Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Глава 2.

Время шока. Первые выводы

Предвоенный период оставил много загадок, но и первые недели войны не менее загадочны своей алогичностью. По всем военным уставам наступающая сторона обречена на неудачу, имея перед собой противника с 2- 3-кратно большими силами. Но германские дивизии не просто выигрывали сражения, но и побеждали с удивительной легкостью. Советская историография, скрывая истинное соотношение противоборствующих сил, при этом вынуждена была как-то объяснять стремительное продвижение немецких войск. Формулу оправдания дал сам И. В. Сталин, связав неудачи Красной Армии в начальный период войны с фактором внезапности нападения Германии. Получалось, что командование и войска были в шоке, и множество фактов свидетельствует именно об этом. Составим своеобразную сводку событий первых недель войны по фронтам.

Северо-Западный фронт (22 июня -19 июля)

В состав Прибалтийского ОБО, переименованного в Северо-Западный фронт, входили две армии - 8-я и 11-я. [84]

Главные ударные силы составляли 12-й и 3-й механизированные корпуса. Части прикрытия оказались застигнутыми врасплох, вступали в бой 22 июня, как правило, небольшими группами и не могли оказать организованного сопротивления. Все пограничные мосты попали в руки противника в полной сохранности. Поэтому к вечеру соединения 4-й танковой группы под командованием Гёпнера продвинулись на 60-70 км от границы.

11-я армия, прикрывавшая Каунас и Вильнюс, была рассечена моторизованными войсками противника, что привело к потере управления и связи между частями, уничтожению большого количества запасов боеприпасов, горючего, техники из-за невозможности их вывезти. Положение могло измениться на следующий день, так как противник достиг дислокации войск второго эшелона и прежде всего сил двух механизированных корпусов - 12-го и 3-го, которые совокупно имели 1393 танка (из них 109 Т-34 и KB), что почти вдвое превышало количество танков в группе Гёпнера. Но контратаки успеха не имели. По мнению советских историков, причиной тому было недостаточное артиллерийское прикрытие (хотя танки имели свои пушки), слабое снабжение (вечная российская проблема) и плохая разведка. Зато воздушная разведка противника заблаговременно доносила о выдвижении наших танков и противник успевал развертывать противотанковую оборону.

День 24 июня характеризовался все большим ухудшением обстановки. 3-й мехкорпус, которому ставилась задача выйти в тыл наступающему противнику, не смог этого сделать, ибо входившей в его состав 5-й танковой дивизии уже фактически не существовало, а 2-я танковая дивизия оказалась без горючего. Попытка организовать снабжение по воздуху не удалась. [85]

В штабе фронта решили прекратить дальнейшие попытки к наступлению ив ночь на 25 июня начать организованный отход. Остатки разбитых механизированных корпусов выводились в резерв. Плохо обстояло дело и с авиацией. За три дня ВВС фронта потеряли 921 самолет.

У соседней 8-й армии день 25 июня был отмечен управленческой неразберихой. В то время когда ее стрелковые части отходили на указанные в приказе рубежи, 12-й мехкорпус, не имея связи со штабом армии и фронта, начал очередную атаку. Лишь во второй половине дня танковые дивизии получили приказ на отход, после чего командир корпуса потерял с ними связь до 27 июня. Отход армий фронта превратился в повсеместное отступление, если не бегство.

26 июня авангард 56-го моторизованного корпуса под командованием Э. Манштейна захватил Даугавпилс и переправы через Двину. Назревал глубокий оперативный прорыв. Но на место разбитой 11-й армии выдвигалась 27-я армия генерала Н.Э. Берзарина, охранявшая до того побережье Прибалтики. Кроме того, к Двине из резерва Ставки перебрасывался 5-й воздушно-десантный корпус и 21-й механизированный корпус (98 танков и 129 орудий). Десантники в тот же день начали бой за Даугавпилс. С подходом частей 21-го мехкорпуса бой за город продолжался до 28 июня, но отбить его не удалось.

Задачей немецкого 56-го корпуса был захват и удержание до подхода основных сил переправ через Двину, причем отрыв от пехотных дивизий порой достигал 100 км. Однако риск оправдался, задача была выполнена, что обеспечило дальнейшее быстрое продвижение главных сил группы армий "Север".

В это время соседний 41-й моторизованный корпус генерала Рейнгардта в ночь на 29 июня форсировал Двину [86] примерно в 150 км от Риги у Екабпилса. Учитывая тяжелое состояние 8-й армии, Ставка разрешила рассматривать рубеж реки как временный, а основную линию обороны развернуть в укрепленных районах по старой границе. Командующий фронтом неправильно понял приказ и отдал распоряжение о немедленном отходе (в действительности он лишь констатировал существующее положение дел). Вечером 30 июня, узнав о предполагаемом отступлении, Г. К. Жуков поспешил разъяснить смысл указания Ставки - задержать противника на 3-4 дня, а затем уже отступать. Командующий 8-й армией из-за плохой связи смог распорядиться о прекращении отхода и восстановлении утраченного положения лишь вечером 1 июля. Но выполнить приказ войска были не в состоянии. Отступление продолжалось безостановочно. На 2 июля фронт располагал всего лишь 154 самолетами и 150 танками.

9 июля немецкие авангарды заняли Псков и 12-14 июля вышли на реку Луга в 150 км от Ленинграда. Пока у противника все шло по плану: дивизии вермахта должны были выйти к Ленинграду 21 июля. Казалось, оставались считанные дни до появления у города вражеских танков. К счастью, у противника для этого физически не хватало сил. После 600-километрового марша и боев к реке Луге вышли только авангарды танковых дивизий, пехота же сильно отстала. К тому же фронт в полосе группы армий "Север" возрос до 500 км вместо первоначальных 250.

В это время на Лужский рубеж из Ленинграда было брошено все, что возможно: отряды моряков, курсанты военных училищ и (впервые) дивизии ополчения, сформированные из гражданских лиц старших возрастов и специалистов, освобожденных от службы в армии. Потери ополченцев были особенно велики из-за их необученности и плохой вооруженности. [87]

Большую помощь обороняющимся оказал контрудар 11-й армии в районе Сольцы у озера Ильмень. Здесь советским войскам впервые удалось наказать 56-й моторизованный корпус, который постоянно отрывался от основных сил немцев, оголяя фланги. Немцы двигались вдоль дороги и потому могли быть легко обойдены с флангов. Но советские части на такое долго не отваживались. Однако шло время, шок проходил. Новые и достаточно обильные резервы вдохновляли на смелые решения. 14 июля части 11-й армии ударили с двух сторон по флангам 56-го моторизованного корпуса и окружили одну из его дивизий (8-ю танковую). Бои продолжались до 18 июля, и лишь опыт и выучка немецких частей позволили им избежать поражения. Вызволив окруженную дивизию и нейтрализовав дальнейшие удары советских войск, Э. Манштейну пришлось оттянуть корпус назад километров на сорок.

Бои на Лужском рубеже и у озера Ильмень показали, что столь малыми силами преодолеть новый оборонительный рубеж с ходу немецким авангардам не удастся, и 19 июля фон Лееб отдал приказ о прекращении атак до подхода основных сил группы армий "Север". Северо-Западный фронт получил передышку.

Западный фронт (22 июня - 16 июля)

Как вспоминал И.В. Болдин, занимавший в то время пост заместителя командующего Западным округом, в субботний вечер 21 июня на сцене минского Дворца офицеров шла "Свадьба в Малиновке". На спектакле присутствовало почти все руководство округа, с интересом наблюдая, как красные партизаны ловко обводят вокруг пальца недалеких бандитов.

"Неожиданно в нашей ложе показался начальник разведотдела штаба Западного Особого военного [88] округа полковник С.В. Бляхин. Наклонившись к Д.Г. Павлову, он что-то тихо прошептал.

- Этого не может быть, - послышалось в ответ.

- Чепуха какая-то, - вполголоса обратился ко мне Павлов. - Разведка сообщает, что на границе очень тревожно. Немецкие войска якобы приведены в полную боевую готовность" (с. 81){1}.

Несносная разведка в течение дня прислала много сведений, противоречащих доктрине Центра о невозможности войны. Командующий 3-й армией генерал В. И. Кузнецов сообщал из Гродно, что вдоль границы вечером сняты проволочные заграждения, а в лесу слышен гул многочисленных моторов. Сообщения с этими сведениями за подписью начштаба округа В.Е. Климовских было передано в Генштаб. Но все напрасно. Никаких мер предосторожности принимать было не велено. Как от камня, брошенного в воду, так от одного человека - Сталина - исходили волны, создающие атмосферу пассивного выжидания, парализующие весь военный организм Красной Армии.

В 20 часов того же дня командующий и начальник штаба 4-й армии тоже пошли в театр. Но, по свидетельству Л.М. Сандалова (начальник штаба), командарм А.А. Коробков нервничал и даже спрашивал у него: "А не пойти ли нам в штаб?" (с. 70){2}. Около 23 часов их вызвал по телефону начальник штаба округа и предупредил, чтобы они были наготове. Коробков вызвал ответственных работников штаба, и последние часы перед войной они провели в помещении штаба армии. Коробков не имел права поднять тревогу, хотя еще 5 июня в информации из штаба округа сообщалось, что на Брестском направлении, т.е. в полосе 4-й армии, находятся 15 пехотных и 2 моторизованные дивизии (с. 73){2}. Но вечером 21 июня Г. Гудериан, командующий 2-й танковой группой, мог наблюдать в [89] бинокль, как под звуки оркестра производится развод караула. Приведя эту выдержку из мемуаров Гудериана, Л.М. Сандалов заметил:

"Гудериан явно не понимает, что здесь он выглядит как главарь банды, нетерпеливо ожидающий наступления темноты, чтобы напасть на ничего не подозревающую жертву" (с. 90){2}.
Можно было бы понять чувства автора, если бы "жертва" тоже не была вооружена танками и орудиями... В том, что 4-я армия оказалась "жертвой", а не защитницей страны, виноват, конечно, был не Гудериан.

Примерно в половине четвертого ночи Павлов, связавшись с Коробковым, сообщил ему, что ожидается провокационный налет фашистских банд на нашу территорию. На провокацию не поддаваться, лишь пленить их, но границу не переходить. Для этого необходимо привести части в боевую готовность, скрытно заняв доты Брестского укрепрайона и перебазировать полки авиадивизии, приданные 4-й армии, на полевые аэродромы (с. 92){2}. Коробков уже начал было отдавать приказания, когда обрушился шквал огня. Армейская авиация, за исключением двух десятков самолетов, была уничтожена. В это время в штаб армии поступила директива ? 1, предупреждавшая о возможности провокационного нападения немцев. А в половине шестого утра пришел приказ-телефонограмма из штаба округа:

"Ввиду обозначившихся со стороны немцев массовых действий приказываю поднять войска и действовать по-боевому" (с. 96){2}.
Черный юмор войны.

Теперь все приказы либо запаздывали, либо опережали события. Характерны дальнейшие события в 4-й армии, которые с разными вариациями, но с одним результатом повторялись и в других частях прикрытия Западного фронта.

В полосе 4-й армии имелось шесть мостов через Буг: два железнодорожных и четыре автомобильно-гужевых. За 5-10 минут до начала артналета немцы захватили их. Железнодорожный [90] мост у Бреста был захвачен десантом, высаженным с бронепоезда.

В результате артиллерийского и авиационного налета была уничтожена вся материальная часть артиллерии и почти все лошади артчастей 6-й и 42-й дивизий, призванных оборонять Брестский район.

22-я танковая дивизия находилась в 3-4 километрах от границы. Ее командир с началом артналета, не дожидаясь приказа, самостоятельно стал выдвигать танки к Бугу. Но дивизию накрыла авиация. Танки и артиллерия большей частью были уничтожены еще в парках.

Подразделения 28-го стрелкового корпуса, готовившиеся к опытным учениям, вместе с 204-м гаубичным полком 6-й стрелковой дивизии и 455-м корпусным артиллерийским полком ночевали в палатках на артполигоне. Когда на них обрушились снаряды, они решили, что это ошибка в учениях, и ракетами и звуковыми сигналами пытались предупредить "своих". Но огонь только усиливался, и тогда до всех дошел смысл происходящего - война!

К 7 часам утра немцы ворвались в Брест. Бои за город продолжались все утро, но силы были несоизмеримы, и части Красной Армии к полудню отошли. В крепости остались не успевшие отступить воины из 6-й и 42-й дивизий, а также других разрозненных частей. С их именами и связана брестская эпопея.

Около 12 часов дня немецкая авиация разбомбила два окружных артиллерийских склада. 4-я армия осталась без боеприпасов. В 14 часов авиация немцев уничтожила большую часть бомбардировщиков на аэродроме в Минске.

В тот же день по телеграфу за подписью В.Е. Климовских пришел приказ 4-й армии контрударом разгромить противника в районе Бреста и выйти к границе. В помощь из тыла должен был подойти механизированный корпус. Но [91] Гудериану уже удалось прорвать фронт. Вечером его соединения овладели Кобрином (в 60 км от границы). При отступлении из Кобрина были взорваны крупные склады горюче-смазочных материалов (ГСМ). В сущности, к концу дня боеспособность 4-й армии как оперативной единицы свелась почти к нулю. Утром 23 июня командование армии пыталось организовать контрудар силами своего 14-го мехкорпуса, имевшего 500 танков. Однако встречный бой закончился поражением корпуса. В штабе фронта из-за плохой связи о реальном положении дел не знали. Д.Г. Павлов 23 июня приказал разгромить прорвавшиеся из района Бреста немецкие войска силами 14-го мехкорпуса и 6-й кавдивизии. Но ничего из этого замысла не получилось. Приказ о наступлении до командира корпуса не дошел (да ему вскоре уже и нечем было наступать). 6-я кавдивизия была обнаружена и атакована с воздуха, а затем ее ослабленная атака отражена частями 47-го моторизованного корпуса противника.

Наступление танковой группы Гудериана продолжалось. Утром 24 июня 17-я танковая дивизия заняла Слоним (около 200 км от границы). 25 июня 24-й моторизованный корпус, почти не встречая сопротивления, вышел на старую государственную границу.

На правом фланге Западного фронта положение, казалось бы, должно обстоять значительно лучше. Противник свой главный удар танковыми клиньями наносил чуть севернее - на стыке Северо-Западного и Западного фронтов. Поэтому 10-я и 3-я армии имели время и силы для организации достойной борьбы с врагом.

22 июня в 10-ю армию самолетом прибыл заместитель командующего округом генерал И.В. Бодцин с приказом об организации контрудара. 23 июня последовал приказ Д.Г. Павлова: 6-му мехкорпусу и 6-му кавкорпусу совместно [92] с 11-м мехкорпусом 3-й армии нанести удар по южному флангу прорвавшихся немецких частей.

Таким образом, два корпуса 10-й армии поворачивались из Белостокского выступа на север, чтобы прямо с марша атаковать наступающую из района Сувалок группировку немцев. Им навстречу должен был ударить 3-й мех-корпус 11-й армии Северо-Западного фронта. Взятую в клещи Сувалкскую группировку (т.е. танковую группу Г. Гота) предполагалось окружить и разгромить.

С оперативной точки зрения приказ не вызывал сомнения. Единственное, чего не было и быть не могло в тех условиях, так это должной организации. Уничтожение запасов горючего, господство в воздухе вражеской авиации, нехватка времени на развертывание обрекли замысел операции на провал. 11-й мехкорпус уже втянулся в бои и не мог использоваться для наступления. По той же причине не состоялся контрудар 3-го мехкорпуса, Который был разбит во встречном бою с танками Гота. 36-я кавалерийская дивизия 6-го кавкорпуса была разбомблена на марше и выведена И.В. Болдиным в лес. Лишь 6-й мехкорпус генерала И.Г. Хацкилевича, используя ночную темноту, начал развертывание в полном составе и к полудню 23 июня вышел к намеченному рубежу. Сбив заградительные заставы немцев, танки устремились вперед. Корпус имел штатную численность - 1021 танк и наполовину был укомплектован Т-34 и KB, а потому должен был причинить противнику много хлопот. Во всяком случае, у немецких танковых генералов таких оперативных соединений не было ни в 1941-м, ни в последующие годы. Но 6-й мехкорпус смог лишь одно - героически погибнуть. Уже к вечеру стали заканчиваться запасы горючего и боеприпасов. Утром бои развернулись с новой силой. Но теперь перед корпусом стояла более скромная задача - отбить Гродно. Противник, не тратя свои [93] танки, бросил на соединения корпуса пикирующую авиацию и подтянул противотанковую артиллерию. Корпус завяз в боях вокруг города. Генерал-майор Хацкилевич погиб. Когда боеприпасы и горючее кончились, танкисты стали уничтожать свои машины. 25 июня противник перешел в наступление и расчленил части корпуса. Группа Болдина была отрезана и потеряла связь с остатками корпуса. Вечером 25 июня советские части начали отступать из-под Гродно.

Шесть немецких пехотных дивизий вышли победителями в трехдневном сражении с танковым корпусом и тремя (правда, недоукомплектованными) стрелковыми дивизиями 3-й армии, впервые на Восточном фронте продемонстрировав эффективность и организованность своей противотанковой обороны. Эти качества немецкие войска покажут еще не раз.

В результате боев 22-25 июня основные танковые и кавалерийские силы 10-й и 3-й армий были разбиты, значительная часть запасов горючего и боеприпасов потеряна. Их фланги были глубоко охвачены моторизованными группировками противника. Деморализованные войска обеих армий начали отдельными колоннами и группами отходить на восток.

Поскольку дивизии Гота вышли к этому времени к Молодечно (примерно в 100 км от Минска), командованию фронта стала ясна угроза окружения 3-й и 10-й армий, поэтому 25 июня оно запросило Москву дать разрешение на их отход. Верховное командование согласилось с предложением, и вечером того же дня соответствующий приказ ушел в войска. Но события развивались еще быстрее.

Танки Гота уже утром 24 июня захватили Вильнюс, а 28 июня - Минск. Город мог пасть еще раньше, но великолепно проявила себя 100-я стрелковая дивизия генерал-майора И.Н. Руссиянова. Заняв оборону в 10-15 км северо-восточнее [94] Минска, она 26 июня не только успешно отразила атаки авангарда 3-й танковой группы, но и перешла на следующий день в наступление, отбросив его на несколько километров. Лишь подход основных сил немцев заставил стойкую дивизию отступить. Бои дивизии Руссиянова показали, что наши кадровые части при должной организации и руководстве вполне могли дать должный отпор врагу. Об упорном сопротивлении отдельных советских частей писали и Гальдер, и Гот, и другие очевидцы с немецкой стороны. Но то были лишь очаги, а не единая линия борьбы, и хотя они тормозили отдельные наступающие дивизии противника, но в целом их усилия мало отражались на общей стратегической обстановке. Германские войска неудержимо рвались вперед.

27 июня к Минску вышли соединения 47-го моторизованного корпуса из 2-й танковой группы. Через день, 29 июня обе танковые группировки соединились. 3-я и 10-я армии оказались в окружении.

28 июня произошла смена командования Западного фронта. Вместо отозванных и затем арестованных Д.Г. Павлова и В.Е. Климовских на пост командующего фронтом заступил генерал А.И. Еременко, а начальником штаба генерал Г.К. Маландин. Через несколько дней, 2 июля, командование фронтом принял сам нарком обороны С. К. Тимошенко, а А.И. Еременко стал его заместителем. Перед новым командованием стояла задача восстановить рухнувший фронт, овладеть инициативой. Главные надежды возлагались на развертывание армий Второго стратегического эшелона.

Оборону решено было строить по рекам Днепр и Западная Двина с арьергардными боями в междуречье Березины и Днепра, которые должны были прикрыть развертывание войск второго эшелона. [95]

Возникли проблемы и у немецкого командования. Стремительность продвижения с неизбежным отставанием пехоты вызвала у Гитлера желание приостановить наступление, но Гот и Гудериан убедили его дальше продвигаться на восток, чтобы не допустить создания фронта по линии Днепр - Двина. 30 июня в штабе 3-й танковой группы Г. Гот и Г. Гудериан уточнили взаимодействие своих групп. 3-я танковая группа должна была наступать основными силами на Витебск и Полоцк, 2-я - вдоль шоссе Минск - Смоленск. Так, не зная о планах друг друга, противоборствующие стороны начали состязание за обладание стратегическим рубежом по линии двух великих рек.

1 июля был взят Борисов. Мост взорвать не успели, и танки беспрепятственно переправились через Березину. Днем ранее была преодолена оборона отчаянно сражавшихся курсантов военного училища у Бобруйска. Немецкие моторизованные войска устремились дальше. Группа Гота уже 4 июля вышла к Двине у Витебска и южнее Полоцка. Но с какими силами? У Гота было 7 дивизий (четыре танковые и три моторизованные). У его соседа Гудериана - 9 дивизий. И это на фронте протяженностью в 500 км. Им предстояло встретиться с армиями Второго стратегического эшелона, зная о которых Гитлер наверняка приказал бы приостановить дальнейшее наступление до подхода пехоты.

На участок Полоцк - Витебск выдвигалась 22-я армия генерала Ф.Н. Ершакова с шестью стрелковыми дивизиями, в район Витебска - 19-я армия И.С. Конева с шестью стрелковыми дивизиями. Центральный участок у Орши занимала 20-я армия генерала П.А. Курочкина. Ее списочный состав был самым внушительным: девять стрелковых, четыре танковые и две мотострелковые дивизии. Участок от Могилева до Быхова прикрывала 13-я армия с шестью [98]

Страницы пропущены...

гов оказалась охваченной 22-я армия у Полоцка. В это же время, 10-11 июля, дивизии Гудериана форсировали Днепр у Быхова и Шклова в полосе 13-й армии. Они прорвали оборону советских войск и, громя тылы, вышли на оперативный простор. Чтобы избежать окружения, 22-я и 13-я армии начали отход. Следом вынуждены были отступать и стоящие в центре фронта 19-я и 20-я армии.

Ставка пыталась еще раз овладеть инициативой. Западному фронту было приказано утром 15 июля начать наступление, чтобы отсечь моторизованные соединения противника от его тыла и восстановить фронт. В наступлении должны были принять участие все армии, включая прибывшую 16-ю и переформированную 4-ю. Наделе в контрнаступление удалось перейти лишь отдельным соединениям 20-й и 19-й армий (последней ставилась задача отбить Витебск). Но успеха они не добились. Продвижение противника продолжалось. 16 июля 24-я моторизованная дивизия вермахта ворвалась в Смоленск, а 7-я танковая дивизия из группы Гота - в Ярцево. Создалась реальная угроза окружения под Смоленском основных сил центрального участка Западного фронта. В тот же день С.К. Тимошенко сообщил в Ставку:

"Подготовленных в достаточном количестве сил, прикрывающих направление Ярцево, Вязьма, Москва, у нас нет. Главное - нет танков" (с. 50-51){5}.
Правда, не было танков и у 24-й моторизованной дивизии немцев, что не помешало ей ворваться в Смоленск. Но это к слову. Главный драматизм момента заключался в том, что путь на Москву был открыт. Тимошенко еще не знал, что противник, к счастью, не имел надлежащих сил для непрерывного наступления.

У Ярцево враг перерезал единственное шоссе и железную дорогу Смоленск - Москва. Связь со Смоленском поддерживалась по лесисто-болотистой местности между [99] Ярцево и Ельней. Ширина горловины достигала не более 30 км, для моторизованных частей сущий пустяк. Но местность не благоприятствовала действию танков, поэтому клинья Гота и Гудериана нацеливались соединиться восточнее, в районе Дорогобужа. Однако на это требовалось время и этим обстоятельством воспользовался К. К. Рокоссовский. Он прибыл на Западный фронт в середине июля, и его сразу назначили командующим особой группой с зада чей оказать в районе Ярцево помощь 16-й и 20-й армиям Рокоссовский вспоминал, что на вопрос, какие и откуда; будут выделены войска в его распоряжение, ему назвали несколько дивизий и полков. С.К. Тимошенко добавил чтобы он подчинял себе все, что найдет по дороге от Москвы до Ярцево.

До Москвы оставалось около 350 км. Предыдущие 70 километров противник одолел за три недели!

Юго-Западный фронт (22 июня - 11 июля)

В половине третьего ночи 22 июня операторы закончил прием директивы Генштаба о приведении войск в боевую готовность и необходимости занять приграничные укреплена Но на это требовалось 8-10 часов, а на развертывание всех сил армий не менее двух суток. Поэтому войска Киевского округа также были застигнуты врасплох.

Главный удар наносила 1-я танковая группа Э. Клейста. Ей предстояло наступать из района южнее Люблина, выступа, клином вдававшегося на советскую территорш Направление рассекающего удара дивизий Клейста бы; почти строго меридиональным в общем направлении на Киев и проходило через города Сокаль, Дубно, Луцк, Ровно, HIвоград-Волынский (ошибка сканирования) , Житомир, Киев. После чего, передав свой участок следовавшей за ней 6-й армии, танковая группа должна была двигаться вдоль Днепра на юг с целью окружения войск Красной Армии на Правобережной Украине.

Особого внимания прикрытию Люблинского выступа командование Киевского округа не уделяло. 5-я армия генерал-майора М.И. Потапова, прикрывавшая северный участок границы (170 км), и 6-я армия генерал-лейтенанта И.Н. Музыченко, оборонявшая центральный участок (160 км), были смещены от острия выступа, и удар 1-й танковой группы пришелся как раз на стык этих армий.

Это направление могла бы надежно прикрыть 16-я армия генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина, прибывшая из Забайкалья, но ее вскоре после начала войны стали перебрасывать на Западный фронт. В итоге крепкого, надежного положения не удалось создать ни на одном из фронтов.

В утренние часы 22 июня в бой вступили пехотные части вермахта, имевшие задачу захватить мосты через Буг, подавить пограничные заставы и, прорвав тактическую оборону, дать возможность танковым частям выйти на оперативный простор. Хотя необходимые переправы были вскоре захвачены, задуманного прорыва не получилось. Пограничные заставы и подоспевшие стрелковые части, используя доты укрепрайонов, оказали сильное сопротивление пехоте противника. Прекрасно дралась 99-я стрелковая дивизия, удерживавшая Перемышль до 27 июня, пока не получила приказ отходить. 124-я и 41-я стрелковые дивизии обороняли свои укрепрайоны до тех пор, пока не были окружены. Они прорвали кольцо и вышли к своим в начале июля. Эти примеры дают основание утверждать, что разместись заблаговременно наши части в Перемышльском, Рава-Русском и других укрепрайонах, и немцам пришлось бы значительно дольше преодолевать их, тем самым сузив фронт наступления ударной группировки. [101]

В полосе наступления 1-й танковой группы сильных укреплений не было, поэтому немецкой пехоте удалось быстрее подавить тактическую оборону погранчастей. Около 10 часов утра Клейст начал вводить в бой части 48-го моторизованного корпуса, который в этот день продвинулся на 20 км.

День 23 июня начался с директивы ? 3, требующей перехода в контрнаступление с решающими целями. Юго-Западному фронту приказывалось сходящими ударами 5-й и 6-й армий с привлечением механизированных корпусов окружить и разгромить Люблинскую группировку противника и взять город Люблин к вечеру 24 июня. Реакцию штаба Юго-Западного фронта на новую директиву описал Г.К. Жуков, посланный 22 июня в штаб фронта в качестве представителя Ставки:

"Как я и ожидал, она вызвала резкое возражение начштаба фронта М. А. Пуркаева, который считал, что у фронта нет сил и средств для ее проведения в жизнь.

Сложившееся положение было детально обсуждено на Военном Совете фронта. Я предложил М.П. Кирпоносу немедленно дать предварительный приказ о сосредоточение механизированных корпусов для нанесения контрудара по главной группировке армий "Юг" (с. 251-252){6}.

Вынужденное согласие поставить подпись под малореальным документом обязывало Жукова действовать вопреки своему пониманию сложившейся обстановки и заставлять это делать других. Но, по всей видимости, у него теплилась надежда на волевое решение возникших проблем.

Наибольшей же проблемой в организации контрудар являлось быстрое сосредоточение мехкорпусов в намеченных районах. Сделать это было очень трудно из-за жестких сроков намечаемого наступления, поэтому соединениям пришлось вступать в сражение по частям и с большим потерями в пути следования. Так, за время марша 8-го мехкорпуса [102] из-под Львова к Бродам из 858 танков намеченного района достигло около половины машин. Остальные отстали из-за поломок и других причин. И все же танковый кулак получался увесистым.

Встречное танковое сражение охватило районы Луцка, Дубно, Броды. Сначала в бой вступили 22-й, 4-й и 15-й корпуса. Своего пика битва достигла с выдвижением 9-го, 19-го и 8-го мехкорпусов. Бронетанковые войска наносили удар по сходящимся направлениям с целью окружения 1 -и танковой группы. С северо-востока, из районов Луцк и Ровно, наступали 9-й и 19-й корпуса, с юга - 8-й и 15-й. Основную силу представляли два "южных" корпуса, насчитывавших до войны 1700 танков, включая 300 Т-34 и KB (170 в 8-м корпусе и 131 в 15-м). Но командование фронта заставило части корпусов пройти форсированным маршем несколько сот километров, после чего в районы наступления вышло чуть более половины танков. Остальные отстали из-за поломок или попросту оказались уничтоженными авиацией.

Несмотря на это, северной группе удалось вклиниться в оборону немецких войск километров на 25, южной - местами на 30-35. Были моменты (27 июня), когда казалось, что состоится окружение хотя бы части германских сил. Соединения 8-го механизированного корпуса ворвались в Дубно, где располагалась тыловая база 11 -и танковой немецкой дивизии. Но 28 июня 35-я дивизия этого корпуса сама была окружена у Дубно. Израсходовав боеприпасы и горючее, танкисты взорвали машины и пошли на прорыв. Не лучше обстояло дело и с другими дивизиями. 29 июня наступление фактически захлебнулось по всему фронту, и остатки мехкорпусов либо отступали с боями, либо выводились в тыл.

Каковы итоги грандиозного танкового сражения у Броды - Дубно, в котором приняли участие с обеих сторон в общей сложности не менее двух с половиной тысяч танков? В советской исторической литературе отстаивался тезис, что оно оказалось чрезвычайно полезным для фронта.

"Следовало бы детально разобрать оперативную целесообразность применения здесь контрудара механизированных корпусов по прорвавшейся главной группировке врага и организацию самого контрудара",
- писал Г.К. Жуков. Сам Георгий Константинович считал контрудар целесообразным:
"Ведь в результате именно этих действий наших войск на Украине был сорван в самом начале вражеский план стремительного прорыва к Киеву" (с. 259){6}. Более того, танковая труппа Клейста "была задержана в районе Броды - Дубно и обессилена" (с. 256){6}.

Увы, оценка Г.К. Жукова не подтверждается фактами. Продвижение германских войск на Украине не прекращалось ни на один день. С 22 по 25 июня 1-я танковая группа преодолела почти 80 км. С 26 по 29 июня на этом же участке, где сражались мехкорпуса, танки Клейста продвинулись еще на 120 км! 30 июня, на следующий день после окончания наступательной операции под Бродами - Дубно - Ровно, командование Юго-Западного фронта с согласия Ставки отдало приказ об отходе основных сил на линию старой государственной границы.

Последуем завету Г.К. Жукова "детально разобрать оперативную целесообразность" контрудара.

Обе стороны в развернувшемся сражении преследовали решительные цели - разгромить ударные силы противника и захватить инициативу. Какая из сторон достигла своих целей? Обратимся к свидетельству участников тех событий и вернемся к вопросу о "детальном обсуждении" контрудара на Военном Совете фронта.

Начальник оперативного отдела штаба фронта полковник И.Х. Баграмян, получив директиву ? 3, немедленно [104] отправился к начальнику штаба генералу М.А. Пуркаеву. с докладом.

"Он с явным недоверием взглянул на меня,
- вспоминает И.Х. Баграмян, -
выхватил бланк и перечитал текст несколько раз. Быстро обмениваемся мнениями. Они у нас сходятся: к наступлению мы не готовы... Идем к командующему фронтом.

- Что будем делать, Михаил Петрович? - начал Пуркаев еще с порога. - Нам бы, слава Богу, остановить противника на границе и растрепать его в оборонительных боях, а от нас требуют уже послезавтра захватить Люблин!

Генерал Кирпонос... протянул руку за документом, внимательно прочитал его, поднял трубку телефонного аппарата:

- Николай Николаевич, зайди, пожалуйста, ко мне.

Член Военного Совета был, как всегда, бодр и энергичен. Командующий протянул ему директиву. Быстро пробежав ее глазами, Вашугин откинулся на спинку кресла и оглядел присутствовавших.

- Ну и что же, товарищи, приказ получен - нужно выполнять.

- Так-то оно так, Николай Николаевич, - проговорил Пуркаев, - но мы сейчас не готовы к этому. Нам пока приходится думать об обороне, а не о наступлении.

Вашугин даже привстал..." (с. 113){7}.

Корпусной комиссар Н.Н. Вашугин к оперативной обстановке подходил точно так же, как и в Москве, - эмоционально, без учета реального положения. "Вот уже два дня воюем, а пока ни разу по-настоящему не ударили по фашистам, - говорил он. - Нужно бить! И не давать опомниться" (с. 114){9}. Кирпоносу не хватало мужества возразить, хотя он был согласен с доводами своего начштаба, который прямо предупреждал, что подойти одновременно к месту начавшихся боевых действий мехкорпуса не смогут, а потому будут ввязываться в сражение по частям. Пуркаев предложил просить [105] Ставку об изменении боевой задачи фронту с учетом реальной обстановки. Но контрудар состоялся в том виде, в каком требовали сверху. Вечером 26 июня, подводя малоутешительные итоги наступления мехкорпусов, Пуркаев вновь предложил перейти к обороне и с помощью подходящих из глубины трех стрелковых корпусов закрепиться на удобных для обороны рубежах. Мехкорпуса же отвести и подготовиться к новому удару. К этому времени ясно выявилось, что смелые, но плохо подготовленные атаки задерживают противника лишь на отдельных участках, ценой катастрофических потерь в технике. Кирпонос вынужден был принять предложение Пуркаева. В войска был послан соответствующий приказ, но в тот же день из Москвы его отменили. Ставка запретила отход и потребовала продолжать наступление:
"Ни дня не давать покоя агрессору. Все" (с. 141){7}.

А утром 27 июня пришла весть, что 11-я немецкая танковая дивизия захватила Дубно и двигается дальше. Назревал прорыв, но резервов уже не оставалось. 29 июня, захватив Острог, моторизованные части противника устремились к Шепетовке - крупному железнодорожному узлу и тыловой базе фронта. Положение спасли части 16-й армии генерала Лукина, уже грузившиеся в эшелоны для отправки на Западный фронт. Они приняли на себя удар и сдерживали немцев до подхода войск Юго-Западного фронта. Механизированные корпуса, потеряв большую часть техники, начали отходить. Преследуя остатки 9-го и 19-го мехкорпусов, немцы прорвались к окраинам Ровно. Пришло известие об агонии 3-го мехкорпуса, частью окруженного у Дубно, а частью отступающего под вражескими ударами. Н.Н. Вашугин, мучимый совестью, застрелился.

"Все складывалось не в нашу пользу,
- констатировал И.Х. Баграмян. -
Увлекшись организацией контрудара, мы втянули в него все наши силы, а линия старых укрепленных районов по-прежнему [106] оставалась без войск" (с. 149){7}.
Угроза прорыва к Киеву была осознана и Ставкой. 19-й армии И.С. Конева в течение 29-30 июня было поручено организовать оборону Киева в радиусе 50-70 км от города. Так закончилось встречное танковое сражение под Дубно - Бродами, вплоть до Курской битвы 1943 г. - самое большое в истории Второй мировой войны и, как ни странно, малоизвестное.

Итак, каковы реальные итоги контрнаступления пяти мехкорпусов под Бродами - Дубно - Ровно? К 30 июня противник достиг двух важнейших результатов, которые определили характер дальнейшей борьбы, - уничтожил основные бронетанковые силы Юго-Западного фронта и одновременно подготовил свой прорыв к Киеву. Потери фронта на 30 июня составили 2648 танков, т.е. 60% от танкопарка Юго-Западного фронта на 22 июня (4201 танк). Главная тяжесть борьбы теперь ложилась на стрелковые части. Это означало переход к пассивной обороне, чего так не хотело Верховное Командование. Пограничное танковое сражение стало поворотным в судьбе Юго-Западного фронта, а финальным аккордом стала его гибель.

Из остатков мехкорпусов командование фронта решило создать моторизованные дивизии из расчета один корпус - одна дивизия. Но Генеральный штаб приказал вывести танкистов в тыл. Зато "обессиленные" дивизии Клейста в полной мере сохраняли свою ударную мощь и неумолимо продвигались вперед. Из-за угрозы окружения войск Львовского выступа Ставка 30 июня разрешила отвести войска фронта и правого крыла Южного фронта на рубежи старей государственной границы. Это сокращало общую линию двух фронтов с 1400 до 900 км, из которых менее половины приходилось на Юго-Западный фронт. Штаб фронта перемещался из Тарнополя в Проскуров. 1 июля должны были начать отход 5-я и 12-я армии, в ночь на 2 июля - 6-я и 26-я армии. [107]

А противник одерживал все новые победы. 2 июля был занят Тарнополь. Возникла угроза тылам 26-й и 12-й армий, что серьезно беспокоило Ставку и командование фронта. Для закрытия образовавшейся бреши были направлены свежий 24-й мехкорпус и две стрелковые дивизии - фактически последние крупные фронтовые резервы. 19-я армия И.С. Конева в это время перебрасывается под Смоленск. Оборона Киева возлагалась на местные формирования. Положение ухудшалось тем, что в наступление перешли румынские и венгерские войска, а также с территории Румынии немецкая 11-я армия, нацеленная ударить во фланг и тыл Юго-Западного фронта. 3 июля была занята Шепетовка. Группа Клейста стала продвигаться сразу в к двух направлениях - на Киев и на юг, к Бердичеву, Вечером 7 июля Бердичев был взят. Это означало, что попытка задержать врага на линии старых укрепрайонов не удалась. 9 июля немцы заняли Житомир. До Киева оставалось около 150 километров. Советские войска попытались отбить город. Силы, брошенные в атаку, были грозными - две стрелковые дивизии и три мехкорпуса. Однако в стрелковых дивизиях насчитывалось по 3,5 тыс. человек и по три десятка орудий. В 9-м мехкорпусе оставалось 66 танков, в 19-м - 35 и в 22-м - 33 машины (с. 431){8}, К 6 июля Юго-Западный фронт потерял более 4 тыс. танков и 1200 самолетов (с. 164){3}. Но атакующие смогли оседлать Житомирское шоссе, по которому осуществлялось снабжение 3-го моторизованного корпуса, рвущегося к Киеву, Это было очень своевременно: 11 июля его части вышли на внешний обвод Киевского укрепрайона по реке Ирпень и оказались .таким образом в 20 км от столицы Украины. Никакого срыва плана молниеносного прорыва немцев к Киеву не наблюдалось. Вся надежда была на то, что у противника силы все-таки не беспредельны. [108]

Южный фронт (22 июня -16 июля)

В судьбе Южного фронта многое еще не ясно. 9-я и отчасти 18-я армии Южного фронта были достаточно сильными оперативными объединениями, чтобы попытаться разбить румынские вооруженные силы и дать достойный отпор немецкой 11-й армии. В. Суворов в "Ледоколе" пропел чуть ли не оду их мощи. Советские армии имели 15 стрелковых, 3 кавалерийские, 6 танковых и 3 моторизованные дивизии против 7 немецких, 13 румынских пехотных дивизий и 9 отдельных пехотных бригад. И по фактической численности сил и средств положение выглядело вполне обнадеживающим. Советская сторона располагала 5554 орудиями и минометами против примерно стольких же у противника; 769 танками (60 из них Т-34 и KB) против 60 безнадежно старых румынских танков французского производства времен Первой мировой войны; 1216 самолетами против примерно 600 противника, многие из которых (румынские) также устарели.

Личный состав Южного фронта советский источник определяет в 325,7 тыс. человек, тогда как противника в 500 тыс., из них 67% румыны (1989, ? 7, с. 16, табл.){19}. Но это лукавый подсчет, ибо личный состав советских армий определялся на предмобилизационный период (21 июня), а противника - на начало июля, т.е. после мобилизации. Передержка нужна была для того, чтобы как-то объяснить труднообъяснимое - каким образом небольшие немецкие силы (около 100 тыс. солдат) при поддержке слабой румынской армии успешно оттеснили войска Южного фронта из Молдавии? Начав наступление 2 июля, противник уже 16 июля овладел Кишиневом при полной неудаче двух советских мехкорпусов - 16-го и 18-го, созданных для сокрушающей атаки. И когда в середине июля оба корпуса и две стрелковые дивизии были переданы Юго-Западному [109] фронту, ударное значение Южного фронта окончательно упало. Причиной того, что армии Южного фронта выглядели столь бледно, что даже не справились с румынскими войсками, советская историография объясняла все тем же "превосходством врага в силах", а вот на фактор внезапности ссылаться уже было нельзя. 10 дней - вполне достаточный срок, чтобы оправиться от шока внезапности. Потому в "Истории Великой Отечественной войны" констатировалось, что отсутствие "в июне активных действий крупных сил противника позволило командованию армии в сравнительно спокойной обстановке привести войска в боевую готовность" (т. 2, с. 43){10}: Но что толку? Странно и то, что не была предпринята попытка разбить сравнительно слабые румынские войска и создать угрозу Плоешти - основному нефтяному источнику для Германии.

Нельзя сослаться на внезапность как на причину отступления и Карельскому фронту. Финляндия открыла боевые действия 28 июня. Но прежде, 25 июня, советская авиация нанесла удары по финским военным аэродромам (с 26 июня она начала совершать налеты на Плоешти в Румынии), что и стало формальным поводом для Финляндии объявить войну СССР.

Далее произошло, как везде... Под давлением мифических превосходящих сил финнов 23-я армия на Карельском перешейке и 7-я армия в Карелии отступили на всех направлениях до Ленинграда и реки Свирь. Учитывая, что финская армия всего лишь полтора года назад потерпела поражение и у нее не было танков и бомбардировщиков, ее успехи выглядели впечатляюще. Финская армия как бы ответила Сталину, который на совещании высшего командного состава РККА 14 апреля 1940 г., посвященном итогам финской кампании, дал следующий, как всегда, по мнению собравшихся, гениальный анализ свершившихся событий. В частности, вождь отметил основные недостатки финской армии.

"Она создана и воспитана не для наступления, а для обороны, причем обороны не активной, а пассивной... Я не могу назвать такую армию современной".
И вывод:
"Мы разбили не только финнов - эта задача не такая большая. Главное... мы разбили технику, тактику и стратегию передовых государств Европы, представители которых являлись учителями финнов" (с. 607, 608){28}.

Лишь в Заполярье советские войска отстояли Мурманск, что дало возможность проводить в будущем конвои союзников в российские порты. Это был единственный стратегический успех. Везде же, от Черного моря до Карелии, Красная Армия, за исключением отдельных частей, воевала плохо и откатывалась далеко на восток в глубь страны. Даже там, где у нее возникали солидный материальный перевес и возможность перехвата инициативы в выборе времени и места наступления, она все равно терпела поражение. Неумение Красной Армии воевать - вот в чем заключался подлинный шок и для руководства, и для страны в первые недели войны.

Какие же выводы можно сделать на основании событий лета 1941 г.?

Качество предвоенной работы можно оценить только в боевой обстановке. Оно слагается из трех основных компонентов: 1) объема подготовленных материальных ресурсов; 2) уровня подготовки личного состава и 3) эффективности управления (отбор и расстановка кадров, применение наиболее адекватных приемов тактики ведения боя и оперативных принципов осуществления войсковых операций). [111]

Если с объемом подготовленных к войне материальных ресурсов было все в порядке, ибо даже агрессор не имел такого количества танков, самолетов, минометов и боеприпасов, как Красная Армия, то по остальным компонентам качества выявились просто провальные недочеты.

Располагая всеми возможностями для оказания достойного сопротивления, советские войска из-за политики Сталина оказались застигнутыми врасплох. Не имея четких планов и прочной связи, штабы фронтов - не по своей вине - нацеливали армии прикрытия на плохо подготовленные, поспешные контрудары, истощавшие войска. Лишь в отдельных случаях, а именно "внизу", на уровне дивизии, полка, гарнизона, когда не давило некомпетентное вмешательство "сверху", кадровые части сражались хорошо и упорно.

В своих мемуарах Г. К. Жуков упрекнул командование приграничных округов в уходе от ответственности.

"Войска и их командиры в любой обстановке в соответствии с уставом должны всегда быть готовыми выполнить боевую задачу. Однако накануне войны, даже в ночь на 22 июня, в некоторых случаях командиры соединений и объединений, входивших в эшелон прикрытия границы, до самого последнего момента ждали указаний свыше и не держали части в надлежащей боевой готовности, хотя по ту сторону границы был уже слышен шум моторов и лязг гусениц" (с. 262){6}.
Но прежде чем требовать инициативности от командиров, надо предоставить им право на нее. Ведь командующим округов было строжайше запрещено проводить какие-либо мероприятия, способствовавшие реальному повышению боеготовности частей. Что мог подумать командир, услышав "лязг гусениц" и зная о настроениях высшего военно-политического руководства страны: "Я подниму часть по тревоге, а вдруг это провокация?" [112]

Несмотря на верный и качественный предвоенный теоретический анализ, высший командный состав Красной Армии продемонстрировал неготовность к современной войне, прежде всего при столкновении со стратегией глубоких танковых прорывов немцев. Он оказался совершенно беспомощным в организации их отражения, в то время как вермахт проводил операции по окружению, будто на маневрах. Блистательные действия танковых групп Гота и Гудериана и напористость соединений Гёпнера и Клейста предрешили исход пограничного сражения фронтов. И если Арденнско-Ламаншская операция вермахта в мае 1940 г. была оперативной новинкой и англо-французское командование ни психологически, ни практически еще не могло быть готово к глубоким танковым прорывам, то к лету 1941 т., после Югославии, Греции, а также после детального теоретического разбора новаций в военном деле в ходе московских совещаний декабря - января 19401941 гг., командование Красной Армии, казалось, должно было быть готовым к подобному виду боевых действий. Но на практике оно ничего не смогло противопоставить немецким моторизованным корпусам, несмотря на растянутые на сотни километров коммуникации противника. В частности, оно не сделало серьезных попыток ударить по коммуникациям противника диверсионно-штурмовыми группами, хотя в Красной Армии имелось значительное количество парашютно-десантных частей. А как можно эффективно громить растянутые по дороге дивизии в лесистой местности, продемонстрировали финны в войне 1939-1940 гг. Две советские армии в Карелии - 8-я и 9-я, несмотря на свое очевидное превосходство в людях и технике, были парализованы из-за фланговых ударов и засад противника.

О том, какие возможности существовали на открытых флангах противника в условиях лесистой местности, может рассказать боевой эпизод 64-й стрелковой дивизии. Ее разведбатальон 25 июня в районе Молодечно наткнулся на штабную колонну 39-го моторизованного корпуса. В коротком бою было уничтожено 15 автомашин и несколько десятков солдат и офицеров. Разведчики захватили штабные документы, в том числе карты с обозначением всей группировки армий "Центр", с указаниями направлений наступления армий и танковых групп и сроками достижения промежуточных рубежей (с. 288){1}. И это не единичный случай. Подобные примеры приводил в мемуарах Гудериан. Однажды на его командный пункт случайно выскочили советские танки, прорывавшиеся на восток. Инцидент обошелся ранением нескольких работников его штаба. Сам Гудериан, по его словам, "считался с опасностью сильного контрудара противника по открытым флангам", и в то же время "был убежден в непреодолимой мощи и наступательной силе моих войск" (с. 160){9}.

Того же мнения придерживался Э. Манштейн, возглавлявший танковый рейд 56-го корпуса до озера Ильмень. Корпус почти постоянно действовал в отрыве от пехотных дивизий. Причем разрыв в отдельные дни достигал 100 км.

"Естественно, риск возрастал по мере того, как отдельный танковый корпус или вся танковая группа одна продвигалась в глубину русского пространства. Но, с другой стороны, безопасность подвижного соединения, находящегося в тылу вражеского фронта, основывается главным образом на том, что оно все время остается в движении" (с. 171){10}.
Однако возможность перехвата тыловых коммуникаций германских моторизованных групп существовала вполне реально, хотя бы в силу наличия у советской стороны большого количества танков и кавалерии, но, увы, правы оказались немецкие генералы танковых войск: этого почти не происходило. Командование Красной Армии к такому роду боевых [114] действий оказалось не готово. Для ударов по тылам требовалось сохранять устойчивую связь с войсками, а им самим предоставить широкую инициативу. Войска же, оказавшись без связи, предпочитали спешно отступать. Перспектива пропасть без вести не улыбалась ни командирам, ни солдатам.

Повысить управляемость войсками Верховный Главнокомандующий пытался вначале привычным способом, усилив систему страха. За потерю управления было расстреляно командование Западного фронта, 34-й армии, отданы под трибунал несколько общевойсковых командиров. Помогло это мало; в последующем расстрельная практика прекратилась. Сталин понял, что управление теряется не столько из-за халатности командования и командиров, хотя и это имело место, сколько из-за пробелов в организации. Вот только на устранение их ушло очень много времени - больше года войны.

"Внимание! Танки!"

На Западе танковые прорывы являлись новинкой, да и расстояния по российским меркам были небольшими, значит, и время оголенности флангов исчислялось несколькими сутками, а не неделями, как на Восточном фронте. Поэтому стоит ли удивляться тому, какой фурор произвели 3,5 тыс. немецких танков, половина из которых были легкие. Спустя десятилетия не только историки и кинорежиссеры, но и фронтовики повествовали об армадах вражеских танков, наступавших на позиции. Прорывы немецких танковых групп неизменно вводили командование Красной Армии в шоковое состояние и сеяли панику в войсках. Наступление танковых дивизий противника прекращалось [115] только тогда, когда чрезмерно отставали тылы и пехота. Красная Армия получала передышку, и командование спешно восстанавливало разорванный фронт. Но только до следующего рывка немецких танков.

Удары оказались столь внезапны, а развитие событий столь стремительным, что в условиях дезорганизации, потери связи и управления обороняющаяся сторона не успевала вовремя и с надлежащими силами нанести эффективный контрудар по тылам прорвавшихся. Достойна удивления глубина германских танковых операций в 1941 г. За первые три недели танковые группы Гёпнера, Гота и Гудериана прорвались на оперативную глубину в 500-600 км. Это по прямой, на деле же танкам приходилось постоянно маневрировать и далеко не всегда двигаться только по хорошим дорогам, что влияло на расход моторесурсов. Чем больше такой расход, тем выше вероятность поломки танка. А в сотнях километров от основной базы снабжения и ремонта, в боевом соприкосновении с противником, поломка являлась более чем неприятным событием (вспомним проблему ремонта в РККА мирного времени). Но немецкие танки не только преодолели с боями огромные, невиданные еще для танковых войск пространства, но и оставались в высокой боевой готовности. Так, группы Гота и Гудериана почти без паузы начали в июле 1941 г. сражение с советскими дивизиями Второго стратегического эшелона (Смоленское сражение) и, как ни удивительно для войск, прошедших 600 км, выиграли его! Стоит напомнить, что куда более мощные по качеству танков советские танковые армии в 1943-1944 гг. обычно выводились из боя как малобоеспособные сразу же по завершении одной запланированной операции, и глубина их действий не превышала 400 км.

Чтобы как-то спасти честь Красной Армии, в советской военно-исторической литературе если и делались, то [116] обязательно снисходительные оценки результативности немецких танковых прорывов. Так, известный советский историк Д. Проэктор утверждал:

"Оказалось, что быстрое и глубокое продвижение танковых соединений в отрыве от полевых армий не приносит эффекта против Красной Армии, которая умело использует нарушение взаимодействия в немецком оперативном построении и ставит под угрозу разгрома как танковый, так и пехотный эшелоны".
И не приведя ни одного примера в подтверждение своего буквально сенсационного открытия, продолжал:
"Тактика создания обширных "котлов" оказалась бесполезной (!), ибо упорным сопротивлением советские войска надолго сковывали немецкие группировки на внутреннем фронте окружения или же прорывали его" (с. 317){11}.

Другим способом спасти честь верхов являлись утверждения о заимствовании германским генералитетом советской военной теории, в частности, доказывалось, что идею массированного применения танковых войск Гудериан взял из советских военных трудов. В действительности эта идея разрабатывалась интернациональными силами начиная с 20-х гг. Немецкая концепция применения танковых войск была достаточно самобытной, хотя, естественно, как и любая иная, использовала теоретическую мысль других стран. И пока в СССР дебатировался вопрос о целесообразности создания механизированных корпусов, германское командование от кампании к кампании совершенствовало боевое применение танков в сводных группах. Даже в постсоветское время - в 90-е гг. - "Военно-исторический журнал" Министерства обороны России печатал статью за статьей о превосходстве советской военной теории над западной, о полном заимствовании германской военной мыслью советских разработок, хотя от высказанных идей по поводу характера будущей, абстрактной, войны до реального [117] воплощения их в жизнь "дистанция огромного размера". На деле Красная Армия в начале войны - в маневренный ее период - ничего не смогла противопоставить вермахту ни в воздухе, ни на земле.

Теория танкового глубинного прорыва оказалась куда более революционной, смелой и, главное, сложной в практическом исполнении, чем это могло показаться на первый взгляд. Она предъявляла чрезвычайно высокие требования к командному составу и к качеству организации танковых соединений. Взять, например, материально-техническое снабжение. Солдат или лошадь можно вовремя не покормить. Понуканиями, угрозой или лаской заставить превзойти их обычные физические возможности. С машинами этот номер не проходит. Без горючего танки, двигаться не будут; без смазки или от чрезмерных нагрузок механизмы выйдут из строя, невзирая на строгие приказы о наступлении. Если солдатами можно распоряжаться совершенно бездумно, то машина требует к себе умного отношения, начиная с рядового водителя и кончая командующим фронтом. В первые дни войны на механизированные корпуса Юго-Западного фронта обрушилось так много противоречивых приказов, обязывающих танковые войска без конца совершать форсированные марши вдоль линии фронта, что до половины танков выходило из строя еще в походе. В 1941-1942 гг. советское командование столкнулось с почти неодолимыми трудностями в деле управления крупными танковыми соединениями, проиграв все без исключения танковые сражения. Лишь зимой 1942-1943 гг. эта задача была разрешена удовлетворительно.

Следует отметить и такой факт. Хотя решающую роль в боях у германских войск играли танки, но, в отличие от Красной Армии, у них очень надежной была и противотанковая оборона, которая выполнила свои задачи, даже [117] несмотря на кризис в июне - июле, вызванный неожиданным появлением на поле боя советских Т-34 и КВ.

В мировой военной практике встречается не так уж много примеров того, чтобы крупные воинские формирования сознательно бросались в оперативный тыл противника с целью нанести ему решительное поражение. В дотанковую эру подобной силой могла быть только кавалерия, но лишь кочевники использовали ее как таран большой оперативно-стратегической мощности. И хотя в Первую мировую войну появился новый род войск, способный выполнять былую роль конницы, отказаться от привычного линейного построения войск, где все соединения связаны друг с другом общей линией фронта в пользу маневренного, а значит, рискованного вида боевых действий, решались не многие армии. Ведь в этом случае от войск требовалась высокая выучка, наличие инициативно мыслящих командиров, хорошая организация связи и служб снабжения. То, что при линейной тактике и линейном построении войск делается сравнительно просто, вырастало в сложную проблему при маневренных операциях. Массированное применение танков советской стороной в 1941 г. оказалось совершенно неэффективным. Использование механизированных корпусов полностью провалилось. Они не только не сыграли той оперативно-стратегической роли, что им предназначалась теорией, Но и не сумели выполнить даже оперативно-тактических задач поддержки стрелковых частей. Срок боевого применения мехкорпусов составлял считанные дни, после чего они выводились из сражения ввиду потери своей основной матчасти.

В качестве одной из причин неудачного исхода боев советские историки и мемуаристы называли неполную укомплектованность корпусов. На самом деле целый ряд мехкорпусов закончил формирование: 1-й в Ленинградском [119] округе, 6-й в Белоруссии, 4-й, 5-й и 8-й на Украине. Все они имели в своем составе по тысяче танков{12}. По сути дела, каждый из них равнялся или даже превосходил по численности одну из танковых групп вермахта. Однако им также не удалось выделиться из общего ряда погибших корпусов. Основной причиной этого является плохое обеспечение наступления корпусов, включая снабжение, распыление сил, слабое воздушное прикрытие и другие организационные неувязки, кроме того, неудачные тактические приемы ведения боя. Атака советских танков нередко проводилась густой, массированной колонной, что давало изобилие целей поднаторевшим немецким артиллеристам. Отсутствовало и взаимодействие между родами войск - пехотой, артиллерией, авиацией.

Немецкие танкисты иначе строили схему боя. Они не бросались навстречу нашим танкам, а выжидали, пока артиллерия дезорганизует атаку неприятеля, после чего обычно наносили фланговый удар, стремясь не попасть в зону действия советских пушек.

Долгие годы полные сведения о боевом потенциале Красной Армии скрывались. На то были веские причины. Они развенчивали главный миф советской истории - о безусловном численном превосходстве вермахта. Вот официальные рассекреченные данные из сборника Министерства обороны России "Гриф секретности снят": 22 июня 1941 г. действующая армия располагала 14,2 тыс. танков, еще 8,4 тыс. находились во внутренних округах (с. 350, табл.){4}. Правда, из них 29% нуждались в капитальном ремонте и 44% в среднем, поэтому лишь 3,8 тыс. танков приграничных округов были полностью боеспособны. Хорошо, пусть так, но даже это количество равнялось всему танкопарку войск вторжения вермахта. К тому же напрашивается закономерный вопрос: а разве немецкие танки не нуждались в ремонте? [120]

Но о ремонте как о насущной проблеме боеспособности бронетанковых сил вермахта у нас никто не писал, хотя часть танков в апреле - мае 1941 г. была задействована на Балканах, что не могло не сказаться на их моторесурсах. Но даже если в июне большую часть советских танков поставили на ремонт, то они все равно представляли огромную силу, ибо ремонт когда-нибудь кончается, а танки были нужны не только 22 июня, но и 22 июля, и 22 августа... Другое дело, что итоги этих боев всегда были удручающими.

С 22 июня по 9 июля 1941 г. Северо-Западный фронт потерял 2523 танка; Западный за тот же период - 4799 танков; Юго-Западный - 4381 танк; Карельский фронт - 546 танков. Итого 12 249 танков! (с. 368, табл.){4}. Цифра фантастическая! Это значит, что на каждый немецкий подбитый танк приходилось 10 советских! Даже если часть танков была взорвана при отступлении в силу объективных причин (поломки, отсутствие горючего), все равно остается только подивиться тому, как немцам удалось за 2,5 недели уничтожить столько танков, и тому, как советскому командованию удавалось угробить столько техники за такой короткий срок. (Информация для размышления: танкопарк англо-французских вооруженных сил в 1940 г. составлял порядка 3,7 тыс. танков.)

Стоит обратить внимание и на другую деталь. Если действующая армия накануне войны располагала 14,2 тыс. танков, то после потери 12,2 тыс. у нее оставалось еще 2 тыс., плюс ей была передана часть из 8 тыс. танков, располагавшихся во внутренних округах. Немцы тоже понесли определенные потери. Кроме того, советская промышленность выпустила несколько сот танков. Поэтому даже после ужасающих потерь Красная Армия сохраняла превосходство в танках перед противником, но на итогах боев это все равно [121] не отразилось. Так что не в одном ремонте заключались беды танковых войск РККА.

Сталин быстро нашел объяснение случившемуся. 15 июля 1941 г. Ставка издала директиву об использовании опыта войны.

"Первое. Опыт войны показал, что наши механизированные корпуса, как слишком громоздкие соединения, малоподвижны, неповоротливы и не приспособлены для маневрирования... Ставка считает, что при первой возможности в обстановке военных операций следует расформировать мехкорпуса" (с. 72-73){13}.
Ну, последнее пожелание командованию фронтов было выполнить легко, ибо, как это прекрасно знал и сам Сталин, практически все мехкорпуса к этому времени были разбиты наголову. Но то было вполне понятное лукавство. Зато первая часть директивы содержала откровенную ложь. Истинная причина - слабая подготовка личного состава мехкорпусов во всех звеньях, а также неуклюжее командование ими со стороны самой Ставки - маскировалась за якобы неудачной формой организации танковых объединений. Противник в это же время действиями своих танковых групп убедительнейшим образом доказывал обратное. Но возразить кремлевскому полководцу было некому. Тухачевский давно уже лежал в могиле.

"Воздух!"

Господство вражеской авиации в 1941 г. стало проклятием для наземных войск. Но откуда оно взялось, остается загадкой. Обратимся к цифрам.

Перед войной ВВС Красной Армии располагали 20 тыс. самолетов всех типов, из них 8 тыс. в приграничных округах: Налет на аэродромы 22 июня привел к уничтожению 800 самолетов, что составило лишь около 10% от авиации [122] приграничных округов. Оставшиеся 7 тыс. самолетов против 3 тыс. боевых у противника - разве не сила?

За период с 22 июня по 9 июля 1941 г. Карельский фронт потерял 64 самолета; Северо-западный - 990 боевых самолетов; Западный - 1777; Юго-Западный - 1218. Итого 4039 самолетов (с. 368, табл.){4}. В свою очередь, немецкие ВВС с 22 июня по 5 июля 1941 г. потеряли 807 самолетов, и с 6 по 19 июля еще 477.

Хотя соотношение потерянных самолетов и составляло 1 к 5, ВВС Красной Армии все равно сохраняли численное превосходство в воздухе. Но что толку?

Превосходство немецкой авиации в воздухе объясняется не налетами на советские аэродромы 22 июня и не значительным количеством морально устаревших типов самолетов, а низкой боевой выучкой основной массы летного состава РККА. Обратимся к фактам.

1. За 22 июня 1941 г. ВВС приграничных округов совершили 6 тыс. боевых вылетов и уничтожили около 200 самолетов противника (с. 39){14}, т.е. на один сбитый самолет врага пришлось 30 вылетов!

2. С 22 июня по 10 июля 1941 г. только дальнебомбардировочная авиация произвела 2112 боевых самолето-вылетов по танковым и моторизованным колоннам противника (с. 44){14}. Но никакой серьезной роли в срыве наступления танковых войск эти налеты, в отличие от бомбардировок немецкой авиации, не сыграли.

1 июля 1941 г. Ф. Гальдер констатировал в дневнике:

"Боеспособность русской авиации значительно уступает нашей вследствие плохой обученности их летного состава. Поэтому, например, во время вчерашних воздушных боев над Двинском и Бобруйском атаковавшие нас воздушные эскадры противника были целиком или большей частью уничтожены" (т. 3, кн. 1, с. 71){15}.
Гальдер и здесь прав.

Тактика

Тяга к организационной определенности, ясности, контролируемости, желание избежать "ненужного" риска довлели над многими поколениями офицеров и генералов, независимо от изысканий отдельных теоретиков. И когда нужда заставила, когда выяснилось, что советское командование в своей массе не готово к маневренной войне, то возникла необходимость в совершенно иных обоснованиях ведения боевых действий. Так, 18 июля 1941 г. в "Красной звезде" была опубликована статья за подписью-псевдонимом И. Александрова под заголовком "Авантюристическая тактика фашистской пехоты". В статье противник критиковался за "стремление наступать одновременно в нескольких узких местах, узкими клиньями, использование всякой бреши, образовавшейся в обороне, чтобы проникнуть в глубину расположения. Следовательно, нажим наступающего не равномерно распределяется на отдельных участках, - уличал автор, - а значительно усиливается только на отдельных участках... пытаясь создать угрозу флангу и тылу остающихся в промежутках подразделений противника. Не трудно понять, что мы имеем в данном случае дело с уже известной авантюристической тактикой немецко-фашистских войск. Она исходит не столько из возможности действительного окружения, сколько из стремления морально воздействовать на оборону... вызвать панику в рядах обороняющихся войск... Попытки врага применить подобную тактику против частей Красной Армии кончаются полным провалом".

В этой неумной писанине внимания заслуживает только тезис об окружении как средстве морального воздействия на противника. Попавшее в окружение подразделение испытывает острое чувство покинутости. Нет соседей, неясно - оставаться ли на месте или отходить, и куда? [125]

Зато всем понятно, что теперь не следует ждать подкрепления, подвоза боеприпасов, нельзя эвакуировать раненых и т.д. Предстоящие же бои сулят либо смерть, либо плен. Поэтому естественным человеческим стремлением будет желание уйти от такой перспективы, покончить с состоянием неопределенности, т.е. вырваться скорее из окружения, отступить. Требуется профессиональная выучка войск, чтобы хладнокровно сражаться, оказавшись в кольце.

Первые недели войны показали, что командиры Красной Армии всех звеньев - от маршала до майора - не умеют организовать атаку соединения. В июле 1941 г. Ф. Гальдер записал в дневнике:

"Русская тактика наступления: трехминутный огневой налет, потом - пауза, после чего - атака пехоты с криком "ура" глубоко эшелонированными боевыми порядками (до 12 волн) без поддержки огнем тяжелого оружия, даже в тех случаях, когда атаки производятся с дальних дистанций. Отсюда невероятно большие потери русских" (т. 3, кн. 1, с. 93){15}.
И подобная "тактика" в войсках изживалась довольно долго.

Война показала, что к лету 1941 г. Красная Армия представляла собой огромный полуфабрикат, которому только предстояло обрести кондиции организованной военной силы. Была масса танков, но спешно созданные в 1940- 1941 гг. механизированные корпуса не дотягивали до минимальных боевых требований. Было много самолетов и плохо обученных летчиков. Хорошо подготовленные военные кадры (выжившие после чистки) "плавали" в море неквалифицированных. Дело доходило до того, что двое командармов из четырех в Киевском военном округе не имели военного образования! Все приготовления носили по-большевистски грандиозный характер, но почти ничего не было доведено до конца. Гигантомания во многом губила дело. Зачем в 1941 г. надо было формировать сразу 16 новых мехкорпусов, если под их штаты не имелось ни кадров, ни техники? ВВС насчитывали 13,7 тыс. исправных боевых самолетов, но на 1,5 тыс. из них не были подготовлены экипажи (с. 90){3}.

Итак, самолетов и танков было изготовлено достаточно и для обороны, и для наступления. Хватало и людей. Только в первую неделю войны в армию призвали 5,3 млн. человек 1905-1918 гг. рождения. В августе прошла мобилизация военнообязанных 1890-1904 гг. и призывников до 1923 г, рождения. А это еще несколько миллионов. Да вот беда, либо вооружение было не того качества, либо люди были плохо подготовлены, либо еще что-то, и, когда грянула война, огромная масса техники и колоссальные затраченные средства были уничтожены в считанные дни. Все лишения народа, связанные с ориентацией экономики на производство вооружений, оказались напрасными. Знакомо? Это повторялось и позже, десятилетие за десятилетием. Государство не сумело распорядиться огромным потенциалом и, чтобы скрыть свою несостоятельность, принялось ссылаться на "объективные причины". Так было с военной мощью в 1941 г., но тогда Система колоссальным напряжением сил, не скупясь ни на какие жертвы, выстояла, хотя провалы были столь очевидны, что вызывали возмущение у честных коммунистов. Режиссер Александр Довженко зло записал в своем дневнике:

"Качество войны - это качество организации общества, народа. Вся наша фальшь, вся тупость... весь наш псевдодемократизм, перемешанный с сатрапством, - все вылезает боком и катит нас... И над всем этим - "Мы победим!" (с. 87){16}. [127]

В свое оправдание коммуно-бюрократическая система может сослаться на аналогичный опыт царской России, которой также чаще всего не удавалось эффективно использовать свой огромный потенциал. Тогда глубинный источник поражений можно искать в традиционной исторической слабости России - в отсутствии надлежащей повседневной организованности. Бывший начальник разведывательного управления Генштаба вермахта К. Типпельскирх так писал в своей книге о слабостях Красной Армии:

"Отборные командные кадры русских пали жертвой широкой политической чистки в 1937 г. Русско-финская война вскрыла недостаточную тактическую подготовку среднего и младшего командного звена... Казалось невероятным, чтобы эти недостатки, проявившиеся еще в Первую мировую войну и отчасти вообще свойственные характеру русского народа, могли быть ликвидированы в короткий срок" (с. 173){17}.

К. Типпельскирх указывал также на тот факт, что в годы Первой мировой войны русская армия в боях с германской армией не продемонстрировала особых боевых качеств. В 1917 г. против 110 австро-германских дивизий безуспешно действовало свыше 200 русских дивизий. Одна из причин этого - организационные неурядицы (снабжение, разведка, планирование, связь, управление), тогда как победа над армией Самсонова в 1914 г. была бы невозможна без четкой работы германских железных дорог. Казалось бы, немецкий военный атташе, наблюдая на военных парадах грозно двигающиеся по Красной площади танки и орудия, должен забить тревогу. Однако в германском Генштабе были уверены, что после гибели кадров, связанных с именами Тухачевского и Уборевича, новое командование распорядиться с толком этой силой не сумеет. И разве они оказались не правы?

Красная Армия столкнулась с противником, известным своей организованностью. Скрупулезность в подготовке рядового и офицерского состава вермахт взял из кайзеровской армии. Военную доктрину сокрушающего нацеленного удара Мольтке - Шлифена модернизировали стратегией блицкрига, главным оперативным компонентом которой являлось массированное применение танков при авиационной поддержке наземных войск.

"В целом сухопутные войска настолько отвечали задачам, поставленным войной, что даже для них самих это оказалось неожиданным",
- отмечал К. Типпельскирх (с.11){17}. И такой вывод вполне оправдан, учитывая, что вермахт как массовая армия стал формироваться лишь с 1936 г. По времени подготовки и количеству обученных резервистов Германия намного уступала своим вероятным противникам. То, что вермахту удалось ликвидировать разрыв в боевой выучке личного состава за такой короткий срок, достойно внимания и анализа как пример эффективности организационных мероприятий.

Фактор времени является одним из важнейших в политике, экономике, науке, военном деле. И здесь фашистская Германия его даром не теряла. В августе 1936 г. Гитлер в секретном меморандуме сформулировал цели, которых намеревался достичь. Он писал:

"Я ставлю следующие задачи: 1) Через 4 года мы должны иметь боеспособную армию. 2) Через 4 года экономика Германии должна быть готова к войне".

Все было выполнено точно в срок. Появление вермахта можно отнести к организационному чуду. Создать в такие сжатые сроки многомиллионную армию, обеспечить ее материально-техническую часть, проведя огромные по объему конструкторские работы в условиях дефицита многих видов сырья и материалов, - бесспорное достижение государственного управления Германии. Но главное - не объемные показатели, а достигнутый уровень боеспособности [128] молодых вооруженных сил. Хотя и ранее германскому руководству удавалось сделать схожий военный рывок - в XIX в. Тогда прусская армия, возглавляемая Мольтке, бледно показав себя в войне с Данией в 1864 г., уже в 1866 г, на удивление всей Европе, молниеносно громит австрийскую, а в 1870-м и французскую армию, считавшуюся луч щей в мире. И дело заключалось не в многочисленности прусских вооруженных сил или наличии некоего супероружия. Прусскому командованию удалось быстро развить потенциально сильные и блокировать слабые стороны своей армии и в сочетании с лучшей разведкой, передовой стратегией и хорошей дисциплиной добиться необходимого перевеса. Это те организационные качества, от недостатка которых страдали русские вооруженные силы в войне 1877- 1878 гг. и которых просто катастрофически не хватало в 1904-1905 гг. и в Первую мировую... Увы, и японцы, и германцы били русскую армию не числом, а умением. Поэтому вредным и недальновидным было бы причину всего происшедшего в 1941 г. видеть в пресловутом мифическом "превосходстве". В деле овладения искусством организации и управления у России столь много пробелов, что учиться преодолевать их нужно, опираясь в том числе и на исторический опыт. А о том, как мы можем наладить дело организации, на какую высоту ее поднять в сравнении с противником, свидетельствует тот же опыт Великой Отечественной войны. Но в 1941 г. до этого было еще далеко.

Моральный фактор

Итак, "верхи" летом 1941 г. достойно воевать еще не умели, а "низы"?

В первом издании мемуаров К.К. Рокоссовского цензура выбросила слова, восстановленные лишь в издании [129] 1997 г.:

"Они (войска. - Б.Ш. ) подверглись шоку. Чтобы вывести их из этого состояния, потребовалось длительное время".
И это была правда. Но была и другая...

Если советские историки сокрушались, что войска Красной Армии не были своевременно подтянуты к границе из глубины страны, то Г.К. Жуков в мемуарах возразил им, но тоже "по-советски", т.е. с долей фальсификации:

"Вполне возможно, что наши войска, будучи недостаточно обеспеченными противотанковыми и противовоздушными средствами обороны, не выдержали бы рассекающих мощных ударов бронетанковых сил врага и могли оказаться в таком же тяжелом положении, в каком оказались армии приграничных округов" (с. 260){6}.
Куда более откровенно и верно эта мысль была выражена в не опубликованном при жизни Жукова отклике на статью маршала А.М. Василевского. Жуков по-военному четко заявил:
"Думаю, что Советский Союз был бы разбит, если бы мы все свои силы развернули на границе... Хорошо, что этого не случилось, а если бы главные наши силы были бы разбиты в районе государственной границы, тогда бы гитлеровские войска получили возможность успешнее вести войну, а Москва и Ленинград были бы заняты в 1941 году. Г. Жуков. 6.XII.65 г." (с. 67){18}.
Вот так! Не больше и не меньше. То же самое Жуков говорил ранее историку В.А. Анфилову, когда они обсуждали судьбу проекта директивы от 15 мая 1941 г. с предложением превентивного удара. Как известно, Сталин ее отклонил. Маршал заметил:
"Сейчас же я считаю: хорошо, что он не согласился тогда с нами. Иначе, при том состоянии наших войск, могла бы произойти катастрофа гораздо более крупная, чем та, которая постигла наши войска в мае 1942 года под Харьковом" (1995, ? 3, с. 40-41){19}.
Вот и ответ тем, кто ныне считает, что напади Красная Армия первой в 1941 г., то она бы показала рейху "кузькину мать".

Чем же войска на границе отличались от тех же войск в глубине Советского Союза? Принципиально ничем. Но если у границы немецкие войска были сконцентрированы, то по мере продвижения в глубь страны они растекались, подобно армии Наполеона, по ее бескрайним просторам и постепенно теряли свою ударную мощь. Тем самым у противостоящей стороны появлялись шансы улизнуть от поражения.

В чем состояла глубинная слабость Красной Армии? Помимо уже отмеченных чисто военных изъянов, Красная Армия в 1941 г. имела еще один порок, который тщательно маскировался советской пропагандой, - это нежелание огромного числа солдат воевать. Г.К. Жуков говорил К. Симонову:

"У нас стесняются писать о неустойчивости наших войск в начальный период войны. А войска... не только отступали, но и бежали, и впадали в панику".
И вывод:
"В начале войны мы плохо воевали не только наверху, но и внизу" (с. 335){20}.

Этой темы в советское время с учетом цензуры чуть более внятно удалось коснуться лишь генералу А.В. Горбатову. В своих мемуарах он неоднократно и достаточно подробно писал о низком боевом духе солдат и офицеров. Вот он рассказывает, что солдаты 501-го стрелкового полка 25-го стрелкового корпуса в июле 1941 г. под Витебском при первом же артналете спешили отойти в тыл. Паника необстрелянных бойцов?

"Не пройдя и трехсот шагов, мы увидели с десяток солдат, сушивших у костра портянки. У четверых не было оружия" (с. 217){21}.
А вот еще деталь:
"Мы стали догонять разрозненные группы, идущие на восток... Останавливая их, я стыдил, ругал, приказывал вернуться, смотрел, как они нехотя возвращаются" (с. 217){21}.
Нехотя возвращались в строй солдаты и позже. Уже вспоминая события октября - ноября 1941 г., А.В. Горбатов писал:
"Мы производили анализ потерь за время отступления. [131]

Большая часть падала на пропавших без вести, меньшая часть - на раненых и убитых (главным образом командиров, коммунистов и комсомольцев). Исходя из анализа потерь, мы строили партийно-политическую работу, чтобы повысить устойчивость дивизии в обороне. Если в дни первой недели мы выделяли 6 часов на работы по обороне и 2 часа на учебу, то в последующие недели соотношение было обратное" (с. 230){21}.

Признание показательнейшее: обучение солдат военному делу было в тот момент менее значимым, чем пропагандистская обработка сознания красноармейцев. Ведь что толку обучать солдата, если тот норовит при первой же возможности "пропасть без вести"? Поведал Горбатов и о том, как боролись в рамках выделенных 6 часов с настроем красноармейцев сдаваться в плен. Комиссар Горбенко "довел до сведения солдат рассказ убежавшего из плена красноармейца Фролова о зверском обращении немцев с нашими пленными, об изнурительных работах и голодном пайке. В числе пленных Фролов видел и тех, кто сдался добровольно, и к ним отношение было таким же зверским. И они сильно ругали себя за то, что, поверив пропаганде противника, сдались в плен" (с. 232-233){21}.

Воспоминания, подобные этим, единичны, потому что цензура была на страже тезиса "морально-политического единства партии и народа". Например, она вымарала подобные факты из мемуаров Рокоссовского и вряд ли только у него одного. И теперь непросто собрать свидетельства обратного счета, которые либо не сохранились, либо погребены в архивах. Кое-что начинает извлекаться на свет Божий. Например, опубликовано донесение заместителя Кирпоноса генерала Ф.С. Иванова о своей инспекционной поездке в войска, где он честно писал:

"Моральное состояние пехоты 27-го и 36-го стрелковых корпусов очень низкое... Много случаев оставления артиллерии и боевых машин на дорогах и на поле боя. Мною созданы заградительные отряды, но их стремятся обойти полями. Проверяя организованную мною из задержанных разрозненных частей оборону в Ровно, последнюю не обнаружил. Разошлась..." (с. 160){3}.

Показателен, например, такой штрих. В ходе следствия по делу бывшего командующего 12-й армией П.Г. Понеделина, расстрелянного в 1950 г., один из пунктов обвинения состоял в том, что в плену он вел дневник, где "подвергал антисоветской критике политику советской власти в отношении коллективизации сельского хозяйства, восхвалял врагов народа и клеветал на боеспособность советских войск" (с. 152){22}. Его товарищ по плену и коллега по службе, бывший командарм 6-й армии И.Н. Музыченко показал, что "он лично видел дневник, в котором Понеделин, излагая причины неудач Советской Армии в 1941 г., клеветнически отзывался о колхозниках" (с. 154){22}. За этими эвфемизмами совпартовского новояза скрывается следующее.

П.Г. Понеделин одну из основных причин неустойчивости войск Красной Армии видел в нежелании крестьян воевать за колхозно-крепостнический строй. Сам Н.С. Хрущев признавал, что "среди военных были "нехорошие настроения". Отступаем, потому что солдат не чувствует, за что он должен воевать, за что он должен умирать... сейчас все общее, все колхозное. Поэтому, мол, нет стимула" (с. 87){23}.

Теперь, когда приоткрылись архивы, появляется все больше свидетельств отсутствия поголовного "морально-политического единства партии и народа". Позволю привести еще одно такое показание очевидца. Писатель Н. Богданов послал письмо на имя Сталина, в котором сообщал:

"Я был на передовой позиции с августа 1941 г. не просто как военнослужащий, [133] но как писатель, как психолог, как научный работник, изучающий происходящее. Я видел массу примеров героизма, но я видел и то, как целыми взводами, ротами переходили на сторону немцев, сдавались в плен с вооружением без всяких "внешних" на это причин. Раз не было внешних, значит, были внутренние" (с. 534){24}.

Нежелание воевать за сталинское государство порой было столь велико, что и тяжесть плена не возжигала любовь к социалистическому отечеству. Э. Манштейн привел в воспоминаниях поразивший его следующий эпизод. У Феодосии находился лагерь с 8 тыс. пленных. После высадки советского десанта в январе 1942 г. охрана сбежала.

"Однако эти 8000 человек отнюдь не бросились в объятия своим "освободителям", а, наоборот, отправились маршем без охраны в направлении на Симферополь, то есть к нам" (с. 223){10}.

Верхи должны были на все это безобразие как-то реагировать. И они реагировали. 12 сентября за подписями И.В. Сталина и Б.М. Шапошникова вышел приказ о создании заградительных отрядов. В директиве констатировалось:

"Опыт борьбы с немецким фашизмом показал, что в наших стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом же нажиме со стороны противника бросают оружие, начинают кричать: "Нас окружили" - и увлекают за собой остальных бойцов. В результате подобных действий этих элементов дивизия обращается в бегство... Подобные явления имеют место на всех фронтах" (с. 180){13}.
Предписывалось в каждой стрелковой дивизии создать заградотряд численностью до батальона, с приданием ему грузовиков, танков и бронемашин и "не останавливаться перед применением оружия"! [134]

Много написано в советской литературе о борьбе партизан в тылу врага. Но очень мало, по вполне понятным причинам, о сотрудничестве населения с новой властью. Именно крестьяне выдали немцам Зою Космодемьянскую, задачей которой была организация поджогов хозяйственных построек в соответствии с изданным 17 ноября 1941 г. приказом Сталина о проведении тактики выжженной земли в прифронтовой полосе. И не немцы первыми пленили генерала Власова. Вот показания шеф-повара штаба 2-й ударной армии М. И. Вороновой, данные ею в 1945 г.:

"Когда мы зашли в деревню, названия ее не знаю, зашли мы в один дом, где нас приняли за партизан, местная "самооборона" дом окружила, и нас арестовали. Нас посадили в колхозный амбар, а на другой день приехали немцы" (1993, ? 5, с. 36){19}.
Судя по опубликованным данным, подобные случаи носили массовый характер. В воспоминаниях бывших пленных зачастую так описывался момент пленения: "Мы заночевали в стогу, а когда проснулись, перед нами стояли немцы", или "Мы зашли в деревню, а при выходе из нее напоролись на немцев". Кто оповещал немцев о появлении "чужих"? Кроме крестьян, больше некому. Замордованное "передовым" со времён египетских фараонов строем сельское население СССР в своей массе выразило политическое недоверие сталинской диктатуре. А за что им было тогда воевать? За подневольный труд в колхозах? За нищенскую зарплату на заводах? У сотен тысяч из них были репрессированы кто-то из родственников или друзей. Люди могли выразить свой протест против варварских условий жизни в сталинском СССР, разве что подняв руки - не на фальшивых выборах и собраниях, а в бою.

Сталин это понял очень быстро. Когда он узнал, что взят Минск, то впал в глубокую депрессию. Он уединился на даче в Кунцево, где, не отвечая ни на чьи звонки, провел [135] 29 и 30 июня. Перед этим он заявил членам Политбюро: "Мы просрали дело Ленина". Он понимал, что немецкие моторизованные колонны могли с такой легкостью пройти сквозь заслоны из тысяч танков и орудий только в том случае, если солдаты не хотели всерьез воевать. И Сталин сделал правильный вывод: единственный шанс спасти свою власть - это задействовать моральный фактор. Царизм это сделать не сумел и, хотя солдат хватало, проиграл две свои последние войны (с Японией и Германией), а с ними свое многовековое господство. Неоценимую помощь Сталину в этом жизненно важном вопросе оказал Гитлер. Своими репрессиями, в том числе и уничтожением в 1941 г. сотен тысяч военнопленных, он лишил красноармейцев выбора. А сохранением колхозов на оккупированных территориях рассеял иллюзии крестьян в отношении освобождения от социалистического крепостничества. Интересно, что Сталин это прекрасно понимал. В его докладе по случаю годовщины Октября есть слова: "...глупая политика Гитлера, превратившая народы СССР в заклятых врагов нынешней Германии".

В ноябре 1943 г. в одном из подразделений абвера была составлена аналитическая записка, озаглавленная вполне по-ленински: "О необходимости превращения восточного похода в гражданскую войну". Приведем из нее несколько характерных выдержек:

"Внутриполитическое положение (СССР) было настолько тяжелым, что оно могло быть выдержано лишь с помощью утонченного использования системы шпионажа и постоянного усиления НКВД... Поэтому в конце 1941 года повсюду царила сильная внутренняя неуверенность, которая лишь потому не привела к внутренней катастрофе, что отсутствовали точки кристаллизации движения сопротивления. Большая часть окруженных в 1941 году [136] красноармейцев вскоре добровольно вышла из лесов и сдалась" (1994, ? 9, с. 3){19}.

"Бесчисленные пленные и перебежчики сообщали о больших трудностях в глубоком тылу, о нежелании и равнодушии масс. Они не знали, за что воюют" (там же, с. 2).

"Этим внутренним кризисом Советского Союза и объясняется радостное ожидание, с которым большая часть населения встречала наступавшие немецкие войска. Люди верили, что колхозы будут распущены" (там же, с. 3){19}.

"Сейчас не один Сталин с маленькой кликой борется за осуществление бывшей всегда чуждой народу идеи мировой революции. Сейчас весь русский народ борется за сохранение своего свободного Отечества" (там же, с. 5){19}.

Но даже в 1943 г., когда успех германского оружия явно шел к закату, записка была встречена в штыки. Фашизм не мог даже сымитировать роль освободителя, что сделал Сталин, когда Советская Армия пришла в Европу, причем исключение не было сделано даже для Германии! Сталин учел негативный опыт Гитлера и позитивный германского руководства в 1917 г. Тогда оно решилось опереться на внутреннюю силу, способную реализовать лозунг "поражения своего правительства", и получило великолепный Брестский мир. В 1941 г. возможности для такого политического маневра были, пожалуй, объективно сильнее, чем в 1917 г. Но в 1917 г. была целеустремленная оппозиция и слабовольное руководство. В 1941 г. все поменялось местами. Жестокому, волевому руководству СССР не противостояла почти никакая организованная оппозиция. Фашизм - увы, к счастью (такова "диалектика" в этом вопросе, ибо фашизм нес только новое порабощение народам СССР), - не учел опыта прошлого в силу своей идеологии. Навязав народам СССР истребительную войну, Гитлер пал жертвой своей политики. [137]

Дальше