Содержание
«Военная Литература»
Военная мысль

Глава ХVIII.

Крейсерская война 1806 - 1812 гг. -. Берлинский и Миланский декреты Наполеона, (1806 - 1807 гг.) - Британские королевские указы (1807 - 1809 гг.) - Анализ политики этих мер обеих воюющих сторон - Очерк главнейших современных событий

Берлинский декрет Наполеона оправдывался целым рядом доводов и содержал в себе много постановлений; но его главной руководящей мыслью было уничтожить торговлю Великобритании путем закрытия доступа на континент каким бы то ни было ее произведениям{189}. Предлог был отыскан в изданном министерством Гренвиля и Фокса Королевском указе от 16 мая 1806 года, которым была объявлена блокада берегов континента от Бреста до Эльбы. Наполеон утверждал, будто право блокады применяется только по отношению к военным, а не коммерческим портам, - что неверно; и затем утверждал, что всех сил Великобритании недостаточно для выполнения столь обширной операции,- что было, по крайней мере, правдоподобно. Отплачивая за натяжку - если она была - еще большей самонадеянностью, император начал с того, что объявил Берлинским декретом Британские острова в блокаде в то время, когда ни один французский корабль не мог находиться в море иначе, как втайне от вездесущего флота неприятеля. На основании подобной призрачной блокады Берлинский декрет объявлял всякую торговлю с Британскими островами запрещенной, и потому все отправленные с них товары, как перевозимые вопреки запрету, делались законным призом. Суда, шедшие из Великобритании, не допускались во французские порты. Далее, так как англичане не соглашались отказаться от старинного правила, по которому частное имущество неприятельских подданных на море подлежит захвату, Наполеон требовал, чтобы на континенте конфисковалось частное имущество, принадлежащее не только англичанам, но и подданным нейтральных государств, если оно британского происхождения. Вступление заканчивалось оговоркой, определяющей время действия эдикта, чем император сжигал свои корабли, постановляя такие условия, которые Великобритания никогда не могла бы принять, не доведенная «до последнего издыхания». «Настоящий декрет будет считаться основным принципом Империи, пока Англия не признает, что законы войны одни и те же как на суше, так и на море; что военные действия не могут быть направлены ни против частного имущества какого бы то ни было рода, ни против личности людей, не имеющих воинского звания, и что применение права блокады должно быть ограничено только укрепленными местами, действительно обложенными достаточными силами».

Выстрелив этой своей бомбой, Наполеон вынужден был немедленно выступить в поход против России. 8 февраля 1807 года произошла кровавая, но нерешительная битва при Эйлау, и несколько месяцев затем император был слишком сильно занят, «удерживая зубами» берега Вислы, чтобы наблюдать за действием своего декрета{190}. Тотчас по обнародовании его в Париже, американский посол потребовал объяснений морского министра по некоторым пунктам. Последний ответил, что, по его мнению, декрет нисколько не изменяет законов о захвате судов, и что американское судно не может быть взято в море на том только основании, что оно идет в британский порт, или возвращается оттуда; он выводил это из того обстоятельства, что таким кораблям, на основании седьмой статьи, был воспрещен вход во французские порты.

Такое толкование, хотя и было естественно, все-таки показывало, насколько растяжимы и скользки могли быть выражения декретов Наполеона. Весь эдикт в действительности оставался мертвой буквой, пока борьба с Россией не была решена. Сперва британские купцы отказывались посылать товары на континент; но когда были получены известия, что декрет «не действует», грузы начали перевозиться на нейтральных кораблях так же оживленно, как прежде, что продолжалось до августа или сентября 1807 года. Битва при Фридланде, окончившаяся полным поражением русской армии, произошла 14 июня; 22-го было подписано перемирие; а 25-го Александр I и Наполеон сошлись в своем первом свидании на плоту на Немане. 8 июля был заключен знаменательный и грозный для Европы Тильзитский трактат. Царь признавал все новые государства, созданные императором, и уступал ему морские позиции на Ионических островах и Каттарский залив в Адриатике; взамен этого Наполеон передавал во владение России из рук Швеции Финляндию, а равно, на некоторых условиях, европейские провинции Турецкой империи до Балканских гор. Следующая статья, являвшаяся наиболее секретной, обязывала Россию и Францию во всех обстоятельствах действовать сообща; соединять свои силы на суше и на море во всякой войне, которую им пришлось бы предпринять; начать военные действия против Великобритании, если бы она не присоединилась к этому договору; и обратиться совместно к Швеции, Дании, Португалии и Австрии за содействием проектам России и Франции - т. е. потребовать закрытия их портов для Англии и объявления ей войны.

Во время издания Берлинского декрета в Лондоне продолжались переговоры между представителями Соединенных Штатов и правительством Великобритании, относительно некоторых спорных вопросов между этими двумя государствами, а 31 декабря 1806 года уполномоченными обеих сторон был подписан торговый договор. Мучительный вопрос о торговле между враждующими странами и их колониями был улажен постановлением, что товары, привезенные из названных колоний в Соединенные Штаты, могут быть вывезены туда под тем условием, чтобы после возврата пошлины в государственное казначейство вносился налог в два процента со стоимости товаров. Предметы, прибывшие из метрополий, могли быть подобным же образом вывозимы в колонии - с тем чтобы они были обложены налогом, в один процент, после получения обратно пошлины. Эти, а равно и другие подробности договора не были приятны Соединенным Штатам, и он не был ратифицирован их правительством.

Тем временем британский кабинет обсудил статьи Берлинского декрета и, вместо того чтобы ждать и смотреть, насколько он окажется действительным, решил отплатить за него той же монетой. 7 января 1807 года министерством вигов был издан билль. Январский билль возвещал о нежелании его величества доходить до крайности в своем несомненном праве реторсии, а потому не шел далее запрещения всяких торговых сношений через посредство нейтральных кораблей «между портами, принадлежащими или находящимися во владении Франции или ее союзников, или состоящими под их влиянием до такой степени, что британские корабли не могут свободно с ними торговать»{191}. В последующие годы он часто обращался в руках их противников в «орудие пытки», когда, находясь в оппозиции, эти бывшие министры сурово критиковали более обдуманные меры своих преемников.

Прямой целью этого указа было прекращение в Европе прибрежной торговли; основанием для него было право реторсии. По своему смыслу он был расширением списка запретов, установленных законом 1756 года. Последний воспрещал непосредственную торговлю между неприятельскими колониями и метрополиями; указ 7 января 1807 го да распространял запрещение на ведение торговли между какими бы то ни было двумя неприятельскими портами. Он отразился особенно тяжело на американских судах, которые имели обыкновение переходить из одного места Европы в другое, разыскивая лучшие рынки или набирая грузы. В силу этого декрета «американская торговля была выметена из Средиземного моря захватами судов и присуждениями их в качестве призов, и та же судьба угрожала ей и в других морях»{192}.

Таково было положение дел, когда Наполеон возвратился в Париж в конце июля, полный проектов новых мер, направленных как против Великобритании, так и против нейтральных держав, как «пособников» ее процветания. Его стремления не ограничились сокрушением ее посредством угнетения торговли; в недалеком будущем он намеревался завладеть флотами Европы и объединить их в прямом нападении на ее морскую силу. 19 июля, пока он был еще в Дрездене, Португалия была уведомлена, что она должна выбирать между войной с Францией и войной с Великобританией, а 31-го подобное же внушение из Парижа было сделано и Дании. Для принуждения последней один корпус, с Бернадотом во главе, был собран на ее границе, в то время как другой, под командой Жюно, был стянут на юг Франции для нападения на Португалию. Но в обеих странах Наполеон был упрежден Великобританией. Кабинет получил некоторые извещения{193} о тайных статьях, принятых в Тильзите, и усмотрел вперед опасность допущения двух флотов, датского и португальского, попасть в руки императора. В начале августа двадцать .пять линейных кораблей вошли в Балтийское море, конвоируя транспорты с двадцатью семью тысячами войска, остров, на котором расположен Копенгаген, был окружен кораблями, а сам город - сухопутными войсками. Затем датское правительство получило приглашение дать свой флот под охрану Великобритании, причем было предложено ручательство, что флот и переданные вместе с ним прочие морские сооружения будут считаться принятыми на сохранение и возвращены при заключении всеобщего мира. Когда предложение было отвергнуто, город со 2 до 5 сентября был бомбардирован, после чего условия были приняты. Англичане получили восемнадцать линейных кораблей и множество фрегатов, очистили адмиралтейство от запасов и возвратились в Англию, Это деяние было встречено самым суровым, хотя и незаслуженным осуждением. Английское правительство знало, что Наполеон намеревался занять Данию и принудить ее к войне и что флот быстро попал бы в его руки, если бы не был захвачен. Оно избегло ошибки, сделанной Питтом при взятии испанских фрегатов в 1804 году, - войска, посланные в Копенгаген, удовлетворились тем, что сделали сопротивление безнадежным и защитили сдавшихся. Отступить перед упорством датского правительства было бы проявлением слабости.

В Португалии Великобритании пришлось иметь дело с дружественной нацией, вместо враждебно-предубежденных датчан. Французский экспедиционный корпус под командой Жюно вошел в Испанию 17 октября. Подгоняемый приказами Наполеона, он совершил крайне трудный переход с большой быстротой, потеряв в пути большую часть своих солдат от лишений, болезней или отсталыми. Однако, когда горсть державшихся еще вместе людей вошла 30 ноября в Лиссабон, оказалось, что португальский флот ушёл и что вместе с ним удалился и двор со своими сокровищами.

Британское правительство с некоторого времени ожидало такой попытки Наполеона, и в решительный момент стоявшая там эскадра принудила колеблющегося регента бежать в Бразилию.

Хотя и потерпев неудачу в своих попытках захватить флоты, Наполеон сумел совершенно закрыть порты обеих стран для ввоза британских товаров. Бомбардировка Копенгагена тем временем послужила благовидным предлогом для начала 20 октября Россией враждебных действий против Великобритании. Посредничество, подложенное российским императором, было уже отвергнуто британским правительством, которое потребовало, чтобы ему предварительно были сообщены статьи Тильзитского трактата; но эти статьи были не такого характера, чтобы перенести такую огласку. Пруссия под давлением двух империй закрыла свои порты для Великобритании. Прокламацией, помеченной 2 сентября, не были позволены ни пассажирское сообщение с Англией или ее колониями, ни торговля с ними ни на британских, ни на нейтральных кораблях. Австрия также присоединилась к Континентальной системе и исключила британские товары из своих границ. В Италии новое королевство Этрурия выказало мало старания в исполнении требований Наполеона содействовать его мерам: англичане продолжали торговать с Ливорно также свободно, как со всяким портом в своей собственной стране. По приказанию императора вице-король Италии овладел этим городом; в то же самое время французские войска вошли также в папские провинции, заняли их побережье и прогнали оттуда англичан. Так как Иосиф Бонапарт уже был неаполитанским королем, то влияние Наполеона и преследование его врагов распространились на оба берега Италии. Ввиду того что Турция в это время была вовлечена во враждебные действия против Великобритании, Наполеон мог утверждать, что «Англия видит изгнание своих товаров изо всей Европы; и ее корабли, нагруженные бесполезными сокровищами, тщетно ищут от Зунда до Геллеспонта открытый для них порт». 6 августа и 13 ноября были изданы декреты о применении крайней строгости при осмотре кораблей, входящих в Эльбу и Везер.

Наполеон питал особенную вражду против двух ганзейских городов, Бремена и Гамбурга, которые долго препятствовали его усилиям прекратить ввоз британских товаров на континент; для этого коммерческие способности купцов, их обширные связи за границей и их великолепные реки доставляли особенные удобства. Несмотря на все усилия Наполеона и внешние проявления всеобщего подчинения, здесь он встретил сильное сопротивление своим требованиям. Прежде чем, объяснить это, необходимо вспомнить действия прочих держав, чтобы читатель представил себе, вместе с окончательными последствиями, всю картину как правительственных распоряжений, так и неповиновения им частных лиц.

Как ни велика была власть Наполеона, она прекращалась подобно силе некоторых волшебников, «когда приходила в соприкосновение с водой». Враги и нейтральные державы одинаково преклонялись перед его непобедимыми войсками и надменным гением, когда он мог настичь их на суше; но за морем был один враг - Великобритания, и одна нейтральная держава - Америка, к которым он не мог прямо прикоснуться. Его отношение к Англии и начальные шаги против нее уже выяснены выше; теперь оставалось определить его действия против Соединенных Штатов. Как ни слабы были последние, как ни смиренно переносило до сих пор оскорбления их правительство, как ни сильно было предубеждение против Великобритании партии, находившейся у власти, считаться с ними следовало весьма серьезно. Но Наполеон, который не уважал ничего, кроме силы, не сумел понять это. Он находился как раз в таком положении, в каком была Директория к концу 1797 года, когда были низвергнуты все враги, кроме Великобритании, которую он видел спокойной и благоденствующей. Но Наполеон знал результаты ограничений прав нейтральных держав, установленных законом 18 января 1798 года. Можно приписывать гибельные последствия для Франции этой меры и ее полнейший неуспех в достижении намеченной цели одной из двух совершенно различных причин. Или закон оказался недостаточно силен, вследствие вялости действий членов Директории по исполнению этого закона и сравнительно ограниченной области их влияния. Или же последний был настолько губителен для Франции, что самые изъятия из него, установленные слабой державой, служили к ее спасению, а настойчивость в приведении его в действие окончилась бы гибелью. При дальнейшем своем развитии вопрос принял следующую форму: возможно ли будет, не для одной только Франции, но для всей Европы обойтись без нейтральных кораблей (которые Берлинский декрет стремится разогнать) в течение времени, достаточного для разорения Великобритании? Может ли Европа воздержаться от внешней торговли дольше, нежели Великобритания может обходиться без европейского рынка? Могут ли быть связи между континентальными нациями настолько облегчены, так изменены привычные пути ввоза и вывоза, внесены такие перемены в привычки производителей и потребителей, чтобы испытания, совершаемые над терпением наций, сделались переносимыми? Если Великобритания отплатит за изгнание нейтральных судов из ее портов репрессивными мерами, угрожающими их торговле с континентом, на кого эти французские и английские соединенные запреты падут всего тяжелее? На государство, имеющее большой торговый флот, для которого нейтральные флоты суть естественные соперники; или на державы, владеющие малым флотом, для которого, следовательно, нейтральные - полезные, если не необходимые союзники?

В коммерческой борьбе, как во всякой другой, нужно задаваться вопросом возможно ли с десятью тысячами вступить в бой с тем, кто пришел с двадцатью тысячами? Действительно, пока Наполеон придумывал меру, которая имела бы самые вредные последствия для нейтральных кораблей, уже деятельно занятых перевозкой британских товаров, зависть британских купцов и государственных людей была сильно возбуждена ростом этого нейтрального транспортного дела{194}. Последние обдумывали только предлог и средства чтобы нанести ей вред. Берлинский декрет вновь возбудил вопли этих людей, которые, будучи тогда в оппозиции, осуждали январский указ 1807 года за то, что он не доводил репрессий достаточно далеко и направил их против каботажной торговли, которую можно было затронуть только отчасти, вместо нейтральной торговли колониальными товарами, везде являвшеюся беззащитной перед британским флотом. Перемена министерства в конце марта 1807 года передала опять в руки партии тори власть, которой она была лишена в продолжение четырнадцати месяцев со времени смерти Питта. Между тем декрет все-таки оставался без действия, вследствие отъезда Наполеона в Польшу, разъяснений морского министра о пределах его действия и потворства со стороны всех местных властей при неисполнении указа. Поэтому новое британское министерство не принимало никаких дальнейших мер до самого возвращения в Париж императора. Последний сперва только издал несколько дополнительных постановлений муниципального значения, для обеспечения более строгого надзора, но скоро он был вынужден обнародовать весьма важный приказ. Мнение морского министра о значении некоторых статей декрета было представлено императору министром юстиции; и он установил, что истинный первоначальный смысл декрета был тот, что французские военные суда должны захватывать и приводить в порт нейтральные корабли, на которых имеются какие бы то ни было товары британского происхождения, хотя бы даже эти товары были в то время нейтральным имуществом. Что касается того, должны ли французские суда также задерживать нейтральные за то только, что последние идут к Британским островам или возвращаются оттуда, его величество воздержался от решения. Приговор императора, который дезавуировал толкование морского министра, был объявлен призовым судебным учреждениям 18 сентября 1807 года и вскоре после того он был применен к делу об американском корабле, потерпевшем крушение у французских берегов, - ту часть его груза, которая была британского происхождения, было приказано продать в пользу казны. Действие объявления Наполеона сразу проявилось в Великобритании. Страховые премии за нейтральные корабли, отправляющиеся в континентальные порты, особенно в Голландию и Гамбург, поднялись с четырех гиней в августе до восьми в сентябре и двенадцати в октябре, а некоторые страховщики отказывались брать на страх даже за двадцать пять и тридцать. За два месяца, сентябрь и октябрь, таможней было выдано шестьдесят пять разрешений свезти на берег и сложить в магазины грузы, которые были уже погружены на суда для отправки на континент. Теперь у министерства тори был предлог, в котором нуждались для самых крайних мер возмездия.

Решения Наполеона 18 сентября были сообщены конгрессу Соединенных Штатов 18 декабря президентом. Одновременно он передал и прокламацию короля Великобритании от 16 октября, предписывающую насильственную вербовку британских матросов, оказавшихся на службе на каком бы то ни было иностранном торговом корабле. В виду опасностей, которым подвергались американские корабли вследствие действий обоих воюющих, было предложено ввести эмбарго для обеспечения их безопасности задержанием в собственных портах. Действительная же цель его была отомстить Великобритании, следуя духу направленного против этой страны акта о запрещении ввоза (a Non-Importation Act), который вошел в силу в минувшем июле. Поэтому акт об эмбарго был немедленно подвергнут обсуждению и утвержден 22 декабря. Всем занесённым в списки коммерческим кораблям Соединенных Штатов было запрещено выходить из портов, в которых они тогда стояли, иначе как с выдачей обязательства, что их грузы будут свезены на берег в другом отечественном же порте. Этот акт оставался в силе в продолжение всего 1808 года, до 1 марта 1809 года, когда он был отменен, и вместо него был издан акт, о запрещении сношений (a Non-Intercourse Act). Последний, разрешая купеческим судам Соединенных Штатов ходить за границу на поиски фрахтов и заниматься перевозками между своей страной и другими, в то же время безусловно запрещал всякие сношения с Великобританией и Францией, а также принадлежащими им колониями. Они не только не могли получать таможенные разрешения на отплытие из отечества в эти страны, но должны были давать обязательства, что в продолжение плавания не будут ни заходить в порты этих стран, ни принимать участия, ни прямого, ни косвенного, в торговле с ними. Французские или британские корабли, вошедшие в какой-либо порт Соединенных Штатов, подлежали захвату и признавались законным призом. Этот акт сохранял свою силу до конца следующей сессии конгресса, и на основании его закон о сношениях Соединенных Штатов с Великобританией и Францией действовал до мая 1810 года.

11 ноября 1807 года были обнародованы важные репрессивные меры Великобритании, которые в одно мгновение переполнили чашу терпения нейтральных держав. Указывая на Берлинский декрет как на оправдательный мотив их действий, Королевские указы, изданные в этот день{195}, объявляли бумажную блокаду всех неприятельских портов, чрезвычайно беззастенчивую по форме и распространяющуюся на большое пространство. «Все порты и укрепленные места Франции и ее союзников или другого государства, ведущего войну с его величеством, и все прочие порты и укрепленные места Европы, хотя бы и не ведущие войны с его величеством, но в которые британский флот не допускается, и все порты колонии неприятелей его величества будут отныне подвергнуты тем же самым ограничениям относительно торговли и мореплавания, как будто бы они были действительно блокированы самым строгим и жестоким образом». Вся торговля произведениями неприятельских колоний была равным образом объявлена для нейтральных сторон незаконной.

Действительная блокада требует присутствия у блокированного порта достаточной силы, чтобы сделать вход или выход явно опасными. В этом случае корабль, пытающийся пройти в каком бы то ни было направлении, может быть - на основании общего Соглашения всех держав, называемого международным законом, захвачен без нарушения на законном основании. Выставить такую силу перед каждой из многочисленных и широко разбросанных гаваней, к которым относились эти указы, было очевидно невозможно даже для громадного британского флота. Цели, которой нельзя было достигнуть употреблением средств, признанных законными, британское министерство решило добиться верховенством на море, которым британцы несомненно обладали. Последнее они решили использовать для решения поставленной ими себе задачи: поддержать торговлю и мореходство Великобритании, от которых зависело ее морское могущество; принудить неприятельскую торговлю идти через ее порты и таким образом поднять свои доходы до необходимой степени{196}.

Совершенное подавление торговли с запретными берегами, на нейтральных ли судах или теми предметами ввоза или вывоза, в которых нуждался весь свет, ни в каком случае, однако, не было целью британских министров. Главной целью было отомстить своему врагу, заставить его переносить те же страдания, какие он хотел причинить им, но вместе с тем обратить его меры против него самого. Пока он терпел бы затруднения, Великобритания могла бы получить некоторое облегчение в своих собственных проблемах. В продолжение этого бурного и горестного периода стало ясно, что в глубине сердца континентальные нации были скорее за нее, нежели за Наполеона, и что, почти по той же самой причине, Соединенные Штаты, по-видимому вопреки общим интересам человечества и своим собственным, были настроены - хотя ни в каком случае не единодушно - против Великобритании. Во всяком случае непосредственный притеснитель был предметом ненависти. В течение пяти или более лет, пока блокада континента была в силе, континентальные нации видели, что англичане стараются везде, с большим или меньшим успехом, пробиться чрез железную заставу, воздвигнутую Наполеоном. В течение большой части этого времени существовала значительная морская торговля; и взаимные сношения, которые поддерживались при этом, заставили всех противников понять общность интересов, связывающих их вместе, несмотря на враждебные действия между государствами. Ничто не читается яснее между строк британской дипломатической корреспонденции, как то убеждение, что народ был готов продолжать свои усилия для обхода мероприятий Наполеона.

Помня намерение британского правительства сделать Англию центром и складочным местом всемирной торговли, вполне можно понять, что если бы только эта цель была достигнута, то чем больше была бы торговля прочих стран, тем больше была бы выгода или куртаж, причитающийся на долю Великобритании. Поэтому Королевские указы заключали в себе, кроме общего правила о блокаде, некоторые исключения, краткие по изложению, но обширные по своему применению. Во-первых, нейтральным державам разрешалось вести торговлю непосредственно с неприятельскими колониями. Им также было позволено вести торговлю прямо между последними и свободными портами британских колоний, которые получали благодаря этому возможность стать в соответствующей степени центрами местной торговли, подобно тому, как сама Великобритания должна была сделаться главным складом для европейской и всемирной торговли'.

Второе исключение, коте-рое было особенно ненавистно нейтральным сторонам, разрешало судам последних ходить прямо из портов Соединенного Королевства в запретные неприятельские порты, хотя они не могли отправляться туда ни из своей собственной страны, ни из других местностей Европы, в которые не допускался британский флаг. С другой стороны, нейтральные суда могли свободно выходить из всякого порта противников его величества, закрытого для них Королевскими указами, если только они шли прямо в какой-нибудь европейский порт, принадлежащий Великобритании{197}, но они не могли возвратиться в свою собственную страну, не зайдя прежде в британский порт.

Такова сущность Королевских указов 11 ноября 1807 года, после очистке их от оболочки многословия. Нейтральные суда могли иметь торговые сношения с каким-либо европейским портом, не открытым британским кораблям, не иначе как по предварительном заходе в британский порт, выгрузке там товара на берег и затем обратной погрузке его на корабль с оплатой некоторыми пошлинами{198}. Тот же самый порядок должен был соблюдаться на обратном пути: нельзя было идти прямо домой, а надо было сперва побывать в Великобритании. Континентальная торговля уплачивала таким образом пошлину и при входе и при выходе; или, повторяя выражение министерства, неприятелям «нельзя было вести торговлю иначе как через Великобританию». Британские крейсеры «получили инструкцию предостерегать от продолжения пути всякое судно, которое вышло или выйдет из порта не зная этого указа, и направить его в какой-либо порт Королевства, или в Гибралтар, или на Мальту; и всякое судно, которое после такого предостережения все-таки будет продолжать запрещенный путь, должно быть захвачено». Суда же, которые, послушавшись сделанного им предостережения, входили в британский порт, получали позволение после выгрузки своего груза «снова принять «го для вывоза и продолжать путь к месту своего первоначального назначения или в какой-либо другой порт дружественной его величеству страны, по получении сертификата от собирателя пошлин в порту». Но из допущенных к вывозу предметов были специально исключены «сахар, кофе, вино, спирт, нюхательный и курительный табак», эти продукты могли вывозиться в какой-либо блокированный порт «только на таких условиях, какие его величество может указать в пожалованной для этой цели лицензии». Лицензии были вообще необходимы для вывоза всякого иностранного продукта или мануфактуры; тогда как товары британского происхождения могли перевозиться в неприятельскую страну свободно. Наконец, вывоз хлопка на континент был совершенно запрещен с целью подорвать иностранные мануфактуры. На лицензиях вскоре возник особый вид торговли, которая играла столь важную роль в практике проведения в жизнь как указов, так и Континентальной системы.

Едва ли можно вообразить что-либо более унизительное и затруднительное для нейтральных сторон, чем эти указы. Они попирали все установившиеся до тех пор международные законы, все понятия, которые питали современники о своих правах, и достигали этого правом сильнейшего. Они были не только отрицанием права, но и сопровождались для нейтральных сторон существенными убытками, - прямыми и косвенными. Тем не менее не надо забывать, что указы были весьма суровой действенной мерой возмездия правительству Наполеона, которое, как верно выразился один современный германский писатель, сжало пружины так сильно, что почти уже слышен был их треск. Необходимо помнить также, что Великобритания боролась за свое существование, за свою жизнь. Накладные расходы, которыми она обложила каждый груз, достигавший континента после прохождения через ее порты, издержки товарохозяев, вызывавшиеся потерей времени, выгрузкой и перегрузкой, гаванскими пошлинами, лицензиями, - падали главным образом на континентального потребителя, на подданных Наполеона или на тех, кого он держал в военном рабстве. И это было еще не все. Великобритания, хотя и не была в состоянии блокировать каждый отдельный французский или континентальный порт, все-таки могла сделать приближение к французскому берегу опасным настолько, что для обыкновенного купца было выгоднее подчиниться указам, чем пытаться уклониться от них. В Английском Канале Великобритания господствовала на путях из Атлантики во все северные континентальные порты, а в Гибралтар - на пути в Средиземное море. Указы были таким образом отнюдь не пустой угрозой. Они не могли не оказать весьма серьезного влияния на ввоз на континент, и особенно на те экзотические предметы потребления - сахар, кофе и другие тропические растения, - которые сделались столь существенными для комфорта европейца, а также и на некоторые сырые материалы, как хлопок, красильное дерево и индиго. Морские припасы, направлявшиеся с Балтики в Англию, проходили так близко от французского берега, что могли «проскользнуть» туда счастливым случаем, но нейтральное судно, шедшее из Атлантики, будучи захвачено близ берегов Франции или Испании, должно было объяснить причины своего приближения к ним, которое уже само по себе говорило против него. Эти препятствия прямому ввозу вели таким образом к повышению цен вследствие уменьшения предложения и вместе с пошлинами, наложенными Великобританией на грузы судов, которые были вынуждены заходить в ее порты, увеличивали стоимость житейского обихода на континенте. Затруднения его несчастных жителей усиливались еще трудностью сбыта предметов их собственных производств; и нигде это не чувствовалось более, чем в России, где доходы дворянства в значительной мере зависели от спроса британцев на морские припасы, и где, сообразно этому, ненавидели как союз с Францией, так и Континентальную систему.

Цель Королевских указов была поэтому двоякая: поставить в затруднительное положение Францию и Наполеона запрещением прямого ввоза и вывоза предметов всей внешней по отношению к этой державе торговли, которые могли перевозиться для французов только на нейтральных судах; и в то же время принудить континент к принятию всех британских продуктов или мануфактур, которые только он мог принимать. Более выгодные условия сбыта последних сравнительно с иностранными были обеспечены системой лицензий, которая сосредоточивала руководство торговыми операциями постоянно в руках Торгового Комитета Великобритании. Вся эта система сильно осуждалась тогда и после того все Европой и Америкой, как мера никоим образом не военная и считалась гигантским проявлением меркантильной жадности; но еще вопрос, справедливо ли было такое осуждение. Чтобы выиграть в борьбе, Великобритания должна была не только ослабить Наполеона, но и укрепить свои собственные силы. Битва между морем и сушей должна была состояться на почве торговли. Англия не имела армии для противопоставления силам Наполеона; Наполеон не имел военного флота, способного помериться силами со своим противником. Как при осаде неприступной крепости, единственной альтернативой для каждого из этих борцов было доведение противника до истощения. На общей границе - береговой линии - они встретились в смертельной борьбе, в которой не было обнажено никакое оружие. Императорские солдаты были обращены в береговых стражников для закрытия Великобритании доступа на континентальные рынки; британские военные корабли сделались таможенными крейсерами для пресечения французской торговли. Нейтральная сторона, «спрятав в карман свое самолюбие», предлагала за плату свои услуги которой либо из воюющих держав, и тогда другая из них смотрела на нее как на принимающую участие во враждебных против нее действиях. Министерство, защищая себя в жарких дебатах, обнаружило некоторый недостаток определенности в постановке цели своих действий. Иногда указы оправдывались им, как военная мера возмездия врагу; иногда же - как необходимое средство для поддержания британской торговли, столь существенной для благосостояния Королевства и его морской силы; и оппоненты в обоих случаях упрекали министерство в неустойчивости{199}. Наполеон с деспотической категоричностью ясно объявил свое намерение разорить Англию уничтожением ее торговли; и британскому министерству со своей стороны не надо было бы придумывать никакого другого аргумента: Salus civitatis suprema lex. Называть меры того и другого не военными настолько же ошибочно, насколько ошибочно было бы называть не военным старый способ защиты войск в поле окопами на том основании, что для него единственным орудием служит лопата.

Наполеон не был таким человеком, чтобы молчаливо принять Королевские указы. 27 октября он подписал в Фонтенбло договор с Испанией о разделе Португалии, служивший первым шагом к вторжению на полуостров. 16 ноября он оставил Фонтенбло, для того чтобы посетить свое Итальянское королевство, и в столице последнего Милане 17 декабря 1807 года издал декрет, называющийся именем этого города. Начинавшийся с заявления, что вызывается Указами, Миланский декрет объявлял, что всякое судно, которое допустит осмотр его британским крейсером, будет считаться тем самым «денационализованным» - понятие, которое по смыслу международных установлений может быть отождествлено только с определением «вне закона». Такое судно «теряло свой флаг», по крайней мере для французских крейсеров, и подлежало захвату, как «бродяга». Далее декрет объявлял, что все суда, шедшие в Великобританию или из нее, были уже по одному этому законными призами - пункт, который Берлинским декретом был оставлен еще открытым. Французские приватиры были все еще достаточно многочисленны для того, чтобы сделать эти постановления серьезным увеличением опасности плаваний для судов; тем более что декрет требовал захвата последних независимо от того, заходили или нет они во французский порт при следовании в Англию или возвращении оттуда.

Обе воюющие державы раскрыли теперь свои главные карты. Королевские указы подвергались некоторым изменениям, вызванным главным образом значением для Великобритании американского рынка, который поглощал большую часть ее мануфактур; но эти изменения, значительно облегчая тягость Указов для нейтральных судов и вводя некоторые формальные изменения, ни в каком смысле не уклонялись от духа первоначальной редакции. Все Указы были окончательно отменены в июне 1812 года, но уже слишком поздно для того, чтобы предотвратить войну с Соединенными Штатами, которая была объявлена в том же месяце. Наполеон совсем не отменил своих Берлинских и Миланских декретов, хотя хитростью он заставил слишком пылкого президента Соединенных Штатов верить, что сделал это.

В 1808 году намерение императора низвергнуть испанскую монархию и возвести одного из членов своего семейства на ее трон окончательно созрело. Он оставил Париж 2 апреля и после долгой задержки в Бордо 14-го числа достиг Байоны. Здесь состоялись его свидания с королем и инфантом Испании, которые имели результатом отречение короля, предоставившего Наполеону располагать его короной по усмотрению. Там же 17 апреля император издал указ, предписывающий секвестрацию всех американских судов, которые будут заходить в порты Франции, Италии, Голландии и ганзейских городов, так как есть подозрение в том, что они пришли из Великобритании. В оправдание этого указа приводился акт от эмбарго, изданный в декабре 1807 года, вследствие которого, как доказывал Наполеон, американские суда не могли оставить законно свою страну и, следовательно, могли прийти лишь прямо из Англии, и их документы надо считать поддельными{200}. Секвестрации по этому указу продолжались до 23 марта 1810 года, когда декрет Рамбулье конфисковал окончательно суда и грузы, таким образом захваченные. После мая 1810 года акт о несообщении (Non-Intercourse Act), который заместил эмбарго, был временно отменен по отношению к Великобритании и Франции и никогда не возобновлялся по отношению к последней; таким образом, предлог для упомянутых конфискаций уже потерял основу.

Между тем планы императора по отношение к полуострову встретили неожиданные неудачи. Бунт 2 мая в Мадриде вызвал одновременные народные восстания во всех частях страны. 21 июля армейский корпус под начальством генерала Дюпона был отрезан инсургентами в Андалузии и сдался восемнадцатитысячному отряду противника в Байлене (Baylen). Новый испанский король Иосиф Бонапарт 29 июля бежал из Мадрида, в который вошел только 20-го числа. 1 августа у берега Португалии появилась британская эскадра с первой дивизией войск, предназначенных для действий на полуострове, под командой сэра Артура Уэллесли. 21-го числа состоялось сражение при Вимьеро, окончившееся поражением Жюно, которому - по конвенции в Цинтре, подписанной 30-го числа, - было дозволено очистить Португалию и который затем был перевезен во Францию со своей армией на британских транспортах. В то же самое время отряд русского флота, укрывшийся в Лиссабоне, при возвращении из Средиземного моря был сепаратной конвенцией отдан в руки Великобритании до окончания войны. (Ее адмирал упорно отказывался действовать совместно с Жюно; в таком образе действий он, вероятно, был выразителем сильного несочувствия высших классов русского населения союзу с Францией.) Вследствие этих последовательных неудач Португалия была совершенно потеряна для Франции, и французская армия в Испании отступила к реке Эбро.

Наполеон понял необходимость принятия энергичных мер к подавлению общего восстания, пока оно не приобрело, еще организации и устойчивости, и решился явиться на поле действий лично. Но прежде чем двинуться на этот отдаленный театр войны, он счел целесообразным установить и закрепить свои сношения с царем, от поддержки которого зависело так многое в его положении в Центральной Европе. Оба правителя встретились во второй раз 27 сентября 1808 года в Эрфурте. Союз, заключенный в Тильзите, был возобновлен; Франция решилась не соглашаться на мир до тех пор, пока Россия не добьется уступки Финляндии от Швеции, Молдавии и Валлахии от Турции; Россия гарантировала испанскую корону Иосифу Бонапарту, и было условлено, чтобы сейчас же было сделано формальное предложение мира Англии, настолько публично и явно, насколько было возможным. Царь уже в предшествовавшем феврале начал враждебные действия против Швеции, выставив предлогом к тому ее тяготение к Великобритании и ее отказ присоединиться к России и Дании в решении запереть Балтийское море для британского флота. Дания также объявила Швеции войну, для ведения которой обладание Норвегией давало ей тогда средства, каких она не имела потом. Пруссия 5 марта заперла свои порты для шведской торговли «по домогательству императорских дворов в Париже и С. Петербурге».

Существенное значение Балтики для Великобритании - как источника, из которого она получала морские припасы, и как путь, через который ее торговля находила доступ на континент, вдали от сферы бдительности Наполеона, - обязывало ее оказать сильную поддержку Швеции. Согласно этому, через Зунд в апреле месяце была послана британская эскадра из шестидесяти двух кораблей под начальством сэра Джемса Сомареца. За этой эскадрой скоро последовали транспорты с девятитысячным отрядом войск, под начальством знаменитого сэра Джона Мура; но быстрое движение русских армий сделало эту помощь напрасной, и Мур был скоро переведен на тот театр войны на полуострове, в связи с которым его имя сделалось бессмертным.

Совместное письмо союзных императоров к британскому королю было передано ему посланниками обеих держав 12 октября. Ответ на него от 28 октября выражал готовность войти в предлагавшиеся переговоры, если к участию в них будут допущены король Швеции и испанское правительство, действующее именем короля Испании, который был тогда пленником в руках Наполеона. «С Испанией, - гласила британская нота, - Его величество не-связан никаким документальным условием; но Его величество, пред лицом всего мира, связан с этой державой обязательствами не менее священными и имеющими, по убеждению Его величества, не меньшую силу, чем самые торжественные договоры». Этот ответ по крайней мере в одном отношении, а именно - по его ничем не вызванной резкости, заслуживал суровой критики. На ту часть письма двух правителей, которая приписывали претерпеваемые континентом лишения прекращению морской торговли, нота возражала: «Нельзя ожидать, чтобы Его величество слышал с чрезвычайным сожалением, что система, имеющая целью уничтожение торговли его подданных, отразилась рикошетом на ее авторах или на ее орудиях». Тем не менее невозможно удержаться от удивления перед отважным поведением одинокой державы, владевшей морем, в борьбе с двумя могущественными правителями, которые разделяли между собой господство на континенте, или не признать того благородства, с которым она, при подавляющем неравенстве против нее шансов, теперь - как и всегда во времена Питта - отказывалась отделять свое дело от дела своих союзников. Решение британского правительства было оповещено Европе путем публичной декларации, помеченной 15 декабря, которая, выражая обычную для британского правительства твердую решимость, явно обнаруживала испытывавшееся им чувство недоумения по поводу упорства континента под ярмом, какое он нес.

Предложение допустить испанский народ к участию в переговорах было отвергнуто как Францией, так и Россией. Наполеон, возвратившись между тем в Париж, опять оставил его 25 октября для принятия командования над армиями, которые - при численности свыше трехсот тысяч человек, всех родов оружия, - или вошли уже в Испанию, или быстро стягивались к ней. 8 ноября он перешел через границу, а 4 декабря Мадрид сдался. Раз северная Испания была покорена, раз столица пала без серьезного сопротивления, а политический престиж восстания получил серьезный, если не безнадежный удар, император теперь предполагал разделить массу солдат, которые до сих пор действовали под его собственным верховным начальством. При дезорганизованном и беспомощном состоянии испанского народа, при доказанной слабости и неспособности случайных правительств могло быть оправдано рассеяние сил, которое при другом положении дел было бы неблагоразумным. Корпуса под начальством маршалов Наполеона должны были попытаться покорить южные провинции полуострова, тогда как подавляющая сила, под его личным начальством, должна была пересечь границу и водрузить его знамена в Лиссабоне, чтобы исполнить хвастливое обещание, данное им перед оставлением Парижа. От этого решения он должен был отказаться вследствие внезапно полученного известия, что небольшой отряд британских войск под начальством сэра Джона Мура - который по его предположению отступил к Лиссабону и которого он думал прогнать там на суда - порвал связь с этим городом и смелым движением на север угрожает его собственным сообщениям с Францией. По получении этих вестей, 21 декабря, он сейчас же изменил свои первоначальные намерения в виду необходимости выбить из позиции и выгнать из Испании этот маленький отряд. Таким образом, Наполеон был сбит со своего пути, и Испания была спасена в самый критический момент незначительной армией, которая пришла с моря. Она осмелилась на такое движение потому, что знала, что, при неизбежном отступлении, найдет в море не непроходимый барьер, а гостеприимное убежище - в сущности, можно сказать, свое собственное владение. Полуостров выиграл время для отдыха, которого Наполеон никогда не давал неприятелю, если не бывал вынуждаем к тому, силой обстоятельств; и случай, таким образом потерянный им, уже никогда более не повторялся.

Так начался 1809 год. Наполеон во главе восьмидесятитысячной армии гнал перед собой, через снега северо-западной Испании, около двадцати тысяч британских войск с неутомимой энергией, которая отличала все его погони за противником. На севере Россия, довершив завоевание Финляндии, приготовлялась теперь вторгнуться в Швецию на западном берегу Балтийского моря. Король этой страны уже был близок тогда к низвержению с трона вследствие своего ненормального психического состояния, и политика нации склонялась к миру с ее гигантским противником. Последний, однако, не соглашался на это, иначе как при условии присоединения Швеции к союзу против Великобритании. Но Швеции совершенно не улыбался этот союз. Ее население зависело всецело от производства морских припасов и зерна и от морской торговли. Поэтому лишение свободы такой торговли было бы для нее почти равносильно разорению. Британское министерство с самого же начала поняло, что, на "какой бы образ действий ни была вынуждена Швеция, ее истинные желания должны состоять в том, чтобы поддерживать свободу сношений с Великобританией. Такое тревожное и деликатное положение этой маленькой страны обязывало к большому благоразумию и осторожности британское правительство и его дипломатического представителя и адмирала, командующего флотом. Вся трудность задачи окончательно обрушилась на последнего, когда Швеция была наконец принуждена к формальной войне. Его здравой логике и самообладанию был в значительной мере обязан тот факт, что не состоялось серьезного столкновения, и что в решительные моменты 1812 года Швеция, несмотря на серьезные причины жаловаться на царя, действовала рука об руку с Россией, вместо того чтобы действовать против нее.

В Центральной Европе Австрия, со времени Инсбургского мира, заключенного три года назад, спокойно работала над восстановлением своей военной силы. Различные перемены, которые случились в Германии в течение этого времени, - учреждение и развитие Рейнской конфедерации, падение Прусской державы, основание Варшавского герцогства и потеря значительной части своих владений - поставили Австрию и положение, с которым она не могла примириться; в то же время союз между Россией и Францией совсем изолировал ее, что Наполеон тщательно закрепил во время Эрфуртского свидания. Возобновление войны между Австрией и Францией было поэтому естественным. Вопрос состоял только в том, когда объявить ее; но подобные вопросы Наполеон, вполне понимавший политическое положение, не привык предоставлять решению противника. Он начал свое испанское предприятие с полной уверенностью, что пребывание на полуострове его и его Великой армии будет непродолжительно; он знал, что долгая отлучка, вызванная отсутствием непосредственного и решительного успеха, даст Австрии случай, в котором она нуждалась; но он имел основание надеяться, что совершит предпринятое дело и возвратится со своей армией к своим восточным границам как раз вовремя. Эта надежда была разбита действиями сэра Джона Мура. Таким образом 1809 год увидел на горизонте тучи войн, готовые разразиться над двумя империями. «От границ Австрии до центра Парижа», - писал Меттерних, - я слышал только одно мнение, это - что не позже весны Австрия выйдет на поле битвы против Франции. Это заключение вытекает из относительного положения двух названных держав».

Поддерживая поводы к разногласиям, вызывая их путем незаметной, спокойной, но настойчивой деятельности, какой характеризуется обыкновенно морская сила, постоянно вызывая тревоги у населения, - так шла коммерческая война, представлявшая в сущности антоним того морского мира, которого добивались державы. Берлинский и Миланский декреты с одной стороны, королевские указы - с другой, были все еще в полной силе в начале 1809 года. Франция, которая особенно нуждалась в содействии нейтральных судов, отняла у последних даже и те слабые шансы к достижению ее портов, которые могли оставить им британские крейсеры, объявлением о конфискации каждого судна, допустившего обыск, хотя бы оно было и бессильно сопротивляться ему. Великобритания, с другой стороны, исключила возможность всякой конкуренции со своей торговлей путем блокады, которая закрыла прямой доступ на континент нейтральным судам, и была готова воспользоваться всяким случаем навязать Европе во всяком пункте и всякими средствами всевозможные товары, мануфактурные или колониальные, которые выходили из ее собственных складов. Система лицензий давала для этого средства, которыми нейтральные суда были готовы воспользоваться. Лицензия, выданная Великобританией, открывала им доступ во всякий порт, из которого блокада исключала их; и так как такой патент мог быть приобретен законно только в британском порту, то нейтральные суда, заходившие туда, естественно нагружались там самым дорогим грузом, каково бы ни было его происхождение.

В годы с 1806-й по 1810-й, как и в начале революционных войн, Голландия и ганзейские города соперничали в извлечении выгод из этой косвенной и часто контрабандной торговли. В июне 1806 года Наполеон, следуя политике возведения членов своей фамилии на троны континентальных государств, добился обращения Голландии из республики в монархию и возложил корону последней на своего брата Людовика. Тот сейчас же начал искать сближения со своими новыми подданными и, поддерживая их интересы, постоянно сопротивлялся требованиям Наполеона. Большая часть этих интересов была в морской торговле, к которой Голландия особенно тяготела как по своему географическому положению, так и по вековым привычкам. При таком направлении действий короля, несмотря на бдительность и резкие указания Наполеона, уклонения от распоряжений последнего были нередки, и даже декретами его открыто пренебрегали под различными предлогами. Все население занималось предприятиями, столь гармонировавшими с его привычками и столь прибыльными в случае успеха. Со времени издания Берлинского декрета до окончания войны с Австрией в 1809 году внимание Наполеона, хотя и часто останавливалось на Голландии, пренебрегавшей его приказаниями, все-таки слишком поглощалось другими делами, для того чтобы позволить ему принять решительные меры к последней. Во-первых, война с Россией в 1807 году, затем дела на Пиренейском полуострове, затянувшаяся на весь 1808 год, наконец, Австрийская война в 1809 году, в которой он был в таком критическом положении между сражениями под Эсслингом и Ваграмом, - все это, вместе с финансовыми затруднениями, почти всецело занимало его ум и позволяло ему уделять внимание Континентальной системе только «мимоходом».

Нейтральные суда поэтому продолжали открыто допускаться в Голландию, и требования Наполеона об их конфискации не выполнялись. Кроме того, здесь была чрезвычайно развита контрабанда, для которой характер берега и близость к Англии представляли широкое поприще. Из Голландии товары обыкновенно находили без больших затруднений доступ во Францию, хотя в двух случаях Наполеон, для того чтобы наказать Голландию за своеволие, запер для нее границы своей страны. «Ваше величество - писал он Людовику, - воспользовались моментом, когда я был озабочен трудными делами на континенте, для того чтобы позволить возобновление сношений между Голландией и Англией и нарушить законы блокады, представляющей единственное средство для нанесения серьезного вреда этой враждебной нам державе. Я показал свое неудовольствие на вас, запретив вам доступ во Францию, и дал вам понять, что, не прибегая к своим армиям, я мог бы, закрыв для Голландии Рейн, Везер, Шельду и Маас, поставить ее в положение более критическое, чем объявлением ей войны. Я так изолировал ее, чтобы уничтожить ее. Удар тяжело отозвался в Голландии. Ваше величество обратились к моему великодушию... Я снял линию таможен, но Ваше величество возвратились к своей прежней системе. Правда, что я был тогда в Вене, и на руках у меня была серьезная война. Все американские суда, которые входили в порты Голландии, в то время как они были изгнаны из портов Франции, были приняты Нашим величеством. Я был обязан во второй раз закрыть свои таможни для голландской торговли... Я не буду скрывать своего намерения вновь присоединить Голландию к Франции и обложить войсками ее территорию, так как это будет самым тяжелым ударом, какой я могу нанести Англии»{201}. Он согласился, однако, отсрочить исполнение этой угрозы под условием, чтобы существующие склады колониальных товаров были конфискованы, так же как и грузы американских судов.

О важной роли, какую играли в предшествующей войне Бремен и Гамбург как коммерческие центры и складочные пункты для континентальной торговли, упомянуто было уже выше. До известной степени они еще и теперь исполняли ту же функцию, но при сильно изменившихся условиях. Политические перемены, последовавшие за войной в 1806 и 1807 годах, и присутствие французских войск в прусских крепостях и по всей Северной Германии, привели к тому, что упомянутые города, подобно Пруссии, сделались покорными воле Наполеона. С формальной стороны континентальная блокада распространилась по всей этой области, как и в Голландии; везде корабли и товары, пришедшие из Великобритании, были запрещены и должны быть конфискованы, где бы они ни были найдены{202}.

Все берега Северного моря, Дании и - при содействии царя - берега Балтики входили в область такого запрещения. Французскому посланнику в Гамбурге приходилось заниматься главным образом или требованием субсидии - деньгами или натурой - для французских войск, или настаиванием, в значительной мере против своего желания, на более строгих мерах к воспрепятствованию ввоза в порт британских товаров. Затруднения, причинявшиеся континентальным государствам этими стеснительными требованиями, были весьма велики даже и в то время, когда Наполеон был сильно озабочен другими вопросами; но единодушие всего населения в пассивном сопротивлении этим требованиям, деятельность контрабандных судов и взяточничество, которое всегда процветает в таможнях и растет вместе с пошлинами, содействовали смягчению Лишений потребителей. Берега Северного моря, между устьями Эмса, Везера и Эльбы, а также Датской Голштинии, низкие и малодоступные для больших судов, а потому способствующие развитию мелких ботов, и требующие от мореходов знания местных условий. Это способствовало развитию контрабанды; так же, как многочисленность рыбаков и гряда близлежащих островов, куда не распространялась деятельность обыкновенного таможенного чиновника.

Для поддержания этой контрабандной торговли, британцы 5 сентября 1807 года захватили Гельголанд и обратили его в склад товаров, которые назначались для ввоза в Германию или Голштинию. «Гарнизон из шестисот человек защищал остров, и военные корабли крейсировали постоянно в его соседстве. Оттуда Контрабандисты получали товар, которым снабжали континент через живших по побережью фермеров, сбывавших его ночью многочисленным комиссионерам; последние распространяли его далеко во все стороны. Население помогало контрабандистам, содействовало им в борьбе с таможенными чиновниками и в подкупе последних». Между Голштинией и Гамбургом возникла тайная линия таможен, но запретные товары прорывались через все барьеры. «Свыше шести тысяч человек низшего и среднего классов занимались тем, что более двадцати раз в день совершали путь из Голштинии в Гамбург. Наказания и конфискации постигали пойманных; но это не положило конца неустанной борьбе против фискальной тирании, иногда хитростью, иногда силою». От пяти до шести сотен женщин, нанятых гамбургскими купцами, ежедневно переносили в город кофе и другие продукты, по четырнадцати фунтов каждая, скрывая их под одеждой.

В Балтийском море положение дел было несколько иное. Многое было там в зависимости от того, удовольствуется ли царь исполнением буквы своих Тильзитский и Эрфуртских обязательств, или будет решительно настаивать на прекращении торговли с Великобританией. Последнее, однако, было невозможно для Александра. Порывистый и властолюбивый, он все-таки не имел в достаточной степени твердости характера, необходимой для того, чтобы не считаться с холодным неодобрением со стороны знати и нуждами своих подданных. В беседе с Наполеоном под влиянием его личного обаяния и его заманчивых обещаний казалось возможным то, что в уединении двора и при отсутствии симпатии со стороны окружающих оказалось невыносимо тяжелым; да и сам Наполеон не облегчал задачи верностью своему слову. Правда, строгие декреты были изданы и британский флаг действительно исключен из русских портов; но острая меркантильная сообразительность заинтересованных лиц скоро позволила им понять, что не будут практиковаться ни слишком любопытный осмотр корабельных бумаг{203}, ни настойчивые препятствия к вывозу тех национальных продуктов, которые, будучи существенными для Великобритании в практике ее деятельности, как владычицы морей, были не менее существенным источником благосостояния России. В самом деле, спрос Британии на морские припасы и обмен их на британские капиталы были первоклассными элементами этого благосостояния; и поэтому уже отказ от тех выгод, без которых Царь решил обойтись, был не легкой жертвой.

Таковы были условия «проведения в жизнь» Континентальной системы между 1806 и 1810 годами. Несмотря на некоторую тревогу и несомненные препятствия, возникшие к тому свободному вывозу, на котором было основано богатство населения Великобритании, бодрость его, в общем не была убита{204}. Большая надежда возлагалась им на сопротивление самих континентальных жителей и еще большая - на настойчивый обход ими эдиктов. В 1806 году, как раз перед изданием Берлинского декрета, но когда Континентальная система была уже в силе, «Коммерческий сборник» писал: «Мероприятия французского правительства показывают только невежественность его в деле торговых принципов. Когда блокада Эльбы была отменена, то на рынках нашли переполнение товаров, а не недостаток их и поднятие цен, как ожидали». - «Вопреки всякому запрещению, британские товары продолжают (1 декабря 1806года находить путь во Францию в обширном количестве. Они вывозятся туда по французским заказам. Легко застраховать их на весь путь до французского города, где они должны сдаваться покупателю. Они проникают почти через все части сухопутных границ Французской империи. Едва успеют они попасть в склад французского купца, как уже готово поддельное доказательство, что они - произведения французской мануфактуры; они клеймятся соответствующими марками и выставляются в витрины как образцы несомненного превосходства французских мануфактур над английскими. Автор получил эти сведения от людей, близко стоящих к торговле, о которой он говорит: «Хотя Венецианский порт теперь совершенно закрыт для британской торговли, так же как и полуостров Истрия, откуда всегда получался итальянский шелк, тем не менее и теперь мы получаем через нейтральные суда пьемонтский шелк, который лучше и изящнее, прямо из Ливорно, Лукки и Генуи». - «С Мальтой через порты Италии поддерживается оживленная торговля, дающая хороший доход. Этот остров служит эмпориумом средиземноморских депо товаров. Из Мальты мы снабжаем Ливорно и другие города, подвластные Франции. Но британские товары обыкновенно запроданы на наличные деньги даже еще прежде, чем свезены на берег, и едва ли есть риск, что на руках останутся непроданными британские товары даже и на фунт стерлингов, - там, где француз может добраться до них».

Мало-помалу, однако, среди британских промышленников начинают появляться признаки тревоги; но все-таки еще и в январе 1808 года мы читаем: «Несколько кораблей из Голландии вошли недавно в наши гавани и ввезли большое количество товаров, обыкновенно поступавших к нам из Гамбурга. Это является доказательством бесплодности коммерческих расчетов Бонапарта». Около названного времени Россия явно заявила себя противницей Великобритании, подняв цену всех русских продуктов, и акт Соединенных Штатов об эмбарго только что вошел в действие. Это повело к сильному упадку балтийской и американской торговли. В 1805 году через Зунд прошло более одиннадцати тысяч судов; в 1807-м - едва шесть тысяч, и притом британские суда были исключены из всех балтийских портов, кроме шведских. В .1808 году порты Голландии были открыты для вывоза голландского масла, и через них контрабандой ввезено двести тюков шелка благодаря взятке в шесть тысяч гиней, данной одному из высших таможенных чиновников. В 1809 году опять появляется заметка о том, что порты Голландии открыты королем, и вместе с этим вест-индские продукты, которые в течение нескольких месяцев сбывались плохо, оказываются в большом спросе и поднимаются в ценах. Мальта в то же время делает превосходные дела и становится одним из самых больших складов в Средиземном море.

1809 год отличается большим, хотя и временным оживлением торговли, явившимся следствием нескольких причин. Сам Наполеон оставался в течение значительной части года в центре Австрии, поглощенный заботами в одном из самых сомнительных состязаний с этой империей; и в его отсутствие торговля с портами Северного моря шла почти так же, как и в мирное время. В Соединенных Штатах горячий британский посланник, держась политики, несогласной с партией, стоявшей у власти, решился на официальное сообщение правительству Штатов - не получив на то полномочия,- что королевские указы будут отменены с 10 июня. Президент, не дожидаясь дальнейших сведений, отменил в этот день ограничения, установленные актом о несообщении (Non-Intercourse Act), и согласно этому в течение нескольких месяцев между Соединенными Штатами и Великобританией производились свободная торговля и весьма большой обмен товаров. В Кожной Америке удаление португальского двора в Бразилию и восстание Испании против Наполеона имели результатом открытие колониальных портов для Великобритании; и огромная волна корабельных грузов, заготовленных на риск на фабриках, хлынула в этом направлении. В Балтике царь устал от своих обязательств по отношению к Франции и от уловок императора; устал он также и от оппозиции своего двора и своих подданных. Правда, он честно исполнял букву договора с Наполеоном и отказывал британским кораблям в доступе в русские порты; но он не хотел открывать глаза на тот факт, чти британские товары ввозились в эти порты нейтральными судами, снабженными британскими лицензиями. Он никогда не обещал запретить доступ в свои владения названным судам, или лишить их права всякого ввоза и вывоза, и не его было дело углубляться в смысле документов, которые «узаконивали» торговые сношения, имевшие существенное значение для его народа. Ввоз в Великобританию морских припасов, главным образом из Балтики, более чем удвоился с 1808 года по 1809 год и даже еще увеличился в следующем году. То же самое было с шерстью из Испании и шелком из Италии. Даже вест-индские продукты, так энергично исключенные с континента, разделяли общий успех; и у коммерсантов возникла большая, хотя лихорадочная и неосновательная надежда на то, что полное процветание торговли скоро возвратится. Было очевидно, что меры Наполеона имели только частный успех, и что люди склонны были думать, что неудача этих мер лежит в природе вещей - в невозможности осуществления попытки императора. Им предстояло еще узнать, что преследование не имеет успеха только тогда, когда оно не постоянно и не неослабно, или не может быть таким.

Среди увеличивавшихся препятствий к взаимным сношениям между державами,- являвшихся следствием прежде всего узкости идей, которые господствовали в торговой политике в ту эпоху, затем были усилены открытой морской войной или запретительными враждебными мерами, принимавшимися Великобританией против большей части континентальных стран и обратно, и еще усложнившихся континентальной блокадой Наполеона и мстительными указами британского правительства, - возникла двусмысленная, но чрезвычайно разросшаяся выдача «лицензий». Эти лицензии служили, хотя только отчасти и совершенно произвольно, для устранения некоторых из затруднений, мешавших обмену товаров. Лицензия, как показывает значение этого слова, подразумевает наличность запрещений, которое снимается ею в частном случае; и лицензии наполеоновских войн представляли в сущности не столько определенную систему, сколько собрание отдельных разрешений производить такую торговлю, которая запрещена действующими законами государства. Они выпускались и британским правительством, обращавшимся в них к морской полиции - т. е. к вооруженным крейсерам - и Наполеоном, обращавшимся к таможенным властям континентальных портов. В Великобритании, вообще говоря, считали, что Департамент торговли руководствовался в своей деятельности только честными мотивами, хотя эта деятельность подвергалась энергичным нападкам по многим основаниям,- главным же образом для того, чтобы добиться отмены королевских указов, которым одним только приписывалось возникновение лицензий; что же касается Франции, то там при выдаче лицензии играли явную роль развращенность придворных и фаворитизм.

«Система лицензий» в той особенной и распространенной форме, к которой обыкновенно прилагают это определение, была принята британским правительством в 1808 году, непосредственно после королевских указов и союза России с Наполеоном. Лицензии тогда были выпущены не в первый раз, да и не в первый раз тогда явилась в них необходимость{205}; но тогда началось то их распространение, при котором число их с двух тысяч шестисот шести в 1807 году возросло до пятнадцати тысяч в 1809-м и свыше восемнадцати тысяч в 1810 году. После последнего года число их начало быстро падать не вследствие перемены системы, но вследствие горького опыта, что лицензия, которая защищала судно от британского крейсера, не спасала его и груз по прибытии в порт, подвластный Наполеону, когда последний наконец отдался со всей своей неутомимой энергией попытке настоять на исполнении своих декретов. В течение тех лет, когда система лицензий процветала, суда, приобредшие их, направлялись главным образом в порты Балтийского моря, хотя пробирались также и в Голландию, Францию, Испанию и другие страны континента. Торговые сношения с британскими Ост- и Вест-Индиями предоставлялись только британским судам, как и во времена полного мира. Истинное происхождение позднейшей торговли при посредстве лицензии следует искать в том господстве и той вездесущности британского военного флота, которые сделали невозможным для судов под неприятельским флагом держаться в море. Для того чтобы пользоваться своими судами, владельцы передавали их в собственность судовладельцам нейтральных стран - обыкновенно фиктивным актом, который получил название «нейтрализации». Нейтрализованное судно оставалось собственностью купца неприятельской страны; но за условленную цену нейтральная фирма, которая обратила такие сделки в свою регулярную профессию, объявляла себя собственником судна и получала от властей нейтральной страны все необходимые бумаги и аттестаты, которыми могли быть обмануты британские крейсеры при осмотре судна. Как специальное предприятие, представляющее собой обман с начала до конца, система лицензий впервые возникла в течение Американской войны за независимость. Когда Голландия в 1780 году приняла участие в этой войне, ее большой торговый флот не обеспечивался теми средствами защиты, которыми она располагала, и она прибегла к этой системе. В то время фирма основалась в Эмбдене, на прусском берегу Эмса, который разделяет Пруссию от Голландии, и в течение двух лет, т. е. до окончания войны, общая вместимость иностранных судов, «нейтрализованных» ею под прусскими флагами, достигла ста тысяч тонн, число - огромное для тех дней. Во время наполеоновских войн Голландии пришлось опять идти «в кильватере» Франции, и нейтрализация, опиравшаяся на лживые присяги и подложные документы, опять возникла и достигла обширного процветания в прусской части Восточной Фрисландии - так как Пруссия заботливо! сохраняла свои нейтралитет с 1795 года до несчастной Йенской кампании 1806 года. В 1806 году под прусским флагом насчитывалось более трех тысяч судов, принадлежащих купцам Голландии, Франции и Испании; и без сомнения, нейтрализация практиковалась не в одной только Пруссии. «Знаменательно, - писал лорд Гоуик (Howick), британский министр иностранных дел, - что прибрежная торговля неприятеля ведется при посредстве судов не только действительно нейтральных, но также и неприятельских, так как многие купцы нейтральных держав бессовестно продают свое имя за небольшие проценты, не только для прикрытия товара, но в бесчисленных случаях и для того, чтобы замаскировать принадлежность судов нашим противникам». Когда факт этот сделался известным, то британские крейсеры при встрече с ценным судном, снабженным прусскими бумагами, находили основание захватывать его и отсылать в порт в качестве законного приза; но нейтрализирующей фирмой подготовлялся агент для защиты ее дела даже и в британских портах и адмиралтейских судах. Капитан и команда задержанного судна, заранее снабженные соответствующими инструкциями, приносили лживые присяги, подтверждая их фальшивыми документами, «оправданными» перед прусскими судьями. Благодаря такому ходу дел Франция получала возможность добывать морские припасы, несмотря на то что британцы блокировали ее порты. Обманы обрушились любопытным образом на голову самой Пруссии. Так, в позднейший период Йенской кампании нейтрализованные суда снабжали французские магазины в портах Балтийского моря, французские госпитали в Любеке и армию, которая осаждала Данциг. Захват судов, подлинность бумаг которых возбуждала подозрение, вызывал негодование против Великобритании, будто бы нарушившей нейтральные права, вел к большей строгости британских военно-морских мероприятий и таким образом прямо содействовал Берлинскому декрету и королевским указам{206}.

В таком положении была нейтральная торговля к концу .1805 года. После того как Наполеон оставил наконец всякую мысль о вторжении в Англию, победоносная Аустерлицкая кампания и Пресбургский мир, расширившие границы империи, расширили также и район тех муниципальных законоположений, которые исключили британские товары с французской территории, В начале 1806 года, втянув Пруссию во враждебные действия против Великобритании занятием Танновера, император добился также закрытия больших германских рек. Правда, мир был скоро восстановлен; но последовавшая вскоре затем Йенская кампания отдала Пруссию, связанную по рукам и ногам во власть Наполеона. Летом 1807 года Тильзитский мир соединил империи Востока и Запада в общем решении исключить из своих пределов британскую торговлю, и Пруссии ничего не оставалось, как только примкнуть к этому решению. Великобритания таким образом оказалась лицом к лицу не с муниципальными постановлениями одной только или двух стран, но с большим политическим союзом, поставившим себе целью ее уничтожение через уничтожение ее торговли, которая была ее жизнью. Притом союз этот не был лишь одним из тех недружелюбных актов, которые ведут к своей цели мирными средствами, подобно Американским Актам о несообщении: Британский кабинет хорошо знал, что мелкие государства были принуждены прямой военной силой действовать в согласии с коммерческой политикой Франции и России,- согласии, существенном для успехов союза.

Для Великобритании было необходимо встретить этот угрожающий ей союз такими мерами, которые уменьшили бы последствия проектированных для ее уязвления ударов до приемлемой степени,- до тех пор, пока не настанет неизбежная реакция. Она встретила готовую поддержку в колоссальной беспринципной системе нейтрализованных судов и при посредстве их и действительно нейтральных судов задумала сохранить свою торговлю с континентом. Для достижения этого без уклонения от общих оснований политики, провозглашенной королевскими указами, было необходимо снабдить каждое из нанятых нейтральных судов ясным и веским документом, который обеспечивал бы, при всех предусматриваемых случайностях, уважение со стороны британских крейсеров к классу судов, обыкновенно навлекавших на себя их подозрение. Было бы неловко, если бы корабль, зафрахтованный в интересах британской торговли, которой грозила опасность упадка, был остановлен британскими же крейсерами. Редакция лицензий была поэтому чрезвычайно обстоятельна и внушительна. Они охраняли от задержки судно, под каким бы флагом оно ни шло (за исключением лишь французского), и указывали, что «судну надлежит разрешить продолжать путь, независимо от того, следует ли оно в неприятельский или нейтральный порт, и независимо от того, что свидетельствуют относящиеся к самому судну и грузу документы, т. е. кому бы судно и груз ни принадлежали». Эти широкие условия были необходимы, потому что корабельные флаги, за исключением флагов Соединенных Штатов, принадлежали державам, которые, добровольно или по принуждению, примкнули к Континентальной системе; а документы, которым предстояло выдержать освидетельствование враждебных агентов в портах назначения судна, должны были подделываться, или - как говорили тогда смягченно - «ассимилироваться», для того чтобы обмануть ретивого таможенного офицера или дать равнодушному таможенному офицеру приличный' предлог для допущения товаров. Лицензия защищала судно против британского крейсера, который в противном случае задержал бы его на основании его бумаг, имевших целью обмануть портовых офицеров. «Система лицензий, - говорилось в одной петиции противников ее, - делает необходимым для судов запастись пачкой подложных, или, как их называли, ассимилированных документов». Сама бумага для последних, воск для печатей и другие принадлежности, а также подписи иностранных правителей, например Наполеона, президента и секретаря Соединенных Штатов, подделывались весьма искусно. Фирмы, занимавшиеся такими делами, заявляли о себе коммерческому обществу циркулярными письмами.

Таким образом, большие эскадры снабженных лицензиями судов под флагами Пруссии, Дании, Мекленбурга, Ольденбурга, Книпгаузена и других почти неизвестных германских княжеств, так же как и многие американские суда, направлялись ежегодно в Балтику с британскими и колониальными продуктами и возвращались оттуда с лесом, пенькой, салом и зерном Севера. Эти суда входили в Петербург и все другие порты Балтийского моря, разгружались, нагружались затем возвратным грузом и тогда собирались на общее rendevous. Когда число их достигало приблизительно пятисот, они отплывали в Великобританию под конвоем военных кораблей, защищавших их против приватиров, которыми кишели Зунд и Северное море. Оказавшись между требованиями с одной стороны Англии, а с другой - Франции, датские моряки, не мирившиеся с системой лицензий, потеряли средства к пропитанию и обратились к приватирству, в практике которого недалеко ушли от пиратства{207}; и французские приватиры также находили для себя выгодное поприще в хищническом крейсерстве.

Вероятно, такое отношение северных держав, так же как и желание примириться с Соединенными Штатами, вызвали королевский указ 1809 года, который - хотя и сохранял дух, а также выгоды ноябрьских указов 1807 года - все-таки формально отменял последние, за исключением статей их, определительно изложенных в новом эдикте. Конструктивная или бумажная блокада, которая по первым указам распространялась на каждый порт, куда английские товары не допускались, была теперь ограничена лишь берегами Голландии, Франции и только теми берегами Италии, которые входили в область непосредственного владычества Наполеона. Причинами этой новой меры выставлялись «различные события, имевшие место со времени первых указов и повлиявшие на отношения между Великобританией и владениями других держав». Пиренейский полуостров, население которого тогда открыто восстало против Наполеона, был, конечно, освобожден от блокады; и Южная Италия, вследствие ее близости к Мальте и Сицилии, из которых первая была владением, а вторая - союзницей Англии, могла быть снабжаема необходимыми припасами с упомянутых островов с большим удобством, чем нейтральными судами, приходящими издалека. Продление блокады Голландии было особенно благоприятно для британской торговли: при этой мере крупные предметы континентального потребления могли попасть в Голландию и Францию непосредственно только при помощи британской лицензии, т. е., другими словами, прямо из Англии; если же они ввозились из нейтральной страны в германские реки, ганзейские города или порты Балтики, как это разрешалось новым указом, то им еще предстояла перевозка оттуда во владения Наполеона сухим путем, а это поднимало их цены настолько, что они не могли конкурировать с товарами, «очищенными» британской лицензией. Таким образом, лишения, терпимые населением нейтральных стран, были облегчены без ослабления давления на Францию, и в то же время с отменой некоторых стеснительных и оскорбительных требований от нейтральных судов. Великобритания получила еще другую выгоду от такого открытия доступа к торговым операциям в Балтике всем нейтральным судам: большой спрос и высокие цены на предметы военно-морского снабжения побуждали их доставлять последние в британские порты и на британский рынок предпочтительно перед другими странами.

Рассматриваемый указ был издан как раз в то время, когда британский посланник в Вашингтоне только что уверил американское правительство, что королевские указы будут совершенно отменены 10-го числа следующего пеня месяца{208}. В то же время французские и австрийские войска приближались друг к другу на германской территории. 6 апреля эрцгерцог Карл выпустил воззвание к австрийской армии и 10-го числа перешел Инн, направляясь к Баварии. 12-го Наполеон оставил Париж, намереваясь сам стать во главе своих войск, которые уже вышли раньше его, но, будучи тогда рассеяны на различных позициях, крайне нуждались в его мощном руководстве. 17-го числа он был посреди них. В тот же самый день произошло первое столкновение австрийцев с корпусом Даву под стенами Ратисбона. Затем последовало пять дней деятельного маневрирования и суровых схваток, окончившихся Экмюльским сражением, после чего эрцгерцог, разбитый более его искусным противником, отступил в Богемию. 12 мая сдалась Вена, а 13-го Наполеон вошел в австрийскую столицу во второй раз в течение своей блестящей карьеры.

В продолжение той же самой богатой событиями недели и в самый день Экмюльского сражения сэр Артур Уэллеслу опять высадился в Лиссабоне, для того чтобы начать свое достопамятное четырехлетнее командование английскими войсками на полуострове. Наполеон предоставил Сульту преследовать сэра Джона Мура, и после амбаркации британской армии из Коруньи и сдачи этого города, 16 - 26 января 1809 года, приказал ему вторгнуться в Португалию. После ряда трудных операций Сульт достиг Опорто и взял его штурмом 29 марта, но не был в состоянии пробиться дальше к югу. Уэллеслу по прибытии сейчас же решился идти против него, вместо того чтобы атаковать французские силы в Испании, расположенные в долине реки Тахо. 12 мая, в тот самый день, как сдалась Вена, британские войска перешли Дуэро, и Сульт, вынужденный поспешно эвакуировать Опорто, отступил к северу и снова вступил в пределы Испании. Британский генерал возвратился затем со своей армией к Тахо, и 27 июня двинулся по течению этой реки в Испанию. 28 июля он дал противнику Талаверское сражение; но, хотя и выиграл его, недостаточно сильная поддержка со стороны испанских войск, ненадежные свойства их солдат и недостаток провизии принудили его возвратиться в конце августа в Португалию, где он и занял позицию близ границы.

Действия французских войск в Испании сделались нерешительными за недостатком единства в начальствовании армиями, который был следствием неспособности короля к военному делу и соперничеству, возникшему между маршалами. Между тем первые летние месяцы были проведены Наполеоном в отчаянной борьбе на берегах Дуная, ниже Вены. Хотя столица пала, австрийская армия все еще существовала - сдержанная, но не покоренная, - и теперь развернулась на северном берегу реки под предводительством военачальника, если и уступавшего великому императору, то во всяком случае увенчавшего себя выдающимися заслугами. Переход с южного на северный берег широкой реки пред лицом такого противника было делом нелегким даже для Наполеона. Первая попытка началась 20 мая; и в течение двух следующих дней французская армия медленно переправлялась через ненадежные мосты, какие только и могла перекинуть за отсутствием надлежащего материала. 21-го и 22-го числа между противниками происходила борьба, известная в истории под именем Эсслингского сражения. В последний день, когда около шестидесяти тысяч французских войск вступили в бой с австрийцами, большой мост, соединявший южный берег с островом Лобау на середине реки, подался перед разливом, который поднял воды Дуная почти на четырнадцать футов. Снабжение сражавшихся войск боевыми припасами прервалось, и поэтому сделалось невозможным удержать уже занятые позиции. В течение ночи 22-го числа корпуса на северной стороне были отозваны на остров, и в продолжение следующих шести недель Наполеон неутомимо работал над обеспечением материала для мостов в требовавшемся количестве. Наконец, когда все было приготовлено, армия опять переправилась через реку, и 6 июля состоялась знаменитая битва под Ваграмом. Окончившись поражением австрийцев, она привела к перемирию, заключенному 12-го числа того же месяца; окончательный же мирный договор был ратифицирован в Вене 15 октября. Австрия сдала весь остававшийся еще в ее руках берег Адриатики, помимо некоторых своих внутренних провинций, и опять согласилась на запрещение доступа британским товарам всех родов в пределы своих владений.

За месяц перед тем, 17 сентября 1809 года, был заключен мир между Россией и Швецией; последняя уступила Финляндию и обязалась закрыть свои порты для всех британских судов, «за исключением ввозивших соль и колониальные продукты, которые сделались необходимыми для шведского народа». 6 января Наполеон, менее сострадательный, чем царь, потребовал подписания конвенции, которая допускала только ввоз соли, безусловно исключив колониальные продукты, дозволенные по русскому договору; в вознаграждение за это он возвратил Швеции Померанию. Таким образом были формально закрыты для Великобритании все северные порты, через которые, однако, она, при посредстве патентной торговли, продолжала наводнять континент своими товарами, хотя уже и в значительно уменьшенном количестве.

Теперь Наполеону предстояло во что бы то ни стало добиться действительного осуществления тех мероприятий, под которыми он заставил подписаться побежденных противников для поддержания своей Континентальной системы. Это вызывало усиленную личную бдительность с его стороны и настойчивое повторение требований, на что он находил неоспоримое основание в энергичных выражениях своих договоров с приморскими державами. На континенте, за исключением Пиренейского полуострова, за Венским договором последовал разорительный мир, который продолжался почти три года. Император возвратился в Фонтенбло 26 октября и сейчас же приступил к мероприятиям, путем которых надеялся покорить Великобританию, но которые неуклонно вели его, шаг за шагом, к собственному окончательному падению. Французская армия была выведена из Южной Германии, но не сразу, а постепенно, оставаясь подолгу в различных завоеванных или союзных странах, для того чтобы облегчить казну императора от расходов на их содержание, согласно неизменной политике Наполеона. Эвакуация была закончена не ранее 1 июня 1810 года. Сто тысяч человек, по преимуществу новобранцы, были направлены в Испанию вместе с императорской гвардией - обыкновенно «предтечей» самого императора, но лучшие войска, закаленные корпуса Даву и Массены, были сохранены для Северной Германии и голландских границ, с тем чтобы заставить население подчиниться требованиям континентальной блокады. Сам Наполеон не пошел в Испанию, и утомительная война шла там вяло, хотя и не без проблесков большей или меньшей энергии, в зависимости от качеств различных военачальников. Последним недоставало единства цели и согласия в действиях, так как не сдерживаемая отсутствующим Наполеоном взаимная ревность мешала им выполнить трудную задачу, которая требовала от каждого из них полного напряжения сил. Вокруг Лиссабона Веллингтон построил линию укреплений Торрес-Ведраса и таким образом поставил ногу на позиции в глубине полуострова так прочно, что все французские армии не могли пошатнуть его, пока великобританский флот стоял у него за спиной, обеспечивая ему сообщения и отступление; но Наполеон об этом ничего не знал.

Прежде всего было" необходимо привести к концу Испанскую войну, и император был глубоко озабочен этим, но Континентальная система все еще стесняла его и не позволяла ему сосредоточиться на чем-либо другом. «Дюрок уверял меня,- пишет Бурьен,- что император неоднократно высказывал сожаление о том, что втянулся в Испанскую войну; но с тех пор, как он должен там сражаться с англичанами, никакое соображение не могло бы заставить его прекратить эту войну, тем более что все, что он тогда делал, должно было защищать честь Континентальной системы...» Наполеон сказал Дюроку однажды: «Я не стою более за то, чтобы Жозеф был королем Испании, да и сам он мало интересуется этим. Я посадил бы туда первого попавшегося, если бы он мог только закрыть порты Испании для англичан». Военное положение в Испании настоятельно требовало собственного присутствия Наполеона - без последнего война была нескончаема. «Испанская язва», как он сам метко назвал эту войну, высасывала и людей, и деньги; и центром затруднений был Лиссабон, в котором британская морская сила нашла наконец удобное место для того, чтобы «запустить оттуда свои когти в бок Наполеона и непрестанно терзать его рану». Но император не мог решиться ни прекратить борьбу, ни принять на себя лично руководство ею. Испанцы и португальцы, при господствовавшей на полуострове анархии, могли мало содействовать британской торговле в качестве потребителей; тогда как на севере Европы, от Голландии до С.-Петербурга, хотя и согласившемся номинально на требования Наполеона, блокада нарушалась везде благодаря пассивному отношению и даже 'потворству администрации. Таким образом здесь, по мнению Наполеона, была область, в которой следовало поражать Великобританию. Пиренейский полуостров требовал от нее расхода людей и истощения казны, пополнять которую она могла лишь «собиранием дани» в торговых сношениях с Северной и Центральной Европой. Император поэтому решился поддерживать всеми силами как Пиренейскую войну, так и северную континентальную блокаду,- разделить свои силы между этими двумя целями, вместо того чтобы сосредоточить их на которой-либо одной и отдать свое непосредственное внимание Северу. Таким образом, именно морская сила Великобритании, презирая везде его усилия, вынудила его ступить на поле, которое выбрала сама, «соблазнила» его - до тех пор подававшего великий пример сосредоточения сил - разбросаться и привела его на путь, который в конце концов не дал ему иного выбора, как между отступлением в сознании своей немощности или движением вперед к верной гибели.

Наполеон предпочел идти вперед. Со времени Йенской кампании он занял своими и польскими войсками крепости Глогау, Кюстриц, Штетин и Данциг. Оттуда он господствовал на Одере и Висле и оказывал постоянное давление на Пруссию с целью получения от нее военных вознаграждений, которые остались еще за ней, сдерживать всякое враждебное движение с ее стороны и заставить ее исполнить требования его политики. Даву, самый суровый и самый талантливый из всех французских маршалов, вступил в командование этими крепостями, так же как и Ганновером с ганзейскими городами, где также расположились квартирами императорские войска. У устьев Эмса корпус Даву вошел в связь с корпусом маршала Удино, который растянулся оттуда вдоль границ Голландии к Бельгии и Булони. Таким образом все морское побережье, от Булони до Балтики, было занято французскими войсками, которые во всяком споре или колебании противника мощно поддерживали требования Наполеона и обеспечивали Континентальную систему как действительными вмешательствами, так и постоянной угрозой, связанной с их присутствием. «Эти меры были необходимы, - говорит Тьер, - чтобы заставить ганзейские города отказаться от коммерческих сношений с Великобританией и принудить к этому Голландию, которая относилась к коммерческой блокаде не с большим вниманием, как если бы она управлялась английским или германским принцем. Даже когда правительства пытались соблюдать вырванные от них Наполеоном обязательства, общества мало считались с этим и вели контрабандную торговлю, помешать которой оказывались бессильными самые энергичные меры. Наполеон решился вести лично этот род войны».

Голландия была первой жертвой. Как выше было сказано, Людовик Бонапарт старался постоянно препятствовать Континентальной системе. Наполеон потребовал теперь строгого подчинения блокаде, и для этой-то цели охрана голландских берегов и устьев рек была поручена французским таможенным офицерам. Он требовал также, чтобы американские суда, вошедшие в голландские порты с разрешения короля", были конфискованы. Людовик, хотя и соглашался уступить первому требованию и закрыть доступ в свои владения американским и другим нейтральным судам на будущее время, не мог, однако, заставить себя отдать императору те, которые вошли в Голландию с его собственного разрешения. Однако, будучи вынужден явиться в Париж к своему брату в ноябре месяце 1809 года, он угрозами и убеждениями был доведен до подчинения всем требованиям. Именно во время этих свиданий Наполеон, дав волю одному из тех взрывов гнева, которые усиливались у него с годами, опять проговорился, в каких фатальных тисках держала его Англия, и выдал намерения, уже сложившиеся в его уме. «Это Англия, - закричал он, - заставляет меня непрерывно увеличивать владения. Если бы не она, я не присоединил бы к своей империи Неаполя, Испании и Португалии. Я был вынужден бороться и расширить береговую линию своих владений для того, чтобы увеличить свои средства. Если англичане будут продолжать действовать так же, как теперь, то они заставят меня присоединить Голландию к моим приморским владениям, затем ганзейские города, наконец Померанию и, может быть, даже Данциг». Затем он внушил Людовику, чтобы тот косвенными путями сообщил британскому кабинету опасность доведения его до этих крайностей, в надежде, что страх может заставить Англию принять поставленные им условия мира, чтобы предотвратить присоединение Голландии к его империи.

Согласно этому, голландский банкир Лабушер, имевший обширные сношения с выдающимися английскими фирмами, был послан в Лондон, хотя и без формальных верительных грамот, и сообщил то, что желал Наполеон, министрам; но последние выказали мало интереса к этому сообщению. Каково бы ни было номинальное состояние Голландии, ответили они, она в действительности является только французской провинцией; а что касается до расширения Континентальной системы, то они ждут его не менее, чем увеличения тирании с увеличением господства Наполеона. Людовик был затем отправлен назад в Голландию, согласившись еще на уступку Франции всех своих провинций к западу от Рейна и на занятие берегов остальных провинций армией, частью голландской, частью французской, но под общим начальством французского генерала. Снедаемый чувством оскорбления, он лелеял по временам бессильные мысли о сопротивлении, которые, однако, выражались лишь в нанесении мелких обид французскому поверенному в делах и различных препятствиях французской оккупационной армии и французским таможенным офицерам. Наконец в июне 1810 года находившемуся перед Гарлемом отряду французских войск не были отперты ворота; и около того же времени один служащий при французском посольстве подвергся нападению со стороны местной черни в Гаге. Наполеон сейчас же приказал Удино войти не только в Гарлем, но и в Амстердам с барабанным боем и развернутыми знаменами, тогда как французские войска на севере и юге Голландии перешли через границы для поддержки оккупационной армии. 1 июля Людовик подписал свое отречение, которое было обнародовано 3-го: к этому времени он тайно оставил королевство для неизвестного назначения. 9-го Голландия была присоединена к империи имперским декретом. Столь желанные для Наполеона 'американские суда с их грузами были секвестрованы, и огромные склады колониальных продуктов, образовавшиеся при слабой блокаде Людовика, должны были пополнить императорскую казну, так как были допущены во Францию под обязательством уплаты пошлины в размере пятидесяти процентов их стоимости. Но за это непосредственное благодеяние состоятельные голландцы должны были заплатить безусловным отказом от торговых сношений с Англией, содержанием расположившихся у них на квартирах иностранных войск, а также морской и сухопутной конскрипцией.

Владычество Наполеона распространилось теперь до Эмса; но все еще настойчивыми ухищрениями контрабандисты и нейтральные суда успевали ввозить в пределы владений императора тропические продукты и британские мануфактуры. Правда, вследствие трудности этого дела цены на упомянутые товары, сравнительно с теми, какие стояли в Англии, вырастали на пятьдесят и даже сто процентов, но тем не менее на них был спрос. Вследствие, с одной стороны, британской блокады французского берега и, с другой стороны, ревностной поддержки этой блокады декретами самого Наполеона, население Франции должно было платить за товары значительно дороже, чем население других континентальных держав. Таким образом цели Наполеона разбивались вдвойне - так как он, задавшись намерением сломить Великобританию закрытием ей Доступа в остальную Европу, в то же время рассчитывал сделать Францию, как краеугольный камень своего могущества, самой цветущей державой и обеспечить для нее континентальный рынок, который должна была потерять ее соперница. Все иностранные товары уменьшались в цене с удалением рынка от Парижа. До союза кофе и сахар стоили в столице Наполеона втрое и вчетверо больше, чем в Голландии. Представления его северным державам сделались теперь еще более настойчивыми и угрожающими. Вымогая от Пруссии последний грош в одной ноте, он в следующей ноте предлагал сделать учет в ее долге на стоимость тех «покрытых» английскими лицензиями грузов, какие она захватит. Он угрожал Швеции новым занятием Померании, если большие караваны судов с британскими лицензиями будут допускаться в Штральзунд. Действительно, четыре пятых из числа судов, снабженных лицензиями, заходили в северные и Балтийские порты; только небольшая часть направлялась в блокированные порты Франции и Голландии. Благодаря настоятельным требованиям и присутствию французских войск Наполеону удалось заставить их захватить большую часть каравана из шестисот судов, которые вошли в Балтику летом 1810 года, но, будучи задержаны противными ветрами, не успели войти в порты вовремя, для того чтобы избежать захвата. Северная торговля приняла огромные размеры в 1809 году, когда Наполеон сражался под Веной, и правительства северных держав не были под его надзором; но теперь он мог дать себя почувствовать - и в северных портах было захвачено британского имущества приблизительно на сорок миллионов долларов. Удар этот серьезно отразился на испытывавшей уже тяжелое напряжение коммерческой системе Великобритании, и результаты его сказались уменьшением числа выданных лицензий с восемнадцати тысяч в 1810 году до семи с половиной тысяч в 1811 году.

Император шел дальше. Решив, после долгого размышления, что повышение цен на колониальные товары на пятьдесят процентов против лондонских идет в карман контрабандистов, он решился дозволить ввоз этих товаров под условием уплаты пошлины в названном размере. Явно не желая показать, что приходится делать шаг назад, он распространил это позволение только на те продукты, которые вывозились не из британских колоний; но при этом подразумевалось и было официально сообщено таможенным властям, что осмотр товаров не должен быть очень строгим. В этой увертке, говорит Тьер, состояла вся комбинация{209}. Допустив таким образом законное обращение колониальных продуктов в империи и подчиненных ему странах, император «почувствовал свободу» совершить одну из таких огромных конфискаций, какие так существенно пополняли его шкатулку, оплачивавшую военные расходы. Все склады колониальных товаров, какие только существовали в его владениях, должны были подвергнуться аресту одновременно, и если о них не было предварительно, заявлено, то - поступить в пользу правительства; если же о них было заявлено, то оплатиться пошлиной в размере половины их стоимости, деньгами или натурой. «Таким образом надеялись захватить везде одновременно и обратить в доход казны Наполеона или его союзников половинную стоимость товаров в случае объявления их, и полную - в случае попытки скрыть их. Можно вообразить себе, какой ужас должны были испытывать многочисленные пайщики британской торговли». Эта мера была установлена декретом 5 августа 1810 года и принята всеми континентальными государствами, за исключением России. Последняя отказалась идти далее своих обязательств по Тильзитскому трактату и воспользовалась случаем выразить свое беспокойство по поводу постепенного распространения французских войск по побережьям северных морей, и даже так близко к ее границам, как в Данциге. Этот отказ России ясно обнаружил невозможность добровольного принесения с ее стороны огромных жертв, каких требовала Континентальная система; но никакими менее энергичными мерами нельзя было уязвить Великобританию, и Наполеон не мог отступить. Декрет был распространен на страны, лежащие за границами империи, на все склады колониальных товаров, расположенные в пределах четырех дней пути от французских границ, в Швейцарии, Германии, Пруссии и ганзейских городах. Большие суммы денег были собраны, и правительство делалось пайщиком в складах, когда уплаты пошлин производились натурой. Давление французских войск распространялось повсюду, и французские флотилии крейсировали вдоль берегов Северного моря как в пределах империи, так и вне их, в устьях и по течению больших рек, для того чтобы блокировать их более совершенно.

Декрет 5 августа проводился в жизнь вооруженной рукой. «Везде, где находятся мои войска, - писал Наполеон в Пруссию, - я не потерплю никакой английской контрабанды». На этом основании французские власти исполняли его повеления в прусском порту Штетине, который был оккупирован его войсками. «Все порты этого некогда могущественного королевства, - говорит одна современная статья о Пруссии, - наводнены французскими солдатами, которые забирают и сжигают каждый предмет, возбуждающий подозрение в том, что он прошел через британские руки. Пруссия, говорят, находится в печальном состоянии, почти дезорганизованном, и там нет места для промышленности». Подобный же образ действий был проявлен и в ганзейских городах без всякого иного оправдания. Вестфальскому королю приказано было отозвать свою армию из северной части королевства, чтобы французские солдаты могли пойти в нее с той же целью. В Швейцарии позволено было действовать местным властям, но под высшим надзором французского таможенного офицера. 18 августа император сделал распоряжение о военной оккупации территорий Любека, Лауенбурга, Гамбурга и всего западного берега Эльбы на протяжении пятидесяти миль от ее устья; оттуда линия, оккупации тянулась почти на такое же расстояние от моря к Бремену и затем к границам Голландии, захватив маленькие государства - Аренбергское и Ольденбургское. Эта военная оккупация была только предтечей присоединения названных стран к Франции несколько месяцев спустя, что привело к резкому проявлению неудовольствия со стороны царя. В оправдание этого шага - одного из ряда тех, которые повели к разладу Александра с Наполеоном и привели к Русской войне, - французский император ссылался на свою задачу поддержать континентальную блокаду, как единственное средство уничтожить Великобританию. «Генерал Моран (Morand), - как гласили указы, - получил повеление принять все необходимые меры для воспрепятствования контрабанде. С этой целью он расположит первую линию войск от Голштинии до Восточной Фризии, а вторую - в тылу первой».

6 октября итальянскому вице-королю было приказано занять своими войсками все итальянские кантоны Швейцарии и секвестровать сейчас же все колониальные и другие контрабандные товары. Этот указ сопровождался обычной формулой Наполеона: «Это должно дать несколько миллионов». Евгений должен был объяснить, что это было только шагом, подобным оккупации Северной Германии, что это не есть посягательство на нейтралитет Швейцарии,- и он должен был тщательно заботиться о том, чтобы рука Наполеона не была видна здесь. «Если будет ссора между вами и Швейцарией, то это никому не сделает вреда», - писал Наполеон вице-королю. 19 октября Пруссии было сообщено, что если она не поставит надежных препятствий к прохождению британских и колониальных товаров через ее провинции, то французская армия займет их. Французскому посланнику было приказано оставить Берлин, в случае если требование не будет исполнено.

Вместе с принятием описанных главных мер Наполеон вел обширную переписку с разными лицами, которая изобилует приказаниями, жалобами, увещаниями, упреками, требованиями, показывающими, как прикованы были его мысли к одной цели. Сдав командование португальской армией, предназначенной действовать против британцев, самому искусному своему маршалу - Массене, он сосредоточил всю энергию на блокаде. В то же самое время он изыскал действительнейшие меры к покровительству промышленности Франции на Европейском рынке. Ни один человек не придерживался более Наполеона того начала теории протекционизма, что правительство может управлять делами своего народа лучше, чем он сам. Итальянское королевство не должно было употреблять ни швейцарского, ни германского хлопка: этот материал должен был ввозиться туда только из Франции. Итальянский шелк в необработанном виде не должен был поступать никуда, кроме Франции, и там только в Лион. Вся экспортная торговля забрана была им в свои руки, благодаря системе лицензий, очевидно заимствованной из Великобритании и в то время сильно распространившейся. 26 июля был отдан приказ, чтобы ни один корабль не выпускался за границу из порта, лежащего в пределах владений императора, без лицензии, подписанной им самим. 15 сентября был издан другой декрет, позволяющий снабженным лицензиями судам отплывать из Гамбурга, Бремена и Любека во французские порты. Лицензия стоила двенадцать долларов на тонну и имела силу только для обратного путешествия, но зато получившее ее судно, по прибытии во Францию, освобождалось от всякого опроса относительно того, осматривали или нет его британские крейсеры, и могло даже выгружать свои товары в британский порт,- другими словами, на него уже не распространялись Берлинский и Миланский декреты. Оно не могло, однако, входить во Францию с британскими товарами. На возвратный путь оно должно было нагрузиться вином или другими продуктами французского происхождения, за исключением зерна и муки. Вместе с соперничавшими друг с другом системами лицензий возникли новые и интересные способы обхода закона. Будучи вынуждено брать французские товары, которые не были нужны Великобритании, так же как и те, которые были нужны там, судно из товаров первой категории брало только столь малоценные, что они почти без убытка могли быть выброшены за борт. В конце каждого рейса боты контрабандистов встречали снабженное лицензией судно, прежде входа его в порт, и принимали от него запрещенные товары. Суда обеих воюющих держав, под иностранным флагом и с поддельными документами, появлялись в портах друг у друга{210}. Британцы, естественно, желали дать большее распространение этой «нелегальной» торговле; но Наполеон не хотел допустить того, что, по его мнению, могло быть полезным его противнику, даже хотя бы это было в то же время благодетельно и для его собственного народа. Он думал, и верно, что затруднения в торговых сношениях наносили Великобритании больший ущерб, чем Франции; но он не понимал, однако, что вследствие своего огромного богатства и коммерческих способностей населения, великая морская держава могла выносить убытки дольше, чем Франция. Декрет 5 августа допустил ввоз во владения императора колониальных товаров, но исключил британские мануфактуры. 19 октября был издан другой эдикт, предписывавший, чтобы все такие мануфактурные товары, где бы они ни были найдены во владениях императора, или даже в тех странах, которые были заняты его войсками, сжигались публично. Это и исполнялось безжалостно. «Люди, жившие в эту эпоху во внутренних областях Франции, не могут составить никакого понятия о разорении, до которого довела эта дикая мера местности, издавна существовавшие торговлей. Какое зрелище представлял для обедневшего населения вид горящих предметов, распределение которых между нуждающимися облегчило бы столько страданий!.. Что за способ привлекать к себе покоренные народы раздражением их лишениями через уничтожение большого числа предметов первой необходимости?» «Собирание податей,- говорит Савари, министр полиции,- навело меня на весьма грустные размышления и заставило меня думать, что мы не на пути к спокойствию, и что если партия против нас еще не составилась открыто, то по крайней мере в душе все согласны в неприязненных к нам чувствам, и что достаточно одного какого-либо поражения для того, чтобы разорить нас... Чем больше мы портили отношения Европы с Англией, тем более население сближалось в единении против нас, и все те, кого болезненно задевали наши меры, клеймили нас ненавистными эпитетами». «Недовольство уже распространилось с одного конца Европы до другого; каждое правительство желало падения Наполеона, а народ жаждал, по крайней мере столь же страстно, положения вещей, менее стеснительного для промышленности и торговли. Несмотря на страх, внушавшийся именем Наполеона, открыто проклиналась эта ужасная Континентальная система, которая была источником всех бедствий; необходимо было или бороться или пасть под гнетом ее. Население Севера чувствовало настоятельную необходимость сломать то железное ярмо, которое делало таможню правительственным учреждением в Европе».

Россия отказалась согласиться на какой-либо новый шаг за пределы своих тильзитских обязательств; но нигде недовольство не было более глубоко, чем там, нигде не приходилось более бояться оппозиции. Наполеон, безусловно ставивший Великобританию все в более и более затруднительное положение обесценением ее мануфактур и скоплением не находивших сбыта сахара и кофе в ее торговых складах, в то же время разорял земледелие в России и истощал доходы ее знати. Несмотря на оживление торговых сношений деятельностью больших караванов снабженных лицензиями судов, тильзитские соглашения так теснили торговлю, что пенька, цена на которую в Лондоне в 1802 году была тридцать два фунта стерлингов за тонну, в 1809 году продавалась по сто восемнадцать фунтов стерлингов за тонну{211}; и другие продукты Севера вздорожали в той же пропорции. В то же самое время шестьдесят тысяч тонн кофе лежали в лондонских складах, не находя сбыта даже и по шести пенсов за фунт, тогда как цена на него на континенте была от четырех до пяти шиллингов, а в некоторых местах даже до семи шиллингов. Нельзя привести лучшего доказательства результатов совместных последствий системы Наполеона и британских указов; но весь вопрос сводился к выносливости: которая из воюющих держав могла выдержать такое напряжение дольше? В России положение дел быстро приближалось к апогею. Царь чувствовал, что почва колеблется под его ногами; и в то время как он возобновил свои заявления верности Тильзитскому и Эрфуртскому соглашениям, Наполеон перед его глазами обходил своими лицензиями требования, которые заставлял исполнять своего союзника все более и более неуклонно. Напрасны были объяснения, старавшиеся доказать, что эти лицензии имели целью только обеспечить успех ограничительной системы; что будто бы Франция лишь выгружает избыток своих продуктов в Англию, отказываясь принимать за них что-либо, кроме звонкой монеты, и что вследствие этого обмен все более и более истощает Великобританию. Царь знал это дело лучше; и частые и «убедительные» письма императора - скорее, по обыкновению, не допускавшие возражений, чем умолявшие, - письма о захвате всех нейтральных судов, которые будут входить в русские порты, не проникали в уши русского правителя. Александр боялся войны, но все внутренние и внешние обстоятельства вынуждали его на нее.

10 декабря 1810 года Наполеон послал в сенат указ, извещавший, что он присоединил к империи ганзейские города вместе с территорией на берегу Северного моря, лежащей между ними и Голландией, которая до тех пор лишь подвергалась военной оккупации. В том же самом указе он выражал свое намерение прорыть канал из Эльбы до Любека, через который империя была бы соединена прямым водным сообщением с Балтийским морем. Этим заявлением Наполеон, как свидетельством успеха ^поступательного движения Франции на восток, не рассчитывал возбудить тревогу царя; но мера эта сопровождалась нанесением личной обиды, особенно опасной для союза, который держался главным образом на личных отношениях между двумя самодержавными правителями. Великий герцог Ольденбурга - одной из стран, столь бесцеремонно присоединенных к Французской империи, - приходился дядей царю. Наполеон предлагал вознаградить его за материальную потерю территорией, взятой внутри Германии, но Александр не хотел ни принять такого удовлетворения, ни назвать какое-либо другое вознаграждение, которое было бы, по его мнению, подходящим. Он не угрожал войной, но отказался помириться с оскорблением и сохранил право отомстить за обиду.

Между тем как во Франции, так и в Великобритании напряженные и ненормальные условия торговли и коммерческие крахи - являвшиеся следствием внезапных подрывов кредита, широко распространившейся конфискации товаров и балтийских захватов,- давали все более и более серьезные результаты. Тройная линия французских войск, окаймлявшая берега континента и еще усилившаяся поясом британских крейсеров, оцеплявших берега от Эмса до Байоны и от Пиренеев до Орбителло, образовала барьер, прорвать который в требовавшейся для оживления торговли степени уже не могли ни коммерческая изобретательность, ни народная нужда. Резкие, хотя все еще мирные меры сопротивления, принятые Соединенными Штатами, серьезно увеличили затруднения Великобритании, и скорее помогали политике Наполеона, как ни мало согласна была она с истинными интересами Франции. В течение 1808 и 1809 годов продолжение эмбарго и подтверждение актов о воспрещении торговых сношений, закрывшие североамериканский рынок, совпали с открытием рынка южноамериканского; и вслед за этим начался большой наплыв в Южную Америку коммерческого британского люда, хотя страна эта ни по численности населения, ни по достатку и житейскому обиходу его отнюдь не была способна заменить потребителей, «отнятых» у Англии в Европе и Северной Америке. Отправлявшиеся туда товары не были продуманны ни по количеству ни по качеству с возможным спросом и потому не находили сбыта; сваливаемые на набережных южноамериканских портов под открытым небом они лежали там подолгу часто без всякого присмотра. Логика людей как будто расстроилась в эту трудную и мрачную эпоху, и страстное желание каждого спасти себя от разорения увеличивало общее смущение. Однако всякая деятельность, хотя бы бесцельная и опасная, менее невыносима, чем пассивное ожидание.

Вследствие этого 1809 и 1810 годы отличались большим движением в торговле, которая «имела вид» процветания, в значительной мере, однако, обманчивый. Огромные партии товаров были вывезены из Балтики и Италии в момент, когда железные кольца Наполеона суживались кругом них; большие грузы были отправлены также и на север, и в Южную Америку и в Вест-Индию. Только в Соединенных Штатах переживался переходный период серьезных мероприятий; так, в мае 1810 года истек срок действия Акта о воспрещении сношений. Однако правительство Штатов немедленно обнародовало, что если до 3 марта 1811 года Великобритания или Франция не отменят своих декретов, поскольку они касаются Соединенных Штатов, то Акт будет опять восстановлен против той державы, которая сохранит свои эдикты. Наполеон намеревался было умиротворить президента Мэдисона заявлением, что Берлинский и Миланский декреты, были отменены 1 ноября в желаемом им смысле; но Великобритания отказалась считать условия отмены удовлетворительными, так как они в самом деле и не были таковыми. Королевский указ 26 апреля 1809 года оставался в силе; и воспрещение сношений между Соединенными Штатами и Великобританией было опять возобновлено в феврале 1811 года и продолжалось до объявления войны в 1812 году.

К концу 1810 года результаты различных причин критического положения дел в Англии начали чувствоваться тяжело. Так как торговля с Южной Америкой приносила весьма скудные доходы, то судовладельцы были не в состоянии платить свои долги фабрикантам; затруднения же последних в свою очередь сказывались на их рабочих. Из Вест-Индии доходы получались тропическими продуктами, могущими иметь сбыт только на континенте, рынки которого были давно уже отчасти, а теперь совершенно закрыты для Англии. Скудная жатва в течение нескольких лет подряд вынудила ее ввезти большое количество зерна из Голландии и Франции. В 1809 году, когда обильный урожай на континенте, совпадая с весьма плохим в Англии, побудил Наполеона обратиться к его системе лицензий и разрешить вывоз, последний в течение трех лет высосал от неприятеля 10 000 000 фунтов стерлингов звонкой монетой. Фрахты снабженным лицензиями судов, большей частью нейтральных или враждебных, оплачивались также звонкой монетой, которая таким образом уходила из королевства. Много золота требовалось также на содержание флотов в отдаленных странах и на ведение войны в Испании, и этот расход теперь занял место прежних субсидий, платившихся союзникам из британского казначейства. Таким образом Англия обеднела звонкой монетой. В ноябре 1810 года было двести семьдесят три банкротства против ста тридцати в том же месяце год назад. Половина всех купцов королевства оказалась несостоятельными должниками. «Общая несостоятельность удивительно повлияла на мануфактуры, и между фабрикантом и купцом недостаток доверия господствует». Месяц спустя «число банкротств продолжает увеличиваться, и доверие между хозяевами и рабочими почти исчезает. Серебро и золото можно видеть не часто. Торговля мануфактурных городов в застое, и торговые дома лопаются не по дням, а по часам. В больших морских портах королевские склады наполнены всеми родами колониальных продуктов, которые не находят сбыта. Уныние увеличивается печальными вестями с континента, которые сообщают, что все морские порты и места торговых складов во внутренних провинциях наводнены французскими солдатами, захватывающими и сжигающими каждую вещицу, относительно которой могло явиться подозрение, что она прошла чрез британские руки». По мере того, как тени сгущались, делался все громче и громче ропот против некогда популярных{212} королевских указов, которым теперь приписывалось все зло. Пресса переменила теперь тон, говоря о них, и агитация за их отмену постепенно разгоралась в кружке вождей оппозиции, которые не переставали восставать против системы, построенной министерством.

Но если на Великобританию надвигалось бедствие, то и во Франции дела шли не только не лучше, а еще хуже. Совершенно верно, как сказал император, что народ мог бы жить без сахара и кофе и что нужда в свое время заставила бы его найти способы производить многое из тех предметов, ввоз которых в страну воспрещен. Но такие искусственные приложения для его трудолюбия и изобретательности, если бы даже сами по себе и были успешны, не могли бы возместить потерь, сопряженных с утратой естественных путей промышленной деятельности. Не могли они и дать средства для сколько-нибудь продолжительной борьбы с державой, которая, хотя и была выбита на момент из колеи еще не испытывавшимися ей до тех пор условиями, все-таки сохранила способность постоянно возобновлять свои силы соприкосновением, через море, с новыми источниками. Залогом тому, что Великобритания сделает это, были ее традиции и свойства ее населения и доверие, каким пользовалось ее правительство при всех обстоятельствах. В начале 1811 года во Франции случился серьезный коммерческий кризис, причинивший большое беспокойство Наполеону. Он страстно желал обеспечить за Францией, краеугольным камнем его империи, благосостояние и довольство при всех огромных требованиях на людей и тяжелых лишениях, какие сопряжены были с конскрипцией. Но трудно было достигнуть этого, когда все морские выходы для мануфактурных и земледельческих произведений страны были заперты, когда она располагала одним только континентальным рынком, да и то обедневшим от повсеместного застоя торговли, а также и от обеднения самого населения, обремененного налогами для содержания армии. Британская блокада французских, голландских и итальянских берегов совершенно прекратила, если не считать ограниченной торговли при посредстве лицензий, перевозку водой сырья, необходимого для мануфактур, и остановила также вывоз предметов роскоши французского производства. «Состояние Франции, как оно представлялось мне по личным наблюдениям в 1807 году, - писал один американский путешественник, - значительно отличалось от всего того, что я видел в Великобритании». «Последствия упадка внешней торговли сказывались везде: в торговых городах, наполовину пустых, пришедших в бездеятельность и уныние, поистине печальное; во внутренних городах, в которых население особенно обеднело, и где я не видел не только никакого признака улучшения в ближайшем будущем, но, напротив, много готовых разрушиться зданий; на больших дорогах, где весьма редкая встреча экипажей и путников слишком ярко свидетельствовала об упадке потребления внутри страны и о жалком состоянии торговли там; и на всем обиходе населения, особенно на юге, обедневшего до чрезвычайности вследствие огромных налогов и недостатка сбыта при общем перепроизводстве. В 1807 году число нищих во внутренних городах было почти невероятно... Поля обрабатывались главным образом женщинами»{213}.

Гений Наполеона, как ни велик был он, не мог создать спрос, когда не было средств удовлетворить его, и изящные произведения французского вкуса и искусства испытывали такую же печальную участь, как кофе и сахар, так как они были еще менее необходимы, чем последние. Производство, поощренное насильственным протекционизмом, сделалось на время избыточным и затем прекратилось; даже исключение с рынков британских мануфактур и частое сжигание их в контрабандных складах не могли обеспечить сбыта товарам, сырые материалы для которых сделались так дороги вследствие морской блокады и трудностей долгой сухопутной перевозки. Левантский хлопок проходил долгий путь во вьюках на лошадях и мулах из Турции через Иллирию в Триест, и уже только оттуда прямо во Францию{214}; но даже и тогда, будучи обращен в изделия, встречал конкуренцию со стороны британского хлопка, который выгружался в Салониках, перевозился вьюками на лошадях и мулах через Сербию и Венгрию в Вену и оттуда распределялся по Германии. Таким же образом ввозились и британские колониальные произведения. Несмотря на все усилия Наполеона, контрабанда продолжала конкурировать с возможно дешевыми ценами добросовестных торговцев, и лицензии самого же Наполеона служили для обхода его собственных декретов{215}. Многие фирмы в Голландии совсем прекратили дела; заводы и фабрики Лиона заколотили свои ворота, и несколько парижских домов были разорены, хотя, подобно британским складам, их магазины были завалены товарами, на которые они не могли найти покупателей. Банки не могли вернуть выданных займов; внутренняя торговля пришла в упадок, и наступило общее бедствие.

Вместе с этим во Франции, как и в Великобритании, население сильно страдало от неурожаев. Во Франции это еще отягощалось прекращением ее прибрежной торговли, преследовавшейся британскими крейсерами, и неудовлетворительным состоянием внутренних дорог, которые - за исключением лишь служивших для военных целей Наполеона - были запущены от стесненного положения финансов. Правительство приходило на помощь различными мерами, по необходимости частными и паллиативными, рассчитанными скорее на то, чтобы поладить с непосредственным затруднением, чем дать радикальное лекарство для излечения текущей болезни. А между тем было необходимо именно серьезное врачевание, потому что возраставшее объединение континента должно было продолжать отзываться и на Франции, которая только там находила себе покупателей. В Голландии почти все прежние источники богатства один за другим иссякли; и даже ростовщичество, которое держалось дольше других, становилось делом убыточным вследствие широко распространившегося разорения в Европе{216}. .В России рубль упал до одной трети той цены, в какой стоял перед упрочением Континентальной системы, хотя царь отказался подчинить народ свой и свою торговлю декретам 5 августа и 19 октября, исполнять которые Наполеон обязал другие государства. При возраставшей бедности в Европе должна была беднеть и Французская империя, и соответственно уменьшению ее богатства должно было явиться и уменьшение дохода. Уже и теперь последний был недостаточен для удовлетворения нужд государства, несмотря на все чрезвычайные источники, к которым обратились в течение прошлого года и которых нельзя было ожидать вновь. Не было надежды на то, что большое число американских судов опять дадут случай императору конфисковать их. Огромные захваты колониальных произведений, сделанные внезапно в предшествовавшем августе, не могли повториться в сколько-нибудь подобной степени. Пошлина в пятьдесят процентов, наложенная на кофе и сахар, которые были заявлены владельцами, в государствах, охваченных поисками Наполеона, пала сначала на запасы, сделанные в годы слабой блокады, и дала большие суммы; но теперь она служила только побуждением к контрабанде. Большая изобретательность была обнаружена в измышлении чрезвычайных средств для вымогательства денег от покоренных народов, но каждый год такие источники уменьшались все более и более. Подобно рабству, подобно дурному сельскому хозяйству, администрация Наполеона, и особенно его армия, требовали постоянно новой почвы{217} и делали мало для возобновления или развития сил, которые они напрягали; строились благодетельные планы, издавались многочисленные указы, но и те и другие получали редкое осуществление, за исключением случаев, когда содействовали военной силе страны.

Оставалось два источника. Один из них - экономия; и переписка Наполеона в эту эпоху изобилует увещаниями, обращенными к его помощникам, которых, просьбы о деньгах он отказывается удовлетворять и которым рекомендует выжать возможно больше с присоединенных владений и просить возможно меньше от него{218}. Император держал в резерве, подлежавшем лишь его личным распоряжениям, особую богатую кассу, специально для военных потребностей, начало которой положили военные контрибуции, и в которую «вливались» вещественные результаты чрезвычайных деяний, только что упомянутых. Пять войн вложили в эту кассу 805 000 000 франков; но в 1810 году в ней оставалось только 354 000 000, и Наполеон не желал опустошать ее больше, иначе как только при возникновении крайней необходимости. Он надеялся сберечь ее, если только не увеличить конфискацией имущества испанской знати, - которая сопротивлялась совершенной им перемене династии, - а также и захватом «ложных нейтральных судов». Очевидно, однако, что такие источники случайны, ненадежны и не могут сравниваться с источниками коммерческого государства. В противоположность Великобритании, финансовые средства Наполеона напоминали средства средневекового принца или восточного владыки; и нельзя было надеяться, чтобы весьма искусственное - или, скорее, прямо неестественное - здание могущества, которое он построил, оказалось прочнее и выносливее высоко организованного, по существу нового и - что важнее всего - правильно развивавшегося общества, которое было противопоставлено ему. Зрелое государство, с установившимися традициями, может вынести дурные последствия плохой политической системы, невыгодной для него. Но когда система нова и держится на одном человеке, то она «тщетно взывает о доверии», какое внушает прочно связанный, хотя и раскинувшийся политический организм, установившийся характер которого гарантирует будущее.

Справедливость этой мысли ясно обнаружилась в способности враждебных держав пользоваться другим источником - займом как средством пополнения недостаточных доходов. Наполеон упорно отказывался прибегать к нему, ссылаясь на то, что это было бы несправедливым налогом на будущие поколения и могло бы привести только к одному результату - банкротству. Он доказывал, что Великобритания не могла вечно рассчитывать на займы при ее настоящем состоянии. Более верную причину его воздержанности в рассматриваемом отношении следовало искать в состоянии его кредита. Общественный долг Франции в его правление был мал и так как не увеличивался, то облигации стояли в хорошей цене на биржевом рынке{219}. Военный гений Наполеона, широкий успех его оружия, военные контрибуции, несправедливая система расположения войск его в чужих странах - не только в военное, но и в мирное время - с возложением на последние их содержания,- все это, при часто возобновлявшихся войнах и беззастенчивых вымогательствах с побежденных, позволяло ему покрывать свои расходы, собирать вышеупомянутый большой резервный фонд и в то же время распределить во Франции некоторую сумму звонкой монеты, которая сильно облегчала денежное обращение. Но его успех не импонировал никому. Каждый понимал, что такие средства были по существу преходящими; что возобновление их требовало новых войн, все более и более широких завоеваний и результатов, всегда зависящих от военного престижа, который мог быть разбитым одной проигранной битвой. По сравнению с подобной необеспеченностью, долг Великобритании, хотя быстро растущий, являл залог серьезной жизненности государства, правительство которого внушало обществу незыблемую уверенность, что проценты будут выплачиваться правильно. За великую морскую державу ручалась история и престиж морской силы, которая - как было хорошо известно - выдерживала много тяжелых неудач и все-таки в конце концов оставалась победоносной. Далеко и широко, через многие моря и во многих землях распространились корни ее могущества, и никогда не подвергалась она более славному, более трудному испытанию, чем в борьбе с великим императором... Великая морская держава имела кредит; Наполеон не имел его.

Савари, один из самых преданных последователей императора, приводит с убеждением следующие слова, сказанные ему одним парижским банкиром в начале 1811 года: «Унизительный факт, дающий ключ и к объяснению многих других, это - состояние кредита во Франции и в Англии. Долги Англии превышают сумму 3 500 000000 долларов, наш же долг достигает только 250 000 000; и тем не менее Англия могла бы занять в случае надобности сумму, более значительную, чем мы, и - что всего важнее - под бесконечно более выгодный процент. Откуда эта разница? Почему во Франции кредит государства ниже, чем кредит купцов и банкиров, тогда как в Англии всегда имеет место обратное условие? Несколько слов достаточны для объяснения этого. Для восстановления кредита кого-либо в Англии вы должны иметь дело только с правительством; тогда как если кому-либо надо потерять кредит во Франции, то ему достаточно лишь не держаться в стороне от правительственных операций. Вся Англия, так сказать, представляет один коммерческий дом, в котором директорами являются министры, а законы - контрактом, причем последний даже сама власть не может нарушить. Здесь же Государственный Совет присвоил себе функции судебных учреждений, и я мог бы почти сказать, что здесь ничего полезного не делается, потому что ничто не гарантируется надежно». Компетентный американский очевидец, цитированный выше, который прожил два года во Франции, писал в 1809 году: «Французские правители, какова бы ни была их власть, не способны добыть средства у себя дома иначе как жертвами, равносильными риску, который сопряжен с заключением контрактов с ними. Кредит же их за границей характеризуется фактом, хорошо известным нам всем, что ни один интеллигентный купец в этой стране не может быть соблазнен никаким соображением дать им в долг или принять чек на их казначейство от наилучше аккредитованного их агента».

Рядом с характеристикой состояния общественного кредита, этого пробного камня благосостояния в двух сравниваемых государствах, тот же самый автор следующим образом обрисовывает положение их населения: «Во Франции царят отсутствие общественного духа и влияния общественного мнения, безлюдье и разорение больших городов, суровое господство военной политики, беспрестанно охлаждавшей удовольствие, естественно вызывавшееся во мне зрелищем обилия благ природы. Бремя налогов было увеличено гнетущей строгостью их собирания. Условия жизни крестьянства, по отношению к питанию, одежде и жилищам, не выдерживают никакого сравнения с условиями существования того же класса населения в Англии... Что касается последней, то каковы бы ни были представления тех, которые, вследствие малого знакомства с фактами, высказывают сожаление о ее положении,- я утверждаю, что поистине никогда не существовало нигде такого прекрасного и совершенного образца общественного и частного благосостояния... Я плачу эту справедливую дань восхищения с тем большим удовольствием, что она является для меня средством загладить ошибки и предубеждения, под влиянием которых я находился, прежде чем на мою долю не выпало счастье личного опыта. Почти двухлетнее пребывание в этой стране - в течение которого я посетил и изучил почти все ее части, без какой-либо иной цели, кроме получения верных о ней сведений, и, могу добавить, с предварительной подготовкой, вполне приноровленной к выполнению моей задачи,- убедило меня, что до сих пор я грубо обманывался».

Писавший приведенные строки видел Англию раньше, чем для нее наступило самое тяжкое испытание. С 1807 года, и особенно после 1809 года, положение обеих держав сделалось значительно хуже. Коммерческие затруднения Великобритании вследствие перемещения торговых центров и потери рынков - причиненные отчасти Континентальной системой, а отчасти американским актом о воспрещении сношений и усугубленные безумными спекуляциями, которые производились в 1808 году, - закончились в 1811 всеобщим крахом: торговля падает, мануфактуры закрываются, рабочие остаются без работы и голодают. Во Франции коммерческий кризис того же года, распространившийся по континенту, скоро превратился в хаос; фирмы рушились одна за другой и увлекали вниз друг друга в своем падении. Вскоре большое число рабочих во всех провинциях, подобно их английским собратьям, оказались оставшимися без работы. Совещание за совещанием созывалось Наполеоном, чтобы определить, как правительственным вмешательством помочь злу, за которое правительство было в настоящую минуту ответственно. Но, несмотря, казалось бы, на одинаковые условия, несчастные в обеих странах, в действительности была разница между нацией, затворившейся и ушедшей в себя, и нацией, державшей открытыми свои сообщения со всем светом. В 1811 году Великобритания уже начала сопротивляться своими естественными 'способами: силы ее народа под лежащим на них бременем уподобились сильной пружине, упругость которой сохраняется, когда она сдавлена. Торговля Южной Америки ожила; торговые склады Карибского побережья ее поглотили запасы Вест-Индских островов, а последние начали в свою очередь обращаться за товарами в метрополию. Россия стала явно уступчивее; на Пиренейском полуострове Массена, движение которого вперед было остановлено у границ Торрес-Ведраса, был вынужден в марте отступить в Испанию, и британская торговля получила новые пути через освобожденную Португалию. Процветание Франции не могло быть восстановлено, пока море не было ей открыто при посредстве собственных или нейтральных кораблей. Но последние не могли беспрепятственно заходить в ее порты, пока ее соперница не отреклась от все еще действовавших королевских указов о блокаде всего французского и голландского берегов, а этого она не сделала бы, пока император не отменил декретов, на которых покоилась его Континентальная система. И в то время, когда Великобритания выдавала ужасные векселя на будущее по своему все возраставшему долгу, Франция расточала капитал, который никакая государственная власть не могла возместить своими' преждевременными рекрутскими наборами, вызвавшими бунт гораздо более грозный, нежели возмущение английских рабочих. Шестьдесят тысяч «непокорных» рекрутов разбежалось по департаментам, по лесам Западной, Центральной и Южной Франции, отказываясь присоединиться к своим полкам .и выказывая пренебрежение к властям. Их преследовали при помощи летучих отрядов старых солдат; эти последние, зачастую с давних пор сделавшиеся иностранцами для своих соотечественников, позволяли себе такие же вольности с их имуществом, какие практиковались ими в чужих странах. В январе 1811 года был произведен полный набор за тот год, а в половине лета - за 1812-й; но никакими способами невозможно было сделать мужами мальчиков, посланных раньше наступления возмужалости умирать не столько от рук неприятеля, сколько от лишений в мрачных горах и знойных равнинах Испании.

Величественная борьба, исход которой зависел от сравнительной выносливости противников, «между высочайшим личным гением с одной стороны и великой нацией с ее материальными средствами и установлениями с другой, - нацией, отстаивавшей свое грандиозное могущество, казалось, приближалась к концу. Бой между морем и сушей был готов закончиться одной из самых поразительных и гигантских катастроф, отмеченных историей. Но неизбежный исход был уже ясен, прежде чем Наполеон выступил в Россию, хотя слабое зрение утомленных глаз Англии, надорванных долгим бодрствованием, не видело того, что с ужасом почувствовала мнительность французов, взволнованных страданиями Франции. Сила Франции исчезла; ее население не могло вынести никакой прибавки бремени, пока море, на котором Великобритания все еще хозяйничала, не встречая сопротивления, не было ему открыто. Население континента сделалось резко враждебно из-за лишений, причиненных блокадой, и императорская власть могла поддерживаться только армией, которая пополнялась набором подростков - займами в счет будущего». Ее капитал, ее резервы были сильно истощены{220}. Вопрос о физической выносливости был решен; единственным пунктом, действительно остававшимся под сомнением, была возможность сопротивления морального. Будет ли Великобритания и ее правительство иметь достаточно характера продолжать такое сопротивление, пока император не истощит своих сил?» Агитация за отмену королевских указов, с которыми отождествлялось министерство, становилась уже зловещей. Вожди оппозиции противились войне на Полуострове, и Нэпир ясно обрисовал сомнения и колебания министерства относительно ведения столь великого предприятия, которое принуждало Наполеона к такой трате энергии, к такому роковому разделению его сил. Время не позволило делать опыты над крайними пределами стойкости Великобритании; самые черные дни давно уже прошли; тучи стали расходиться - и засиял рассвет.

Через три недели после присоединения Наполеоном ганзейских городов и герцогства Ольденбургского, в последний день 1810 года, император Александр издал «Положение о нейтральной торговле на 1811 год», которое во всех своих подробностях имело вид акта возмездия, и во всяком случае проводил резкую грань между коммерческой политикой России и Континентальной системой в том виде, как она была внушена Наполеоном. Декрет определенно разрешал ввоз колониальных произведений, под нейтральным флагом; а многие предметы французского изделия оказывались запрещенными, так как не были включены в список товаров, которые могли быть ввозимы под условием уплаты пошлины. Тщетно император Александр утверждал, что его целью было развитие, при помощи покровительственных мер, русского производства запрещенных предметов. Наполеон отвергал такое объяснение. «Последний указ, - писал он в собственноручном письме к Александру I, - по своей сущности, но еще более по форме, направлен именно против Франции». Но если исключение французских произведений было самой демонстративной чертой эдикта, то допущение нейтральных кораблей с колониальными произведениями - самой важной. Именно по отношению к этому пункту император был всего требовательнее; здесь была пробоина, от которой, по его мнению, тонул корабль. «Шестьсот английских торговых кораблей, - писал он в упомянутом письме 23 октября 1810 года, - скитавшихся в Балтийском море, не были допущены в прусские и мекленбургские порты и тогда направились к портам Вашего величества. Если вы их впустите, Война продлится... Вашему величеству известно, что если вы их конфискуете, между нами будет мир. Каковы бы ни были их бумаги, под какими бы названиями они ни скрывались - французскими, немецкими, испанскими, датскими, русскими, - Ваше величество можете быть уверены, что они английские».

Позже, 4 ноября, Наполеон писал про эти корабли в обычном официальном порядке: «Они не нейтральные. Какие бы документы ни были представлены, они подложные. Ни один корабль не приходит в Россию с так называемыми американскими бумагами, кроме идущего из Англии{221}. Война или мир в руках России. Пусть она конфискует все корабли, снаряженные Англией, и присоединится к Франции с требованием от Швеции захвата неизмеримого множества товаров, которые англичане выгрузили в Гетеборге под различными флагами. Если Россия желает мира с Англией, у нее есть для этого средства. Но Россия упорно действовала против правил, чему достаточно представить только одно доказательство: именно, что колониальные товары, появившиеся на последней Лейпцигской ярмарке, были доставлены туда на семистах возах, пришедших из России. Что в настоящее время вся торговля этими товарами производится через Россию. Наконец, тысяча двести кораблей, которые англичане конвоировали на двенадцати военных судах и которые скрывались под шведскими, португальскими, испанскими и американскими флагами, свезли часть своих грузов на берег в России». На эти жалобы Александр отвечал, что он оставался и останется верен своим обязательствам и не допускает британских кораблей; но что он не мог и не желал идти далее этого и изгонять нейтральные суда. Указ 31 декабря изъял дело из дипломатического обсуждения и, последовав тотчас же за присоединением Ольденбурга, имел вид вызова... За вызов он и был принят Наполеоном. «Это имеет вид перемены системы, - писал он в цитированном выше собственноручном письме 28 февраля. - Вся Европа так смотрит на это; и наш союз, по мнению Англии и Европы, уже более не существует... Если Ваше величество оставляете союз и сжигаете Тильзитские соглашения, то должно быть очевидно, что война неизбежно последует несколькими месяцами раньше или позже. Последствием этого должно быть для обеих сторон истощение средств наших империй одними приготовлениями... Если Ваше величество не имеете в виду примирения с Англией, вы увидите необходимость, ради вас и ради меня, рассеять эти тучи». С этого времени оба государя стали готовиться к войне.

Течение дел на Севере в это время и в продолжение следующего рокового года находилось под могущественным влиянием присутствия сильного британского флота в Балтийском море и крайней осторожности его адмирала. Наполеон посредством формальной декларации о войне, изданной 17 ноября 1810 года, принудил Швецию не допускать британских кораблей в ее порты. Британский посланник должен был оставить Стокгольм, и после его отъезда управление как политическими, так и военными местными делами шло под руководством сэра Джемса Сомареца. Этот знаменитейший и замечательнейший офицер вполне оценил, в продолжение своих трех кампаний в Балтийском море, чувства шведского правительства и народа; и главным образом благодаря его представлениям своему правительству и его постоянно умиротворяющему поведению, формальная война никогда не перешла в действительную. Он сопротивлялся с достоинством и твердостью всякой попытке со стороны шведских властей привести в исполнение указы Наполеона о конфискации; но он не позволил себе из-за такой неустойчивой уступчивости с их стороны прибегнуть к каким-либо репрессалиям. Добрые чувства обеих наций сосредоточились на его привлекательной личности и облегчили необходимое, но затруднительное примирение между Швецией и Россией. Вся торговля по лицензиям находилась под покровительством его флота, в обязанности которого входили также преследование каперства, полицейский надзор за неприятельскими берегами и пресечение сношений между Данией и Норвегией{222}. Его присутствие, разумеется, обеспечивало независимость Швеции перед Францией и Россией, за исключением зимних месяцев, когда он был вынужден покидать Балтийское море. Многочисленность и качества его судов доставили шведскому правительству достаточное оправдание за неприменение крайних мер, требуемых Наполеоном. В продолжение лета 1811 года флагманский корабль был центром для тайных переговоров, происходивших между обоими государствами, в которых Россия, окончательно отказавшись от наполеоновских условий, вскоре также приняла участие. К концу сезона соглашение, в действительности устроенное адмиралом, было формально заключено британским уполномоченным. Было решено сохранять внешний вид отношений воюющих, причем было условлено, что Швеция присоединится к союзу Великобритании и России. Императору Александру, таким образом, нечего было опасаться, что в приближающейся борьбе с великим завоевателем он увидит враждебную Швецию у себя на фланге и в тылу{223}. Приготовления Наполеона к великому походу в Россию заняли весь 1811 год. У него было намерение вести энергичную войну на Испанском полуострове, собирая тем временем необходимые громадные войска всякого рода на севере Германии. Но неудовлетворительные качества многих солдат, взятых с Эльбы, между которыми десять на тысячу были беглые рекруты и иностранцы, принудили его вывести из Испании во второй половине 1811 года около сорока тысяч старых солдат, которые должны были быть заменены новобранцами более низкого достоинства и, сверх того, явившимися не сразу. Военное счастье на полуострове в продолжение этого года изменялось в различных частях театра войны. На восточном берегу генерал Сюше принудил Тортозу к сдаче 1 января. Затем, подвигаясь к югу, он взял Таррагону осадой и штурмом 28 июня - подвиг, который доставил ему звание маршала Франции. Идя все вперед согласно общему плану Наполеона и данным ему инструкциям в конце года он увидел перед собой Валенсию, которая сдалась 9 января 1812 года. Но чтобы достигнуть этих последних успехов в то время, когда так много закаленных солдат было уведено с полуострова, было необходимо поддержать Сюше дивизиями, взятыми из центра и с запада, оставить надежду организовать другой великий поход на Лиссабон, а также перевести корпус Мармона из долины Тахо на более северные позиции около Саламанки и Вальядолида. В это время Веллингтон занял линию на границах Португалии, к северу от Тахо, опираясь на Альменду и развернув свою армию фронтом к Сьюудад-Родриго. Последний вместе с Бадахосом в Гвадиане составляли две опоры той крепкой стены, которой император предполагал задержать всякое наступательное движение неприятеля в Испанию.

Весь год был проведен британским генералом в терпеливой борьбе с бесчисленными политическими и военными затруднениями его положения. Массена действительно был вынужден в апреле покинуть Португалию, но с того времени все попытки Веллингтона разбивались о выставленные против него превосходящие численностью войска и сильные позиции их. Его награда была теперь очень близка. 8 января 1812 года он внезапно появился перед Сьюдад-Родриго, воспользовавшись для движения вперед озабоченностью Мармона, который был поглощен преобразованиями и распоряжениями, сделавшимися необходимыми вследствие отозвания такого большого числа полков на войну в Россию, а равно обманут кажущейся бездеятельностью британского отряда. Осада была ведена с энергией, пренебрегавшей обычными правилами войны, и 19 января крепость была взята штурмом. Так быстро, как только позволили природа страны, время года и прочие затруднения, Веллингтон двинулся к югу, намереваясь атаковать Бадахос. 16 марта эта крепость была обложена и, несмотря на в высшей степени искусную защиту необычайных дарований начальником, была вырвана из рук Сульта благодаря той же смелости и пренебрежению к обычным приемам, которые отняли такое же укрепление у Мармона. Бадахос был взят штурмом в ночь на 6 апреля; и затем испанская граница была открыта пред британцами для немедленного перехода, как только их численность или ошибки неприятеля доставят случай для такой попытки.

Так начался роковой 1812 год. Тучи, отчасти рассеявшиеся на небе Великобритании, собрались грозными массами на горизонте Наполеона. Печальная картина внутреннего состояния империи в это время рисуется его защитником - Тьером. Чрезмерно сухая погода обусловила во всей Европе очень плохой урожай, и нужда вызвала хлебные бунты в Англии, а также во Франции и прочих странах. Но такие проявления народной ярости были особенно опасны и знаменательны в стране, где всякое выражение общественного мнения так строго контролировалось, - как это было в Империи,- и в столице, которая сосредоточивает в себе чувства всей нации и руководит ими, как это бывает лишь в Париже. Недовольство становилось все больше и глубже из-за тягости рекрутских наборов, которые оставляли все более и более больные сердечные раны в каждом семействе и делаясь все более и более крайними по мере того, как каждое последующее предприятие становилось обширнее предшествующего, и чрезмерные требования, уменьшая качество отдельных жертв, вызывали возрастание их числа. Шестьсот тысяч человек были выброшены в Испанию, из которых умерло там триста тысяч. Кроме бесчисленных полчищ, уведенных к границам Польши, а также предназначенных для полуострова, могучий резерв стоял между Эльбой и Рейном, другой - за Рейном в самой Франции, и к ним Наполеон предполагал добавить еще третий - в сто двадцать тысяч так называемых национальных гвардейцев, взятых из наборов четырех последних лет и по закону не подлежавших призыву. По всем большим городам росло возбуждение, часто доходившее до мятежа, с громкими воплями народа. И снова число беглых рекрутов, сорок тысяч которых было арестовано год назад, увеличилось до пятидесяти тысяч. Летучие отряды опять начали преследовать беглецов по всем департаментам. Пойманные и заключенные на острова вдали от берегов, откуда они не могли скрыться, и затем идущие под сильной стражей к пределам Европы, они часто один за другим совершали побеги; и повсюду население, из ненависти к Наполеону, принимало их с распростертыми объятиями и препровождало с рук на руки до самого дома. Так среди голода, нужды, слез и насилия наступило для Наполеона время закончить великое военное предприятие - покорение моря сушей.

На севере положение дел окончательно определилось согласно с желаниями Великобритании. Тайное соглашение 1811 года имело последствием в январе 1812 года другой указ о торговле, разрешавший и ввоз британских произведений в Россию. 5 апреля был заключен секретный договор со Швецией об уступке России Финляндии, но обеспечивавший первой державе обладание Норвегией, которая должна была быть отнята от Дании. Получив теперь облегчение с севера, Россия скоро после этого при посредничестве Великобритании заключила мир с Турцией. Таким образом она с развязанными руками ожидала появления Наполеона.

9 мая 1812 года император покинул Париж, чтобы принять командование своими силами в Польше; а 24 июня императорская армия, в числе четырехсот тысяч человек, переправилась через Неман и вступила в Россию. Еще двести тысяч прошли тотчас же вслед за ними. Накануне, 23 июня, английские королевские указы 1807 и 1809 годов были отменены по отношению к Соединенным Штатам Северной Америки. Но было уже слишком поздно: война была объявлена конгрессом, а декларация была утверждена президентом пятью днями ранее, 17 июня 1812 года.

Передавая необыкновенные и действительно беспримерные происшествия, которые достигли своей кульминации в Берлинском и Миланском декретах и Королевских указах, мы старались ограничить рассказ самыми тесными пределами, совместными с ясностью, и в то же самое время указать взаимную связь между звеньями цепи. Указать, как один шаг вел к другому и как в целом между кажущимися противоречиями существует не поддающаяся передаче тождественность характерных черт, на всем протяжении от взрыва революции до падения Наполеона. Чтобы достигнуть этого, мы считали необходимым опустить массу мелочей, много весьма интересных подробностей, относящихся к действию двух противоположных систем. Влияние военного элемента морской силы, деятельность британского флота после Трафальгара также обойдены нами молчанием. Когда это громадное несчастье разбило морские надежды Наполеона и убедило его, что, вероятно, на многие годы он лишен возможности снаряжать корабли и обучать матросов, необходимых для встречи с неприятелем в морском сражении, он ухватился со своей обычной проницательностью за единственное оставшееся средство - разорить своего врага и сосредоточил на нем всю свою громадную энергию. История Европы и всего цивилизованного мира после 1805 года вращается вокруг этого решения уничтожить Великобританию в ее торговле. Но этот приговор был обращен против могущественного императора силой британского флота и мудрой решимостью правительства не подставлять своих сухопутных сил под его удары, пока особенно благоприятные обстоятельства не дадут к этому повода. Случай к этому представился при Испанском восстании; и по одному из тех совпадений, которые нередки в истории, когда пробил час, явился и деятель. Положение дел было действительно в высшей степени благоприятно для Великобритании. Театр войны, окруженный с трех сторон водой, был для французов выступом, вдавшимся далеко в неприятельские владения на море, в то время как свойства местности его и политический характер населения, неспособного к дружным организованным усилиям, делали борьбу в высшей степени неподходящей Тенью Наполеона, так как не доставляли случая для его излюбленных блестящих и молниеподобных комбинаций. Для англичан полуостров представлял то преимущество, что вся береговая линия была базой для операций; в то же время каждый дружественный порт был крепостным подъемным мостом, через который можно было войти в страну или на котором в случае неудачи можно было укрыться, опираясь на верное за ним убежище - море.

Направление, которого держалось каждое из обоих правительств в этом великом предприятии уничтожения торговли, может быть рассматриваемо с двух точек зрения: политики и законности.

По отношению к политике и декреты Наполеона, и королевские указы были предметом яростного порицания и настойчивой защиты. В таком обширном и сложном деле к правдоподобному заключению можно прийти, только отбрасывая множество подробностей, множество цифр, которыми спорящие скорее затемняют, нежели освещают предмет, и отыскивая главный принцип, которым руководилось или должно бегло руководиться каждое правительство. Можно привести очень сильные доказательства за или против каждого из них, привязавшись к неизбежным неудобствам, выпавшим на долю каждой нации вследствие мероприятий ее противника и ее собственных действий. И именно впечатлениями, полученными от этих обстоятельств, или случайностей - скорее «аккомпанемента», нежели сущности обеих систем - были окрашены дебаты в парламенте и заключения историков.

Так как системы обеих держав - по приведении их в полную ясность - объединялись стремлением уничтожить в Европе нейтральную торговлю, то наибольшая доля вреда пала на ту из них, которая более всего нуждалась в содействии нейтральных кораблей. Этой державой неоспоримо была Франция{224}. Даже во время мира, как установлено выше, гораздо, более половины ее торговли производилось на нейтральных судах; война же оставляла ее в полной зависимости от них. Как для вывоза, так и для ввоза она должна была обеспечить свободный доступ нейтральным кораблям в ее порты. До Берлинского декрета англичане не требовали прекращения этого; но восстановлением в 1804 году закона 1756 года и декретом Фокса в мае 1806 года о блокаде побережья от Бреста до Эльбы они обнаружили свои опасения по поводу последствий для них нейтральной торговли с Францией. Это должно было заставить императора быть настороже. На крайнее беспокойство, высказанное народом с такими коммерческими способностями, надо было смотреть самым серьезным образом, так как оно показывало, в чем для этого народа заключается непосредственная опасность. Американский рынок приносил англичанам громаднейшую выгоду, но американские торговые суда угрожали им еще большим ущербом. Эти суда, пользуясь во время войны фактической монополией перевозки вест-индских произведений, которые превосходили качеством и количеством произведения британских островов, продавали их на континенте дешевле, чем кто-либо другой. Вредное действие этого обстоятельства было отчасти устранено законом 1756 года; но оставалось опасение, что американцы поглотят торговлю континента и будут сами поглощены ею; что именно на континент, и только туда они будут перевозить как изделия, так и сырые материалы для мануфактур; и что именно оттуда, и только оттуда они будут вывозить мануфактурные произведения, которыми Великобритания вплоть до настоящего времени снабжала их, - а через них и обширные области Испанской Америки.

До 1804 года порядок торговли американских кораблей был следующий: они брали грузы в континентальные порты, получали там большую часть платежей за эти грузы векселями на континент, шли с ними в британские порты и расплачивались за британские изделия, которыми пополняли свой груз. Если, с другой стороны, они шли из дома прямо в Великобританию,- грузы, которые они везли, состояли почти исключительно из предметов, нужных англичанам, и были главным образом выгодны для Великобритании и для посредников, которые перевозили их потом на континент. Но когда Питт вернулся к власти, этот порядок торговли был значительно изменен. Американские корабли стали все чаще и чаще ходить прямо на континент, пополняли там свой груз и возвращались домой. Континентальные произведения вытеснили собой британские, хотя и не все, так как американские корабли находили более выгодным брать их как обратный груз; совершенно таким же способом, произведения континентальных колоний взяли верх над британскими кофе, сахаром и другими тропическими продуктами. Британские купцы были встревожены, так как не только их торговый флот, но и торговля, которую они вели, сходили со сцены; а британские государственные люди увидели в ослаблении их торговли и упадок надеявшегося на нее британского флота.

Очевидно, в расчеты Наполеона входило покровительство перемене, которая разрасталась естественно, сама по себе, и которая все-таки зависела от нейтрального флота. Последний был ключом позиции; он был в сущности врагом Великобритании, которая в нем мало нуждалась, и другом Франции, которой он был очень нужен. Но по справедливости следовало бы согласиться с Англией, если бы она высказала, что каждый нейтральный корабль более или менее служит Франции. Но, поступая таким образом, нейтральные корабли находились под охраной постановлений международного права и прецедентов, перед которыми британский рассудок инстинктивно благоговел, и для нарушения которых ему нужно было какое-нибудь оправдание. Оно скоро было доставлено императором, гений которого был в сущности склонен к враждебным и насильственным действиям. Презирая, очевидно, направление событий, пренебрегая опытом 1798 года, он предпочел увидеть в королевском указе о блокаде в мае 1806 года вызов, на поединок и издал Берлинский декрет, который он не был в состоянии привести в исполнение, если только нейтральный корабль не зайдет в порт, находящийся под его влиянием. Тогда он гонит этот корабль прочь, лишается его услуг и доставляет Великобритании оправдание, которое она искала для дальнейшего ограничения сферы его действия под предлогом мести Франции и ее соучастникам. И это было самой действенной местью, хотя ораторы оппозиции могли, конечно, - придираясь к значению слов и игнорируя сущность дела, утверждать, что усилия правительства поражают нейтральные стороны, а не неприятеля. Подобно Наполеону, они упускали из вида то главное обстоятельство, что, пока Великобритания господствовала на море, нейтральные суда были союзниками ее неприятеля.

Тот же самый принцип оправдывает политику британского министерства. Масса красноречивых аргументов была затрачена, чтобы доказать тягость для Великобритании, этой коммерческой борьбы. Без сомнения, она страдала, - и может быть, даже не будет преувеличением сказать, что она почти умирала. Но когда борцы потрясают оружием не на рыцарском параде, а в битве на жизнь и на смерть, то исход их столкновения решается не случайными ранами, а преобладанием выносливости одной стороны перед другой. Руководствуясь тем же принципом, можно игнорировать и мелкие ошибки, в которых обвинялось британское министерство. Военные писатели-стратеги говорят, что когда направление удара избрано верно, то детальные ошибки сравнительно безвредны, и что даже проигрыш сражения не имеет рокового значения. Когда Франция решилась практически подавить конкуренцию нейтральных судов - как транспортеров в морской торговле, она сделала стратегическую ошибку; и когда Великобритания воспользовалась последней, она обеспечила себе стратегический успех, который привел ее к триумфу.

Что касается степени справедливости действий обеих сторон, рассматривая эти действия независимо от политической стороны дела, то мнения по этому вопросу, вероятно, всегда будут различаться между собой, согласно тому, в какой мере в глазах «судей» будет иметь значение буква международного права. Можно допустить в одно и то же время, что ни декреты Наполеона, ни британские указы не оправдываются с этой точки зрения ничем иным, как чувством самосохранения - первым законом государства, даже еще в большей степени, чем отдельного человека. Никакое государство не уполномочено на эту крайнюю жертву, т. е. на игнорирование упомянутого чувства, которым может поступиться человек из благороднейших побуждений. Благодетельное влияние множества конвенций, известных в совокупности под названием международного права, - неоспоримо, и не следует подрывать авторитет его; но оно не может предотвратить столкновение двух признавших его сторон, а равно и не может указать с полной ясностью, что каждая из них должна делать в этом столкновении. Закон - или Устав, как его часто называют - 1756 года представлял в свое время видный пример верности сейчас сказанного. Воюющая держава жаловалась на то, что нейтральная, прикрывающая своим флагом торговлю, которая прежде составляла монополию противника, не только наносила ей (воюющей) серьезный вред, вырывая из рук ее законную добычу, но была также виновна и в нарушении нейтралитета. Нейтральная же сторона настаивала на том, что противник имеет право изменять свои торговые постановления и в военное время, подобно тому, как он имеет право делать это в мирное время. Для автора, хотя он и американец, аргумент воюющей державы кажется более сильным. Вместе с тем, по его мнению, похвальное желание нейтральной державы приобрести для себя выгоды не может считаться мотивом более благородным, чем забота о нейтральных ресурсах людей, которые правильно считали себя вовлеченными в борьбу за национальное существование. Судьба, выпавшая на долю Австрии и Пруссии, служила для Великобритании зловещим указанием на то, чего она могла ожидать, если бы силы изменили ей. Но как бы ни был решен вопрос нашей более зрелой и мягкой цивилизацией в рассматриваемом частном случае, не может быть сомнения в том, что борцы изучаемой нами эпохи вели борьбу с глубокой страстностью и что каждый из них был твердо убежден в правоте своих действий. В такой дилемме решающий ответ международного права должен гласить, что каждое государство должно быть собственным судьей в том, что следует и чего не следует ему делать в военное время, и что оно одно только ответственно за верность своих действий. Если, однако, убытки, причиняемые стороне воюющей нейтральной стороной таковы, что оправдывают войну, то они оправдывают и все менее значительные меры насилия. Вопрос о справедливости последних исчезает, и остается только вопрос о политике.

Это уже дело нейтральной стороны, при достаточной готовности к войне, поступать неполитично в том, что она считает также и неправым. Нейтральная держава, которая упустит это из виду, которая оставит свои порты беззащитными, а свой флот слабым «до последнего часа», будет иметь тогда - подобно тому как это случилось с Соединенными Штатами в первые годы текущего столетия - превосходный случай писать дипломатические акты.

Дальше