев название расшифровывалось как сокращение от слов «Пусат тенага ракьят» - Центр народных сил. Для индонезийцев оно звучало и как «сын отечества», указывая на национальный и патриотический характер движения.

Разумеется, Путера находилась под неусыпным японским контролем, но формально руководили партией Сукарно и три его заместителя - Хатта, Мансур и Деванторо. Основными задачами Путеры объявлялись создание «Великой Азии», обучение борьбе с трудностями военного времени, углубление понимания между японцами и индонезийцами и т. д. Японцы не хотели рассматривать создание Путеры как шаг к независимости Индонезии, для индонезийцев же это была легальная возможность организации. Индонезийским националистам казалось также, что, если японцы будут доверять Путере, через нее можно будет оказывать влияние на их решения и облегчать положение народа.

Как и рассчитывали японцы, Путера стала их помощником в деле выколачивания поставок для армии и организации трудовых отрядов. Сукарно и Хатта разъезжали по стране, уговаривая индонезийцев питаться кукурузой и рассказывая о том, как плохо живется народам в странах антифашистского лагеря. Нельзя сказать, что такие выступления способствовали росту популярности лидеров национализма, но Сукарно рассчитывал, что оккупация продлится недолго, Япония обязательно потерпит поражение и ее войска уйдут из Индонезии. Именно тогда и наступит время для независимости, к которой следует быть готовыми. «Мы безоружны, - говорил он. - Вот почему мы не должны открыто выступать против них». Сукарно полагал, что деятельность японцев в Индонезии, в том числе их попытки выстроить индонезийцев по ранжиру и приучить к казарменной дисциплине, в конечном счете принесет пользу лишь националистам. Добиться независимости от Голландии, пройдя школу японской оккупации, будет куда легче. Кроме [332] того, можно было предположить, что, по мере того как дела держав Оси на фронтах будут идти все хуже, японская политика в Индонезии будет изменяться в сторону либерализации и заигрывания с индонезийцами. От трезвого взгляда Сукарно не укрылось то, что судьбы войны решаются в первую очередь на полях Европы и что разгром фашистов под Сталинградом значит для Индонезии значительно больше, чем победы японцев в Аракане, о которых шумела японская пропаганда.

Последующие события подтвердили правоту Сукарно и его соратников. Уже 16 июня 1943 г. премьер-министр Японии в программной речи на 82-й сессии парламента обещал предоставить в ближайшее время независимость Филиппинам и Бирме. В этой же речи говорилось о самоуправлении для Явы, однако конкретных сроков установлено не было, а о прочих частях Индонезии вообще не упоминалось. Тем не менее Сукарно, выступая по радио с ответом на эту речь, не пожалел добрых слов в адрес Японии и подчеркнул для тех, кто имел уши, что Индонезия, ранее оккупированная небольшой европейской страной, теперь возвращается в ряды полноправных азиатских народов. В следующем месяце Тодзио посетил в ходе своей поездки по захваченным странам и Яву. Сукарно вновь не упустил возможности в приветственной речи выразить надежду, что Япония «вернет Индонезию индонезийцам». Тодзио никак не реагировал на выступление, однако 21 августа было объявлено о создании Генерального совещательного совета для индонезийцев в Джакарте и местных советов в провинциях. Создание этих органов ничего не давало индонезийцам, а японцы обзаводились еще одним приводным ремнем для выкачивания из страны добычи. Советы были не более чем совещательными органами при командовании армии, которое могло прислушаться к их мнению, а могло и игнорировать его. Зато японцы вскоре принудили Генеральный совет проголосовать за введение в стране всеобщей трудовой повинности и заставили лидеров Путеры громогласно ратовать за ее проведение. [333]

Проводилась эта «добровольная мобилизация» так: в оцепленную деревню привозили штатных ораторов, которые от имени жителей деревни произносили благодарственные речи японскому командованию за то, что оно дозволяет внести вклад в борьбу против «белого империализма». После этого молодых мужчин деревни загоняли в грузовики и вывозили в специальные лагеря. Сукарно, как и другим лидерам националистов, надлежало периодически участвовать в этих экспедициях по захвату рабов и даже объезжать рабские лагеря и фотографироваться с улыбкой на лице и мотыгой в руках. Пытаясь получить хоть какую-то компенсацию за это неблагодарное занятие, Сукарно предложил расширить степень доверия яванцам, разрешив им проходить военную подготовку. В японском командовании, которое по своим взглядам отнюдь не было однородным, по данному вопросу возникли разногласия. Оккупационную политику в Индонезии определяли сторонники жесткого направления, полагавшие, что на Яве можно обойтись и без уступок, однако там были и более гибкие военные типа вице-адмирала Маеды, честолюбивого и умного моряка. Маеда основал, в частности, политическую школу «Асрама Индонесиа Мердека» в Джакарте, где готовились индонезийские политические лидеры для «будущих дружественных отношений" между независимой Индонезией и Японией. В школу в качестве лекторов привлекали таких крупных националистов, как Хатта, Шарир, Субарджо. Маеде противостояли командующие 16-й и 25-й армиями, которые были противниками политических свобод для индонезийцев и опасались доверять индонезийцам оружие. В конечном счете в вопросе о военной подготовке либералы остались в меньшинстве: победила точка зрения тех, кто полагал, что послаблений делать не следует.

Как бы ни объяснял потом Сукарно свою деятельность в эти годы, даже в апологетической по отношению к нему литературе ничего не говорится о каких-либо его действиях [334] за пределами сферы, выделенной японцами. Активная разъездная деятельность Сукарно и Хатты, многочисленные речи, которые они произносили, укрепляли личную популярность этих лидеров, создавали вокруг Сукарно ореол харизматического вождя, отдающего все силы заботе о будущем Индонезии. В то же время японцы вмешивались в его действия, когда считали нужным, цензуровали речи, планировали поездки и давали темы для выступлений. Порой создается впечатление, что наиболее дальновидные из японцев понимали смысл игры Сукарно, но здраво рассуждали, что в случае поражения Японии будет совершенно все равно, добьется Индонезия независимости во главе с Сукарно или без него. В случае же победы Японии с Сукарно никто считаться не собирался.

Постоянные компромиссы, пусть даже оправдываемые заботой о будущем Индонезии, оставались не более чем компромиссами. Позицию лидеров индонезийского национализма, сотрудничавших с японской администрацией, лучше всего сформулировал правый социалист Шарир, близкий соратник Сукарно в годы японской оккупации. В книге, изданной сразу после войны, он писал, что судьба Индонезии зависит лишь «от международной обстановки и от хода исторического развития».

Сейчас трудно определить, какое влияние оказала политика Сукарно и близких к нему деятелей на работу тех групп, которые стремились к сопротивлению японцам, не помешала ли она создать общенародный антияпонский фронт типа того, какой был создан в Бирме. На первом этапе японской оккупации сопротивление было неорганизованным и выступления спонтанными, не приносившими большого вреда оккупантам, однако они жестоко подавлялись японскими войсками и полицией. Создается впечатление, что масштабы и жестокость репрессий вызывались не реальной угрозой попыток сопротивления, а желанием запугать народ. Уже с апреля 1942 г. начались аресты среди националистов, не [335] выразивших желания сотрудничать с японцами. Более широкие облавы были произведены в конце этого года. Большинство арестованных были казнены, и лишь немногие дожили в концлагерях до 1945 г. Помимо крупных политиков довоенной поры казни распространились и на известных деятелей науки, искусства и литературы. Были замучены профессор Мухтар и доктор Сусило, певец и режиссер Чак Дурасин, популярный актер Партасуванда и многие другие. Направленные на то, чтобы ликвидировать непокорную интеллектуальную верхушку общества, репрессии ею не ограничивались. За годы оккупации в тюрьмах погибли десятки тысяч человек, множество было расстреляно по подозрению в заговорах или подготовке восстания. Такая судьба постигла, например, несколько тысяч жителей Западного Калимантана - в основном китайцев.

В отличие от Вьетнама, Филиппин и Бирмы политика японцев в Индонезии дала свои плоды. Отсутствие единого центра сопротивления, разрозненность его сил позволяли японцам расправляться с подпольными группами поодиночке. Так, в начале 1943 г. в Сурабае была раскрыта подпольная антияпонская организация во главе с известным деятелем национального движения коммунистом Амиром Шарифуддином, по популярности в стране мало уступавшим самому Сукарно. Члены группы были приговорены к смертной казни. Сукарно на этот раз обратился к японцам с просьбой о помиловании, и те частично выполнили эту просьбу: члены подпольной организации были расстреляны, но самому Шарифуддину казнь была заменена пожизненным заключением.

Подпольные антияпонские группы возникали в самых различных слоях общества. Несколько таких групп было организовано индонезийскими коммунистами. Очевидно, крупнейшей из них была организация Гериндом (Движение свободной Индонезии), состоявшая в основном из молодежи, которая вела пропагандистскую работу в созданных японцами военизированных молодежных организациях. Следует [336] отметить, что часть активных коммунистов была еще до оккупации выслана голландцами в Австралию, а оставшиеся в тюрьмах казнены японцами, в результате чего обескровленная компартия была поставлена в годы войны в крайне тяжелые условия.

Существовало сопротивление, возглавляемое мусульманскими деятелями и священнослужителями. Такие группы действовали чаще всего в сельской местности. В ноябре 1942 г. вспыхнуло восстание в Аче, во главе которого стоял молодой проповедник Тенгку Абдул Джамиль, собравший отряд из крестьян, вооруженных кинжалами и копьями. Бойцы отряда действовали столь самоотверженно, что лишь после нескольких боев, причем с большими для себя потерями, японцы смогли разгромить восстание и убить его руководителя. Мусульманские деятели возглавили также восстание 1944 г. в округах Лохнебер и Синданг на Яве. После его подавления мусульманские проповедники были замучены в тюрьме.

Были и группы сопротивления, руководимые проголландскими, в основном феодальными, деятелями. Одной из таких групп был организован заговор в Понтианаке на Западном Калимантане, где осенью 1943 г. была собрана конференция по сотрудничеству между Индонезией и Японией, в которой должны были участвовать все высшие чины местной администрации и японских гарнизонов на Калимантане. Заговорщики предполагали захватить членов конференции и расправиться с японцами. Однако среди бывших голландских чиновников нашелся доносчик. Когда заговорщики, а также не принимавшие участия в заговоре индонезийские участники конференции собрались в здании, обнаружилось, что японских делегатов нет. Но достаточно было выглянуть в окно, чтобы убедиться, что здание окружено японскими солдатами и взято на прицел пулеметами. Японцы ворвались в здание, захватили всех без исключения индонезийцев и, не разбираясь, кто причастен к заговору, а кто нет, вывезли их на грузовиках за город и тут же расстреляли. После этого по городу и окрестным селениям прокатились [337] облавы, в которых расстреливали всех, кто имел какую-либо связь с заговорщиками. Всего было убито около 2 тыс. человек.

Кроме перечисленных в Индонезии существовало множество мелких групп, активно в сопротивлении не участвовавших, но ожидавших момента выступить против японцев. Само существование таких групп говорит о масштабах недовольства японской оккупацией. Однако яркая миротворческая агитация Сукарно, Шарира и Хатты нередко приводила к тому, что эти группы до самого конца войны ограничивались составлением планов на будущее.

Наконец, за годы оккупации в Индонезии произошло несколько крестьянских восстаний, вызванных тяжелым положением в деревнях. Они были стихийными, японцы подавляли их поодиночке, и угрозы оккупационному режиму они не представляли.

Осенью 1943 г. японцы, трезво оценивая обстановку в стране и будучи уверены в том, что общенациональное сопротивление им не угрожает, наконец-то дали согласие на организацию индонезийской «добровольческой» армии ПЕТА. Создание ее вызывалось ходом войны, требовавшим все больших подкреплений на островах Тихого океана. Людские ресурсы Японии были уже в значительной степени исчерпаны, тогда как гарнизонную службу в оккупированных странах несли кадровые части. Для того чтобы освободить эти части и перебросить их в места боевых действий, японцы нуждались во вспомогательных национальных частях, на которые можно было бы возложить охранные функции, гарнизонную службу во второстепенных пунктах и т. д. Поэтому акция, вроде бы направленная на удовлетворение просьб индонезийских националистов, на самом деле должна была принести пользу японской армии. Именно этим и можно объяснить, почему японцы решили сразу создать ПЕТА в значительных масштабах - она должна была состоять из 81 территориального батальона [338] численностью 600-800 человек каждый. Таким образом, японцы предоставляли оружие более чем 50 тыс. индонезийцев, в симпатиях которых они имели основания сомневаться. Можно вспомнить, что численность бирманской армии, во главе которой стояли японские офицеры и бирманцы, получившие военную подготовку в Японии и проверенные в боях с англичанами, японское командование сократило в 1942 г. до 3 тыс., а потом даже в самые трудные для себя дни, когда оно нуждалось во вспомогательных войсках, более 7-8 тыс. человек в нее не записывало. Объяснение этому, на наш взгляд, заключается не в разнице в численности населения или площади этих стран, а в глубоком убеждении японцев, что части ПЕТА будут лишены общего командования, разобщены, а лидеры национального движения будут достаточно последовательны в желании не допустить никаких антияпонских выступлений в ПЕТА и будут рассматривать эти части как свой боевой резерв на случай, если Япония уйдет из Индонезии и надо будет бороться за власть как с голландцами, так и с внутренней оппозицией.

Доказательством того, что японцы не опасались восстания индонезийской армии, служит тот факт, что ПЕТА была весьма неплохо вооружена. Бирманская армия о таком вооружении могла только мечтать. Каждый батальон состоял из трех стрелковых рот и роты тяжелого оружия, делившейся на два минометных и два артиллерийских взвода. Правда, до поры до времени минометы и орудия армии не выдавались, а находились на складах, но по японским планам в случае высадки войск союзников батальонам ПЕТА предназначалась роль береговой охраны, которая должна была принять первый удар.

Армия создавалась срочно, и японцы проводили мобилизацию в нее, используя находившиеся под их эгидой молодежные организации. Были созданы краткосрочные курсы для подготовки младшего командного состава из [339] индонезийцев, а также офицерские курсы, куда направляли образованных индонезийцев - студентов, учителей, клерков и т. д. Индонезийские солдаты и курсанты подвергались жестокой муштре. Японские унтер-офицеры обращались с ними как с японскими новобранцами, не делая никаких скидок, прибегая к побоям и наказаниям, заключавшимся в том, что курсантов и солдат заставляли часами стоять на коленях под солнцем; плохо кормили, так что некоторые из них умирали от истощения.

Командование армией ПЕТА японцы не намеревались выпускать из своих рук. При каждом командире батальона - индонезийце находился японский инструктор, инструкторы были в каждой роте и взводе. Для подготовки резерва армии ПЕТА японцы параллельно с ее созданием расширяли сеть молодежных военизированных организаций. Это были организация крестьянской молодежи «Сейнендан», которая выполняла зачастую роль деревенской полиции, организация городской и студенческой молодежи «Гакутотай» и крупнейшая из них - «Кейбодан» с числом членов более миллиона, которая занималась тушением пожаров и помогала бороться с последствиями воздушных налетов. Помимо этих организаций существовало немало других, в том числе ассоциации китайцев, охранная служба прибрежных вод, союзы «Бари-сан пелопор» (Боевой отряд), «Ангкатан муда» (Молодое поколение) и др. Это разнообразие объяснялось как желанием различных клик в армии, флоте и администрации создать «свои» организации, так и тем, что, создавая чувство причастности к той или иной организации, втолковывая идеалы преданности знамени и т. д., японцы старались разобщить молодежное движение.

Опыт создания прояпонских организаций, оправдавший себя, по мнению японцев, в Индонезии, они попытались перенести на Филиппины. Старые политические партии Филиппин, как поняли японцы через несколько месяцев после [340] начала оккупации, являлись генераторами недовольства. Как ни старались их лидеры воздерживаться от выступлений против японцев, сам факт существования организаций, не обязанных своим созданием Японии и проповедовавших теории, так или иначе противоречившие концепциям «сферы сопроцветания», мог способствовать росту «подрывных действий» против Японии. К концу 1942 г. по крайней мере две партии, социалистическая и коммунистическая, находились в состоянии войны с японскими оккупантами, завтра это могло случиться и с другими политическими организациями. Поэтому японцы перестали играть в демократию и в конце года запретили все прежние политические партии. Вместо них была организована единая прояпонская политическая организация - Общество служения возрожденным Филиппинам (Калибапи), которая должна была объединить все национальные силы, все организации в области «культуры, идеологии, экономики для борьбы за возрождение Филиппин как составной части Великой Восточноазиатской сферы сопроцветания в сердечном сотрудничестве с военной администрацией Японии на Филиппинах». Во главе Калибапи был поставлен Варгас, его заместителем стал Акино, бывший министр в кабинете Кесона. Разговоры о независимости были оставлены, и инспирированные военным командованием японские общественные и военные деятели начали весьма откровенно запугивать филиппинцев. «Вы жаждете в качестве подарка от Японии независимости, - говорил по радио японский писатель Кимура, - тогда как вашей молодежи нужна скорее розга, чем независимость. Поэтому сначала Япония розгой пробудит в вас, молодых филиппинских бездельниках, расовое самосознание, а затем вы получите право думать о независимости». Такое выступление не было изолированным. Оккупанты были раздражены совершенно неожиданным для них размахом сопротивления, которое срывало возможности спокойно обирать страну, заставляло держать гарнизоны в маленьких городках и вело к [341] тому, что японские сборщики налогов и даже военные чины не рисковали появляться малыми группами вне городов на Лусоне и Минданао и даже в Маниле не смели в одиночку выйти ночью на улицу.

Политика «твердой руки», не поддержанная до конца 1943 г. позитивными шагами, не смогла остановить ни расширение сопротивления, ни постоянное сужение базы японцев на островах. Чтобы удержать на своей стороне хотя бы имущие слои населения и правых националистов, надо было обратиться к «прянику». Однако решение Совета министров Японии предоставить Филиппинам независимость, о чем еще осенью 1942 г. не было и речи, явилось запоздалым шагом, так как американцы проявили куда большую оперативность, чем их европейские союзники. В Вашингтоне было принято решение опередить японцев, а так как Кесон и Осменья жили в США, то сделать это можно было с достаточной долей политической элегантности: 13 августа 1943 г. Рузвельт заявил, что США рассматривают эмигрантское правительство Филиппин «как обладающее теми же правами, что и правительство любого иного суверенного государства». 6 сентября Рузвельт обратился к конгрессу с посланием, в котором предлагал провозгласить независимость Филиппин, как только позволят обстоятельства. Это послание, пройдя через палату представителей и сенат, стало Законом о независимости Филиппин 29 июня 1944 г.

Правда, формально японское правительство опередило американцев, и независимость Филиппин была провозглашена в Маниле 14 октября 1943 г. Президентом независимой республики в пределах «сферы сопроцветания» стал Хосе Лаурель. Однако ни к ослаблению антияпонской борьбы, ни к увеличению числа сторонников Японии это не привело: японцы могли сколько угодно твердить о своей освободительной миссии, однако всем было ясно, что они продолжают рассматривать Филиппины как стратегическую базу и источник снабжения. За два года оккупации они ограбили [342] страну, казнили и замучили десятки тысяч людей и возбудили против себя массовую ненависть.

За 1943 г. движение сопротивления усилилось настолько, что никакие японские карательные экспедиции не в силах были его подавить. Японцы все время находились в состоянии обороны. Хуки и другие партизаны проводили в освобожденных районах земельную реформу, конфискуя земли помещиков, сотрудничавших с японцами, а те помещики, что оставались в деревнях, должны были подчиняться воле народных комитетов, которые следили, чтобы арендная плата не была высокой.

К моменту высадки американцев на Филиппинах в стране существовало двоевластие: в Маниле сидело национальное правительство, окруженное японскими советниками и охраняемое японскими частями, тогда как на Центральном Лусоне господствовали хуки, борьбе с которыми японцы по мере роста опасности американского вторжения могли уделять все меньше внимания. На Минданао партизанские отряды также контролировали значительную часть острова, то же было на Сулу и в других районах страны. Даже Манила была буквально насыщена подпольными группами. Колебания все больше охватывали и тех, кто вместе с японцами правил страной. Одни из них искали связей с подпольщиками, другие - с американскими разведчиками.

Хуже всего было положение филиппинцев, которые вступили в организацию Макапили (Патриотическая лига Филиппин). Это была сравнительно небольшая военизированная организация (в лучшие времена ее численность не превышала 5 тыс.), состоявшая как из тех националистов, которые до конца продолжали верить в японцев, так и из представителей городских низов и крестьян, соблазненных формой и жалованьем. Макапили была официально создана 8 декабря 1944 г., в третью годовщину Перл-Харбора. Вооруженные отряды Макапили были включены в японскую армию и сражались на ее стороне после вы- [343] садки американцев. Членов Макапили всех без исключения зачислили в предатели родины, и в постановлении судов над ними, прошедших по стране после освобождения, говорилось безапелляционно: «Быть членом Макапили уже само по себе составляет акт открытой измены». Итак, за исключением сравнительно небольших групп население Филиппин, измученное оккупацией, с нетерпением ждало освобождения.

Дальше