Содержание
«Военная Литература»
Военная история

Глава седьмая.

Захват Союзниками инициативы на Западе

1 Стратегические бомбардировки Германии в 1940-1944 гг.

Одним из стратегических принципов, которого придерживались все великие полководцы на всем протяжении истории войн, является принцип единоначалия. Наполеон, может быть величайший из полководцев, особенно подчеркивал значение этого принципа. В своей «Correspondance» («Переписка») он снова и снова возвращается к этому принципу. «Un mauvais general vaut mieux que deux bons»{271}, - говорил он.

В послании к Директории от 14 мая 1796 г. он указывал:

«Si vous affaiblisse vos moyens en partageant vos forces, si vous rompez en Italic 1'unite de la pensee militaire, je vous le dis avec douleur, vous aurez perdu la plus belle occasion d'imposer des lois a l'Italie»{272}

Как мы уже видели, английское правительство в 1917 г. пренебрегло этим принципом, или, скорее, этой основой всех принципов. В результате в апреле 1918 г. воздушные силы были совершенно отделены от флота и армии и стали самостоятельным видом вооруженных сил со своим собственным министерством. Неизбежным следствием этого был разрыв единства военного мышления и в конечном итоге в 1940 г. [290] командование воздушных сил было настолько оторвано от армии, что лорд Горт оказался во Франции в поистине нелепом положении: он получал авиационную поддержку от министерства авиации, обращаясь в Лондон в военное министерство{273}.

На протяжении всей первой половины войны существовало только одно связующее звено - английский военный кабинет. Но так как в кабинете преобладало влияние Черчилля, бывшего одновременно министром обороны и премьер-министром, то он и являлся этим звеном.

При том положении вещей, какое было в 1939 г., постановления, принятые в 1922 г. Вашингтонской конференцией по ограничению вооружений (статья 22, часть II, «Правила войны»), сохраняли свою силу. Они гласили:

«Воздушные бомбардировки с целью терроризирования гражданского населения, или разрушения и повреждения частной собственности не военного характера, или же причинения вреда лицам, не принимающим участия в военных действиях, воспрещаются»{274}

Кроме того, 2 сентября 1939 г., на следующий день после германского вторжения в Польшу, английское и французское правительства заявили о том, что только «строго военные объекты в самом узком значении этого слова» будут подвергаться бомбардировкам. Весьма похожее заявление было сделано также германским правительством. Спустя шесть месяцев английский премьер-министр Чемберлен, выступая в палате общин 15 февраля 1940 г., снова сказал: «Что бы ни делали другие, наше правительство никогда не будет [291] подло нападать на женщин и других гражданских лиц лишь для того, чтобы терроризировать их»{275}.

Но вот 10 мая Черчилль стал премьер-министром - и немедленно были применены стратегические бомбардировки.

Что же представляют собой стратегические бомбардировки?

21 октября 1917 г. Черчилль написал Меморандум, в котором дается точное определение:

«Все налеты на коммуникации или базы должны быть связаны с главными действиями войск. Неразумно думать, что воздушное наступление само по себе может решить исход войны. Вряд ли какое бы то ни было устрашение гражданского населения с помощью воздушных налетов способно заставить капитулировать правительство великой державы. Привычка к бомбардировкам, хорошая система убежищ или укрытий, твердый контроль полиции и военных властей - всего этого достаточно, чтобы не допустить ослабления национальной боевой мощи. Мы видели по собственному опыту, что немецкие воздушные налеты не подавили, а подняли боевой дух народа. Все, что известно нам о способности населения Германии переносить страдания, не дает основания предполагать, будто немцев можно запугать и подчинить такими методами. Напротив, такие методы повысят их отчаянную решимость.

Поэтому наше воздушное наступление должно последовательно направляться для нанесения ударов по базам и путям сообщений, от которых зависит вся система военной мощи армий противника и его морского и воздушного флотов. Любой вред, который такие налеты могут причинить гражданскому населению, должен рассматриваться как случайный и неизбежный»{276}

Черчилль писал это, будучи министром военной промышленности, то есть занимая подчиненное положение в правительстве. Однако в 1940 г. он являлся де-факто, если не де-юре, главой английских вооруженных сил, и хотя ему нельзя было лично отправиться в поход, однако он мгновенно преодолел это затруднение, решив вести свою собственную [292] войну, используя бомбардировочную авиацию английских воздушных сил в качестве своей армии{277}.

11 мая в Бадене подвергся бомбардировке Фрейбург. По этому поводу Дж. Спейт писал:

«Мы (англичане) начали бомбардировки объектов в Германии раньше, чем немцы стали бомбить объекты на Британских островах. Это исторический факт, который был признан публично... Но так как мы сомневались в психологическом влиянии, которое могло оказать пропагандистское искажение правды о том, что именно мы начали стратегическое наступление, то у нас не хватило духа предать гласности наше великое решение, принятое в мае 1940 г. Нам следовало огласить его, но мы, конечно, допустили ошибку. Это великолепное решение. Оно было таким же героическим самопожертвованием, как и решение русских применить тактику «выжженной земли»{278}

Таким образом, по свидетельству Спейта, именно от рук г-на Черчилля сработал взрыватель, который вызвал взрыв - войну на опустошение и террор, небывалые со времен вторжения сельджуков.

В это время у Гитлера были связаны руки во Франции, и он не нанес ответного удара. Но не может быть сомнения в том, что бомбардировка Фрейбурга и последующие налеты на германские города натолкнули его на мысль напасть на Англию. Это видно из его речи 4 сентября 1940 г. при открытии «кампании зимней помощи».

Он заявил: «Я не отвечал в течение трех месяцев». Далее Гитлер начал говорить о том, что он намерен сделать{279}. [293]

Тем не менее можно сказать, что после падения Франции военная обстановка была совсем иной, чем в октябре 1917 г. Тогда англичане грудь с грудью дрались против немцев, в то время как летом 1940 г. и в последующие три года на европейском континенте совсем не было английской армии, не считая рейдов десантно-диверсионных партий и неудачной экспедиции в Грецию. Могли ли в таком случае воздушные силы Англии ничего не делать в продолжение тысячи дней? Если бы авиация в этот период могла систематически разрушать промышленную основу германской военной мощи, то такие действия, хотя они и не могли привести к разгрому Германии, безусловно облегчили бы окончательную победу над ней. Это ясно, поэтому такой образ действий, очевидно, был правильным. Вопрос состоял лишь в том, как осуществить это?

Разрушить при помощи существовавших тогда средств всю или большую часть германской военной промышленности было явно невозможно. Считалось, что военные заводы Германии размещены на территории в 130 кв. миль и подвергать их бомбардировкам даже в течение нескольких лет потребовало бы, возможно, такого астрономического количества самолетов, что все промышленные ресурсы Англии не позволили бы их построить. Вот почему не следовало предпринимать попытку, которая, однако, была сделана. Если бы Черчилль мыслил стратегически, вместо того чтобы думать об опустошении, то ему стало бы ясно, что объектами бомбардировок должны были являться не сами промышленные предприятия, а их источники энергии, то есть уголь и нефть. Если бы эти источники неуклонно ослаблялись, то в конечном итоге германская промышленность на 90% была остановлена.

Против этого было только два возможных возражения. Первое состояло в том, что угольные шахты трудно разрушить, и второе - что нефть производится в немногих и, следовательно, сильно защищенных пунктах, поэтому [294] налеты на них обходились бы дорого{280}. Первое затруднение, однако, было не более чем кажущимся. Если непрерывно бомбардировать железные дороги, ведущие в угольные районы Рура и Саара (те и другие дороги являлись близкими целями), то уголь нельзя было бы вывезти.

Однако ни один из этих аргументов, вероятно, не обсуждался и по той простой причине, что разрушение промышленности являлось лишь частью общего плана опустошения Германии и терроризирования ее гражданского населения. Во всяком случае, это подтверждается мероприятиями, которые вплоть до весны 1944 г. можно распределить на два этапа: 1) экономическое наступление, 2) моральное наступление.

Первый этап можно разделить на два периода. Время с мая 1940 г. до марта 1942 г. характеризуется как период так называемых «точных» бомбардировок, производившихся главным образом по ночам английской авиацией. В период с августа 1942 г. до марта 1944 г. американская авиация совершала дневные налеты на германские заводы, важные в стратегическом отношении.

В первый период, несмотря на разрушения, причиненные населенным районам, воздействие на немецкое производство вооружения было незначительным. Производство не только не снижалось, но, напротив, возрастало быстрыми темпами. В отчете американского управления по изучению результатов стратегических бомбардировок в разделе «Европейская война»{281} говорится:

"Так как германская экономика на протяжении большей части войны находилась в состоянии далеко не полной мобилизации, то промышленность Германии без особого напряжения выдерживала воздушные налеты".

Опыт немцев показал, говорится в отчете, «что какой бы ни была система объектов бомбардировки, ни одна важная [295] отрасль промышленности не выводилась из строя единичным налетом. Требовались многочисленные налеты».

Кроме того, поскольку Германия и оккупированные ею страны превосходили Великобританию по площади в 12 раз, имевшихся у Великобритании в 1940 - 1942 г. авиационных средств было недостаточно, чтобы добиться ощутимых результатов. Этот период был напрасной тратой сил, он был «неэкономичным» и не являлся периодом «стратегических» бомбардировок.

Второй период начался с прибытия в Европу воздушных сил США. Командование американской авиации считало, что «важные предприятия некоторых отраслей промышленности и хозяйства являются наиболее выгодными объектами нападения в экономике противника», и полагало, что «для точного поражения этих объектов налеты следует производить днем». Несмотря на это, как сообщается в отчете, «налеты», проводившиеся американскими воздушными силами «в течение 1942 г. и первой половины 1943 г., не дали значительных результатов».

В январе 1943 г., когда развертывались эти бесплодные действия, на конференции в Касабланке перед англоамериканскими стратегическими воздушными силами были поставлены следующие цели: «Разрушение и расстройство германской военной, промышленной и экономической системы и подрыв морального духа германского народа до такой степени, когда его способность к вооруженному сопротивлению будет окончательно ослаблена». В июне эти решения стали претворяться в жизнь; при этом вместо баз подводных лодок в качестве объектов были указаны заводы германской авиационной промышленности.

Первый налет был совершен на шарикоподшипниковые заводы в Швейнфурте. За ним последовала целая серия налетов, во время которых на эти заводы было сброшено 12 тыс. т бомб. Но при налете 14 октября американские потери были так высоки{282}, что дальнейшие бомбардировки Швейнфурта были отложены на четыре месяца, в течение которых заводы были восстановлены настолько, что, как [296] было сказано в отчете, не осталось «никаких признаков того, что налеты на предприятия шарикоподшипниковой промышленности заметно повлияли на эту важную отрасль военного производства».

После этого дневные налеты на дистанцию, превышавшую радиус действия истребителей сопровождения, были резко ограничены. Так было до прибытия в декабре самолетов Р-51 «Мустанг» - истребителей с большим радиусом действия. Тогда снова перешли к дневным налетам, и в [297] последнюю неделю февраля 1944 г. начались самые сильные бомбардировки германских авиационных заводов. Тем не менее в отчете говорится:

«Надолго производство не сокращалось. Напротив, в течение всего 1944 г. германские воздушные силы, как сообщалось, получили 39 807 самолетов всех типов. В 1939 г. было произведено 8295 самолетов, а в 1942 г. - 15 596, при этом тогда заводы не подвергались никаким налетам... В марте, через месяц после самого сильного налета, поступление самолетов в части стало выше, нежели в январе, и продолжало возрастать... Восстановление происходило почти немедленно после того, как заводы подвергались разрушению».

Неудача попыток подорвать промышленность Германии бомбардировками требовала изменения тактики. До этого самолеты сопровождения только прикрывали бомбардировщики. Теперь им было приказано самим провоцировать немецкие истребители и навязывать им бой при первой возможности. В результате потери немецкой истребительной авиации и летчиков-истребителей начали непрерывно возрастать, и к весне 1944 г. сопротивление германских воздушных сил понизилось. Однако в отчете говорится, что

«летом 1944 г. производство истребителей в Германии продолжало повышаться и в сентябре достигло высшей цифры - 4375 самолетов».

О том, что наступления стратегической бомбардировочной авиации в течение трех лет оказались совершенно бесплодными, свидетельствует сенатор Килгор в своем «Отчете о состоянии германской промышленности»{283}, составленном на основании «Официального доклада германского министерства вооружений и военной промышленности за 1944 г.». Следующие немногие выдержки из отчета говорят сами за себя:

«В документе графически показано, что, несмотря на бомбардировки союзников, Германия была в состоянии восстанавливать и расширять заводы и увеличивать выпуск военной продукции до окончательного разгрома германских армий. Германская промышленность никогда не теряла своей огромной способности к восстановлению». [298]

«Доклад показывает, что в 1944 г. в истерзанной войной Германии было произведено в 3 раза больше броневых боевых машин, чем в 1942 г.».

«В 1944 г. выпуск бомбардировщиков-истребителей в Германии в 3 с лишним раза превысил уровень 1942 г.»

«В 1944 г. ночных истребителей было произведено в 8 раз больше, чем в 1942 г.».

«В 1944 г. в Германии военное производство выросло не только по сравнению с предыдущими годами; по некоторым видам продукции отмечалось увеличение выпуска в последнем квартале 1944 г. по сравнению с первым кварталом этого же года».

От наступления на экономику перейдем теперь к рассмотрению психологического наступления, целью которого было, как указывалось на конференции в Касабланке, «подорвать моральный дух германского народа». Официально это наступление началось в ночь на 29 марта 1942 г. сокрушительным налетом на Любек. Затем было объявлено, что в тактику бомбардировок внесено важное изменение и что в дальнейшем вместо «точного» бомбометания будет производиться бомбардировка «по площадям». Это означало, что если до сих пор силы, посылавшиеся из Англии, были не в состоянии по-настоящему «сокрушить» объект, то впредь они будут достаточными, чтобы делать это. Уже не было никакой надобности в прицельной бомбардировке того или иного военного объекта, ибо можно было так бомбить площадь, на которой он расположен, чтобы разрушить решительно все.

Следующей бомбардировке подвергся Росток. Центр города был обращен в развалины, хотя доки были едва задеты. Затем в ночь на 31 мая последовал налет на Кельн; в налете участвовало 1130 самолетов, на город сбросили 2 тыс. т бомб. После налета было объявлено о разрушении 250 заводов{284}, но фотографии показывали, что главным объектом бомбардировки явился центр города, где были разрушены здания на площади около 5 тыс. акров и погибло, по немецким данным, от 11 тыс. до 14 тыс. человек.

Поэтому главной целью налета, очевидно, был удар не по промышленным предприятиям, которые опоясывают [299] город а по жилым кварталам. Это подтвердилось следующим налетом тысячи бомбардировщиков на Эссен, ибо Черчилль, выступая 2 июня в палате общин, сказал:

«Могу сообщить, что в этом году германские города, гавани и центры военной промышленности будут подвергаться такому огромному непрерывному и жестокому испытанию, которое не переживала ни одна страна»{285}.

Следует отметить, [300] что было проведено различие между городами и военными объектами.

Особенно сильной была бомбардировка Гамбурга. В последнюю неделю июля 1943 г. на город было совершено шесть налетов ночью и два налета днем. Сброшено 7500 т бомб. Как сообщается в отчете Управления по изучению результатов стратегических бомбардировок, город был разрушен на 55-60%, причем 75-80% этих разрушений явилось следствием пожаров. Город совершенно выгорел на площади 12,5 кв. миль; на площади 30 кв. миль были повреждены здания, погибло от 60 тыс. до 100 тыс. человек; уничтожено 300 тыс. квартир. Без крова оказалось 750 тыс. человек. Об огромном пожаре в городе мы читаем:

«Когда пламя прорвалось сквозь крыши множества зданий, возник столб раскаленного воздуха. Он поднялся на высоту более 2,5 миль и имел диаметр, как оценивалось в самолете, летевшем над Гамбургом, 1-1,5 мили. Этот воздушный столб находился в бешеном движении; его питал стремительный приток более холодного воздуха у основания. В 1-1,5 мили от пожара эта тяга воздуха увеличила силу ветра с 11 до 33 миль/час. У границ площади, охваченной пожаром, скорость воздуха, невидимому, была еще больше, так как там были вырваны с корнем деревья диаметром 3 фута. Температура быстро достигла точки воспламенения любых горючих материалов, и вся зона пылала. Выгорело все без остатка. Не осталось и следа от всего, что могло гореть. Только через два дня можно было приблизиться к зоне пожаров»{286}

Это ужасное истребление людей, которое опозорило бы самого Аттилу, оправдывалось ссылками на военную необходимость. Говорили, что нападению подверглись только военные объекты. В Англии эти налеты взял под свою защиту архиепископ Йоркский, исходя из того, что они [301] могли «сократить войну и спасти тысячи жизней»{287}. Эттли, заместитель премьер-министра, оправдывал их, говоря:

«Никаких бомбардировок без разбора нет (возгласы одобрения). В парламенте неоднократно говорилось, что бомбардировкам подвергаются объекты, чрезвычайно важные с военной точки зрения (возгласы одобрения)»{287}.

Четыре дня спустя капитан Г. Бальфур, заместитель министра авиации, заявил:

«Мы будем совершать бомбардировочные налеты до тех пор, пока народы Германии и Италии будут терпеть у себя нацизм и фашизм»{288}.

Это могло означать лишь то, что целью бомбардировок было заставить немцев и итальянцев поднять восстание.

А вот что говорится обо всем этом в отчете Управления по изучению результатов стратегических бомбардировок:

«Считалось, что налеты на города представляют собой средство для подрыва морального духа германских граждан. Считалось, что если удастся повлиять на моральное состояние промышленных рабочих, если удастся отвлечь их от работы на заводах и заняться другими делами, например попечением о семьях, ремонтом своих поврежденных домов... то германское военное производство потерпит ущерб».

Далее в отчете сообщается о том, что

«почти одна четверть от общего веса сброшенных бомб, или почти вдвое больше, чем использовано против всех промышленных объектов, приходится на большие города... По разрушительности эти налеты далеко превзошли все другие формы нападения».

Несмотря на это, эффект налетов в моральном отношении был диаметрально противоположен тому, что предсказывали Дуэ и его последователи. Развал германской военной машины наступил не сразу, а приближался мучительно медленно. При этом надо учесть следующее: в результате бомбардировок в 61 германском городе с населением от 100 и более тысяч человек и с общим количеством [302] жителей, равным 25 млн., «3600 тыс. домов было разрушено или сильно повреждено, что составляло 20% всего жилого фонда Германии; 7,5 тыс. человек осталось без крова, около 300 тыс. было убито и 780 тыс. человек ранено...» Реакция германского народа на воздушные нападения является примечательной. Под беспощадной властью нацизма немцы показали удивительную стойкость, несмотря на ужасы и бедствия, которые несли с собой повторяющиеся воздушные налеты: разрушение домов, уничтожение имущества и трудные условия жизни. Их моральный дух падал, их надежда на победу или на приемлемые условия мира исчезала, их доверие к своим вождям пошатнулось, но они продолжали производительно трудиться до тех пор, пока сохранялись материальные средства производства. Нельзя недооценивать власть полицейского государства над народом.

Стоило ли производить эти опустошительные, устрашающие налеты? Другими словами, являлись ли они стратегическими налетами? Нет, они не являлись таковыми, потому что вся стратегия понималась Черчиллем и его советниками неправильно, если вообще у Черчилля была какая-либо стратегическая концепция.

В 1940 г., как мы видели, немцы были отбиты не потому, что у них не хватало авиации или сухопутных сил, а в первую очередь вследствие недостатка морских сил. Перед Гитлером стояла проблема перешагнуть через Ла-Манш. Такая же проблема стояла перед Черчиллем начиная с июля 1940 г., и, с еще меньшим основанием для оправдания, он не сумел воспользоваться ошибкой немцев. Каждая новая миля, захваченная немцами на чужом побережье, увеличивала морское преимущество Британии, ибо расширяла возможности использования ее военно-морских сил. Одновременно это ослабляло немцев, так как вынуждало их разбрасывать свои силы. Чем для России была глубина пространства, тем для Англии была ширина, ибо каждая лишняя миля сухопутных сообщений ослабляет фронт так же, как ослабляет силы каждая дополнительная миля береговой обороны.

Вот почему Черчилль, как стратег, должен был понимать, что победить в войне можно, только опираясь на морские силы. А так как флот, чтобы использовать свое [303] господство на море, нуждается в воздушных силах, то таковые должны стоять на втором месте после него. Далее, поскольку морским и воздушным силам для окончательного завоевания территории нужны сухопутные силы, то последние следует ставить в один ряд с воздушными силами.

Короче говоря, чтобы обеспечить экономию, мобилизацию и сосредоточение ударной мощи, надо объединить все три вида вооруженных сил.

Иначе обстояло дело в британских вооруженных силах. Авиация в основном была отделена от морских и сухопутных сил. Конечно, психологическое и экономическое воздушное наступление на Германию потребовало мобилизовать на защиту половину германской авиации и заставило использовать около миллиона человек в системе противовоздушной обороны, а следовательно, ослабило Германию в наступательном отношении. Однако Англии это наступление стоило того, что, согласно отчету, она была вынуждена «заставить свое военное производство на 40-50% работать на одну авиацию». Значит, только 50-60% приходилось на флот и сухопутные силы. Это подтверждается тем, что 2 марта 1944 г. военный министр Джеймс Григг, представляя парламенту проект бюджета армии, сказал:

«Для выполнения плана английских воздушных сил уже занято больше рабочих, чем для выполнения плана вооружения армии, и я беру смелость сказать, что на изготовлении одних только тяжелых бомбардировщиков занято столько же рабочих, сколько на выполнении плана всей армии»{290}. [304]

Если бы Черчилль уяснил, а он должен был уяснить то, что в свое время хорошо понял и осуществил его великий предок - первый герцог Мальборо, что для Англии проблема стратегии была прежде всего морской проблемой, после которой стояла сухопутная, то он не стал бы расходовать половину ресурсов страны на то, чтобы «заставить противника сгорать в огне пожаров и истекать кровью»{291}, а распределил бы ресурсы государства в порядке очередности для решения следующих задач: 1) создание достаточного количества истребителей и истребителей-бомбардировщиков, чтобы завоевать и сохранить господство в воздухе и этим обеспечить безопасность Британским островам и прикрыть действия морских и сухопутных сил; 2) создание достаточного количества высадочных средств, чтобы использовать господство на море, которое уже было у Черчилля; 3) создание достаточного количества транспортных самолетов, чтобы снабжать сухопутные силы и поддерживать их подвижность сразу, как только они будут высажены.

И только после всего этого можно было выделить ресурсы на «стоящий затрат эксперимент» Черчилля - на стратегические бомбардировки.

Вследствие того, что вторая и третья из указанных задач не были решены в достаточной мере, как мы увидим ниже, почти все кампании, проводившиеся после окончательного захвата союзниками инициативы на Западе в ноябре 1942 г., были ограничены из-за недостатка высадочных средств или в результате нехватки транспортной авиации. Вот почему вывод может быть только один: как эксперимент стратегические бомбардировки Германии вплоть до весны 1944 г. были расточительным и бесплодным мероприятием. Вместо того чтобы сократить войну, они только затянули ее, ибо потребовали излишнего расхода сырья и рабочей силы. [305]

2. Сражение при Эль-Аламейне и преследование противника в направлении Триполи

Первая из указанных выше кампаний была начата в связи с отчаянной обстановкой, сложившейся в России. В начале июля 1942 г. президент Рузвельт, сильно встревоженный падением Севастополя и продвижением. немцев на Воронеж, чтобы отвлечь часть немецких сил, стал настаивать на вторжении на Шербурский полуостров в сентябре. Но об этом не могло быть и речи, так как высадочных средств к этому сроку могло хватить только на одну дивизию{292}. Поэтому 24 июля было решено отложить вторжение во Францию до 1943 г. и вернуться к предложению, которое впервые обсуждалось на Вашингтонской конференции в январе, - к предложению о вторжении в Северо-Западную Африку{293} в сочетании с наступлением из Египта на запад.

Тем временем в качестве доброжелательного жеста по отношению к России 19 августа был совершен значительными силами рейд за море, в Дьепп. Рейд закончился так катастрофически, что, казалось, сильно настроил Черчилля против действий по ту сторону Ла-Манша в будущем. Почти в то же самое время из конвоя в составе 13 судов, шедших на Мальту, было потоплено 12{294}. Катастрофа, в свою очередь, подчеркнула опасность высадки в Африке в пределах радиуса действий неприятельских истребителей с Сицилии и Сардинии. Несмотря на это, к планированию кампании приступили сразу. Одновременно произошли перемены в средневосточном командовании: генерал [306] Г. Александер сменил генерала Окиилека, а генерал-лейтенант Б. Монтгомери принял командование 8-й армией.

В Египте борьба шла в первую очередь между службами снабжения, вопрос состоял в том, какая сторона успеет перевооружиться быстрее. Роммель видел, что время работало против него. Поэтому, несмотря на то, что его силы были слабее сил противника, он решил в конце августа перейти в наступление{295}.

В это время позиции, занимавшиеся армией Монтгомери, обладали новшеством в боевых действиях в пустыне, ибо впервые фланги были недоступными для наступления. На севере было Средиземное море, а на юге - впадина Каттара. От берега, несколько западнее Эль-Аламейна, они тянулись на 40 миль в южном направлении до самой впадины, которую не могли преодолеть ни автомобили, ни танки. На английской стороне этой линии на расстоянии примерно 15 миль от берега тянулись на восток гряды Рувейсат и Алам-эль-Хальфа. Монтгомери поступил умно вместо того чтобы пытаться удерживать все 40 миль фронта значительными силами, он развернул главные силы армии от побережья до западной оконечности гряды Рувейсат и далее гряде Руверсайт до гряды Алам-эль-Х альфа. Поэтому правая половина его фронта получила форму латинской буквы L. При этом горизонтальная черта буквы L фланкировала северную сторону слабо прикрытой южной половины фронта, левый фланг которой опирался на впадину.

В ночь с 30 на 31 августа, вскоре после полуночи, Роммель начал наступление. Его цель была уничтожить противника и овладеть Египтом. Он нанес три удара, которыми были ложная атака на севере, сковывающий удар в центре и главный удар на юге. Последний осуществляли Африканский корпус (15-я и 21-я танковые и 90-я легкая дивизии) и 20-й итальянский корпус (танковые дивизии «Ариете» и «Литторио»). Преодолев минные поля англичан севернее впадины Каттара, Роммель устремился на север к хребту Алам-эль-Хальфа, пытаясь прорваться через [307] горизонтальную линию боевого порядка войск Монтгомери и ударить с тыла по вертикальной линии. Если бы ему это удалось, то основная масса армии англичан попала бы в ловушку. Однако Роммелю не удалось это, и не удалось главным образом вследствие прекрасной противотанковой и противовоздушной тактики его противника. Потерпев неудачу, Роммель 3 сентября начал отступление, а 4, 5 и 6 сентября был сильно контратакован англичанами. 7 сентября Монтгомери вполне разумно остановил свою армию, ибо с отражением наступления Роммеля битва за коммуникации была выиграна. Он мог теперь, не опасаясь, пренебрегать своим противником, ожидать того момента, когда 8-я армия получит такие мощные подкрепления, что сможет совершенно разбить войска Роммеля.

Хотя, как утверждает сам генерал Монтгомери, это искусно проведенное оборонительное сражение подняло моральный дух его людей{296}, он недооценивает заслуги своих предшественников{297} за высокие качества армии, которую унаследовал от них. Они вели бои в условиях таких трудностей, которые никогда ранее перед ним не возникали. Они испытывали недостаток в опытных офицерах и обученных солдатах, в снаряжении. Качество оружия было ниже, чем у противника. Все эти недочеты были выправлены и так хорошо, что, когда Роммель 30 августа сделал свою последнюю ставку, шансов выиграть у него явно не было.

В октябре, когда 8-я армия готовилась нанести удар, армия, Роммеля состояла из 8 пехотных и 4 танковых дивизий. Всего у него было 96 тыс. человек, из которых несколько больше половины были немцы. В армии насчитывалось 500-600 танков, в том числе более половины итальянских. С этими силами Роммель противостоял 10-му, 12-му и 30-му корпусам Монтгомери, которыми командовали соответственно генерал-лейтенант Г. Ламсден, генерал-лейтенант Б. Хоррокс и генерал-лейтенант О'Лиз. Всего в армии было 7 пехотных дивизий, 3 бронетанковые дивизии и 7 бронетанковых бригад, или всего 150 тыс. человек и 1114 танков, в том числе 128 танков [308] [309] «Грант» и 267 танков «Шерман»{298} Следовательно, по численности и вооружению силы Монтгомери определенно превосходили силы Роммеля. Позиция, которую занимал Роммель, если ее сравнить с той, которую 30 августа удерживал Монтгомери, не благоприятствовала немцам. У Роммеля не было подходящего горного рубежа в центре расположения его позиции, и поэтому он не смог сократить свой фронт таким же образом, как это сделал Монтгомери. Далее, хотя его фланги опирались на те же непреодолимые препятствия, однако 96 тыс. человек было совершенно недостаточно, чтобы прочно удерживать 40-мильный фронт, даже при тщательном минировании. Как сам Роммель сумел бы удержать свои позиции, неизвестно, ибо до начала наступления англичан он временно передал командование генералу фон Штумме и уехал в Берлин. Приняв командование и зная, что приближающееся наступление будет фронтальным, Штумме совершил грубую, ошибку; он распределил свои войска равномерно по всему фронту, вместо того чтобы удерживать фронт небольшими силами и сосредоточить танки на достаточной глубине в тылу, в готовности к контратаке.

Не обладая средствами, чтобы опрокинуть левый фланг своего противника высадкой морского десанта, Монтгомери решил прорвать этот фланг в нескольких милях южнее берега. Хотя тактически этот участок был сильнее, чем центр и правый фланг позиций Штумме, зато стратегически успешный прорыв в этом пункте был много выгоднее, так как он отрезал центр и правое крыло противника от прибрежного шоссе, которое являлось единственным его путем снабжения и отступления. Чтобы привести противника в замешательство, Монтгомери решил нанести также вспомогательный удар по правому крылу фон Штумме; еще до наступления он сделал все возможное, чтобы обмануть противника при помощи макетов танков и автомобилей, а также ложного трубопровода. [310]

Трем его корпусам были поставлены следующие задачи: на севере 30-й корпус, имея четыре дивизии в первом эшелоне, должен был проделать два прохода в минных полях; 10-й корпус (1-я и 10-я бронетанковые дивизии и 2-я новозеландская дивизия) должен был пройти через эти проходы с задачей уничтожить танки противника; тем временем 13-й корпус и 7-я бронетанковая дивизия должны были наступать на юге, сковывая 21-ю танковую дивизию и вводя противника в заблуждение.

Вся бомбардировочная авиация должна была вступить в бой, как только начнется наступление.

По плану сражение строилось на превосходстве сил и этим весьма напоминало операции 1916-1917 гг. Как мы увидим, и в дальнейших сражениях Монтгомери преимущественно опирался на материальное превосходство. К счастью для него, он принял командование в тот самый момент, когда вооружение стало поступать в большом количестве в Египет. Если бы это случилось раньше, вряд ли он смог бы вести бои в Сиди-Баррани или в районе Беда-Фомма. «Монтгомери, - пишет Морхед, - все военное искусство сводил к численному превосходству. Все зависело от числа людей, огневой мощи и т. п.»{299}. Капитан Батчер впоследствии говорил почти то же самое, а именно:

«... но Монти был не удовлетворен. Он настаивал на том, чтобы состав его войск в операции «Хаски» (вторжение в Сицилию) был настолько сильным, чтобы для него была исключена возможность поражения»{300}.

«Но если в его руководстве сражениями не было гениальности, то они, по крайней мере, проводились блестяще и со здравым смыслом»{301}.

Подобно многим сражениям первой мировой воины, наступлению Монтгомери предшествовала продолжительная предварительная бомбардировка. Но на этот раз ее проводили бомбардировщики, а не артиллерия. Бомбардировка началась 9 октября и продолжалась до 23 октября. Базы снабжения Роммеля и порты в Италии бомбила авиация, базировавшаяся в Англии, а его минные поля, противотанковые заграждения, аэродромы, полевые склады, ремонтные базы, транспортные колонны до [312] [313] Тобрука и Мерса-Матруха включительно подвергались налетам авиации из Египта. Действовало не меньше »700 бомбардировщиков, и к 23 октября воздушные силы стран оси в Африке были прикованы к земле.

В этот день в 9 час. 40 мин. вечера 1000 орудий открыли огонь накройте в 6 миль. Спустя 20 мин. при свете полной луны пехота 30-го и 13-го корпусов в сопровождении саперов двинулась вперед. К 5 час. 30 мин. утра 24 октября на участке 30-го корпуса было сделано два прохода в главном поясе минных заграждений противника. К 7 час. утра был занят первый рубеж - гряда Митейрия.

Вслед за этим 1-я и 10-я бронетанковые дивизии выдвинулись к этой гряде. Тем временем на юге наступление 13-го корпуса потерпело неудачу, и 7-я бронетанковая дивизия получила приказ перейти на северный участок фронта. j 24 октября 30-й корпус закрепился на новых позициях.

На следующий день был убит генерал фон Штумме, а 26 октября вернулся Роммель, который сразу собрал в кулак свои танковые части и на другой же день предпринял ряд ожесточённых контратак против 30-го и 10-го корпусов, которые сдерживались в это время противотанковым огнем. Все атаки были отбиты.

После этого Монтгомери перегруппировал свою армию. 13-му корпусу было приказано перейти к обороне, 10-й корпус был оттянут назад, а 30-му корпусу была поставлена задача подготовить новое наступление пехотными частями, чтобы углубить выступ, образовавшийся в результате прорыва.

28 октября Роммель снова наступал, а затем бросил половину своих танков на север, чтобы спасти свою 90-ю легкую дивизию, которая была окружена частями 9-й австралийской дивизии. Здесь ожесточенные бои продолжались до 1 ноября. В этот день 30-й корпус закончил подготовку к наступлению, и 2 ноября в 1 час утра началось наступление на фронте в 4000 ярдов. Большое количество крейсерских танков, брошенных вперед ценой тяжелых потерь, преодолело последние минные поля противника. К 9 час. утра стало ясно, что Роммель готовится контратаковать 15-й и 21-й танковыми дивизиями. Вследствие этого командир 10-го корпуса приказал 1-й и 10-й [313] бронетанковым дивизиям выдвинуться вперед. Произошел ожесточенный танковый бой в районе Тель-эль-Аккакира. В ночь с 2 на 3 ноября немцы проиграли этот бои. Увидев, что немцы терпят поражение, Роммель начал выводить свои дивизии из боя и, бросив большую часть своего правого крыла, отступил на запад. 7 и 8 ноября 8-я армия вновь заняла Мерса-Матрух.

Так окончилось сражение при Эль-Аламейне, самое решающее сухопутное сражение с целью защиты интересов союзников и одно из самых решающих в истории Англии. Потери Роммеля были катастрофическими: 59 тыс. убитыми, ранеными и пленными, в том числе 34 тыс. немцев. Роммель потерял 500 танков, 400 орудий и тысячи автомашин. Англичане потеряли 13,5 тыс. человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Из строя вышло 432 танка.

Хотя это сражение не было бы выиграно без помощи американских танков «Грант» и «Шерман», как указывает Клиффорд{302}, однако имеется более важное замечание генерала Мартела о том, что в наступлении на заранее подготовленные позиции крейсерские танки имеют недостаточную броню, чтобы взаимодействовать с пехотой{303}. В предыдущих кампаниях танки «Матильда» показали себя с хорошей стороны, но, как уже отмечалось, в дальнейшем их броню стали пробивать немецкие 50-мм противотанковые снаряды, в то время как броня танка «Черчилль» выдерживала. «Нет никаких сомнений, - пишет Мартел, - что если бы имелась одна бригада танков «Черчилль», то эти танки легко одолели бы... 50-мм противотанковые пушки»{304}. В этом сражении были использованы только четыре танка «Черчилль». Во все... танки было помногу попаданий 50-мм противотанковыми снарядами, но только в одном случае снаряд пробил броню»{305}.

Напрашивается вывод о том, что как в артиллерии требуется два вида орудии - один для полевых действий и [314] другой для осады, так и в танковых войсках нужны два вида танков - полевой и осадный, или танк прорыва.

Преследование 8-й армии немцев от Мерса-Матруха до Триполи, как замечает Клиффорд, было «методическим и скучным делом», а не «безрассудной, безудержной и увлекательной погоней»{306}. «Роммель - добавляет он, - отступал мастерски. Это был поистине пример для учебников. Я не думаю, что в истории был когда-либо случай такого соответствия отступления намеченному плану»{307}. Причину этого следует искать скорее в неправильном использовании воздушных сил армией пустыни, чем в трудностях работы тыла или в плохой погоде. На это ясно указывает начальник штаба 8-й армии генерал де Гинган, который пишет:

«В условиях подавляющего превосходства в воздухе, которым мы обладали, и дезорганизации противника нам в армии казалось, что для английских воздушных сил появился «небывалый объект для нападения». На деле результаты оказались весьма обескураживающими. Отправляясь по дороге от поля сражения у Эль-Аламейна на Дабу, я ожидал увидеть массу разбитых машин, но их оказалось мало и находились они на больших расстояниях друг от друга. За Дабой результаты были лучше, но даже и там значительная часть неприятельских машин, которые мы находили, была брошена из-за отсутствия горючего».

Де Гинган правильно определил причину неудач. Дело в том, что командование авиации считало своей обязанностью только воздушные бои и бомбардировки, и летчикам «не разрешалось снижаться на небольшие высоты». В связи с этим «у них не было выучки в штурмовых налетах с применением пушечного огня». Далее он нам сообщает:

«После нашего прибытия в Триполи вице-маршал авиации Г. Бродхэрст, прославленный летчик, участник «битвы за Британию», взял в свой руки обучение личного состава авиации технике полетов на низких высотах. Плоды всего этого нам предстояло пожать в сражении на линии Марет»{308}

Англичане вступили в Тобрук 13 декабря, в Газалу - 14 декабря, в Бенгази - 20 декабря, в Сирту - 25 декабря [315] и в Триполи - 23 января. На всем 1400-мильном пути отступления и преследования боев было мало. Силы Роммеля увеличивались по мере отступления.

Морхед справедливо заметил, что «девять десятых боевых действий в пустыне являются борьбой за снабжение»{309}. Несмотря на то, что эта истина дважды подтвердилась в Бирме, особенно странным кажется то, что на Среднем Востоке было приложено так мало усилий для преодоления этой чрезвычайной трудности с помощью воздушного транспорта. Описывая проблему так, как она представлялась в августе 1942 г., Морхед говорит:

«Противник мог получать пополнения и запасы в 3 раза быстрее, чем мы. Он часто применял, самолеты для переброски на фронт значительного количества грузов и подкреплений. Они прибывали в 10 раз быстрее, нежели по суше и по морю. А мы в то время совершенно не пользовались военно-транспортными самолетами»{310}.

Далее Морхед пишет:

«Следует отметить, что на протяжении всей этой кампании ни разу не сбрасывались парашютисты, если не считать весьма ограниченного использования их англичанами»{311}

Только во время преследования была сделана попытка исправить эту ошибку. Клиффорд сообщает нам, что

«...было сделано то, что до сих пор не делалось ни в одной из английских армий, хотя для немцев в этом не было ничего нового. Впервые в этой кампании был применен в значительных масштабах воздушный транспорт... Грузовики, подвозившие запасы авиационным частям, почти исчезли с шоссе. Ничего похожего на это не бывало раньше на нашей стороне фронта»{312}.

Почему? Ответ может быть только один. Потому, что командование воздушных сил в Англии было так увлечено стратегическими бомбардировками, что совершенно забывало о необходимости создания воздушного транспорта. Безусловно, если бы в распоряжении Монтгомери с самого начала имелось достаточно транспортной авиации, то основные трудности со снабжением у него были бы преодолены. Кроме того, если бы у него были хотя бы одна воздушно-десантная дивизия и небольшое [316] количество десантно-высадочных средств, то с помощью воздушно-десантной дивизии он смог бы захватить проход Хальфайя или какой-либо другой пункт на побережье Северной Африки, а высадочные средства помогли бы быстро усилить эту дивизию. Если бы Монтгомери имел возможность сделать все это, то, ускорив свое продвижение и преградив Роммелю путь к отступлению, он смог бы так быстро завершить преследование, что до нового года англичане овладели бы восточной частью Туниса. В следующем разделе показано, какое влияние это оказало бы на войну.

3. Вторжение в Северную Африку и завоевание Туниса

Можно почти не сомневаться в том, что, со стратегической точки зрения, вторжение в Северную Африку должно было предшествовать сражению у Эль-Аламейна. Вторжение создало бы непосредственную угрозу базе Роммеля в Триполи, а также его морским сообщениям и вынудило бы его уделять внимание сразу двум направлениям. Несомненно также и то, что чем ближе к Триполи высадились бы союзные войска, тем больше сил Роммеля отвлекла бы эта угроза. Оба варианта действий рассматривались и были отклонены вследствие недостатка десантных средств. Генерал Маршалл пишет по этому вопросу: «Эту операцию хотелось осуществить в начале осени, но пришлось отложить ее до ноября, чтобы получить большое количество судов с верфей... Очень хотелось совершить первоначальные высадки к востоку от Алжира - в Боне, Филиппвиле и, возможно, в Тунисе, но это оказалось неосуществимым из-за недостатка в то время транспортных судов, десантных ботов и авианосцев»{313}. Кроме того, английский флот, который должен был эскортировать экспедицию, боялся налетов авиации с Сардинии и Сицилии и был против каких бы то ни было высадок восточное Алжира. Поэтому было решено ограничиться высадками в Касабланке, Оране и Алжире. Первую должны были осуществлять американские войска под командованием генерал-майора [317] Дж. Паттона, направлявшиеся прямо из Соединенных Штатов. Вторую осуществляли также американские войска, а третью - частью английские и частью американские войска, прибывшие из Англии. Командовали ими соответственно генерал-майор Л. Фредендолл и генерал-лейтенант К. Андерсон. Последние две группы войск должны были образовать 1-ю армию под командованием Андерсона. Чтобы облегчить захват аэродромов в Оране, было решено бросить туда по воздуху из Англии через Испанию американские воздушно-десантные войска, хотя дистанция была 1500 миль. Наконец, 9 сентября вторжение было назначено на 8 ноября, а 5 ноября генерал Д. Эйзенхауэр, назначенный командующим экспедиционными силами, развернул свой штаб в Гибралтаре.

Хотя войск стран оси не было ни в Марокко, ни в Алжире, ни в Тунисе, тем не менее, операция была смелой и оригинальной. Не известно было, во-первых, как поступят французы: подчинятся ли они, или окажут сопротивление. Во-вторых, что предпримут немцы? Они могли вторгнуться в Испанию и овладеть Гибралтаром. Это была самая большая опасность, ибо, удерживая Гибралтар, немцы перерезали бы сообщения с Алжиром и Ораном. В то время эта возможность вызывала немалое беспокойство, но, как теперь известно, хотя Гитлер и имел такой план, однако генерал Франко так сильно возражал против него, что Гитлер отказался от его осуществления{314}. В действительности дело заключалось в том, что у Гитлера уже не было войск, необходимых для вторжения в Испанию.

Войска отправились с Британских островов в Гибралтар 25 октября, а 7 ноября в Берлин было послано донесение с немецкого наблюдательного пункта в Ла-Линеа, в котором говорилось, что в Средиземное море направляется большой конвой. Однако, несмотря на величину конвоя{315}, он, казалось, не возбудил в Берлине большого интереса, ибо на следующий день Фредборг писал: «И вот наступило 8 ноября. Я никогда не забуду крайнее удивление, которое вызвало в Берлине сообщение о высадке союзников. Удивление было столь же очевидным на Вильгельмштрассе, как [318] и среди дипломатов и журналистов»{316}. Затем новый, почти такой же большой сюрприз. Хотя высадка встретила сопротивление, правда в разных местах неодинаковой силы, однако 11 ноября адмирал Жан Дарлан, которого намечали в преемники маршалу Петэну и который в это время случайно прибыл в Алжир, вдруг приказал прекратить огонь{317}. Этот приказ сразу превращал для союзников проблему вторжения в Марокко и Алжир в проблему вторжения в Тунис.

Все это стало проблемой и для Гитлера, и хотя он был застигнут врасплох вторжением союзников, однако действовал со своей обычной быстротой. Во-первых, он немедленно оккупировал вишистскую Францию, что привело к самозатоплению французского флота 27 ноября в гавани Тулона. Во-вторых, он приступил к стремительной переброске войск по морю и по воздуху в Тунис и Бизерту. Первый эшелон приземлился в аэропорте Эль-Ауана (Тунис) 9 декабря. Без транспортных самолетов эта изумительно быстрая переброска была бы неосуществима. Вскоре транспортные самолеты стали перевозить по 1000 и более человек в день. На этот раз врасплох были застигнуты союзники. Если бы они считали возможной такую быструю переброску подкреплений, они, конечно, пошли бы на риск и высадили бы в Тунисе и Бизерте 8 декабря хотя бы отряды «командос». [319] [320]

С июля по октябрь 1942 г. борьба между Александером и Роммелем фактически была борьбой за снабжение. Такая же борьба шла между войсками союзников и стран оси с середины ноября до середины февраля в Тунисе. Если бы союзники решили действовать методически, по плану, то задержка была бы неизбежной, ибо порядок погрузки войск на суда был разработан, исходя из вероятности сопротивления со стороны французов: первый эшелон сил вторжения состоял из штурмовых групп с минимумом транспортных средств, а тыловые службы и транспорт находились в последнем эшелоне. Поэтому, прежде чем начать организованное наступление, надо было изменить весь порядок погрузки войск. Но это вызывало бы задержку, которая дала бы возможность немцам и итальянцам занять Тунис крупными силами.

Мы полагаем, что Эйзенхауэр правильно решил начать наступление немедленно. 11 ноября 1942 г. головные части 1-й армии в Алжире были поспешно вновь погружены на суда и высажены в Бедже, откуда двинулись в Бон, который был занят на следующий день морским десантом «коммандос» и двумя ротами парашютистов. Другая партия парашютистов была сброшена 15 ноября вблизи Тебессы для захвата аэродрома. На следующий день была сброшена еще одна группа парашютистов в Сук-эль-Арбе для прикрытия наступления. За этим парашютным прикрытием немедленно последовали две пехотные бригады 78-й дивизии 1-й армии, используя транспорт, который был под руками. 15 ноября у них были стычки с германскими патрулями, а 25 ноября они заняли Меджес-эль-Баб, в 30 милях к юго-западу от Туниса. Еще через 3 дня американские парашютисты достигли района Сбейтла, Гафса.

Проблема снабжения у союзников стала сложной и обострилась еще больше вследствие проливных дождей и воздушных налетов противника на морские суда. К 29 ноября снабжение по воздуху превысило подвоз по дорогам. От Алжира до Меджес-эль-Баба более 300 миль. Лучшие аэродромы были в руках немцев, и в то время, когда дороги превратились в реки грязи, немецкие транспортные самолеты продолжали перебрасывать массы войск в Тунис. К рождеству все движение окончательно остановилось. Тем не менее 1-я армия удерживала Меджес-эль-Баб, [321] хотя высоты к северу от него, и в частности Джебель-эль-Ахмера (Лонгстоп-Хилл), были потеряны. К югу позиции тянулись до Фондука в виде отдельных постов. Обстановка оставалась неизменной до середины февраля.

Тем временем в Триполитании 8-я армия заняла Триполи. Роммель отошел на линию Марет - пояс французских укреплений, построенных для защиты тунисской границы. 13 февраля передовые части 8-й армии вошли в соприкосновение с арьергардами Роммеля в Бен-Гардане.

С вступлением 8-й армии в Тунис по решению, принятому в январе на конференции в Касабланке, она переходила под командование Эйзенхауэра, который назначил генерала Александера своим заместителем и командующим 18-й группой армий, объединившей все сухопутные силы, находившиеся в Тунисе. С приходом Эйзенхауэра произошли и другие изменения. Все воздушные силы объединились в одно средиземноморское воздушное командование, которое возглавил главный маршал авиации Теддер. Генерал-лейтенант К. Спаатс получил пост командующего воздушной армией Северо-Западной Африки. Генерал-лейтенант Дулиттл стал командовать стратегической авиацией. Все средние и легкие бомбардировщики и истребители образовали тактическую воздушную армию под командованием вице-маршала авиации Конингема с целью обеспечить армии и флоту непосредственную авиационную поддержку.

По мере приближения конца дождливого сезона положение двух армий Гитлера в Тунисе становилось все более опасным. Армия, которой теперь командовал фельдмаршал Дитлофф фон Арним, противостояла 1-й армии, а другая армия под командованием Роммеля находилась перед фронтом 8-й армии. Расположение армии Роммеля было более опасным, так как путь его отступления с линии Марет находился под непосредственной угрозой со стороны 1-й и 34-й американских дивизий, занимавших район Сбейтла, Гафса. Эти дивизии могли в любой момент двинуться в восточном направлении и запереть армию Роммеля. Поскольку расположение войск позволяло действовать по внутренним операционным линиям, Роммель, зная, что Монтгомери еще не готов к наступлению, решил сначала обрушиться на американцев, а затем атаковать [322] 8-ю армию, только лишь для того, чтобы выиграть время и затянуть войну в Тунисе.

Бросив сильную группу войск на север, он нанес 14 февраля удар американцам и 20 февраля прорвался через проход Кассерин. Затем Роммель разделил свою армию на две колонны; одной колонной он повел наступление на Талу с целью перерезать сообщения основных сил 1-й армии, а другой нанес удар в западном направлении, на Гебессу, потому что она была наиболее вероятным пунктом соединения 1-й и 8-й армий. Сначала Роммель действовал с поразительным успехом, но вскоре встретил такое яростное сопротивление, что 23 февраля был вынужден отступить. 6 марта он нанес удар по 8-й армии в Меденине, в нескольких милях к востоку от линии Марет. Но наступление Роммеля было отбито с большими для него потерями, главным образом огнем противотанковой артиллерии, ибо в этих боях танки 8-й армии совершенно не участвовали.

Таким образом, инициатива в Северной Африке окончательно перешла к союзникам. Тем не менее Роммель частично достиг цели. Путь для отступления на некоторое время был ему обеспечен; поэтому он решил удерживать линию Марет как можно дольше и этим препятствовать соединению двух неприятельских армий.

Позиции, которые занимал Роммель, были исключительно сильными. Их левый фланг выходил к морскому берегу, вдоль фронта проходил Вади-Зигзау - труднейшее препятствие для танков, местами до 50 футов глубиной и в среднем 80 ярдов шириной, а правый фланг опирался на холмы Матмата, непроходимые для колесного транспорта. К югу от Медицина, в Фум-Татахуине, холмы пересекает проход, а 40 миль западнее Марета, к северу от Вир-Резана и южнее Эль-Хамма между холмами пролегает дефиле Плам-Пасс, как бы служащее брешью. Эта брешь была укреплена.

Чтобы обойти фланг позиций Марет через Фум-Тата-хуин и через Плам-Пасс, надо было пройти около 150 миль по пересеченной местности. Несмотря на это, Монтгомери решил сделать попытку. План его был таков. Пока 30-й корпус будет сковывать противника, наступлением в лоб на его левый фланг двинуть 2-ю новозеландскую дивизию и 8-ю бронетанковую бригаду через проход Фум-Татахуин, [323] [324] соединиться с небольшими силами французов генерала Леклерка, которые пришли с озера Чад, форсировать проход ПламТеп и затем обрушиться на тылы противника. 10-й корпус должен был оставаться в резерве. Вся операция напоминает лучшие стороны операции у Чанселлорсвиля, хотя тактически сильно от нее отличается.

Она также совершенно не похожа ни на одно сражение, проведенное до тех пор 8-й английской армией, потому что после долгого периода сильная авиационная поддержка, предоставленная в распоряжение Монтгомери, наконец была использована не только против аэродромов и для предварительной бомбардировки, но и для самого тесного взаимодействия с войсками, атаковавшими узкий участок в проходе Плам-Пасс.

Де Гинган рассказывает, что непосредственно перед сражением у него была длительная беседа с командующим воздушной армией пустыни Бродхэрстом; он заявил Бродхэрсту, что 8-я армия «всегда хотела попробовать на опыте то, что обычно называют блицатакой, какие применяют немцы». Де Гинган сообщает, что Бродхэрст выслушал его и затем сказал: «Я сделаю это. У вас будет жаркий матч, с бомбами и пушечным огнем. Настоящий блиц на бреющем полете...» «Окончательный план действий авиации предусматривал сосредоточенный удар 40 легких бомбардировщиков на узком фронте как раз перед началом наступления. Затем 16 эскадрилий самолетов «Киттибомбер» под прикрытием 5 эскадрилий самолетов «Спитфайр» должны были действовать над полем сражения в течение двух с половиной часов со средней плотностью две эскадрильи в любой данный момент времени. Бомбами и пушечным огнем они должны были уничтожать все, что увидят. Кроме того, специально подготовленная эскадрилья «истребителей танков» должна была уничтожать танки противника при обнаружении»{318}.

20 марта в 10 час. 30 мин. вечера 50-я дивизия 30-го корпуса под прикрытием мощного артиллерийского вала двинулась на штурм Вади-Зигзау, захватила плацдарм на его западной стороне, но 22 марта была отброшена назад частями 15-й танковой и 90-й легкой дивизий. [325]

На следующий день, решив бросить в обход фланга противника все, что можно было собрать, Монтгомери приказал штабу 10-го корпуса и 1-й бронетанковой дивизии выступить 23 марта после наступления темноты и соединиться с 2-й новозеландской дивизией. Усилив 30-й корпус 7-й бронетанковой дивизией, он приказал этому корпусу вывести 50-ю дивизию из боя и после этого начать новое наступление на центр расположения войск противника.

Тем временем 2-я новозеландская дивизия успешно преодолела проход Фум-Татахуин, но оказалась не в силах форсировать дефиле Плам-Пасс около 6 тыс. ярдов шириной. Когда подошли штаб 10-го корпуса и 1-я бронетанковая дивизия, началась страшная бомбардировка прохода, а вечером 26 марта под прикрытием еще более мощных бомбардировки и артиллерийского огня началась атака дефиле. «Никогда до этого, - пишет Де Гинган, - наша воздушная армия пустыни не оказывала нам такой великолепной, смелой и непосредственной поддержки»{319}.

Этот «блиц» увенчался потрясающим успехом. Наступление продолжалось до темноты. Затем последовала пауза, пока не взошла луна. Тогда движение вперед продолжалось почти до Эль-Хамма, где оно было остановлено завесой огня противотанковых орудий. Тем временем, несмотря на вторичную атаку 30-го корпуса, Роммель постепенно выводил свои войска из боя, и ночью 27 марта он снова [326] с большим искусством успешно отошел со своей сильно потрепанной армией в район Вади-Акарит, потеряв не более 2,5 тыс. человек пленными.

Через несколько дней Роммель получил приказ передать армию итальянскому генералу Мессе и вернуться в Германию. Возможно, что причиной этого было начавшееся в первых числах апреля большое наступление союзников на воздушные и морские сообщения держав оси. Считалось лучше вернуть Роммеля в Германию раньше, чем коммуникации будут окончательно нарушены. В период между 5 и 19 апреля было сбито 147 немецких транспортных самолетов и потоплено 31 судно.

В процессе этого наступления с тыла Мессе был 6 апреля отброшен с большими потерями с линии Вади-Акарит и поспешно отошел в Анфидавиль. Там он к середине месяца занял оборонительную позицию. Между тем 7 апреля 1-я и 8-я армии соединились в районе Гафса.

Для того чтобы сковать противника на юге, 19 апреля Монтгомери было приказано начать наступление на Анфидавиль. На следующий день Монтгомери занял город и продвинулся еще на несколько миль. Через 4 дня 1-я армия провела наступление на Лонгстоп-Хилл и 26 апреля захватила его, а 3 мая 1-я бронетанковая дивизия 2-го американского корпуса взяла Матер.

Таким образом, весь апрель удары следовали один за другим, но после занятия Лонгстоп-Хилла, открывавшего путь в долину Меджерды, Александер решил действовать так, как если бы позиции противника являлись крепостью: сначала пробить брешь, затем штурмовать позицию в одном месте. Короче, его замысел был возвратом к блицатаке на узком фронте.

Прежде всего Александер перегруппировал свои силы. На левом фланге он собрал все части 2-го американского корпуса (1-я, 9-я, 34-я пехотные и 1-я бронетанковая дивизии), на правом фланге по-прежнему были оставлены главные силы 8-й армии, в центре, где занимали позиции 1-я, 4-я и 78-я дивизии 1-й армии и где был намечен главный удар, Александер сформировал новый 9-й корпус, в который вошли 4-я пехотная и 6-я бронетанковая дивизии 1-й армии и 4-я индийская пехотная дивизия, 201-я гвардейская бригада и 7-я бронетанковая дивизия из состава [327] 8-й армии. Командиром корпуса был назначен генерал-лейтенант Б. Хоррокс. Для поддержки этого корпуса в распоряжение вице-маршала авиации Конингема было передано небывалое количество самолетов.

План наступления Александера был чрезвычайно прост. Во-первых, мыслился нажим на всем фронте крепости противника, который тянулся теперь на 130 миль. Во-вторых, предполагалось сосредоточенное наступление по долине Меджерды прямо на Тунис. Две пехотные дивизии 9-го корпуса должны были совершить прорыв на фронте в 3000 ярдов. За ними следовали две бронетанковые дивизии, которые, как только противотанковая оборона противника была бы смята, должны были пройти через свою пехоту и устремиться на Тунис. Наступление было назначено на 6 мая.

В этот день рано утром сражение началось сильной бомбардировкой по фронту и тылу противника, «...во время заключительного броска от Меджес-эль-Баба на Тунис, - пишет генерал Арнольд, - мы сделали 2146 вылетов, подавляющая часть которых была совершена бомбардировщиками, истребителями-бомбардировщиками или же самолетами, которым ставилась задача обстрела наземных целей, - и все это на фронте в 6000 ярдов. Бомбы буквально вырыли канал от Меджес-эль-Баба до Туниса»{320}.

В то время как свершались эти уничтожающие налеты, более 1000 орудий молотили оборонительные позиции противника, и в 3 часа 30 мин. утра под прикрытием их огня вперед двинулись группы саперов, чтобы снять мины и проделать проходы в проволочных заграждениях. За ними двигалась пехота, которая только в результате численного перевеса прорвала линию боевого охранения противника и к рассвету достигла его главной оборонительной полосы. К 11 час. утра и эта полоса была прорвана с небольшими потерями, и танки 6-й и 7-й бронетанковых дивизий получили приказ двигаться вперед. К ночи они продвинулись уже далеко, а на следующий день в 2 часа 30 мин. после полудня вступили в пригороды Туниса и к ночи заняли город. Таким образом, неприятельская [328] твердыня была расколота надвое. На фронте у американцев события развивались с такой же быстротой. 7 мая во второй половине дня они заняли Ферривиль и Бизерту.

Несмотря на эти сокрушительные удары, большая часть сил противника была еще не затронута. В общем смятении эти войска устремились на восток и на север в направлении полуострова, оканчивающегося мысом Бон; полуостров представлял собой чрезвычайно сильную позицию и естественную цитадель тунисской крепости. Через его основание, подобно двойной стене, тянутся две линии холмов с двумя главными воротами. Одни ворота были на севере у Гаммам-Лифа, а другие - на юге у Гаммамета.

Не давая противнику времени восстановить порядок и занять эту стену, Александер приказал 6-й бронетанковой дивизии занять ворота у Гаммам-Лифа, а затем повернуть на север и двигаться вдоль дороги, ведущей в Гаммамет, который и атаковать с тыла. Этот маневр позволял запереть те и другие ворота.

8 мая с наступлением ночи 6-я бронетанковая дивизия подошла к Гаммам-Лифу, а с восходом луны начала движение на Гаммамет. Морхед так описывает этот исключительно смелый маневр:

«В течение 10 час. танки шли на Гаммамет. Они с грохотом неслись мимо немецких аэродромов, мастерских, складов горючего и боеприпасов и артиллерийских позиций, не останавливаясь для захвата пленных. Дело шло о гораздо большем. Если бы по этой дороге неслась комета, она едва ли произвела большее впечатление. Немцы были совершенно ошеломлены. Куда ни бросали они взгляд, всюду, казалось, проносились английские танки. Немецкие генералы перестали отдавать приказы, ибо потеряли всякую связь с людьми, которым они могли приказывать и число которых ежечасно уменьшалось... Охваченная сомнениями и страхом, германская армия повернула вспять и бросилась по дороге, ведущей к мысу Бон, в надежде найти там суда и лодки. Наконец, когда на побережье не было найдено ни судов, ни самолетов, армия превратилась в обезумевшую толпу»{321}.

Как указывает Клиффорд: «Мозг и нервные центры армии были парализованы, [329] и ничто уже не могло функционировать согласованно»{322}. Это был развал, как во Франции.

12 мая все было кончено. В этот день 252 415 немцев и итальянцев сложили оружие. Африка была отвоевана. Средиземное море снова было открыто для союзного морского транспорта. Возродилась французская армия. Вся линия побережья стран оси от Пиренеев до Эгейского моря стала открытой для атак союзников.

Так закончилась первая из больших десантных операций на Западе. Она убедительно показала, что стратегическая основа победы - это морское могущество. Господство на Атлантическом океане - вот что сделало возможной победу, а не так называемые стратегические бомбардировки Германии. В действительности они только мешали скорой победе. Мы надеемся, что теперь это стало ясным. Если бы ни один германский город не подвергся бомбардировке, если бы половина огромного числа рабочих, занятых на производстве тяжелых бомбардировщиков, вместо этого производила бы десантно-высадочные средства и транспортные самолеты, несомненно, не только Африка была бы завоевана на несколько месяцев раньше, но и война в Европе, как это ясно будет показано в следующей главе, была бы выиграна, по крайней мере, на год раньше.

Кроме того, эта кампания показала, что тактически, в частности вследствие непрерывного роста индустриальной мощи союзников, снова приобретают значение сражения, основанные на материальном превосходстве. И хотя нет никаких оснований сомневаться в том, что сильные бомбардировки при Эль-Аламейне, на линии Марет и у Меджерды были правильны и полезны, однако есть опасность, что опять, как в 1916-1917 гг., наступление, сопровождающееся полным разрушением, станет догмой, вытеснит всякое творчество и даст безынициативным людям шаблонное решение всех проблем наступления. Это также будет ясно показано в следующей главе. Несмотря на блестящие исключения, мы увидим неуклонное скатывание полководческого искусства к завоеванию победы, опираясь только на количественное превосходство в технике. [330]

4. Сталинградская катастрофа и отступление немцев зимой 1942/43 г.

В то время как в Северной Африке союзники постепенно брали инициативу в свои руки, в России она была вырвана из рук немцев внезапно. Это произошло не столько потому, что русские солдаты воевали зимой лучше немцев, хотя, может быть, это было и так, а потому, что немцы, имея лучшую организацию и управление войсками, воевали слишком интенсивно в летних условиях. Поэтому как в 1942 г., так и в 1941 г. они настолько истощили свои силы летом, что с наступлением зимы военный потенциал русских оказался выше немецкого. Этот основной фактор, вызванный большой глубиной пространств России и проистекавшей отсюда трудностью заставить русских принять генеральное сражение, чрезвычайно усугублялся ошибочной стратегией и шаблонной тактикой немцев. Кроме того, оказывали влияние ещё два важных обстоятельства: во-первых, русские солдаты постепенно накапливали боевой опыт; во-вторых, русские заводы за Волгой и за Уралом уже приближались к работе на полную мощность.

Отказ от захвата Москвы после первой летней кампании немцев и от наступления на Саратов во время второй летней кампании, как мы видели, лишил эту кампанию ее стратегической основы. Вместе с тем Саратов, являвшийся центром сообщений, давал русским возможность сосредоточить силы против левого фланга сталинградского выступа. Саратов был связан: 1) железной дорогой с Москвой; 2) железной дорогой и рекой с промышленным районом Урала; 3) железной дорогой с Астраханью; 4) железной дорогой с Чкаловом (Оренбургом), вблизи которого проходил трубопровод от северокаспийских нефтяных источников. Поэтому в район Саратова можно было потоком перебрасывать войска, вооружение, горючее и грузы из Москвы, Архангельска, Сибири, Казахстана, Кавказа и из Ирана{323}. [331]

Эта возможность делает еще более чудовищной глупость немцев, поставивших так много на Сталинград и ничего на Саратов.

Астрахань, расположенная южнее Сталинграда, играла подобную же, хотя и подчиненную роль. Через Саратов она была связана железной дорогой со всей неоккупированной частью России, а через Каспийское море - с Персией и оттуда с внешним миром. Персидский залив играл на юге такую же роль, как Белое море на севере.

Тактические ошибки немцев были почти так же велики, как и стратегические. Зимой 1941/42 г. их оборонительная система «ежей» оправдала себя с успехом, потому что подвижность русских была низкой главным образом из-за нехватки транспорта. Вследствие этого продвижение между «ежами» не могло идти быстро. Благодаря росту собственного производства, а также помощи американцев и англичан к осени 1942 г. положение в значительной мере изменилось. Русские оказались в состоянии не только осуществлять более стремительные и глубокие прорывы, но и использовать в гораздо большем количестве артиллерию против «ежей», что было не менее важно. В кампании 1941/42 г. немцы перешли к обороне и их подвижные войска могли свободно действовать в промежутках между «ежами», в то время как в кампании 1942/43 г. вследствие того, что в зимние месяцы значительные подвижные силы немцев участвовали в наступлении на Сталинград и на Кавказе, это стало уже невозможным в такой полной мере. Отсюда вся система «ежей» приняла форму как бы отдельных кусков линии Мажино.

Рассматривая «битву за Францию», надо помнить, как мы указывали, что в самой линии Мажино не было большой ошибки, ошибка была допущена вне линии Мажино, и состояла она в отсутствии мощных подвижных сил, которые могли бы действовать как меч при наличии щита. Из описываемых далее военных действий будет ясно видно, что ошибка немцев проистекала из подобного же недостатка подвижных сил. Они не могли задержать поток русских, когда он проносился мимо «ежей», и, следовательно, не могли использовать преимущества системы «ежей». Отсутствие подвижных войск превращало «ежи» в ловушки. [332]

Серьезность этих ошибок увеличивалась моральными факторами. В России партизаны, число которых все время возрастало, вселяли ужас в сердца немецких солдат, разбросанных вдоль бесконечной линии сообщений. На огромных пространствах, через которые проходили коммуникации, партизанские отряды играли такую же роль, как и стаи подводных лодок в Атлантическом океане. «Днем они были русскими рабочими, работающими на немцев, а по ночам становились вражескими солдатами»{324}. За пределами России также происходили изменения: Испания превращалась из невоюющего государства в нейтральное; Турция все более и более выражала просоюзнические настроения; Италия, находясь под прямой угрозой вторжения союзников в Северную Африку, заняла полностью пораженческую позицию; фактическое исчезновение правительства Виши объединяло Францию. Обстановка внутри Германии быстро ухудшалась. «Полиция была вынуждена прибегать к суровым мерам, чтобы помешать открыто критиковать правительство»{325}. Начали наполняться людьми концентрационные лагери, а когда они переполнились, жестокости стали ужасными. Население Германии снова было прочесано для набора рекрутов, а в оккупированных странах брали людей на принудительные работы. На этой почве росло пока неосязаемое, но вполне реальное возмущение; нужен был только сильный толчок, чтобы оно со всей силой сказалось на ходе войны. Обратимся теперь к самой катастрофе.

В начале ноября генерал фон Паулюс сменил генерала фон Гота на посту командующего 6-й германской армией. Армия состояла из 22 дивизий общей численностью около 300 тыс. человек. Главная масса армии с аэродромами и базами снабжения была сосредоточена в сравнительно небольшом районе западнее Сталинграда. К северо-западу от нее на Дону оборону на протяжении 350 миль держали румынские и итальянские войска, а южнее 6-й армии возвышенность Ергени занимали румынские соединения. Еще одним слабым местом был правый фланг румын на Ергенях; он висел в воздухе, ибо единственным связующим [333] звеном между румынами и немецкой армией на Кавказе был одинокий немецкий пост в Элисте, в 175 милях к югу от Сталинграда и примерно на таком же расстоянии от Моздока. На Кавказе немцы фактически действовали в длинном и чрезвычайно узком выступе Ростов, Моздок, Новороссийск, безопасность которого целиком зависела от прочного удержания выступа под Сталинградом.

Такая группировка германских войск автоматически предопределяла план действий русских. Он состоял из двух операций: отвлекающего наступления на фронте 'Великие Луки, Ржев с целью сковать германские резервы и из прорыва с обеих сторон сталинградского клина немцев с целью освободитьСталинград. Полагали, что это наступление в случае успеха заставит фон Паулюса снять осаду и отступить. Это, в свою очередь, лишило бы немцев возможности удерживать позиции на Кавказе. После [334] прорыва выступа с обеих сторон объектами русского наступления должны были стать железные дороги Сталинград-Сталино и Сталинград-Новороссийск, являвшиеся линиями снабжения фон Паулюса. Войска фронта, которым командовал генерал Рокоссовский, должны были пересечь Дон у Серафимовича, где русские удерживали небольшой плацдарм, наступать на Калач и перерезать железную дорогу Сталинград - Сталине. Войска фронта генерала Ватутина должны были на своем правом фланге форсировать Дон далее к западу и нацелить свое наступление на железную дорогу Сталинград-Сталино в район станции Лихая. Войска генерала Еременко должны были прорвать румынские позиции на Ергенях и занять станцию Абганерово на железной дороге Сталинград-Новороссийск. Мысль о том, что, несмотря на эти три удара по его коммуникациям, фон Паулюс будет продолжать осаду Сталинграда, естественно, никогда не возникала у маршала Жукова, который с генералом Василевским организовал эту громадную операцию. Наступление с целью прорыва сталинградского выступа началось 19 ноября, в момент, когда положение германских войск в Северной Африке стало критическим.

На севере румыны и итальянцы обратились в бегство; танковые части Рокоссовского форсировали Дон у Калача и прорвались к железной дороге Сталинград - Сталине. Одновременно Ватутин также успешно продвигался в направлении станции Лихая. Тем временем на юге Еременко прорвал позиции румын на Ергенях, захватил Абганерово и пробивался к Ляпичево, 20 миль южнее Калача.

В связи с успешным наступлением русских положение 6-й немецкой армии было угрожающим. Фон Паулюс предпринял ряд сильных контратак. Однако их цель состояла не в том, чтобы прикрыть отход немцев, а чтобы отбросить русских назад!

Причиной этого явились политические соображения. Ведь отступление Паулюса - этот новый кризис после поражения Роммеля под Эль-Аламейном и вторжения союзников в Северную Африку - могли использовать недовольные Гитлером немецкие генералы, чтобы подорвать доверие к Гитлеру и совершить военный переворот. Поэтому Паулюсу приказали держаться под Сталинградом, пока [335] не будут собраны силы для оказания ему помощи. Таким образом получилось, что уже 28 ноября он был вынужден переложить всю тяжесть снабжения на авиацию, и это как раз в тот момент, когда воздушный транспорт был очень нужен в Тунисе. 30 ноября русские сбили не менее 50 немецких транспортных самолетов, а в период между 19 ноября и 10 января немцы потеряли 600 самолетов.

Откуда же должны были прийти силы на помощь? К этому времени немцы почти израсходовали общие резервы в России, а русское наступление 25 января на фронте Великие Луки, Ржев связало те резервы, которые еще оставались на севере. Несмотря на это, с истинно немецкой быстротой в районе Ростова собрали войска под командованием фон Манштейна. 11-ю танковую дивизию перебросили из Воронежа, 17-ю - из Орла, 6-ю - из Франции, а 24-ю танковую и одну легкую дивизии - с Кавказа.

Сформировав армию численностью около 150 тыс. человек, Манштейн продвинулся к железной дороге Сальск - Сталинград и 12 декабря прорвал фронт русских между Цимлянским и Котельниково. После ожесточенного боя он овладел городом Котельниково. Но едва успел он это сделать, как 16 декабря Ватутин нанес удар в районе Боковска, севернее левого фланга Манштейна, а войска фронта генерала Голикова, которые появились теперь правее Ватутина, взяли на Дону Богучар и смяли 8-ю итальянскую армию. Так как эта катастрофа обнажила левый фланг Манштейна и его тыл с севера, предназначенные ему резервы были брошены на север, чтобы задержать продвижение Ватутина и Голикова на Миллерово - станцию на весьма важной железной дороге Воронеж - Ростов. По крайней мере частично это отвлечение резервов привело к разгрому 27 декабря правого крыла Манштейна танковыми частями генерала Малиновского, и Котельниково было потеряно. Это означало, что группа Манштейна потерпела неудачу. Между тем Рокоссовский упорно тес-; пил 6-ю немецкую армию назад к Сталинграду. Поражение ускорило отход армии фон Клейста с Кавказа. 2 января J943 г,; немцы оставили. Моздок. Фон Клейст отошел на Таманский полуостров, господствующий над Керченским проливом, и на укрепленные позиции в районе восточнее Ростова. Хотя этот район был впоследствии [336] оставлен, однако полуостров Тамань удерживался весь остаток зимы и весны.

Между тем положение 6-й немецкой армии, оказавшейся между гарнизоном Сталинграда и войсками Рокоссовского, становилось все более и более критическим. Войска не имели зимней одежды, ощущали недостаток продовольствия и военных запасов. Болезни косили людей. По словам Фредборга{326}, в начале января фон Паулюс летал в ставку Гитлера и предлагал прорваться сквозь кольцо русских, несмотря на риск потерять половину своих сил. Это предложение было отклонено, и к 8 января положение 6-й армии стало таким безнадежным, что Рокоссовский обратился к фон Паулюсу с предложением капитулировать. Паулюс отказался сдаться, и уничтожение немцев продолжалось. 31 января фон Паулюс, ставший к этому времени фельдмаршалом, был взят в плен. Через два дня сдались последние остатки 6-й армии - 22 500 офицеров и солдат.

Согласно утверждениям русских, в период с 10 января до 2 февраля ими захвачено в плен 91 тыс. немцев, 100 тыс. было убито или умерло от болезней. Как ни катастрофически тяжелы были эти потери живой силы для немцев, потери материальной части были еще чувствительнее. Сообщают, что в период с 19 ноября и до того, как немцы были выбиты из города, русские уничтожили или захватили 60 тыс. грузовых машин, а если включить все потери, то эта цифра возрастает до 120 тыс. машин. Кроме того, было потеряно 7 тыс. танков и 5 тыс. самолетов{327}. Если эти цифры справедливы, то они ясно говорят о провале обороны по системе «ежей».

Единственной, выгодой, которую извлекла германская армия из этой самой катастрофической кампании, было исчезновение Гитлера из сферы руководства войной примерно до середины марта. Верховное командование немецкими армиями в России принял фельдмаршал фон Манштейн, которому помогал генерал Гальдер. Но прежде чём рассказывать о том, что последовало далее, необходимо рассмотреть, что происходило на других фронтах.

Встречая незначительное сопротивление, войска Ватутина к 19 января продвинулись в район между Валуйками [337] и Лихой; 10 февраля, заняв рубеж реки Донец, Ватутин продолжил наступление в направлении Чугуева. Через четыре дня Ворошиловград и Ростов были взяты войсками Еременко. Между тем 22 января войска Голикова разгромили 2-ю германско-венгерскую армию в районе Воронежа, а еще через четыре дня уничтожили ее под Касторной. 7 февраля «еж» у Курска был захвачен русскими. Через два дня пал Белгород. Это наступление вместе с наступлением Ватутина привело русских прямо к харьковскому «сверхъежу», и, хотя немцы прилагали все усилия, чтобы удержать его, 16 февраля Харьков был ими потерян.

Тем временем фон Манштейну стало ясно, что для создания ударной группы абсолютно необходимо укоротить фронт. Поэтому в начале февраля он приказал эвакуировать выступ Ржев, Гжатск, Вязьма. Отход был завершен к 11 февраля. Примерно в это же время немцы потеряли Шлиссельбург, и открылась дорога на Ленинград. Манштейн являлся слишком способным генералом, чтобы не понять, что для немцев цель состояла уже не в том, чтобы удерживать территорию, на чем настаивал Гитлер, а в том, чтобы продать ее противнику ценой его истощения. В середине февраля он решил, что эта цель достигнута. Наступательный порыв русских ослабевал, что было следствием не только их быстрого продвижения вперед: сказалось распыление их сил, а также распутица, которая наступила на месяц раньше, чем обычно. Кроме того, русские в своем продвижении образовали значительный выступ южнее Харькова, а это давало Манштейну возможность, которую он ожидал, а именно одержать настолько важную победу, чтобы поколебать уверенность русского командования на всех фронтах.

Сосредоточив в районе Днепропетровска армию из 25 дивизий, из которых 12 были танковыми (крупнейшая группировка танков из всех когда-либо применявшихся в сражений), Манштейн 21 февраля нанес первый из трех координированных ударов. Сначала он ударил по восточной стороне русского клина и после пятидневных боев выбил русских из Краматорска и Красноармейска. Затем, приостановив движение на этом направлении, он повел наступление на Павлоград и, заняв его, устремился на Лозовую. Наконец, он двинулся от Полтавы на восток. [338]

Эти три удара, нанесенные в быстрой последовательности, так сильно потрясли русских, что они сразу откатились на линию Змиев, Лисичанск, а так как давление Манштейна увеличивалось, они отошли на восток, за Донец. Вместо того чтобы пытаться форсировать Донец, Манштейн усилил самую западную из своих трех ударных групп и 8 марта приказал этой группе наступать на Харьков. 12 марта немцы подошли к самому городу, а через три дня Харьков снова попал в руки немцев. От Харькова Манштейн двинулся к Чугуеву, расширив фронт своего наступления до Волчанска севернее Харькова и до Изюма южнее его. Теперь оттепель установилась окончательно, и зимняя кампания закончилась на этом замечательном ответном ударе.

С точки зрения действий танковых сил, которые, подобно кавалерийским, должны быть подвижными, эта последняя операция зимней кампании 1942/43 г. в сопоставлении с кампанией 1940 г. во Франции и различными кампаниями в Ливии и Египте является высокопоучительной. Она показала следующее:

1. Позиционная оборона в форме непрерывного фронта или же в виде прерывистого фронта, состоящего из боксов или «ежей», не имеет никакой цены, если нет в руках мощных подвижных сил (танковых и моторизованных). чтобы маневрировать впереди позиций, вокруг них или в промежутках между ними. Оборона зиждется не на фортификационных сооружениях, а на подвижных силах. Оборонительные районы должны действовать как волнорезы, которые разбивают атакующие силы на части и этим делают их более уязвимыми для контратак, а не как плотина, которая не должна пропустить наступающих.

2. В маневренной войне, когда подвижных войск недостаточно, чтобы придать устойчивость непрерывному или прерывистому фронту обороны (если такие фронты возможны), следует поступать так: когда порыв наступающего выдохнется, а обороняющийся будет в состоянии контратаковать, наступающий должен немедленно начать отступление и увлекать за собой противника. Отходить надо до тех пор, пока не станет ясно, что натиск противника ослаб, тогда следует повернуться и самому контратаковать.

Во вторую зимнюю кампанию, как только стало очевидно, а это должно было стать ясным к середине октября [339] 1942 г., что наступательный порыв немцев ослабевает и что поэтому инициатива, то есть свобода наносить удары и контрудары, переходит к русским, германскому военному руководству следовало думать только об одном маневре: отступать как можно быстрее, увлекая русских за собой до тех пор, пока наступление русских не начнет выдыхаться. Только тогда немцам следовало повернуться и нанести по русскому фронту ряд сокрушительных ударов в заранее подготовленных местах.

Если бы немцы поступили так в кампании 1941/42 г. и затем в кампании 1942/43 г., они, несомненно, так сильно измотали бы своего противника, что появилась бы возможность нанести окончательный, смертельный удар. Однако, к счастью для русских, Гитлер, который разрешил проблему линии Мажино, не сумел решить проблему приверженности принципам линии Мажино. Вследствие этого, несмотря на запоздалый контрудар фон Манштейна, инициатива окончательно перешла от немцев к русским, как спустя три месяца она перешла в руки англичан и американцев в битве за Тунис; ведь капитуляция армии фон Арнима на полуострове мыса Бон явилась Сталинградом Северной Африки.

Итак, мы приблизились к великому перелому в войне. Как же великие державы собирались использовать инициативу, которая перешла теперь в их руки? Для них должно было быть ясным, что Германия уже не может выиграть войну. Поэтому перед великими державами стоял следующий вопрос: какого мира следует добиваться? Общий ответ был дан всему миру в Атлантической хартии. Теперь, когда Италия стояла на грани краха, а моральное состояние немцев падало, психологический фактор занял такое место, что с учетом его следовало выработать на основе положений хартии условия мира, выгодного для союзных держав{328}.

Едва ли Гитлер согласился бы на них, потому что 6-я статья Атлантической хартии требовала «окончательного уничтожения нацистской тирании», но германский народ, весьма вероятно, в глубине души горячо желал этого. А поступив таким образом, он своей верой в статьи хартии [340] оказал бы огромную помощь могущественной военной клике, которая целиком была несогласна с военной политикой Гитлера. Эта поддержка была бы так велика, что генеральский бунт в июле 1944 г. почти наверное случился бы на год раньше и привел бы к успеху, ибо когда он в действительности произошёл, успех был очень близок к реальности и без моральной поддержки союзников. Если бы это случилось, то национал-социализм был бы уничтожен по воле германского народа и заменён идеалами Атлантической хартии. Поэтому теперь, когда и на Востоке и на Западе заколебалась сама база держав оси, наступил момент для психологического наступления на треснувшее здание, воздвигнутое на этом фундаменте.

Во время этого кризиса президент Рузвельт и премьер-министр Черчилль должны были задать себе вопрос: в чем заключается цель войны? И если, как это станет сейчас ясным, они не в состоянии были ответить на этот вопрос, по крайней мере, могли бы потребовать ответ от своего объединенного комитета начальников штабов. Сделав это, они, конечно, получили бы следующий ответ: изменить умонастроение противника.

Что сделали они вместо этого? На конференции в Касабланке в январе 1943 г. они опубликовали заявление о том, что целью войны союзных держав является «безоговорочная капитуляция» их противников. И вот эти два слова были ошибкой Америки и Англии{329}.

Что же влекли за собой эти два слова? Во-первых, ни одна великая держава не могла согласиться на безоговорочную капитуляцию, не уронив собственного достоинства и чести, достоинства своей истории, своего [341] народа и своих потомков. Поэтому война должна была вестись до полного истребления{330}.

Война должна была принять религиозный характер, должны были вновь возродиться все ужасы религиозных войн. Для Германии она стала вопросом спасения или вечных мук... Во-вторых, в случае победы равновесие сил в Европе и между европейскими государствами должно было полностью нарушиться. Россия должна была стать самой сильной европейской военной державой и поэтому господствовать в Европе. [342]

Дальше