Содержание
«Военная Литература»
Военная история

LXI

В ту зиму, когда они пребывали там, жители города прекрасно укрепили свои стены, подняли выше и стены и башни, надстроили сверху каменных добрые деревянные башни и прочно укрепили снаружи эти деревянные башни, обшили добрыми досками и прикрыли сверху добрыми шкурами так, чтобы нечего было опасаться лестниц с венецианских кораблей; и стены имели добрых 60 стоп в высоту, а башни - 100. В городе же они установили по меньшей мере 40 камнеметов от одного до другого края стен, в тех местах, где, как они думали, могут пойти на приступ; и неудивительно, что они все это сделали, потому что у них имелось много досуга.

Между тем, пока все это делалось, греки, изменники императора, и этот Морчофль, которого император вытащил из темницы, собрались однажды и сговорились учинить великую измену, ибо они хотели вместо этого поставить другого императора, который избавил бы их от французов, потому что Алексей не казался им способным на это. И Морчофль сказал: «Если бы вы поверили мне, - сказал он, - и захотели бы сделать меня своим императором, я бы избавил вас от французов и от этого императора, так что вам никогда не пришлось бы их опасаться». И они сказали, что если он в состоянии избавить их, то они сделают его императором, и Морчофль поклялся освободить их за восемь дней; и они обещали ему, что сделают его императором{265}.

LXII

Тогда Морчофль, не помышляя о сне, взял с собой оруженосцев, ночью вошел в покой, где спал его сеньор, император, который вытащил его из темницы, и приказал накинуть ему веревку на шею, и велел задушить его, а также его отца Кирсака{266}. Когда он содеял это, то вернулся назад к тем, кто должны [46] были поставить его императором, и сказал им о содеянном; и они явились и короновали его, а потом сделали его императором{267}. Когда Морчофль стал императором, по всему городу разнеслась весть об этом: «Что тут правда, а что ложь? Ну и ну! Морчофль - император, и он же загубил своего сеньора!» Потом из города в лагерь пилигримов была подкинута грамота, в которой сообщалось о том, чтó совершил Морчофль. Когда бароны это узнали, то одни говорили, что едва ли найдется кто-нибудь, кто бы сожалел о смерти Алексея, потому что он не хотел выполнить своих обязательств перед пилигримами. А другие, напротив, говорили, что на них лежит вина за то, что он погиб такой смертью. А потом прошло немного времени, и Морчофль велел передать графу Луи, графу Фландрскому, маркизу и всем другим знатным баронам, чтобы они убирались прочь и очистили его землю и чтобы они зарубили себе на носу, что императором является он и что если по истечении восьми дней он их еще найдет там, то всех перебьет. Когда бароны услышали то, что Морчофль повелел им передать, они ответили: «Что? - сказали они. - Тот, кто ночью изменническим образом убил своего сеньора, он же еще и смеет посылать нам такое требование?». И они послали ему в ответ слова, что бросают ему вызов, и что пусть он их опасается, и что они не покинут своего места, пока не отомстят за того, кого он убил, и пока не возьмут Константинополь второй раз и не добьются полностью выполнения тех условий, которые Алексей обязан был по договору выполнить в отношении их{268}.

LXIII

Когда Морчофль услышал этот ответ, он приказал охранять как следует стены и башни и укрепить их так, чтобы нечего было опасаться нападения французов; и они сделали это очень хорошо, так что стены и башни стали еще более надежными и еще более приспособленными для защиты.

LXIV

Потом случилось так, что как раз в то время, когда предатель Морчофль был императором и когда войско французов столь сильно обеднело, как я уже рассказал вам раньше, и поспешно приводило в порядок свои корабли и свои камнеметы, чтобы предпринять приступ, к знатным баронам войска направил посольство Иоанн ли Блаки{269}. Он послал передать, что если бы они захотели его короновать королем, чтобы он стал сеньором своей земли Блакии, то он держал бы от них свою землю и свое королевство и пришел бы к ним на помощь с доброй сотней тысяч вооруженных людей, чтобы пособить им взять Константинополь. А Блакия - это земля, которая принадлежит к домену императора; и этот Иоанн был воином императора, охранявшим одну из его конюшен, а когда император требовал прислать 60 или [47] 100 коней, то этот Иоанн посылал их ему; и он каждый год являлся ко двору до того, как впал в немилость при дворе, а именно однажды он явился, а один из евнухов, слуг императора, нанес ему подлое оскорбление, он ударил его ремнем по лицу, что повергло его в полное отчаяние{270}. И из-за этого подлого оскорбления, которое ему причинили, Иоанн ли Блаки, разъяренный, тотчас оставил двор и уехал в Блакию. А Блакия - очень суровая земля, которая вся закрыта горами, так что туда нельзя ни войти, ни выйти оттуда иначе как через какой-нибудь узкий проход.

LXV

Когда Иоанн вернулся восвояси, он начал всячески привечать к себе знатных людей Блакии, словно какой-нибудь могущественный человек, который располагает немалой властью; и потом он начал обещать и раздавать то одному, то другому титулы и столько понаобещал и понараздавал, что все люди страны сделались его подданными, а он стал их сеньором. Когда он стал их сеньором, то отправился к куманам{271} и устроил так, что, входя в доверие то к одному, то к другому, сделался их другом, и все они были как бы у него в услужении и он будто бы впрямь стал их сеньором. Ну а Кумания - это земля, которая граничит с Блакией, и я вам сейчас скажу, что за народ эти куманы. Это дикий народ, который не пашет и не сеет, у которого нет ни хижин, ни домов, а имеют они только войлочные палатки, где они рождаются, а живут они молоком, сыром и мясом. Летом же там столько мух и всякой мошкары, что они не отваживаются выходить из своих палаток чуть ли не до самой зимы. А зимой, когда собираются отправиться в набег, то выходят из своих палаток и удаляются из своей страны. И мы сейчас скажем, что они делают. У каждого из них есть десяток или дюжина лошадей; и они так хорошо их приучили, что те следуют за ними повсюду, куда бы их ни повели, и время от времени они пересаживаются то на одну, то на другую лошадь. И у каждого коня, когда они вот так кочуют, имеется мешочек, подвешенный к морде, в котором хранится корм; и так-то лошадь кормится, следуя за своим хозяином, и они не перестают двигаться ни днем ни ночью. И передвигаются они столь быстро, что за одну ночь и за один день покрывают путь в шесть, или семь, или восемь дней перехода. И пока они так передвигаются, то никогда никого не преследуют и ничего не захватывают, пока не повернут в обратный путь; когда же они возвращаются обратно, вот тогда-то и захватывают добычу, угоняют людей в плен и вообще берут все, что могут добыть. А из одежды и оружия у них имеются только куртки из бараньих шкур; да еще они носят с собой луки и стрелы; и они не почитают ничего, кроме первого попавшегося им утром навстречу животного, и тот, кто его встретил, тот ему и поклоняется целый день, какое бы животное это ни было. Этих [48] куманов Иоанн ли Блаки имел у себя на службе, и каждый год они совершали набеги на землю итератора, доходя до самого Константинополя, а император не имел достаточно сил, чтобы отбиваться от них.

Когда бароны войска узнали у него посылал просить у них Иоанн ли Блаки, они сказали, что посоветуются об этом между собой; и когда они посоветовались, то пришли к худому решению, ибо они ответили, что им нет дела ни до него, ни до его помощи, но что пусть он знает, что они доставят ему хлопот и причинят ему зло, коли смогут; и он заставил их потом весьма дорого заплатить за это. И это действительно было великим позором и великим несчастьем{272}. И когда у него ничего не вышло с ними, он послал тогда в Рим просить, чтобы его короновали, и апостолик послал кардинала, чтобы его короновать, и таким-то образом он был коронован как король{273}.

LXVI

А теперь мы расскажем вам о другом происшествии, которое случилось с монсеньером Анри, братом графа Фландрского. В то время как французы осаждали Константинополь, монсеньор Анри и люди его отряда не были при большом достатке; напротив, они довольно-таки нуждались и в продовольствии и во всех прочих вещах; и вот они прослышали о некоем городе названием Филея, который был в 10 лье от лагеря. Этот город был очень богат и полон всякого добра. Тогда монсеньор Анри взял да и собрался ь поход и ночью выехал из лагеря с тремя десятками рыцарей и многими конными оруженосцами, так что об этом совсем никто не знал{274}. Когда он приехал в город, то сделал свое дело{275} и остался там на один день; а между тем, пока он находился там, он был выслежен и о нем донесли Морчофлю. Когда Морчофль проведал об этом, он повелел 4 тыс. вооруженных ратников оседлать коней и распорядился взять с собой икону{276}, как называли греки изображение божьей матери. Императоры имели обыкновение брать ее с собою, когда шли на бой; и они питали такую великую веру в эту икону, что были уверены, будто ни один человек, который берет ее с собой в бой, не может потерпеть поражение; а поелику Морчофль не имел права нести ее, то мы верили, что именно потому он и потерпел поражение. И вот французы уже отослали свою добычу в лагерь; тогда Морчофль подстерег их возвращение, и когда он приблизился к нашим людям примерно на одно лье, то он поставил своих людей подстеречь наших и устроил засаду. Наши же люди вовсе не знали об этом; они возвращались быстрым аллюром и ничего не знали об этой ловушке. Когда греки их увидели, они принялись кричать, и наши французы огляделись. Когда они их заметили, то были сильно ошеломлены и начали вовсю взывать к господу богу и пречистой деве и были в таком смятении, что не знали, что делать, и одни [49] говорили другим: «Признаться, если мы побежим, то все мы погибли, лучше уж нам пасть, защищаясь, чем умереть, пустившись в бегство». И тогда они совершенно спокойно остановились и взяли восемь арбалетчиков, которые, у них были, поставили их в линию перед собой; а император Морчофль, предатель, и греки помчались на них галопом, и потом сильным натиском напали на них однако ни один француз благодарением божьим не коснулся ногой земли{277}. Когда французы увидели, что греки на них нападают со всех сторон, они пустили в ход копья, а потом схватились за ножи и мизерикорды{278}, которые были при них, и начали защищаться с такой силой, что многих убили. Когда греки увидели, что французы одерживают верх, они пришли в смятение, а потом обратились в бегство. Французы преследовали их, многих убили, а многих взяли в плен и захватили много добычи; и они преследовали императора Морчофля с добрых пол-лье, ибо думали, что захватят его; и он и его воины так торопились, что бросили и икону, и его императорскую шапку, и знаки императорского достоинства, и икону, которая вся была из золота, и вся выложена богатыми драгоценными каменьями, и была она столь прекрасна и столь богата, какой никогда не видывали, такой красивой и такой богатой. Когда французы ее увидали, они прекратили свою погоню и радостно возликовали, взяли образ и унесли его с превеликой радостью и торжеством в свой лагерь. А пока они сражались, в лагерь пришли вести, что они дерутся с греками; и когда те, кто были в лагере, услышали эти вести, они тотчас схватились за оружие и, пришпорив коней, помчались навстречу сеньору Анри, чтобы ему помочь. Однако когда они туда прискакали, то греки уже убежали, и наши французы увезли свою добычу, и они принесли оттуда икону, которая, как я вам сказал, была столь прекрасной и богатой; и когда они подъехали к лагерю, епископы и клирики, которые были в войске, вышли им навстречу процессией, и приняли икону с превеликой радостью и с большим торжеством, и передали ее епископу Труа; а потом епископы унесли ее в лагерь в церковь, которой они пользовались{279}, и епископы пели службу, и устроили по этому случаю превеликое празднество; и в тот самый день, когда она была завоевана, все бароны договорились отдать ее в Сито, и позднее она действительно была туда доставлена{280}. Когда Морчофль вернулся в Константинополь, то заставил поверить, будто он разбил мессира Анри и его ратников, однако иные греки с невинным видом спрашивали: «Но где же икона и инсигнии?»{281}. А другие отвечали, что все-де укрыто в безопасном месте. Вести эти разнеслись повсюду, пока французы не узнали, что Морчофль сумел внушить, будто он нанес поражение французам; и тогда французы взяли и снарядили галеру, забрали с собой икону, и подняли высоко на галере и ее и императорские инсигнии, и провели галеру с иконой и со всеми инсигниями вдоль стен от одного края [50] до другого, так что те, кто были на стенах, и многие жители города увидели все это и узнали наверняка, что это были инсигнии и икона императора.

LXVII

Когда греки это увидели, они пришли к Морчофлю и начали его стыдить и хулить его за то, что он потерял инсигнии империи и икону, за то, что уверял их, будто разгромил французов; и когда Морчофль это услышал, он защищался, как только мог, и он стал говорить: «Ну, теперь-то уж нечего падать духом, ибо я заставлю их дорого заплатить за это, и я им крепко отомщу!».

LXVIII

Потом случилось так, что все французы и все венецианцы собрались, чтобы держать между собой совет насчет того, как им действовать, и что предпринять, и кого бы они могли поставить императором, если захватят город; наконец, они порешили, что возьмут 10 французов из числа самых достойных в войске и 10 венецианцев тоже из числа самых достойных, каких только знают; и что решат эти 20, то и будет сделано, причем если императором будет избран кто-либо из французов, то патриархом изберут кого-нибудь из венецианцев. И было решено, что тот, кто станет императором, получит в свое личное владение четвертую часть империи и четвертую часть города, а остальные три четверти поделят таким образом, что половину получат венецианцы, а другую - пилигримы и все будут держать свои земли от императора{282}. Когда они все это решили, то заставили всех ратников войска поклясться на святых мощах, что всю добычу в золоте ли, в серебре ли или в новых тканях стоимостью в пять су и больше они снесут в лагерь для справедливого дележа, кроме утвари и продовольствия, и что не учинят насилия ни одной женщине и не будут срывать с нее платье, в которое она одета, а тот, кого застанут совершающим насилие, будет предан смерти. И их заставили также поклясться на святых мощах, что они не поднимут руку ни на монаха, ни на монашенку, ни на священника, разве только вынуждены будут к самозащите, и что они не разрушат ни церкви, ни монастыря{283}.

LXIX

Потом, когда все это было обговорено, а тогда уже прошло рождество и дело близилось к великому посту{284}, и венецианцы и французы снова начали приготовляться и снаряжать свои корабли, причем венецианцы соорудили новые мостки на своих нефах, а французы сделали осадные орудия, которые называли «кошками», «повозками» и «свиньями», чтобы подкапывать и разрушать стены{285}; и венецианцы взяли доски, из которых строят дома. и, плотно их пригнав, покрыли настилом свои корабли, [51] а потом взяли виноградные лозы и прикрыли ими доски с тем, чтобы камнеметы не могли повредить кораблям и разнести их в щепы. И греки сильно укрепили свой город изнутри, а деревянные башни, которые были над каменными башнями, они еще прикрыли снаружи добрыми кожами, и не было такой деревянной башни, которая была бы ниже, чем в семь, или в шесть, или по меньшей мере в пять ярусов.

LXX

А потом, дело было в пятницу, примерно за 10 дней до вербного воскресенья{286}, когда пилигримы и венецианцы закончили снаряжать свои корабли и изготовлять свои осадные орудия и приготовились идти на приступ. И тогда они построили свей корабли борт к борту, и французы перегрузили свои боевые орудия на баржи и на галеры, и они двинулись по направлению к городу, и флот растянулся по фронту едва ли не на целое лье и все пилигримы и венецианцы были превосходно вооружены. А в самом городе был холм, в той местности, со стороны которой должны были идти на приступ, так что с этого холма можно было отлично видеть поверх стен корабли, столь он был высок; Морчофль, предатель, император и вместе с ним кое-кто из его людей пришли на этот холм; а потом он повелел раскинуть свою алую палатку и трубить в серебряные трубы и бить в барабаны и устроил оглушительный шум, причем пилигримы могли все это ясно видеть, а Морчофль мог хорошо видеть корабли пилигримов{287}.

LXXI

Когда корабли должны были вот-вот причалить, венецианцы взяли тогда дебрые канаты и подтянули свои корабли как можно ближе к стенам; а потом французы поставили свои орудия, свои «кошки», свои «повозки» и своих «черепах» для осады стен; и венецианцы взобрались на перекидные мостки своих кораблей и яростно пошли на приступ стен; в то же время двинулись на приступ и французы, пустив в ход свои орудия. Когда греки увидели, что французы идут на приступ, они принялись сбрасывать на осадные орудия французов такие огромные каменные глыбы, что и не скажешь; и они начали раздавливать, разносить в куски и превращать в щепы все эти орудия, так что никто не отваживался оставаться ни в них самих, ни под этими орудиями, а с другой стороны венецианцы не могли добраться ни до стен, ни до башен, настолько они были высокими; и в тот день венецианцы и французы ни в чем не смогли достичь успеха - ни завладеть стенами, ни городом. Когда они увидели, что не могут ничего здесь сделать, они были сильно обескуражены и отошли назад; когда греки увидели, что те отступают, они принялись тогда во всю орать и вопить, и они взобрались на стены и стали снимать с себя одежду и показывать им свои голые задницы. Когда Морчофль [52] увидел, что пилигримы отступили, он начал трубить в свои трубы и бить в свои барабаны и производить оглушительный, сверх всякой меры, шум, и он созвал своих людей и стал говорить: «Ну, вот, поглядите, сеньоры, разве я не достойный император? Никогда у вас не было такого достойного императора! Разве я не хорошо это содеял? Отныне нам нечего опасаться; я всех их повешу и предам позору!».

LXXII

Когда пилигримы увидели это, они сильно обозлились и опечалились, а потом вернулись на другой берег гавани к своим жилищам. Когда бароны возвратились и сошли с кораблей, то собрались вместе и в сильном смятении сказали, что это за свои грехи они ничего не смогли ни предпринять против города, ни прорваться вперед{288}; и тогда епископы и клирики войска обсудили положение и рассудили, что битва является законной и что они вправе произвести добрый приступ, - ведь жители города издревле исповедовали веру, повинуясь римскому закону, а ныне вышли из повиновения ему и даже говорили, что римская вера ничего не стоит, и говорили, что все, кто ее исповедуют, - псы; и епископы сказали, что они поэтому вправе нападать на греков и что это не только не будет никаким грехом, но, напротив, явится великим благочестивым деянием.

LXXIII

И тогда стали скликать по всему лагерю, чтобы утром в воскресенье{289} все явились на проповедь: венецианцы и все остальные; так они и сделали. И тогда стали проповедовать в лагере епископы - епископ Суассонский, епископ Труаский, епископ Ханетест, мэтр Жан Фасет и аббат Лоосский{290}, и они разъясняли [53] пилигримам, что битва является законной, ибо греки - предатели и убийцы и им чужда верность, ведь они убили своего законного сеньора, и они хуже евреев{291}. И епископы сказали, что именем бога и властью, данной им апостоликом, отпускают грехи всем, кто пойдет на приступ, и епископы повелели пилигримам, чтобы они как следует исповедались и причастились и чтобы они не страшились биться против греков, ибо это враги господа. И был отдан приказ разыскать и изгнать из лагеря женщин легкого поведения и всех их отослать подальше от лагеря; так и поступили: всех их посадили на корабль и увезли весьма далеко от лагеря.

LXXIV

Потом, когда епископы отговорили свои проповеди и разъяснили пилигримам, что битва является законной{292}, все они как следует исповедались и получили причастие. Когда настало утро понедельника{293}, все пилигримы хорошенько снарядились, одели кольчуги, а венецианцы подготовили к приступу перекидные мостики своих нефов, и свои юиссье, и свои галеры; потом они выстроили их борт к борту и двинулись в путь, чтобы произвести приступ{294}; и флот вытянулся по фронту на доброе лье; когда же они подошли к берегу и приблизились насколько могли к стенам, то бросили якорь. А когда они встали на якорь, то начали яростно атаковать, стрелять из луков, метать камни и забрасывать на башни греческий огонь; но огонь не мог одолеть башни, потому что они были покрыты кожами{295}. А те, кто находились в башнях, отчаянно защищались и выбрасывали снаряды, по меньшей мере из 60 камнеметов, причем каждый удар попадал в корабли; корабли, однако, были так хорошо защищены дубовым настилом и виноградной лозой, что попадания не причиняли им большого вреда, хотя камни были столь велики, что один человек не мог бы поднять такой камень с земли. Император же Морчофль был на своем холме, и он приказал трубить в свои серебряные трубы, и бить в свои барабаны, и устроить превеликий шум; и он ободрял своих людей и говорил: «Ступайте туда! Ступайте сюда!», - и он посылал их туда, где видел, что в этом была особенно большая надобность. И во всем флоте имелось не более четырех или пяти нефов, которые могли бы достичь высоты башен - столь были они высоки; и все яруса деревянных башен, которые были надстроены над каменными, а таких ярусов там имелось пять, или шесть, или семь, были заполнены ратниками, которые защищали башни. И пилигримы атаковали так до тех пор, пока неф епископа Суассонского не ударился об одну из этих башен{296}; его отнесло прямо к ней чудом божьим, ибо море никогда здесь не бывает спокойно{297}; а на мостике этого нефа были некий венецианец и два вооруженных рыцаря{298}; как только неф ударился о башню, венецианец сразу же ухватился за нее ногами и руками [54] и, изловчившись как только смог, проник внутрь башни. Когда он уже был внутри, ратники, которые находились на этом ярусе, - англы, даны{299} и греки, увидели его и подскочили к нему с секирами и мечами и всего изрубили в куски. Между тем волны опять отнесли неф, и он опять ударился об эту башню; и в то время, когда корабль снова и снова прибивало к башне, один из двух рыцарей - его имя было Андрэ де Дюрбуаз, поступает не иначе, как ухватывается ногами и руками за эту деревянную башню и ухитряется ползком пробраться в нее. Когда он оказался в ней, те, кто там были, набросились на него с секирами, мечами и стали яростно обрушивать на него удары, но поелику благодарением божьим он был в кольчуге, они его даже не ранили, ибо его оберегал господь, который не хотел ни чтобы его избивали и дальше, ни чтобы он здесь умер. Напротив, он хотел, чтобы город. был взят - в наказание за предательство греков и за убийство, которое совершил Морчофль, и за их вероломство, и чтобы все жители были опозорены; и потому рыцарь поднялся на ноги и, как только поднялся на ноги, выхватил свой меч. Когда те увидели его стоящим на ногах, они были настолько изумлены и охвачены таким страхом, что сбежали на другой ярус, пониже. Когда те, кто там находились, увидели, что воины, которые были над ними, пустились бежать вниз, они оставили этот ярус и не отважились долее оставаться там; и в башню взошел затем другой рыцарь, а потом и еще немало ратников. И когда они очутились в башне, они взяли крепкие веревки и прочно привязали неф к башне, и, когда они его привязали, взошло множество воинов; а когда волны отбрасывали неф назад, эта башня качалась так сильно, что казалось, будто корабль вот-вот опрокинет ее или - во всяком случае так им мерещилось от страха - что силой оторвет неф от нее. И когда те, кто помещались на других, более низких ярусах, увидели, что башня уже полна французов, то их обуял такой великий страх, что никто не осмелился долее оставаться там, и они все покинули башню. А Морчофль все это хорошо видел, и он подбадривал своих ратников и направлял их туда, где, как он видел, приступ ведется сильнее всего. А между тем, как только эта башня была взята столь чудесным образом, о другую башню ударился неф сеньора Пьера де Брешэля; и когда он ударился об нее снова, те, кто были на мостике нефа, храбро атаковали эту башню, да так успешно, что чудом божьим и эта башня тоже была взята.

LXXV

Когда эти две башни были взяты и захвачены нашими людьми, то они не отваживались двигаться дальше, ибо увидели на стене вокруг себя, и в других башнях, и внизу у стен множество ратников - и это было подлинное чудо, сколько их там было. Когда мессир Пьер Амьенский увидел, что те, кто были в башнях, [55] не трогаются с места, и когда увидел, в каком положении находятся греки, он поступил не иначе, как сошел со своими воинами на сушу, заняв клочок твердой земли, что 6ыл между морем и стеной. Когда они сошли, то поглядели вперед и увидели замаскированный вход: створки прежних ворот были вырваны, а сам вход снова замурован; тогда Пьер Амьенский подступил туда, имея при себе всего с десяток рыцарей и всего около 60 оруженосцев. Там был также клирик по имени Альом де Клари, который выказывал великую отвагу всегда, когда в том являлась нужда; он был первым во всех стычках, где участвовал; а при взятии Галатской башни этот клирик, то и дело рискуя собственной жизнью, совершил подвигов больше, чем кто-либо иной, кроме сеньора Пьера де Брешэля. А уж этот превзошел всех других - и знатных, и низкородных, и не было там никого, кто совершил бы столько ратных подвигов и выказал бы столько доблести, рискуя собственной жизнью, как это сделал Пьер де Брешэль. Когда они подступили к этому замаскированному входу, то стали наносить сильные удары копьями, а с высоты стен глыбы падали на них так часто и столько их бросали оттуда, что казалось, они вот-вот будут погребены под камнями; а те, кто находились наверху, имели щиты и таржи{300}, которыми они прикрывали тех, кто пробивали замаскированный вход. И со стен на них бросали котелки с кипящей смолой, и греческий огонь, и громадные камни, так что это было чудом божьим, что всех их не раздавило; и мессир Пьер и его воины не щадили там своих сил, предпринимая эти ратные труды и старания, и они продолжали так крушить этот замаскированный вход секирами и добрыми мечами, дрекольем, железными ломами и копьями, что сделали там большой пролом. И когда вход был пробит, они заглянули и увидели столько людей - и знатных, и низкородных, что казалось, там было полмира; и они не отваживались туда войти.

LXXVI

Когда Альом, клирик, увидел, что никто не осмеливается туда войти, он вышел вперед и сказал, что войдет туда. Ну а там был некий рыцарь, его брат по имени Робер де Клари{301}, который запретил ему это делать и который сказал, что он не сумеет туда войти, а клирик сказал, что сделает это; и вот он пополз туда, цепляясь ногами и руками; и когда его брат увидел это, то схватил его за ногу и начал тянуть к себе, но клирику все же удалось туда войти наперекор своему брату. Когда он уже был внутри, то греки, а их там было превеликое множество, ринулись к нему, а те, кто стояли на стенах встречали его, сбрасывая огромные камни. Когда клирик увидел это, он выхватил свой нож, кинулся на них и заставил обратиться в бегство, гоня перед собой как скот. И тогда он крикнул тем, кто был снаружи, - сеньору Пьеррону{302} и его людям: «Сеньоры, идите смело! [56] Я вижу, что они отступают в полном расстройстве и бегут». Когда мессир Пьер и его люди, которые были снаружи, услышали это, они вступили в пролом, а их было не более десятка рыцарей, но с ними было еще около 60 оруженосцев и все были пешими. И когда они проникли внутрь и те, которые были на стенах или вблизи этого места, увидели их, они были охвачены таким страхом, что не отважились оставаться в этом месте и покинули большую часть стены, а потом побежали кто куда. А император Морчофль, предатель, стоял очень близко оттуда, на расстоянии не более того, чем пролетел бы кинутый камень, и он велел трубить в свои серебряные трубы и бить в барабаны и устроил весьма сильный шум.

LXXVII

Когда он увидел монсеньора Пьеррона и его людей, увидел, что они, будучи пешими, уже проникли в город, то пришпорил своего коня и притворился, что мчится на них, но проскакал-то с полпути, устроив лишь видимость столь великого зрелища. Когда мессир Пьер увидел, что он приближается, то начал ободрять своих людей, говоря: «Ну, сеньоры, теперь вам настает время действовать храбро! Сейчас у нас будет бой; сюда приближается император. Смотрите, чтобы Никто не посмел отступить, а помышляйте только о том, чтобы выказать отвагу!»

LXXVIII

Когда Морчофль, предатель, увидел, что они совсем не собираются бежать, он остановился, а потом возвратился к своим палаткам. Когда мессир Пьер увидел, что император повернул назад, он выслал отряд своих оруженосцев к воротам, которые были поблизости, и приказал разнести их в куски и открыть. И они пошли и вот они начали наносить удары по этим воротам секирами и мечами до тех пор, пока не разбили большие железные задвижки и засовы, которые были очень прочными, и не отперли ворота. И когда ворота были отперты, а те, кто находились по ею сторону, увидели это, они подогнали свои юиссье, вывели из них коней, а потом вскочили на них и через эти ворота с ходу въехали в город{303}. И когда все французы уже были внутри, все на конях, и когда император Морчофль, предатель, увидел их, его охватил такой страх, что он оставил там свои палатки и свои сокровища и пустился наутек в город, который был очень велик и в длину и в ширину - там говорили, что обойти стены города - это все равно, что пройти добрых девять лье; а длина стен, которые опоясывали город, столь велика, что внутри он имеет два французских лье в длину и два - в ширину; и тогда сеньор Пьер де Брешэль завладел палатками Морчофля, и его сундуками, и его сокровищами, которые он там оставил{304}. Когда те, кто защищали башни и стены, увидели, что французы вошли в город и что [57] их император бежал, они не отважились остаться там, а побежали кто куда; вот таким-то образом город был взят. Когда город был таким образом взят и французы вошли в него, они вели там себя совершенно мирно и спокойно. Потом знатные бароны собрались и держали совет между собой, что им делать дальше; наконец, по войску прокричали, чтобы никто не вздумал продвигаться в глубь города, потому что это опасно - как бы в них не стали бросать камни со дворцов, которые были очень велики и высоки, и как бы их не стали убивать на улицах, которые были столь узки, что они не смогли бы там как следует защищаться, или как бы их не отрезали огнем и не спалили бы. И из-за угрозы всех этих бед и опасностей они не отважились углубиться в город и разбрестись по нему, а преспокойно оставались прямо там, где были; и бароны договорились на этом совете о том, что, если греки, у которых было еще в сто раз больше людей, способных носить оружие, чем у французов, захотят сражаться на следующий день, тогда пусть поутру на следующий день крестоносцы вооружатся, выстроят свои боевые отряды и пусть ожидают греков на площади, квторая была перед ними в городе; а если греки не захотят ни сражаться, ни сдать город, то надо будет узнать, с какой стороны дует ветер, и подкинуть огонь с наветренной стороны, и поджечь греков; тогда-то уже они одолеют их силою{305}. С этим советом согласились все бароны. Когда наступил вечер, пилигримы скинули кольчуги, и дали себе отдых, и подкрепились, и улеглись на ночь спать там, где были, напротив своих кораблей, с внутренней стороны стен.

LXXIX

Когда дело подошло к полуночи, и император Морчофль, предатель, проведал, что все французы в городе, его охватил весьма сильный страх и он не рискнул там оставаться долее; и вот в полночь он бежал из города так, что никто ничего об этом не знал{306}. Когда греки увидели, что их император убежал, они разыскали в городе некоего знатного мужа по имени Ласкер{307} и прямо этой же ночью спешно поставили его императором. Когда он был поставлен императором, то не отважился там остаться, а еще до восхода сел на галеру, переплыл рукав Св. Георгия и уехал в Никею Великую, а это богатый город; там он остановился и потом стал в нем сеньором и императором.

LXXX

Когда настало утро следующего дня{308}, священники и клирики{309} в полном облачении явились процессией в лагерь французов и туда пришли также англы, даны и люди других наций и громкими голосами просили их о милосердии, рассказали им обо всем, что содеяли греки, а потом сказали им, что все греки бежали{310} и в городе никого не осталось, кроме бедного люда. [58] Когда французы это услышали, они очень обрадовались; а потом по лагерю объявили, чтобы никто не брал себе жилища, прежде чем не установят, как их будут брать. И тогда собрались знатные люди, могущественные люди и держали совет между собою» так что ни меньшой люд, ни бедные рыцари вовсе ничего об этом не знали, и порешили, что они возьмут себе лучшие дома города{311}, и именно с тех пор они начали предавать меньшой люд, и выказывать свое вероломство, и быть дурными сотоварищами, за что и заплатили потом очень дорого, как мы вам расскажем дальше{312}. И потом они послали захватить все самые лучшие и самые богатые дома в городе, так что они заняли все их, прежде чем бедные рыцари и меньшой люд успели узнать об этом. А когда бедные люди узнали об этом, то двинулись кто куда и взяли то,. что смогли взять; и они нашли много жилищ и много заняли их, а много еще и осталось, ибо город был очень велик и весьма многолюден. А маркиз велел взять себе дворец Львиную Пасть{313}, и монастырь св. Софи{314}, и дома патриарха; и другие знатные люди, такие, как графы, повелели взять себе самые богатые дворцы и самые богатые аббатства, какие только там можно было сыскать{315}; и после того как город был взят, они не причинили зла ни беднякам, ни богачам{316}. Напротив, те, кто хотели уйти из города, ушли, а кто хотели остаться, остались; а ушли из города самые богатые жители.

LXXXI

А потом приказали, чтобы все захваченное добро было снесено в некое аббатство, которое было в городе. Туда и было снесено все добро, и они выбрали 10 знатных рыцарей из пилигримов, и 10 венецианцев, которых считали честными, и поставили их охранять это добро. Когда добро было туда принесено, а оно было очень богатым, и столько там было богатой утвари из золота и из серебра, и столько златотканых материй, и столько-богатых сокровищ, что это было настоящим чудом, все это громадное добро, которое туда было снесено; и никогда с самого сотворения мира не было видано и завоевано столь громадное количество добра, столь благородного{317} или столь богатого - ни во времена Александра, ни во времена Карла Великого, ни до, ни после; сам же я думаю, что и в 40 самых богатых городах мира едва ли нашлось бы столько добра, сколько было найдено в Константинополе. Да и греки говорят, что две трети земных богатств собраны в Константинополе, а треть разбросана по свету{318}. И те самые люди, которые должны были охранять добро, растаскивали драгоценности из золота и все, что хотели, и так разворовывали добро; и каждый из могущественных людей брал себе либо золотую утварь, либо златотканые шелка, либо то, что ему больше нравилось, и потом уносил. Таким-то вот образом начали они расхищать добро, так что ничто не было разделено к [59] общему благу войска или ко благу бедных рыцарей или оруженосцев, которые помогли завоевать это добро, кроме разве крупного серебра вроде серебряных тазов, которыми знатные горожанки пользовались в своих банях. Остальное же добро, которое оставалось для дележа, было расхищено таким вот худым путем, как я уже вам об этом сказал, но венецианцы так или иначе получили свою половину; а драгоценные камни и великие сокровища, которые оставались, чтобы их разделить, все это ушло бесчестными путями, как мы вам потом еще расскажем.

LXXXII

Когда город был взят и пилигримы разместились, как я вам об этом рассказал, и когда были взяты дворцы, то во дворцах они нашли несметные богатства. И дворец Львиная Пасть был так богат и построен так, как я вам сейчас расскажу. Внутри этого дворца, который взял себе маркиз, имелось с пять сотен покоев, которые все примыкали друг к другу и были все выложены золотой мозаикой{319}; в нем имелось с добрых 30 церквей, как больших, так и малых; и была там в нем одна, которую называли Святой церковью{320} и которая была столь богатой и благородной, что не было там ни одной дверной петли, ни одной задвижки, словом, никакой части, которые обычно делаются из железа и которые не были бы целиком из серебра, и там не было ни одного столпа, который не был бы либо из яшмы, либо из порфира, либо из других богатых драгоценных камней{321}. А настил часовни был из белого мрамора, такого гладкого и прозрачного, что казалось, будто он из хрусталя; и была эта церковь столь богатой и столь благородной, что невозможно было бы вам и поведать о великой красоте и великолепии этой церкви. Внутри этой церкви нашли много богатых святынь; там нашли два куска креста господня{322} толщиной с человеческую ногу, а длиной около полутуазы, и потом там нашли железный наконечник от копья, которым прободен был наш господь в бок{323}, и два гвоздя, которыми были прибиты его руки и ноги; а потом в одном хрустальном сосуде нашли большую часть пролитой им крови; и там нашли также тунику, в которую он был одет и которую с него сняли, когда его вели на гору Голгофу{324}; и потом там нашли благословенный венец{325}, которым он был коронован и который имел такие острые колючки из морского тростника, как кончик железного шила. А потом нашли там часть одеяния пресвятой девы, и голову монсеньора св. Иоанна Крестителя, и столько других богатых реликвий, что я просто не смог бы вам их перечислить или поведать вам все по истине.

LXXXIII

Были и другие святыни в этой церкви, о которых мы забыли вам сказать, потому что там были два богатых сосуда из золота, [60] которые висели посреди церкви на двух толстых серебряных цепях; в одном из этих сосудов была черепица, а в другом - кусок полотна, и мы вам сейчас расскажем, откуда взялись там эти святыни. Был когда-то в Константинополе некий святой человек; и случилось так, что этот святой человек из любви к богу покрывал черепицей дом некоей женщины, вдовы. И когда он покрывал его черепицей, ему явился наш господь и заговорил с ним; а этот добрый человек был опоясан в чреслах куском полотна. «Ну-ка, - сказал наш господь, - дай это полотно», - и добрый человек дал его, и наш господь обернул им свое лицо, так что его черты запечатлелись на полотне, и потом отдал обратно; а потом он ему сказал унести полотно и прикладывать к больным и сказал, что всякий, кто возымеет веру, исцелится от своей болезни. И добрый человек взял полотно и унес; но перед тем, как унести после того как господь вернул ему полотно, добрый человек взял его и спрятал до вечера под черепицу. Вечером, когда он уходил, он взял полотно; а когда он поднял черепицу, то увидел на черепице образ, запечатленный так же, как на полотне, и тогда он унес черепицу и полотно, и после этого немало больных исцелились ими, и эти реликвии висели посреди церкви так, как я вам сказал{326}.

Ну, а еще была в этой Святой церкви некая другая реликвия: там находился образ св. Димитрия, который был нарисован на доске{327}. С этого изображения стекало масло, да так, что его едва успевали вытирать, как оно начинало снова течь. (И в городе был другой дворец, который называли Влахернским). А потом [61] там имелось с добрых 20 церквушек{328}, и потом там было с добрых две или три сотни покоев, которые все примыкали один к другому и все были выложены золотой мозаикой. И был этот дворец столь богат и столь благороден, что невозможно было бы нам ни описать великолепие и великое богатство этого дворца, ни рассказать о них. В этом Влахернском дворце нашли поистине превеликие и весьма богатые сокровища, там нашли богатые короны, которые принадлежали прежним императорам, и всяческую утварь из золота, и богатые златотканые шелковые материи, и богатые императорские одеяния, и богатые драгоценные камни, и столько других богатств, что было бы невозможно перечислить великие сокровища золота и серебра, которые нашли во дворце и но многих других местах в городе.

LXXXIV

А потом пилигримы разглядывали громадность города, и дворцы, и богатые аббатства, и богатые монастыри, и великие чудеса, которые были в городе; и они долго дивились этому и особенно сильно дивились монастырю св. Софии и богатству, которое там было.

LXXXV

А теперь я вам поведаю о монастыре св. Софии, как он был сделан; Святая София по-гречески - это все равно что по-французски Святая Троица{329}. Монастырь св. Софии был совершенно круглым. Внутри монастыря были своды, которые тянулись вокруг и поддерживались толстыми и великолепными столпами{330}, так что там не было ни одного столпа, который не был бы либо из яшмы, либо из порфира, либо из богатых драгоценных камней. И потом не было ни одного столпа, который не приносил бы исцеления: тот исцелял от боли в пояснице, когда об него терлись, тот исцелял от боли в боку, а другие помогали от других болезней{331}; и не было в этом монастыре ни врат, ни засовов, ни задвижек, ни какой части, которые обычно являются железными и которые не были бы целиком из серебра.

Главный престол монастыря был столь богат, что нельзя было бы его и оценить, потому что доска, которая была на престоле, была из золота и драгоценных камней, расколотых и сплавленных имеете; так приказал сделать один богатый император; а доска эта была длиною в 14 стоп; вокруг престола были серебряные столпы, которые поддерживали терем над престолом{332}, сделанный как колокольня и весь из литого серебра; и был он таким богатым, что нельзя и подсчитать, сколько он стоил. Место, где читали евангелие{333}, было столь богато и столь прекрасно, что мы не смогли бы и описать вам, как оно было сделано. Потом по всему монастырю сверху донизу спускалась добрая сотня люстр и не было ни одной, которая не висела бы на толстой серебряной цепи толщиной в человеческую руку; и в каждой было 25 или [62] более лампад, и не было ни одной, которая не стоила бы добрых 200 марок серебра{334}.

У кольца великих врат{335} монастыря, которые все были из серебра, висела трубка{336}, сделанная из какого-то неизвестного сплава; а величиной она была с рожок, в который трубят пастухи. И я вам сейчас скажу, что за силу имела эта трубка. Когда больной человек, у которого был внутри тела какой-либо недуг вроде пучения живота, вставлял в рот эту трубку, то едва лишь он ее, бывало, вставит, как трубка эта присасывалась к нему и высасывала из него всю [63] немочь, так что вся она вытекала вон через глотку, и потом трубка эта держала его так крепко, что заставляла его изнемогать от натуги, закатывать глаза, и он не мог уйти до тех пор, пока трубка не высасывала из него всю немочь; а кто был больше болен, того трубка и держала дольше; если же ее брал в рот человек, который не был болен, то трубка не держала его ни мало ни много{337}.

LXXXVI

Засим перед этим монастырем св. Софии был толстый столп, толщиной в три обхвата и с добрых 50 туаз в высоту; и сделан он был из мрамора, а потом поверх мрамора покрыт медью, и он был опоясан крепкими железными обручами{338}. Наверху, на конце этого столпа, лежала плоская каменная глыба, которая имела добрых 50 стоп в длину и столько же в ширину. На этом камне на большом медном коне восседал император, отлитый иа меди, который протягивал свою руку к языческим странам{339}, и на статуе были начертаны письмена, которые гласили, что он клянется, что никогда сарацины не получат у него мира, а в другой руке он держал золотой шар и на шаре был крест. И греки говорили, что это был император Ираклий{340}, а на крупе коня и на его голове и вокруг нее было 10 гнезд, где каждый год гнездились цапли.

LXXXVII

Потом, в другом месте города, был другой монастырь, который назывался монастырем Семи Апостолов{341}. Сказывали, что он был еще более богат и более красив, чем монастырь св. Софии, и в нем было столько богатств и всяческой красоты, что невозможно и поведать вам о богатстве и великолепии этого монастыря. И в этом монастыре были захоронены тела семи апостолов{342}, а потом там нашли мраморный столп, к которому был привязан наш господь{343} перед тем, как его повели на распятие; а еще сказывали, что здесь были похоронены император Константин и Елена{344} и немало других императоров.

LXXXVIII

В другом месте города имелись ворота{345}, которые назывались Золотой покров. На этих воротах был шар из золота, который был сделан с таким волшебством, что, как говорили греки, с тех пор как там был этот шар, никогда ни один удар грома не попал в город; на шаре этом была отлитая из меди статуя, с накинутой на ней мантией из золота, которую статуя держала на своих руках; и на статуе были начертаны письмена, гласившие, что «все те, - так гласили письмена на статуе, - кто живут в Константинополе один год, смогут иметь золотые одеяния, как у меня». [64]

LXXXIX

В другой части города были другие ворота, которые называют Златыми вратами{346}. На этих воротах были два слона, отлитых из меди, столь огромных, что это было настоящее чудо. Эти ворота никогда не открывались, за исключением только тех случаев, когда император возвращался с войны и когда он завоевывал какую-нибудь землю. И когда он возвращался с войны, завоевав какую-нибудь землю, то духовенство города выходило процессией навстречу императору, а потом отворяли эти ворота и привозили ему колесницу из золота, которая была сделана как повозка на четырех колесах; так что ее и называли колесницей; посредине этой колесницы было высокое сидение, а на этом сидении был трон, вокруг же трона были четыре столпа, которые поддерживали полог, который бросал тень на трон, и казалось, что он весь был сделан из золота. Тогда император, увенчанный короной, садился на этот трон и въезжал через эти ворота, а потом его провозили на этой колеснице с великой радостью и великим торжеством до самого его дворца.

XC

А в другом месте города было другое чудо: близ дворца Львиная Пасть находилась площадь, которую называли Игралищем императора{347}. И эта площадь была вытянута в длину на полтора выстрела из арбалета, а в ширину - почти на один выстрел; и вокруг этой площади было 30 или 40 ступеней, куда греки забирались, чтобы глядеть на ристалище; а над этими ступенями имелась весьма просторная и весьма красивая ложа, где, когда шли состязания, восседали император с императрицей и другие знатные мужи и дамы{348}. И когда устраивались состязания, то их бывало сразу два{349}, и император и императрица бились об заклад, кто в каком из двух выиграет, и все, кто глядел на ристалище, также бились об заклад. Вдоль этой площади была стена, которая имела с добрых 15 стоп в высоту и 10 - в ширину; и сверху на этой стене были фигуры и мужчин, и женщин, и коней, и быков, и верблюдов, и медведей, и львов, и множества других животных, отлитых из меди. И все они были так хорошо сделаны и так натурально изваяны, что ни в языческих странах, ни в христианском мире не сыскать столь искусного мастера, который смог бы так представить и так хорошо отлить фигуры, как были отлиты эти{350}. Некогда они обычно двигались силою волшебства, как бы играючи, но теперь уже больше они не играют{351}; и французы глядели на это императорское Игралище как на чудо, когда они его видели.

XCI

В городе было еще и другое чудо. Там были две женские фигуры, отлитые из меди и сделанные так искусно, и натурально, и прекрасно, что и сказать нельзя; притом каждая из двух [65] имела в высоту не менее чем добрых 20 стоп. Одна из этих фигур указывала рукой на Запад, и на ней были начертаны письмена, которые гласили: «С Запада придут те, которые завоюют Константинополь»; а другая фигура указывала рукой на свалку, и надпись гласила: «Туда, - гласила надпись на фигуре, - их выкинут»{352}. Эти две фигуры обращены были лицом к рынку, где меняли деньги, который обыкновенно был там очень богат; перед тем, как город был взят, там обычно располагались богатые [66] менялы, перед которыми лежали целые груды безантов 353 и большие груды драгоценных камней; но, с тех пор как город был взят, менял уже было гораздо меньше.

XCII

А еще в другом месте в городе было величайшее чудо: ибо там были два столпа{354}, и каждый в толщину, наверно, с три обхвата и в высоту каждый имел с добрых 50 туаз; и на каждом из этих столпов, наверху, в маленьком укрытии пребывал какой-нибудь отшельник; а внутри столпов была лестница, по которой они туда взбирались. Снаружи этих столпов были нарисованы и вещим образом записаны все происшествия и все завоевания, которые случились в Константинополе или которым суждено было случиться в будущем. А ведь никому не дано было знать о происшествии до того, как оно произошло; когда же оно происходило, то народ шел туда из ротозейства, и потом они разглядывали, словно в зеркальце, и подмечали первые признаки происшествия; даже это завоевание, которое произвели французы, было там записано и изображено, и корабли, с которых вели приступ, благодаря чему город и был взят; а греки ведь не могли знать заранее, что это произойдет. И когда это случилось, они отправились поглазеть на столпы и там обнаружили, что письмена, которые были начертаны на нарисованных кораблях, гласили, что с Запада придет народ с коротко остриженными головами, в железных кольчугах, который завоюет Константинополь. Все эти чудеса, о которых я вам здесь поведал, и еще многие другие, о которых мы уже не можем вам рассказать, все это французы нашли в Константинополе, когда они его завоевали; и я не думаю, чтобы кто-нибудь на земле смог бы перечислить вам все аббатства города, столько их там было, с их монахами и монашенками, не считая других монастырей за пределами города; и потом считалось, что в городе было с добрых 30 тыс. священников, как монахов, так и других{355}. О прочих же греках, знатных и низкородных, о бедных, о богатых, об огромности города, о его дворцах, о других чудесах, которые там есть, мы отказываемся вам говорить, ибо ни один человек на земле, сколько бы он ни пробыл в городе, не сумел бы вам ни назвать их, ни рассказать о них, ибо если бы кто-нибудь поведал хоть о сотой доле богатств, обо всей красоте и великолепии, имевшихся в монастырях, и в аббатствах, и во дворцах, и в городе, то его сочли бы лжецом и вы бы ему не поверили.

И среди этих прочих чудес был там еще один монастырь, который назывался именем святой девы Марии Влахернской{356}; в этом монастыре был саван, которым был обернут наш господь; этот саван приоткрывали каждую пятницу, так что можно было хорошо видеть лик нашего господа, и никто - ни грек, ни француз - никогда не узнал, что сталось с этим саваном, когда город [67] был взят{357}. И было там другое аббатство{358}, где был погребен добрый император Мануил, и никогда не было кого-либо родившегося на этой земле, будь то даже святой или святая, чье тело было бы помещено в столь богатую и знатную гробницу, как у этого императора. И еще в этом аббатстве была мраморная плита, на которую положили нашего господа, когда его сняли с креста, и там еще видны были слезы, которые из-за этого выплакала пресвятая дева {359}.

XCIII

Потом случилось так, что все графы и все знатные люди собрались однажды во дворце Львиная Пасть, который занимал маркиз, и сказали друг другу, что им надо бы кого-то поставить императором, и из них самих избрать десятерых, а дожу Венеции они сказали, чтобы он выбрал десятерых из своих{360}. Когда маркиз это услышал, то он хотел предложить своих людей, да таких, которые, думал он, выберут его императором, а он хотел стать императором незамедлительно. Бароны же вовсе не были согласны с тем, что маркиз предложил своих людей, но согласились с тем, чтобы он выдвинул только некоторых из своих в число этих десяти. Когда дож Венеции, муж весьма доблестный и мудрый, увидел это, он обратился ко всем присутствовавшим и сказал: «Сеньоры, теперь выслушайте меня, - сказал дож. - Я предлагаю, чтобы, прежде чем выбрать императора, дворцы были переданы под общую охрану всего войска; если изберут императором меня, я тотчас приму это безо всякого противодействия, и пусть я сразу получу во владение дворцы, и точно так же, если изберут графа Фландрского, пусть дворцы безо всякого промедления перейдут к нему, или если изберут маркиза, или графа Луи, или графа де Сен-Поля, или если изберут какого-нибудь знатного рыцаря, то пусть тот, кто станет императором, получит дворцы без всякого противодействия со стороны либо маркиза, либо графа Фландрского, со стороны либо того, либо другого».

XCIV

Когда маркиз услышал это, он не мог пойти наперекор и осободил дворец, который занимал. И вот все пошли и поставили охрану во дворцах, которые были общим достоянием войска, чтобы она охраняла дворцы. Когда дож Венеции сказал это, то он обратился к баронам, чтобы они выбрали из своих десяток людей, а он в скором времени выберет десятерых из своих; и когда бароны это услышали, то каждый захотел предложить своих людей. Граф Фландрский хотел предложить своих, граф Луи, и граф де Сен-Поль и другие знатные люди также; и таким образом они никак не могли [68] договориться, кого же они предложат или кого избеут. И тогда они отложили на другой день выборы этих десятерых, и когда этот день наступил, то снова никак не могли договориться, кого они выберут. Маркиз все время хотел предложить тех, кто, как он думал, выберут его самого императором, а он хотел стать императором во что бы то ни стало, хотя бы силою. И этот раздор длился с добрых 15 дней, поскольку они не могли договориться между собой; и не проходило дня, чтобы они не сходились для этого дела, пока, наконец, не согласились в том, чтобы выборщики были из духовенства войска, епископы и аббаты, которые там были{361}. Тогда, после того как они договорились между собой, дож Венеции отправился и выбрал десятерых из своих. А как он это сделал, я вам сейчас скажу. Он выкликнул четырех, кого считал в своей земле самыми мудрыми, и потом повелел им поклясться на святых мощах, что они, в свою очередь, выберут десятерых по их разумению самых достойных в их земле, каких только сыщут в войске; и они сделали таким образом. Так что когда выкликали одного из них, чтобы он вышел вперед, то он не смел больше ни говорить, ни советоваться с кем-либо; его сразу же направляли в некий монастырь и вслед за ним точно так же других; и вот так-то дож получил своих десятерых; и когда все они были вместе в этом монастыре, десять венецианцев и десять епископов, то отпели мессу святого духа, дабы святой дух подал им совет и позволил бы им остановить свой выбор на таком человеке, который хорошо подходил бы и был бы способен быть императором.

XСV

Когда отпели мессу, выборщики собрались{362}, и держали совет, и говорили об одних и о других, пока венецианцы, и епископы, и аббаты, и все 20 выборщиков единодушно{363} сошлись на том, чтобы императором стал граф Фландрский, и не было никого среди них, кто был бы против. Когда они вот так договорились между собой и когда их совет должен был разойтись, они поручили епископу Суассонскому сказать слово{364}. Когда они разошлись, то все ратники войска собрались, чтобы послушать и услышать, кого назовут императором. Когда они собрались таким образом, то все оставались безмолвными и большинство сильно боялись и сильно опасались, как бы не назвали маркиза{365}, а те, кто держали сторону маркиза, сильно опасались, как бы не назвали кого-нибудь другого, кроме маркиза. И поелику они пребывали в таком молчании, епископ Суассонский поднялся на ноги и потом сказал им: «Сеньоры, - сказал епископ, - с вашего общего согласия мы были посланы совершить это избрание. Мы выбрали такого человека, который, как мы знаем, является по нашему разумению подходящим для этого и которым императорская власть будет хорошо использована и который достаточно могуществен, чтобы поддерживать закон и который благороден и знатен; мы сейчас назовем вам его имя: это Бодуэн, граф Фландрии». Когда слово было услышано, то все французы были сильно обрадованы, [69] а были и другие, те, кто были этим сильно удручены, те, которые держали сторону маркиза.

XСVI

Когда император был избран, епископы, и все знатные бароны, и французы, которые очень возрадовались этому, взяли его и повели во дворец Львиная Пасть с превеликой радостью и пре-великим торжеством. И когда все до единого знатные люди был там, они назначили день, чтобы короновать императора{366}; и когда наступил этот день, то и епископы, и аббаты, и знатные бароны, и венецианцы, и французы - все до единого оседлали коней и отправились во дворец Львиная Пасть. Потом они понесли императора в монастырь св. Софии, и когда они вошли в монастырь, то отвели его в некое помещение в боковой части монастыря. Потом они сняли там с него верхнее одеяние, а затем его длинные штаны и после того надели на него короткие штаны из малинового шелка, а потом обули в сапожки, все украшенные сверху богатыми камнями, и потом наконец его облачили в очень богатый хитон, который весь, спереди и сзади, от плеч до пояса, был в золотых пуговицах. А потом на него надели паллий{367}. Это было одеяние, которое, подобно сутане, спереди ниспадало от шеи до сапожек, а сзади было таким длинным, что его свертывали и перебрасывали позади через левую руку; и этот паллий был очень богат и очень красив и весь изукрашен богатыми драгоценными камнями. А потом поверх всего его облачили в великолепную накидку, всю изукрашенную богатыми драгоценными камнями, и орлы, которые были пришиты на ней, сделаны были из драгоценных камней и так сверкали, что казалось, будто все платье пламенеет{368}. Когда он был облачен вот таким образом, его подвели лицом к алтарю; и как только его подвели к алтарю, граф Луи принес ему его императорское знамя, а граф де Сен-Поль принес ему его меч, а маркиз принес ему его корону и два епископа поддерживали под руки маркиза, который нес корону, а два других епископа стояли по обе стороны императора; и все бароны до единого были очень богато одеты, и не было там ни одного француза или венецианца, который не был бы одет в платье из парчи или шелка. И когда император подошел к алтарю, то опустился на колени, а потом с него сняли сперва накидку, затем паллий; тогда он остался просто в хитоне, и потом у него расстегнули золотые пуговицы спереди и сзади, так что он остался совсем голым до пояса, а потом его помазали. Когда он был помазан, ему снова застегнули хитон на золотые пуговицы, а потом облачили его в паллий и, наконец, прикрепили у плеч накидку, а потом, когда он был одет таким вот образом, а два епископа держали корону над алтарем, тогда все епископы двинулись и все вместе взяли корону, и потом благословили ее, и потом осенили ее крестным знамением, и потом возложили ее ему на голову, [70] и, наконец, после этого ему повесили на шею прикрепленный застежкой очень большой драгоценный камень, который император Мануил некогда купил за 62 тыс. марок{369}.

XCVII

Когда они его короновали, то усадили на высокий трон, и он сидел на нем, пока пели обедню; и он держал в одной руке свой скипетр, а в другой руке - золотой шар с маленьким крестом на нем; а драгоценное одеяние, что на нем было, стоило столько, сколько не стоили бы и сокровища какого-нибудь богатого короля. И когда они прослушали мессу, то ему привели белого коня, на которого он воссел; потом бароны отвели его назад в его дворец Львиная Пасть{370}, а затем усадили его на трон Константина. В то время, когда он восседал на троне Константина{371}, все обращались с ним как с императором, и все греки, которые там были, склонялись перед ним как перед святым императором, а потом были поставлены столы, и потом император откушал и с ним во дворце откушали все бароны. Когда откушали, все бароны разошлись и отправились к своим жилищам, а император остался в своем дворце.

XCVIII

Потом случилось однажды, что бароны собрались и говорили между собой о том, чтобы разделить добро. Однако поделено было немногое, исключая разве крупные вещи из серебра, которые там были, вроде серебряных тазов, которыми дамы города имели обыкновение пользоваться для мытья; тогда выдали толику каждому рыцарю, каждому конному оруженосцу и всему остальному меньшому народу войска, в том числе женщинам и детям, каждому. И тогда Альом де Клари, клирик, о котором я вам уже говорил, тот, который был столь доблестен и который столько совершил там ратных подвигов, как мы вам об этом рассказали до этого, сказал, что он хотел бы участвовать в дележе как рыцарь{372}; а кто-то сказал, что это не по праву, чтобы он считался при дележе за рыцаря, а он сказал, что по праву, ибо он тоже был на коне и в кольчуге, как рыцарь, и что он совершил ратных подвигов столько же и даже больше, чем любой рыцарь, который там был; и в конце концов граф де Сен-Поль вынес такое постановление, что ему должна быть выделена такая же доля, как и рыцарю, потому что он совершил больше ратных подвигов и выказал более доблести - и это подтвердил сам граф де Сен-Поль, - чем любой из трех сотен рыцарей, которые там были; и потому-то он должен участвовать в дележе как рыцарь. Таким образом этот клирик доказал, что клирики должны участвовать в дележе точно так же, как рыцари. И вот все крупное серебро было разделено так, как я вам сказал, а другое добро - золото, шелковые материи, которых там было столько, что это было настоящее [71] чудо, - все это еще предстояло разделить, и оно было отдано под общую охрану войска и под охрану тех людей, которые, как думали, будут его законно оберегать.

XСIX

И прошло совсем немного времени после этого, как император созвал всех знатных баронов, и дожа Венеции, и графа Луи, и графа де Сен-Поль, и всех прочих знатных людей, и сказал, что он хочет отправиться завоевать кое-какие земли; и тогда они решили, кто пойдет с императором, а кто останется, чтобы охранять город. И было решено, что дож Венеции и граф Луи останутся и вместе с ними останутся их люди; и маркиз остался, а потом он женился на жене Кирсака, который был раньше императором{373}, а она была сестрой короля Венгрии. Когда маркиз увидел, что император собирается отправиться завоевывать землю, то он пришел и попросил у императора, чтобы он дал ему Салоникское королевство{374}, землю, которая была на расстоянии добрых 15 дней пути от Константинополя; и император ответил ему, что она не является его землей, чтобы он мог ее дать ему, потому что большую долю в ней имеют бароны вóйска и венецианцы; однако поскольку она остается у него, постольку он весьма охотно и весьма [72] по-дружески даст ему из своей части, но он не может дать ему из той доли, которая принадлежит баронам и венецианцам. Когда маркиз увидел, что он не может ее получить, он был очень разгневан. После этого император отправился туда, куда он собирался двинуться, со всеми своими людьми. И когда он подходил к замкам и городам, они сдавались ему без сопротивления, и навстречу ему выносили ключи, и священники и клирики в облачениях выходили процессией ему навстречу и принимали его, и греки выказывали ему знаки почтения как святому императору{375}. И император тотчас ставил в замках и городах свою охрану везде, куда он приходил; и вот так он завоевал довольно земли по меньшей мере в 15 днях пути от Константинополя, пока не подступил однажды таким образом к Салоникам. Между тем, в то время как император завоевывал землю, маркиз со своей женой и со всеми своими людьми пустился в путь вслед за императором, так что настиг императорское войско прежде, чем император подошел к Салоникам. И когда он догнал войско, то взял да и разбил свой лагерь в добром лье от него, и когда он там расположился, то послал вестников к императору и передал ему, чтобы он не вступал в его землю Салоники, которую тот отдал ему, ибо пусть знает хорошенько, что если вступит туда, то он более не будет с ним заодно и не станет более держать от него владения, а вернется в Константинополь и поступит так, как сочтет наилучшим.

C

Когда бароны из окружения императора услышали, что передал маркиз, то они были рассержены этим и были в весьма большом затруднении; а потом они послали ответить маркизу, что они не прекратят свой поход туда ни по его требованию, ни по требованию его посольства, ни по чьему бы то ни было, потому что земля эта не его.

CI

Когда маркиз это услышал, то он повернул обратно и потом явился к одному городу, где император поставил своих людей, чтобы его охранять; и потом он взял его с помощью измены{376}. Когда он взял этот город, то поставил там для охраны своих людей; а потом, когда он это сделал, то двинулся к другому городу под названием Андернополь{377}, где император поставил отряд из своих людей, и потом осадил его, и приказал установить свои камнеметы и свои мангонно, чтобы пойти на приступ города. а жители города упорно сопротивлялись. И когда он увидел, что ему не одолеть их силой, то он обратился к тем, кто были на стенах, и сказал им: «Как же так! Сеньоры, неужто вы не признаете, что здесь та, которая была женой императора Кирсака?». И тогда он выдвинул вперед свою жену, и его жена сказала: «Как же так! Неужто вы не признаете, что я императрица и не узнаете [73] двух моих детей{378}, которых я прижила от императора Кирсака?». И тогда она выдвинула вперед своих детей; наконец, один мудрый человек из города ответил: «Да, - сказал он, - мы хорошо знаем, что она была женой Кирсака и что это ее дети». «Ну, а коли так, то почему же, - сказал маркиз, - вам не признать одного из этих детей своим сеньором?». «Я вам вот что скажу, - произнес тот человек, - ступайте в Константинополь и коронуйте его, а когда он воссядет на трон Константина, и мы узнаем об этом, вот тогда мы сделаем то, что должны будем сделать»{379}.

CII

А пока дело, которое затеял маркиз, шло таким вот образом, император двинулся к Салоникам и потом осадил их; и когда он осаждал их, войско стало настолько бедным, что там недоставало хлеба, чтобы накормить более сотни человек, но мяса и вина было сколько угодно. И император не очень долго осаждал Салоники, когда ему сдали город; н после того как город был ему сдан, тогда появилось в изобилии и хлеба, и вина, и мяса, и всего, что было надобно. А потом император поставил там свою охрану и принял решение не двигаться более дальше; напротив, он повернул обратно, чтобы направиться оттуда в Константинополь{380}.

CIII

Тогда случилась в войске очень большая потеря, и был великий траур, ибо на обратном пути скончался мессир Пьер Амьенский, прекрасный и отважный - он умер в городе, который назывался Ла-Бланш, что был совсем возле Филипп, там, где некогда родился Александр{381}; а потом на этом пути умерло с 15 рыцарей{382}. А пока император возвращался оттуда, он как раз услышал весть о том, что маркиз взял с помощью измены один из его городов, и поставил там свою охрану из своих людей, и повел осаду Андернополя.

CIV

Когда император и бароны войска услышали это, то они были так разгневаны и раздосадованы, что слов нет, и они пригрозили маркизу и его людям, что коли доберутся до них, то всех их изрубят в куски и его самого не оставят в живых. Когда маркиз узнал, что император возвращается, он очень сильно перепугался, как всякий человек, который поступает очень дурно; и он никак не мог решиться на что-нибудь, пока наконец не велел передать в Константинополь дожу Венеции, и графу Луи, и другим баронам, которые оставались там, что он отдает себя под их защиту и что он готов при их посредничестве загладить зло, которое содеял; и когда дож, и граф, и другие бароны услышали, что маркиз хочет при их посредничестве загладить зло, которое он содеял и совершил, они направили четырех вестников к императору и [74] передали ему, что маркиз обратился к ним, прося о посредничестве, и пусть он, император, не чинит ему зла, ни ему, ни его людям{383}.

CV

Когда бароны и рыцари войска услышали об этом, то ответили, что все это ровно ничего не стоит, чтобы заставить их не предавать позору маркиза и его людей и не изрубить всех их в куски, коли им удастся добраться до них, и только с большим трудом удалось их успокоить, но в конце концов они все же объявили маркизу о перемирии. После этого бароны спросили у гонцов, какие новости в Константинополе и что там делается; и гонцы ответили, что там все обстоит благополучно и что они разделили добро, которое еще оставалось неподеленным, и город разделили тоже. «Как? - воскликнули рыцари и молодые ратники войска. - Вы поделили наше добро, то самое, из-за которого мы вынесли столько мучений и столько трудов, претерпели голод и жажду, холод и жару, а вы поделили его без нас?» «Ну, держитесь!» - молвили они гонцам. «Вот мое слово, - сказал один из них, - я вам покажу, что все вы предатели!» Другой, в свою очередь, выбежал вперед, и тоже сказал, и еще другой тоже, и все они были так страшно возмущены, что хотели разорвать вестников на части и едва-едва не убили их; наконец император и знатные бароны войска держали совет, утихомирили их и установили самое прекрасное согласие, какое только могли, так что потом они отправились вместе обратно в Константинополь. И вот, когда они возвратились, то оказалось, что никто не может занять свое жилище, потому что дома, из которых они уезжали, уже не были их домами, ибо город поделили; и молодые ратники взяли себе дома за городом, так что им пришлось искать жилье в одном или в целых двух лье от тех домов, из которых они уезжали{384}.

CVI

Да, мы забыли рассказать о происшествии, которое случилось с монсеньером Пьером де Брешэлем{385}. Случилось так, что император Анри 386 был на войне, а Иоанн Влашский и куманы вторглись в земли императора и расположились не далее чем в двух лье или даже меньше от лагеря императора, а они много наслышались о монсеньоре Пьерроне де Брешэле и о его доброй коннице; и вот однажды они через послов передали монсеньору Пьеррону де Брешэлго, что весьма охотно вступят с ним в переговоры и что ему будет дана охрана; и мессир Пьер ответил, что если ему будет дана охрана, то он охотно явится переговорить с ними, и вот влахи и куманы послали добрых заложников в лагерь императора, пока мессир Пьер благополучно вернется. Тогда мессир Пьер отправился туда, прихватив трех рыцарей; и он оседлал большого коня; и когда он появился вблизи войска влахов и Иоанн Влашский узнал, что он приехал, то отправился ему [75] навстречу, а вместе с ним знатные люди Влахии; и тогда они приветствовали его и устроили ему добрый прием, и потом они с большим удивлением глядели на него, так как он был очень высоким, и они говорили с ним о том и о сем и наконец сказали ему: «Сеньор, мы очень дивимся нашей доброй коннице, и мы очень изумлены тем, что вы ищете добычу в этой стране, вы, который сами из столь далекой земли, и тем, что вы явились сюда завоевывать новую землю». «Разве у вас нет земель в вашей стране, - сказали они, - с которых вы можете прокормиться?» И мессир Пьер ответил им: «Ола-ла! - сказал он, - неужто вы не слышали, как была разрушена великая Троя и из какой башни?»{387}. «Ну, как же! Конечно, - сказали влахи и куманы, - мы хорошо наслышаны об этом, но это было так давно». «Разумеется, - сказал мессир Пьер, - но Троя принадлежала нашим предкам, а те из них, кто уцелел, они пришли оттуда и поселились в той стране, откуда пришли мы; и так как Троя принадлежала нашим предкам, то мы поэтому и прибыли сюда, чтобы завоевать землю». После этого он отъехал прочь и возвратился обратно{388}.

CVП

Когда император и бароны, которые отправились вместе с ним, вернулись, завоевав большую часть страны и около 60 городов, не считая крепостей и соседних с ними селений, тогда Константинополь был поделен{389} таким образом, что император получил в полную собственность четвертую часть, а другие три части были разделены так, что венецианцы получили одну половину трех частей, пилигримы же - другую. И тогда они порешили разделить землю, которая была завоевана. Сперва выделили землю графам, в потом другим знатным людям и следили, чтобы в зависимости от того, насколько тот или иной был более могущественным человеком и более знатным человеком и насколько больше с ним было ратников из его дома, ему давалось бы больше земли. Так, одним дали по 200 рыцарских фьефов, а некоторым - по 100, иным же - по 70, иным - по 60, иным - по 40, иным - по 20, иным - по 10, а те, кто получили меньше, им дали по семь или шесть; и каждый фьеф оценивался в 300 анжуйских ливров{390}; и каждому знатному человеку говорили: «Вы получите столько-то фьефов, и вы столько-то, и вы столько-то, и потом вы дадите фьефы Вашим людям и тем, кто захотят держать от вас, и точно так же вы получите этот город, а вы - вот этот, а вы - этот другой, и сеньории, которые к ним тянут». Когда каждому таким образом дали его часть, то графы и знатные люди отправились поглядеть на свои земли и свои города и поставили там своих бальи-свою охрану{391}.

CVШ

И вот потом{392} случилось так, что мессир Тьерри, брат графа Лоосского, отправился однажды поглядеть свою землю{393}; [76] и когда он туда поехал, то случайно в некоем горном ущелье повстречал как-то Морчофля, предателя, который ехал не знаю куда. В его окружении были дамы, и девицы, и немало других людей, и он ехал пышно и благородно, словно император, со столькими людьми, со сколькими мог. И мессир Тьерри не делает ничего иного, кроме как едет ему наперерез, а затем он и его люди устраивают так, что берут его силой в плен; и когда он его взял в плен, то привел в Константинополь, а потом передал его императору Бодуэну. Когда император его увидел, он приказал заключить его в темницу и стеречь как следует.

CIХ

Когда Морчофль был в темнице, то император Бодуэн послал однажды оповестить всех баронов и всех самых знатных людей, которые были в земле Константинопольской, дожа Венеции, графа Луи, графа де Сен-Поля и всех других, чтобы они явились во дворец, и они явились туда. И когда они явились, то император Бодуэн сказал им, что Морчофль у него в темнице, и спросил у них, что они посоветуют с ним сделать; и одни говорили, что его нужно повесить, а другие говорили, что его надо протащить по городу, пока наконец дож Венеции не сказал, что он был слишком знатным человеком, чтобы его вешать. «И я скажу вам, - сказал дож, - что с ним сделать: знатному человеку следует учинить и знатную кару {394}: в этом городе есть два высоких столпа, и ни один из них не имеет в высоту меньше 60 или 50 туаз; ну, так вот, пусть он взойдет на верх одного из них, а потом пусть его сбросят вниз, на землю». А это были те два столпа, на верху которых пребывали отшельники и где были написаны происшествия, случившиеся с Константинополем, как я вам об этом рассказал прежде{395}. Бароны согласились с тем, что сказал дож. И тогда берут Морчофля, и потом ведут его к одному из этих столпов, и потом заставляют его подняться наверх по ступенькам, которые были внутри. Когда Морчофль был наверху, то его столкнули вниз на землю, так что он весь разбился на куски. Такое отмщение учинили Морчофлю, предателю{396}.

CX

После того как земли были распределены таким вот образом, как я вам сказал, случилось, что между маркизом и императором был заключен мир, но императора сильно порицали, потому что он не созвал всех знатных баронов. Как бы то ни было, маркиз попросил королевство Салоники, и, как бы то ни было, он получил его, и император дал его ему. И когда королевство было ему пожаловано, то маркиз отправился туда со своей женой и со всеми своими людьми, и когда он прибыл туда, он поставил там охрану и сделался там сеньором и королем. [77]

CХI

После этого мессир Анри, брат императора, попросил для себя королевство Андремит{397}, которое было по ту сторону рукава Св. Георгия и которое еще нужно было завоевать, и его дали ему. И тогда мессир Анри отправился туда вместе со всеми своими людьми и завоевал большую часть той земли. После этого граф Луи попросил другое королевство, и его ему дали{398}, а граф де Сень-Поль в свою очередь попросил другое королевство, и его ему дали{399}; после этого мессир Пьер де Брешэль попросил другое королевство, которое было в стране сарацин, в стороне Коньи, коль скоро сможет его завоевать, и ему пожаловали его{400}; и мессир Пьер отправился туда со всеми своими людьми, и потом очень успешно завоевал Это королевство, и стал в нем сеньором. Вот таким-то образом просили могущественные люди королевства, которые еще не были завоеваны{401}; и дож Венеции и венецианцы получили остров Крит, и остров Корфу, и остров Моссон{402}, и еще довольно других земель, которые они желали{403}. После того случилась великая потеря в войске, ибо немного времени спустя умер граф де Сен-Поль{404}.

CXII

А уже после этого случилось так, что один город, который завоевал император, восстал против него; Андернополь - так назывался этот город. Когда император узнал об этом, то позвал дожа Венеции, графа Луи и других баронов; и он сказал им, что хочет пойти и осадить Андернополь, который восстал против него, и попросил, чтобы они пособили ему завоевать этот город, и бароны ответили, что они охотно сделают это. Тогда император собрался в поход, так же как и бароны, чтобы двинуться на этот город. Когда они подступили к этому городу, то осадили его; и в то время, когда они его там осаждали, случись же такая неожиданность: вдруг на землю Константинопольскую вступили однажды Иоанн Влашский, он сам и куманы, с превеликим множеством людей точно так же, как уже когда-то делали; и они проведали, что император со своим войском осаждает Андернополь. Когда наши ратники увидели этих куманов, одетых в их шкуры, то они больше не устрашились их, а приняли так, словно это была всего-навсего ватага мальчишек; и эти куманы и прочие люди быстро неслись вскачь, и потом ринулись на французов и многих поубивали, и наголову разбили всех их в этом сражении{405}. И император сгинул, так что никогда не узнали, что с ним сталось{406}, и граф Луи, и многие другие знатные люди, и столько других людей, что числа их мы не ведаем, но наверняка там были загублены три сотни рыцарей; и те, кто смогли спастись, бежали в Константинополь. Бежал и дож Венеции, и с ним довольно много людей, и они побросали свои палатки и свое снаряжение прямо там, где осаждали Андернополь, ибо не отваживались [78] никогда вернуться в ту сторону, столь велико было их поражение. Вот так-то господь поистине отомстил за их гордыню и за то вероломство, которое они выказали к бедному люду войска, и за ужасные прегрешения, которые они содеяли в городе после того, как захватили его.

CХIII

Когда император сгинул, потерпев это поражение, то бароны, которые остались, были в сильном унынии. А потом они собрались однажды, чтобы поставить императора{407}. Тогда послали за монсеньором Анри, который был братом императора, чтобы сделать его императором, а он был в своей земле, которую завоевал, - по ту сторону рукава Св. Георгия.

CХIV

Когда дож Венеции и венецианцы увидели, что императором хотят сделать монсеньора Анри, то они были против этого и они не хотели дозволить это, пока не получат одно изображение пречистой девы, которая была нарисована на доске. Это изображение было безмерно богато и было все покрыто богатыми драгоценными камнями. И греки говорили, что это был вообще первый образ пречистой девы, который когда-либо был сделан или нарисован. Так велика была вера греков в этот образ, что они чтили его превыше всего и каждый вторник они проносили его в шествии; так чтили его греки и давали ему множество великих приношений. И вот венецианцы ни в коем случае не хотели дозволить, чтобы мессир Анри стал императором, пока они не получат этот образ, и тогда этот образ им отдали{408}. После этого монсеньора Анри короновали императором{409}.

CХV

Когда мессир Анри стал императором, то после этого собирались вместе и вели переговоры, он и маркиз, который был королем Салоникским, пока маркиз не выдал за него свою дочь, а император женился на ней, но императрица не долго прожила после того и вскоре умерла{410}.

CХVI

Прошло немного времени после этого, как Иоанн Влашский и куманы вторглись в землю маркиза Салоникского. А маркиз был в своей земле, и в конце концов он сразился с этими влахами и с этими куманами и был убит в этом бою, а все его ратники были разбиты{411}. И Иоанн Влашский и эти куманы подступили затем, и осадили Салоники, и установили свои орудия, чтобы приступом идти на город; а жена маркиза{412} осталась в городе, и с ней остались рыцари и другие люди, которые защищали [79] город. А в городе было похоронено тело монсеньора святого Димитрия, который никоим образом не хотел дозволить, чтобы его город был взят силою; и из этого святого тела истекало столько масла, что то было настоящее чудо. И случилось так, что, когда однажды утром Иоанн Влашский возлежал в своей палатке, к нему явился мессир святой Димитрий, и пронзил его тело копьем, и убил его{413}. Когда его люди и куманы узнали, что он мертв, то они снялись с места и возвратились в свою землю{414}. А потом королевство Влахия перешло к племяннику Иоанна; Бюрюс было его имя{415}. Этот Бюрюс стал потом королем Влахии, и у него была красавица дочь. А потом случилось так, что император Анри, который был весьма добрым императором, держал совет со своими баронами, как ему быть с этими влахами и с этими куманами, которые столько враждовали с Константинопольской империей и которые сгубили его брата, императора Бодуэна; и тогда бароны присоветовали ему направить послов к этому Бюрюсу, который был королем Влахии, и попросить, чтобы он отдал ему в жены свою дочь{416}. Однако император ответил, что он никогда не возьмет в жены особу столь низкого происхождения. И бароны сказали: «Государь, вы это все же сделайте! Мы советуем вам договориться с ними, потому что это самый сильный народ и самый грозный для империи, да и для всего света»{417}. И бароны наговорили столько, что император послал туда двух знатных рыцарей и повелел как можно лучше снарядить их, и послы отправились с большими опасениями в эту дикую страну, и, когда они прибыли туда, их сразу хотели убить. И тем не менее они поведали этому Бюрюсу о цели своего посольства, и он ответил им, что охотно пошлет свою дочь императору.

CХVII

А потом король Бюрюс приказал снарядить очень богато и очень благородно свою дочь и с ней довольно много людей; потом он отослал ее к императору и велел подарить ему 60 лошадей, все они были нагружены добром, и золотом, и серебром, и шелковыми материями, и богатыми сокровищами; и не было там ни одного коня, который не был бы покрыт попоной из малинового шелка, столь длинной, что она волочилась позади каждой лошади на целых семь или восемь шагов; и никогда не продвигались по грязи или по худым дорогам, так что никакая материя не была разорвана, и все были исполнены великой красоты и благородства.

CХVIII

Когда император увидел, что девица прибыла, он вышел ей навстречу, а с ним и бароны, и устроил ей и ее людям весьма пышное празднество, а потом император на ней женился. [80]

CХIX

И прошло немного времени после этого, как императора пригласили в Салоники, чтобы короновать сына маркиза королем, и император туда поехал. И когда он его короновал{418}, сына маркиза, то захворал там и там же умер, что было великой потерей и великой печалью{419}.

CXX

Теперь вы слышали правду, как был завоеван Константинополь и как граф Бодуэн Фландрский стал императором, а после него мессир Анри, его брат, ибо тот, кто был там, и кто это видел, и кто это слышал, будучи свидетелем, Робер де Клари, рыцарь, позаботился о том, чтобы предать письменам правду, как был завоеван город; и, хотя он не рассказал об этом завоевании столь хорошо, как могли бы поведать многие добрые рассказчики, он, во всяком случае, рассказал подлинную правду, а есть еще столько всяких правдивых вещей, которые все он не сумел припомнить. [81]

Дальше