Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Глава III.

Корея: проба сил

В начале 50-х годов «холодная война» все более разгоралась. Конфронтация между противостоящими сторонами сложившегося к тому времени биполярного мира нарастала. Гонка вооружений, развернувшаяся между блоком НАТО во главе США, с одной стороны, и СССР с его союзниками — с другой набирала силу. Вспыхивали и гасли конфликты разной степени напряженности. Возникали горячие точки, где схлестывались политико-экономические интересы сторон. Национально-освободительная борьба народов колониальных стран сотрясала планету. В Китае победили народно-освободительные силы, освободились от голландского господства народы Индонезии, в 40–50-х годах шла война сопротивления вьетнамского народа против французских колонизаторов, малайские патриоты боролись против Англии, с американскими империалистами сражался народ Филиппин.

В Вашингтоне и Лондоне не хотели замечать объективного характера национально-освободительного движения — во всем мире видели «руку Москвы». Политика «отбрасывания коммунизма» была возведена в ранг приоритетной политики Запада. Советский Союз всеми действиями и заявлениями показывал, что не боится угроз, поддерживал борьбу народов против агрессии империализма, а также коммунистические партии в капиталистических странах.

Выступая с докладом в честь 32-й годовщины Великой Октябрьской революции, секретарь ЦК Г. М. Маленков заявил, что «не нам, а империалистам и агрессорам надо бояться войны» и «если империалисты развяжут третью мировую войну, то эта война станет могилой уже не для отдельных капиталистических государств, а для всего мирового капитализма»{125}.

Первой открытой схваткой, в которой напрямую участвовали основные страны Запада — США, Англия и другие, а также страны социалистического лагеря — КНР, КНДР и СССР, стала война в Корее, разразившаяся в 1950 году между Северной и Южной Кореей.

Корея в прошлом всегда была единым государством. После русско-японской войны 1904–1905 годов она попала в колониальную зависимость от Японии. Разгром японских войск в 1945-м, в котором участвовали советские и американские войска, привел к освобождению Кореи и — разделению.

Разделение на две оккупационные зоны по 38-й параллели мыслилось тогда как временная мера, необходимая для принятия капитуляции японских войск. Здоровой основой для возрождения Кореи как независимого, демократического и единого государства являлось решение Московского совещания министров иностранных дел СССР, США и Великобритании, состоявшегося в декабре 1945 года. Оно предусматривало формирование общекорейского правительства, которое совместно с союзными державами должно было разработать меры по преодолению последствий длительного колониального господства Японии.

Однако выполнение Московского соглашения, в частности, по восстановлению экономических связей между Северной и Южной Кореей, наталкивалось на трудности. Их в немалой мере создавало присутствие на полуострове советских и американских войск.

В мае 1948 года на территории Южной Кореи под контролем комиссии ООН, созданной по инициативе США, прошли сепаратные выборы. На пост главы государства был избран бывший профессор Вашингтонского университета Ли Сын Ман. Правительство Южной Кореи объявило себя правительством всей страны, с чем, разумеется, не согласились коммунистические силы Севера. Летом 1948 года они организовали выборы в Верховное народное собрание Кореи, которое 9 сентября провозгласило Корейскую Народно-Демократическую Республику (КНДР). Так, на севере страны образовалось просоветское коммунистическое государство. Произошло политическое и юридическое оформление раскола Кореи на два государства, причем правительство каждого из них объявило себя по своей конституции единственно законным и намеревалось распространить свою власть на всю Корею.

1. Север и Юг: кто первый?

В 1948 году по просьбе Верховного народного собрания КНДР с Севера были выведены все советские войска. Американцы вывели свои войска из Южной Кореи лишь летом 1949-го, однако оставили там около 500 советников; военные советники СССР остались и в КНДР.

По мере развития «холодной войны» и противостояния между СССР и США все больше обострялась обстановка и на Корейском полуострове. Вооруженные столкновения на 38-й параллели, по которой проходила граница между КНДР и Республикой Корея, случались все чаще.

Все это имело место на фоне важных политических изменений, происходивших в Дальневосточном регионе. Осенью 1949 года в Китае победила Народная революция, и коммунисты возглавили руководство новым народно-демократическим государством — Китайской Народной Республикой. В феврале 1950-го КНР подписала с СССР договор о дружбе, союзе и взаимопомощи. Союз СССР и КНР и то, что обе коммунистические державы всячески поддерживали народно-демократический режим в КНДР, побуждал руководство Северной Кореи к объединению всей страны военным путем. Но, разумеется, глава КНДР Ким Ир Сен хотел заручиться одобрением своего военного похода на юг со стороны КНР и СССР.

Для Ким Ир Сена особенно важна была поддержка СССР, который, восстановив свое народное хозяйство после 2-й мировой войны, являлся одной из наиболее могущественных военных держав мира. Ким Ир Сен помнил, что 13 октября 1948 года в приветственной телеграмме правительству Северной Кореи по случаю провозглашения КНДР И. В. Сталин ограничился пожеланиями успехов новому правительству «в его деятельности на пути национального возрождения и демократического развития», не углубляясь в проблемы дальнейших отношений двух государств{126}. Поэтому глава правительства КНДР настойчиво добивался от Москвы согласия на визит правительственной делегации КНДР в Советский Союз. Вождю северокорейских коммунистов нужно было выяснить позицию Сталина в отношении своей страны.

В январе 1949-го такое согласие было получено, и 5 марта того же года правительственная делегация КНДР во главе с председателем кабинета министров Ким Ир Сеном и министром иностранных дел Пак Хен Еном прибыла в Москву. В состав делегации входили также посол КНДР в СССР Дю Ен Ха. В переговорах с советской стороны кроме Сталина участвовали министр иностранных дел А. Я. Вышинский и посол СССР в КНДР Т. Ф. Штыков. 5–18 марта между обеими странами велись интенсивные переговоры. В результате было заключено 11 соглашений. Они касались экономического и культурного сотрудничества, оказания технической помощи Северной Корее, расширения кредитования товарооборота и платежей. Были разработаны условия работы советских специалистов в КНДР. Специальными соглашениями предусматривалось временное базирование в порту Сейсин советского военно-морского подразделения и строительство железной дороги из Краскино (СССР) в Хонио (КНДР). В Пхеньяне создавалось советское торговое представительство, устанавливалась воздушная линия между СССР и КНДР. Все соглашения, кроме экономического и культурного, были секретными. СССР согласился поставлять в КНДР оборудование и вооружение, оплаченные золотом и товарами.

С конца 1949 года отношения между двумя корейскими государствами все более обострялись. Оба правительства претендовали на объединение Кореи, каждое под своей эгидой. В октябре 1949-го президент Южной Кореи Ли Сын Ман в беседе с американскими моряками в Инчхоне заявил, что «если нам придется решать эту проблему на поле боя, мы сделаем все, что от нас потребуется»{127}. 30 декабря на пресс-конференции он ужесточил свою позицию, заявив, что «нам следует своими усилиями объединить Южную и Северную Корею»{128}. 1 марта 1950 года, выступая на митинге в Сеуле, Ли Сын Ман провозгласил, что «час объединения Кореи приближается»{129}. Его министр обороны тоже не стеснялся в выражениях 9 февраля того же года он заявил: «Мы находимся в полной готовности к борьбе за восстановление потерянной территории и только ждем приказа»{130}.

США также немало сделали для того, чтобы, как говорил тогда американский посол в Сеуле Дж. Муччо, «приблизить время всеобщего наступления на территорию севернее 38-й параллели». Главный военный советник США в Южной Корее генерал В. Робертс в январе 1950-го, за 5 месяцев до начала войны, на встрече с южнокорейскими министрами заявил, что «нападение начнем мы», но «надо создать предлог для нападения, чтобы оно имело обоснованную причину»{131}.

К северу от 38-й параллели также вынашивались весьма воинственные замыслы, но делалось это с соблюдением секретности, без широковещательных заявлений. Интенсивные поставки вооружения, военной техники, боеприпасов из СССР в Северную Корею продолжались в течение всего 1949 года.

1950 год внес новые нюансы. 19 января в Кремль поступило важное сообщение из Пхеньяна. Советский посол Штыков докладывал:

«Вечером в китайском посольстве в связи с отъездом посла проходил прием. Во время его Ким Ир Сен сказал мне следующее: теперь, когда освобождение Китая завершается, на очереди стоит вопрос освобождения Кореи. Партизаны не решат дела. Я не сплю ночами, думая о воссоединении. Мао сказал, что наступать на Юг не надо. Но если Ли Сын Ман будет наступать, тогда надо переходить в контрнаступление. Но Ли Сын Ман не наступает... Ему, Ким Ир Сену, нужно побывать у Сталина и спросить разрешения на наступление для освобождения Южной Кореи. Мао обещал помощь, и он, Ким Ир Сен, с ним встретится. Ким Ир Сен настаивал на личном докладе Сталину о разрешении наступать на Юг с Севера. Ким Ир Сен был в состоянии некоторого опьянения и вел разговоры в возбужденном состоянии»{132}.

Сталин не спешил с ответом. Обменялся посланиями с Мао Цзэдуном, который считал, что вопрос следует обсудить. Только после этого 30 января из Москвы от Сталина в Пхеньян пошла шифровка: «Сообщение от 19 января 50 года получил. Такое большое дело нуждается в подготовке. Дело надо организовать так, чтобы не было большого риска. Готов принять...{133}»

В Пхеньяне телеграмму расценили как согласие на операцию с условием достижения гарантированного успеха. После еще одной консультации с Пекином Сталин 9 февраля дал согласие на подготовку широкомасштабной операции на Корейском полуострове, одобрив намерение Пхеньяна военным путем объединить родину. Вслед за этим резко возросли поставки из СССР танков, артиллерии, стрелкового вооружения, боеприпасов, медикаментов, нефти. В штабе северокорейской армии с участием советских советников в глубокой тайне велась разработка плана наступательной операции, шло ускоренное формирование нескольких новых корейских соединений.

Но Сталин, дав согласие на поход Ким Ир Сена, все еще колебался. Он опасался вооруженного вмешательства США в конфликт между Севером и Югом Кореи, которое могло привести к непредсказуемым последствиям, а может быть, и к прямой конфронтации двух сверхдержав, что грозило ядерной войной. Поэтому, как он считал, Москва должна была, с одной стороны, заручиться согласием Пекина на поддержку военных действий КНДР по объединению Кореи, а с другой — по возможности остаться в стороне от назревавшего конфликта во избежание риска быть втянутым в войну с США в случае их вмешательства в корейские дела. В Кремле все более склонялись к мысли, что поход Ким Ир Сена на юг может увенчаться успехом, если действовать энергично и быстро. В этом случае северокорейская армия овладеет южной частью Кореи до того, как американцы вмешаются в ход событий{134}.

Позиция американцев, как казалось Москве, позволяла надеяться на то, что Южная Корея — не из числа важнейших американских стратегических приоритетов на Дальнем Востоке. Так, государственный секретарь США Д. Ачесон 12 января 1950 года заявил, что Южная Корея не входит в «оборонный периметр» США в Тихоокеанском регионе. «Моя речь, — вспоминал он впоследствии, — открыла зеленый свет для атаки на Южную Корею»{135}. Безусловно, это заявление Ачесона было учтено лидерами Северной Кореи. Однако не был взят в расчет — а скорее всего, об этом не знали — другой важный документ правительства США. В марте 1950 года Совет национальной безопасности США подготовил директиву — СНБ-68, в которой правительству рекомендовалось жестко сдерживать коммунизм повсюду в мире. В директиве говорилось, что СССР более склонен к вовлечению в «лоскутную агрессию», нежели в тотальную войну, и любая неудача США при оказании отпора такого рода агрессии может привести к «порочному кругу принятия слишком нерешительных и запоздалых мер» и постепенной «потере позиций под силовым нажимом»{136}. США, указывалось в директиве, должны быть готовы противостоять СССР в любой точке мира, не делая различия между «жизненно важными и периферийными интересами»{137}. 30 сентября 1950 года президент США Г. Трумэн утвердил эту директиву, в корне менявшую подход США к защите Южной Кореи.

Но все это выяснилось позднее. А тогда, 8 апреля 1950-го, Ким Ир Сен, Пак Хен Ен и Т. Ф. Штыков тайно прибыли в Москву{138}. Ким Ир Сен убеждал Сталина, что Корею можно быстро объединить путем проведения скоротечной военной кампании и что как только войска КНДР вступят в Южную Корею, там начнется всенародное восстание против режима Ли Сын Мана{139}. Но Сталин все еще колебался. Он решил еще раз проконсультироваться с Мао Цзэдуном, чтобы быть уверенным в китайской поддержке нападения на Южную Корею. 14 мая 1950 года от Сталина была отправлена шифровка, в которой говорилось, что в силу изменившейся международной обстановки в Москве согласны с предложением корейцев приступить к объединению, но при условии, что «вопрос должен быть решен окончательно китайскими и корейскими товарищами совместно, а в случае несогласия китайских товарищей решение вопроса должно быть отложено до нового обсуждения»{140}.

В Пекине быстро согласились с предложением Москвы, подготовка к операции стала вестись форсированными темпами, и уже 30 мая Штыков докладывал в Москву:

«Ким Ир Сен сообщил, что Начальник Генерального штаба закончил разработку принципиального оперативного решения (вместе с советским советником Васильевым) на наступление. Он, Ким Ир Сен, его одобрил. Организационная подготовка заканчивается к 1 июня. Из 10 дивизий 7 готовы для наступательных действий. В июле начнутся дожди. Мне генералы Васильев и Постышев доложили, что тогда потребуется больше времени на сосредоточение. Генштаб предлагает начать в конце июля.

Мое мнение: можно согласиться с этим сроком. Корейцы просят бензин и медикаменты. Прошу срочных указаний.

30 мая 1950 года. Штыков»{141}.

Ответ последовал быстро. Инстанция одобрила предложения посла, пообещав ускорить доставку медикаментов и нефти. Усиленные приготовления северокорейской стороны не остались незамеченными на юге. По обе стороны 38-й параллели сосредотачивались войска. Участились пограничные стычки. Активизировались и американцы. За несколько дней до начала войны в Сеул прибыл бывший тогда советником госдепартамента Джон Ф. Даллес. Он проинспектировал южнокорейские войска в районе 38-й параллели и заявил, что, если им удастся продержаться хотя бы две недели после начала боевых действий, «все пойдет гладко». «Я придаю большое значение той решающей роли, которую ваша страна может сыграть в великой драме, которая сейчас разыграется», — писал Даллес Ли Сын Ману перед отъездом из Сеула{142}.

Тем временем в КНДР заканчивались приготовления к первой широкомасштабной наступательной операции против войск Ли Сын Мана. Но для Сталина очень важно было принять все меры к тому, чтобы не дать США повода обвинить СССР в соучастии в северокорейской агрессии. Он очень не хотел быть уличенным в непосредственном участии СССР в подготовке войны. Об этом свидетельствует ряд документов.

За пять дней до начала войны, 20 июня 1950 года, Штыков прислал Сталину телеграмму: «Ким Ир Сен просил передать: для наступления и десанта нужны корабли. Два корабля прибыли, но экипажи не успели подготовить. Просит десять советских советников использовать на кораблях. Считаю, просьбу удовлетворить надо». Ответ, подписанный А. А. Громыко 22 июня, пришел быстро: «Ваше предложение отклоняется. Это дает повод для вмешательства».

Ободренный поддержкой своих великих соседей — СССР и КНР, Ким Ир Сен отдал приказ о вторжении. С рассветом 25 июня 1950 года войска Корейской Народной Армии (КНА) начали наступление в глубь Республики Корея. Когда северокорейцы развивали наступление на Юг, Ким Ир Сен попросил направить советских советников непосредственно в части, ведущие бои на передовой. Штыков в разговоре с корейским вождем пообещал, что уговорит Москву согласиться. Последовал окрик из Кремля.

«Пхеньян. Совпосол.

Как видно, Вы ведете себя неправильно, так как пообещали корейцам дать советников, а нас не спросили.

Вам нужно помнить, что Вы являетесь представителем СССР, а не Кореи.

Пусть наши советники пойдут в штаб фронта и в армейские группы в гражданской форме в качестве корреспондентов «Правды» в требуемом количестве.

Вы будете лично отвечать перед советским правительством за то, чтобы они не попали в плен»{143}.

Как бы в развитие смысла этой телеграммы советские военные советники при батальонах и полках КНА были отозваны в СССР.

Руководители Советского государства сделали все возможное, чтобы граждане СССР не могли попасть в руки противника, особенно к американцам. Так, в первые дни войны многие советские люди корейского происхождения направили в высшие органы власти заявления с просьбой направить их на помощь «корейским братьям» для защиты исторической родины от «варварского нападения со стороны американских империалистов»{144}. Им в этом было отказано. Советским судам, покинувшим 26 июня китайский порт Дайлянь, было приказано «немедленно вернуться в свою зону обороны»{145}.

Когда 27 июня войска КНДР взяли Сеул и советский главный военный советник генерал Васильев хотел поехать туда, чтобы помочь военному командованию Северной Кореи в управлении войсками, Москва не дала ему разрешения на это. И в дальнейшем делалось все, чтобы не допустить пленения советских военных советников.

Однако с началом войны, несмотря на крупные успехи северокорейских войск, внешнеполитические события развивались не так, как рассчитывали в Пхеньяне. Уже с первых дней войны произошла интернационализация конфликта в результате активного вмешательства в него США. Американская авиация и флот действовали с первого дня войны, но применялись для эвакуации американских и южнокорейских граждан из прифронтовых районов. Однако после падения Сеула на Корейском полуострове высадились сухопутные войска США. Американские ВВС и ВМС также развернули активные боевые действия против войск КНДР.

Для того чтобы американское участие в войне не было истолковано мировым сообществом как вмешательство во внутренние дела Кореи, политическое руководство США позаботилось о том, чтобы придать действиям своих войск законный характер с точки зрения международного права. 7 июля 1950 года состоялось заседание Совета Безопасности (СБ) ООН, на котором обсуждался корейский вопрос. СССР бойкотировал тогда его работу в знак протеста против незаконного присутствия гоминьдановца в качестве представителя Китая. Этим не замедлили воспользоваться США, которые поставили на голосование вопрос о превращении американских оккупационных войск в Корее в «войска ООН». Эту акцию можно было бы предотвратить, воспользовавшись правом вето, однако советский представитель при ООН Я. А. Малик по указанию Москвы покинул заседание СБ ООН, что явилось крупным просчетом сталинской дипломатии. Помимо США «в поход против коммунизма» было вовлечено еще 15 государств, хотя американские войска конечно же составляли основу интервенционистского корпуса{146}.

Войну в Корее можно разделить на 4 этапа.

Первый: 25 июня — 15 сентября 1950 года — наступление и общее наступление КНА от рубежа 38-й переллели до реки Нактонган.

Второй: 16 сентября — 24 октября 1950 года — контрнаступление американских и южнокорейских войск и вынужденный отход КНА с рубежа реки Нактонган в северные районы.

Третий: 25 октября 1950 года — 9 июля 1951 года — контрнаступление и общее наступление КНА и китайских народных добровольцев (КНД), освобождение территории КНДР и части Южной Кореи.

Четвертый: 10 июля 1951 года — 27 июля 1953 года — противостояние сторон на рубеже 38-й пареллели.

На первом этапе войскам США удалось несколько затормозить продвижение Корейской Народной Армии, однако она, хотя и медленно, продолжала движение вперед. Лисынмановское правительство было вынуждено бежать в Пусан, город на юго-восточном побережье, где к сентябрю 1950 года в его руках остался лишь небольшой клочок территории.

К этому времени американское командование подготовило мощный контрудар. На Пусанско-Тагуском плацдарме против 70-тысячной северокорейской армии были сосредоточены вдвое большие силы американских и южнокорейских войск, имевших к тому же многократное превосходство в технике.

15 сентября, после высадки с моря в районе Инчхона 50-тысячного 10-го бронетанкового корпуса в тылу северокорейской армии, началось контрнаступление американо-южнокорейских войск на юге. В результате значительные силы КНА оказались в окружении и с тяжелыми боями вынуждены были прорываться на север, неся большие потери. Сеул пришлось оставить.

На 5-й сессии Генеральной ассамблеи ООН американцы добились согласия на переход 38-й переллели. Американские и южнокорейские войска быстро продвигались на север к границам КНДР. Нависла угроза разгрома и потери независимости. Стало ясно, что спасти положение может только помощь СССР и КНР, притом незамедлительная. Это понимали и в Москве, и в Пекине, и в Пхеньяне.

Китайское руководство с началом войны в Корее направило 30 июня в КНДР своих военных наблюдателей, а в августе сосредоточило в районе китайско-корейской границы, у реки Ялу, 250-тысячную группировку китайских войск. Мао Цзедун приказал Гао Гану, руководителю Северного Китая, привести ее в боевую готовность к концу сентября. 17 сентября в КНДР прибыла группа военных специалистов КНР для изучения условий ввода китайских войск в случае необходимости{147}.

Тем временем американские и южнокорейские войска, продвигаясь на север, 1 октября пересекли 38-ю параллель. В тот же день Штыков направил Сталину письмо Ким Ир Сена с отчаянной просьбой о помощи. Вождь северокорейских коммунистов и его министр иностранных дел писали:

«[...] Дорогой товарищ Сталин! Если противник будет форсировать наступательные операции на Северную Корею, то мы не в состоянии будем собственными силами приостановить противника. Поэтому, дорогой Иосиф Виссарионович, мы не можем не просить от Вас особой помощи. Иными словами, в момент перехода вражеских войск через 38-ю параллель нам очень необходима непосредственная военная помощь со стороны Советского Союза.

Если по каким-либо причинам это невозможно, то окажите нам помощь по созданию международных добровольных частей в Китае и в других странах народной демократии для оказания военной помощи нашей борьбе»{148}.

В тот же день аналогичное письмо получил Мао Цзэдун. Для Москвы и Пекина настало время решения. Худшие опасения Сталина сбылись: план Ким Ир Сена не сработал, вмешательство США и продвижение «войск ООН» на север спутали все карты советского и китайского руководства. Нужна была срочная помощь Пхеньяну, но втягивание в разгоравшийся конфликт Советского Союза никоим образом не входило в планы Сталина. Нужно было побудить к этому китайцев, оставив советское вмешательство на самый крайний случай. Тяжелые раздумья охватили кремлевских политиков. И в этой обстановке раздался спасительный звонок из Пекина. 2 октября Мао извещал советского лидера о том, что руководство КНР решило оказать помощь КНДР соединениями «добровольцев», которые готовы вступить в Северную Корею 15 октября. Мао сообщил, что первоначально 5–6 дивизий «китайских народных добровольцев» (КНД) вступят в Корею, показав тем самым США, что ситуация изменилась. После того как они, получив достаточно советского вооружения, подготовятся, они смогут перейти в наступление. Китайский вождь просил также Сталина помочь советской авиацией и флотом прикрыть китайские войска в Корее и промышленные районы Северного Китая{149}.

Сталин, видимо, с большим облегчением воспринял это сообщение. Об этом свидетельствует его ответ от 5 октября. В нем, в частности, говорилось:

«США из-за престижа могут втянуться в большую войну, будет, следовательно, втянут в войну Китай, а вместе с тем втянется в войну и СССР, который связан с Китаем пактом о взаимопомощи. Следует ли этого бояться? По-моему, не следует, так как вместе будем сильнее, чем США и Англия, и другие капиталистические европейские государства без Германии, которая не может сейчас оказать США какой-либо помощи, не представляют серьезной военной силы. Если война неизбежна, то пусть она будет теперь, а не через несколько лет, когда японский милитаризм будет восстановлен как союзник США...»{150}

Мао ответил, что он «очень рад, что в... ответе говорится о совместной борьбе Китая и СССР против американцев... Безусловно, если воевать, то воевать нужно теперь... Целесообразно направить не пять-шесть дивизий, а по крайней мере девять...»

8 октября к Сталину в Сочи, где он был на отдыхе, прибыли посланцы Мао Цзэдуна Чжоу Эньлай и Линь Бяо. Беседа состоялась в ночь на 9 октября. Руководитель Советского государства несколько умерил аппетиты визитеров. Он заявил, что СССР готов поставить оружие в общей сложности для 20 дивизий «китайских добровольцев», но не имеет столько сил, чтобы прикрыть авиацией китайские и корейские войска. Он обещал обеспечить противовоздушную оборону промышленности Северного Китая и приграничные с КНДР районы, но все это потребует времени{151}.

В Пекине, получив такой ответ, задумались. Некоторые члены политбюро выражали опасения, что КНР может быть втянута в длительный конфликт с США, что резко затормозит начавшуюся индустриализацию Китая. Неопределенность обещаний советской помощи разочаровывала{152}.

Началась вереница совещаний политбюро ЦК КПК по этой проблеме. Время, однако, торопило. «Войска ООН» уверенно продвигались на север. Наконец 14 октября члены политбюро пришли к единому мнению: занять войсками горный район между Пхеньяном и Вонсаном. Если войска США не пересекут эту линию в течение полугода, то «китайские добровольцы» выиграют время для того, чтобы быть готовыми к решению тех задач, которые будут поставлены им руководством КНР. Командующим войсками «китайских добровольцев» был назначен Пэн Дэхуэй.

Но события развивались стремительно: американцы приближались к китайской границе и Пхеньяну. Мао позвонил в Москву Чжоу Эньлаю и сообщил, что «китайские добровольцы» войдут в КНДР, если СССР поставит немедленно вооружение не на 6, как предполагалось ранее, а на 15 дивизий китайских войск. Однако Пэн Дэхуэй настойчиво просил отложить вторжение до зимы, поскольку у китайских войск не было авиации и зенитной артиллерии, а американские ВВС господствовали в воздухе{153}. Но времени уже не было. Мао приказал ввести «китайских добровольцев» в Корею — сперва 17-го, потом 18-го и, наконец, 19 октября. В тот день первые части КНД пересекли реку Ялу.

Тем временем южнокорейские и американские войска 23 октября взяли Пхеньян, а 25 октября огромная масса китайских войск хлынула по мостам через Ялу в Северную Корею. Война вступила в новую фазу. Наступление было долгим, трудным, мучительным. Господству противника в воздухе «добровольцы» и КНА противопоставили траншейную и галерейную борьбу, когда целые роты, батальоны и полки так зарывались в землю, что ни бомбы, ни напалм их не достигали.

С ноября 1950 года промышленные объекты Северного Китая, мосты через Ялу и прилегающую к границе территорию КНДР начал прикрывать с воздуха срочно сформированный советский 64-й истребительный авиакорпус, который в отведенной ему зоне действовал успешно. В ходе боев зимой и весной 1951 года был освобожден Пхеньян, еще раз взяты Сеул, Инчхон, Вончжу и другие города. Маятник войны двинулся в другую сторону. Однако затем последовали удары южан, и к июню 1951 года линия фронта почти застыла, напрягаясь и едва колеблясь у 38-й параллели.

Решение Мао вмешаться в корейскую войну диктовалось несколькими соображениями. Он надеялся, что победоносное наступление китайских войск поднимет международный авторитет революционного Китая, покажет миру, что КНР — это сила, способная остановить американцев. Были и другие цели: успехами на фронте подавить оппозицию в политбюро, а также не допустить США к сухопутным границам Китая, что создало бы угрозу национальной безопасности КНР. Мао считал, что эта война есть столкновение воли. Зная чувствительность американцев к людским потерям, он полагал, что, потеряв 40–50 тысяч человек, США под давлением общественного мнения в стране прекратят войну. Видя, что его ожидания не оправдываются, он в марте 1951-го поднял планку для американских потерь до 100 тысяч человек{154}.

Неудача весенне-летнего наступления КНА и КНД убедила Мао, что выиграть войну невозможно и надо идти на переговоры. Впервые он высказал эту мысль 26 мая 1951 года, а 31-го уже советовал коллегам по политбюро по-новому оценить обстановку. Что касается Сталина, то осознав, что выиграть войну не удастся, он поддержал идею переговоров, намереваясь в ходе дипломатических столкновений добиться лучших условий мира, чем на поле боя. 3 июня 1951 года состоялись переговоры по этому вопросу между Ким Ир Сеном, Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем, а в середине июня — китайско-корейско-советские переговоры. 23 июня советский представитель при ООН Малик официально предложил начать переговоры.

Этому предшествовали неофициальные встречи Малика с Дж. Кеннаном 31 мая и 5 июня. Малик сообщил ему, что СССР желает закончить конфликт, но по поводу переговоров посоветовал обратиться к правительствам КНР и КНДР. Предварительная договоренность позволила советскому представителю в ООН в его заявлении от 23 июня сказать, «что советские народы верят в то, что в качестве первого шага следовало бы начать переговоры между воюющими сторонами о прекращении огня, о перемирии с взаимным отводом войск от 38-й параллели»{155}. Это заявление было поддержано и Китаем. 10 июля в Кэсоне (КНДР) начались переговоры между Республикой Корея и США, с одной стороны, и КНР и КНДР — с другой. Но дальше обсуждения демаркационной линии дело не пошло. Уже в августе американские самолеты и самолеты КНР нарушили статус нейтралитета зоны переговоров, и они были прерваны. Затем вновь возобновились в Паньмыньчжоне, однако и там не раз прерывались. В результате процесс урегулирования конфликта затянулся на два года. Все это время происходили мелкие стычки сухопутных частей, но зато шла ожесточенная воздушная война, главную роль в которой играла американская авиация и советский 64-й истребительный авиакорпус.

2. Советские летчики в небе Северной Кореи

В корейской войне, принявшей характер интернационального конфликта, значительную роль играли действия ВВС обеих сторон. Авиация США являлась главной ударной силой «вооруженных сил ООН», помогавших Южной Корее. Она действовала как на фронте, так и по объектам глубокого тыла. Отражение воздушных ударов ВВС США и их союзников стало одной из важных задач войск Северной Кореи и китайских добровольцев на протяжении всех военных лет.

Командование США сосредоточило в Южной Корее и прилегающих районах большую часть своих ВВС Дальневосточной зоны, в составе которых к началу войны насчитывалось 1172 самолета{156}. Основные силы тактической авиации были объединены в 5-ю воздушную армию, дислоцированную в Японии, в состав которой входили крылья тактических бомбардировщиков, истребителей, тактических истребителей и разведчиков. Стратегическая авиация была включена в состав специально созданного Временного бомбардировочного командования, насчитывавшего несколько крыльев. Кроме того, на Дальнем Востоке имелись объединения, соединения и части транспортной авиадесантной, авианосной авиации и авиации ПВО, также привлекавшиеся для выполнения боевых задач в войне в Корее.

ВВС Южной Кореи существовали в виде небольшого количества учебно-тренировочных самолетов Т-6.

В начале войны против КНДР использовалось 44 эскадрильи американских ВВС Дальневосточной зоны (657 боевых самолетов), но в ходе войны эти силы неуклонно наращивались.

К концу 1951 года против КНА и КНД действовало уже 1440 боевых самолетов США, а к концу войны их количество возросло до 2400{157}.

Бомбардировочная авиация США имела на вооружении стратегические бомбардировщики В-29 и тактические бомбардировщики В-26, истребительная авиация была представлена тактическими истребителями как поршневыми (Р-47, Р-51), так и реактивными (F-80, F-84, F-82), а впоследствии усилена реактивными истребителями-перехватчиками, главным образом F-86, а также ночными перехватчиками F-94. Поршневые самолеты по своим ТТД могли развивать скорости в пределах 570–740 км/ч, имели практический потолок 7300–13 400 метров. Дальность действия стратегических бомбардировщиков составляла 5200–7300 километров при бомбовой нагрузке 9070 килограммов; тактических бомбардировщиков — 2100–2700 километров при бомбовой нагрузке 2700 килограммов; истребителей — 2000–3800 километров (бомбовая нагрузка — до 900 килограммов).

Реактивные истребители имели следующие тактико-технические данные:

максимальная скорость — 900–1080 км/ч;

практический потолок — 13 500–14 000 метров;

максимальная дальность полета — 2100–2400 километров.

Все они имели стрелково-пушечное (6?12,7) и ракетное (8?127; 10?127; 16?127) вооружение.

ВВС КНДР к началу войны насчитывали немногим более 150 самолетов{158}.

ВВС КНА и КНД имели на вооружении самолеты советского производства: штурмовики ИЛ-10, поршневые истребители Як-3, Як-9, Як-11, Ла-9, Ла-11, а с ноября 1950 года — реактивные МИГ-15 (в дальнейшем и МИГ-15бис).

Боевые действия авиации воюющих сторон начались с первых дней войны и по мере развития военных событий неуклонно ширились. Уже 25 июня 1950 года, в 13 часов 15 минут, над южнокорейскими аэродромами Сеул и Кимпо появились два низколетящих самолета. Это были Як-9 с опознавательными знаками ВВС Северной Кореи (красная звезда в белом круге). Совершив тщательный осмотр обоих аэродромов, они удалились в северном направлении. Однако уже через два часа «яки» возвратились в усиленном составе. Два из них несколько раз пронеслись над Кимпо, поливая аэродром пушечным и пулеметным огнем. Снаряды повредили командно-диспетчерскую вышку и угодили в топливохранилище, которое взлетело на воздух со страшным ревом. В результате налета был также поврежден находящийся на аэродроме транспортный самолет американских ВВС С-54. Четыре других «яка» совершили нападение на аэродром Сеула. Они повредили семь тренировочных самолетов Т-6. Затем, в 16.00, была предпринята новая атака на Кимпо. На этот раз атакующим удалось сжечь самолет С054, поврежденный в прошлом рейде. В середине дня 27 июня над Сеулом появились пять Як-3, приближающихся к Кимпо. В бою с американскими реактивными истребителями F-82 три «яка» были сбиты. В тот же день северокорейские ВВС предприняли попытку штурмовать аэродром силами восемь Ил-10. После короткого воздушного боя четыре из этих восьми самолетов были сбиты реактивными истребителями F-80, а остальные вернулись на свою базу в Хейджо, близ Пхеньяна.

Хотя силы были явно неравны — против поршневых самолетов Северной Кореи действовали реактивные истребители США, чьи летчики к тому же имели, как правило, опыт 2-й мировой войны, — летчикам Северной Кореи не раз удавалось добиваться успеха. Например, 28 июня, в 13 часов 30 минут, воспользовавшись тем, что основные силы F-80 и F-82 были заняты обеспечением прикрытия транспортных самолетов, вывозящих из Кореи американских граждан, четверка Як-9 атаковала аэродром Сувон. Им удалось уничтожить один F-82 и легкий бомбардировщик В-26, находившиеся на стоянке. Чуть позже, к середине того же дня, три пары «яков» подожгли С-54. На следующий день аэродром Сувон подвергся еще шести нападениям, но на этот раз F-80 находились в воздухе, и два северокорейских самолета были уничтожены. 29 июня американские бомбардировщики В-26 нанесли удары по аэродромам Северной Кореи, расположенным вокруг Пхеньяна, и уничтожили 25 самолетов.

К этому времени американская авиация уже широко развернула боевые действия. Основными объектами ударов для стратегических бомбардировщиков являлись административно-политические и промышленные центры, железнодорожные узлы и крупные мосты, аэродромы, электростанции, населенные пункты.

Тактическая авиация действовала по войскам КНА в районе сосредоточения, коммуникациям и переправам, выполняла задачи по завоеванию господства в воздухе, изоляции района боевых действий и воспрещению подхода резервов КНА и КНД.

Имея с самого начала войны господство в воздухе, американская авиация могла действовать на значительную глубину, нанося удары одновременно по большому количеству объектов.

В первые месяцы войны, когда на вооружении ВВС КНА еще не было реактивных истребителей, а зенитной артиллерии было мало, американская авиация, в том числе и стратегическая, действовала с малых и средних высот в дневное время без истребительного прикрытия. Так, 17 сентября 1950 года 100 В-29 в течение 2 часов подвергали усиленной бомбардировке сосредоточение войск КНА на площади 70 квадратных километров. Было сброшено 800 тонн бомб{159}. В тот период американские бомбардировщики действовали, как правило, с одного направления крупными группами по 40–50 самолетов или вели эшелонированные действия в плотных порядках. Бомбардирование производилось с высот 1,5–4,2 километра с горизонтального полета. Тактическая авиация наносила удары по объектам с пикирования, произведя несколько заходов на цель с высот 1–2,5 километра. ВВС КНА из-за своей малочисленности осуществляли главным образом ПВО объектов тыла, выделяя для прикрытия войск лишь незначительное число истребителей{160}.

ВВС КНДР имели две основные задачи: борьбу с авиацией противника и поддержку своих сухопутных войск. Однако выполнение этих задач с самого начала было затруднено быстрым развертыванием американской военной авиации в Южной Корее. После нескольких массированных налетов американской авиации на базовые аэродромы, расположенные вокруг Пхеньяна, северокорейская авиация перешла на тактику советских ВВС периода 2-й мировой войны: самолеты рассредоточивались на небольших, хорошо замаскированных взлетно-посадочных полосах, расположенных рядом с линией фронта, откуда они совершали неожиданные вылазки, действуя преимущественно на малых высотах, — и тут же уходили обратно. Эти атаки продолжались весь июль. Время для них выбиралось тактически очень верно: истребители КНДР поднимались в воздух только тогда, когда все находящиеся поблизости американские истребители заканчивали боевое патрулирование и топлива у них оставалось ровно столько, чтобы вернуться на базу. В двух случаях, благодаря подобной тактике, реактивные F-80, захваченные врасплох северокорейскими поршневыми самолетами, были вынуждены спасаться бегством, так как у них было слишком мало топлива, чтобы принять бой. Однако мало-помалу наступательный характер операций северокорейской авиации сходил на нет. К 20 июля в результате ряда ударов американской авиации и флота по основным северокорейским аэродромам, включая захваченные в период наступления, было уничтожено 49 самолетов противника на земле, 9 — в воздухе и еще более 30 самолетов были серьезно повреждены. В начале августа, так как главный северокорейский аэродром Сувон был превращен в руины налетом американских истребителей-бомбардировщиков, основные силы ВВС Северной Кореи были сосредоточены на захваченной авиабазе Кимпо.

Американская воздушная разведка к концу августа установила, что численность ВВС Северной Кореи составляет не более 20 самолетов. Оставшись без прикрытия с воздуха, сухопутные войска Северной Кореи не могли противостоять массированным налетам вражеских истребителей-бомбардировщиков, которые превращали их формирования и коммуникации в сплошное огненное месиво. Не было у них защиты и от глубоких рейдов В-29, которые уничтожали промышленные объекты военного значения на севере страны. Все еще оказывая упорное сопротивление, но не в силах сдержать контрнаступление объединенных американо-южнокорейских сил, войска Северной Кореи начали отход из захваченных районов. В середине октября войска США и Южной Кореи стремительно продвигались на север, вступили на территорию Северной Кореи, но тут ситуация резко изменилась.

1 ноября бомбардировщик В-26 был атакован 3 китайскими Як-9 к югу от реки Ялу. В тот же день, но позже 9 F-80 атаковали аэродром Синыйджу на границе с Китаем и уничтожили или серьезно повредили 7 из 15 «яков», которые там базировались. Один из F-80 был сбит зенитным огнем.

После полудня в тот же день звено «Мустангов» (Р-51), патрулирующее вдоль реки, было внезапно атаковано 6 скоростными реактивными самолетами, появившимися со стороны Маньчжурии. На этот раз американцам удалось уйти, но они поняли, что с этого момента воздушная война перестала быть увеселительной прогулкой. В небе Кореи появились МИГ-15.

Их появление диктовалось рядом военно-стратегических причин. После вступления в войну «китайских народных добровольцев» соединения китайских войск широким потоком хлынули в Северную Корею. Они переправлялись через пограничную реку Ялуцзян по железнодорожным и автомобильным мостам, крупнейшие из которых находились между китайским городом Аньдун и корейским Синыйчжу. Далее они следовали к линии фронта по дорогам западной части КНДР, число которых было весьма ограничено.

Эти мосты и дороги с ноября 1950 года стали первоочередными объектами ударов американской авиации. При этом стратегические бомбардировщики В-29 большими группами совершали налеты на мосты через Ялу, действуя под прикрытием F-80 и F-84, а тактические бомбардировщики В-26 контролировали дороги в Корее, особенно ночью, так как основные массы китайских войск передвигались по ним только с наступлением темноты.

Господство американской авиации в воздухе создавало опасность уничтожения стратегических мостов и затрудняло передвижение и маневр китайских и северокорейских войск в прифронтовой зоне. В связи с этим китайское и северокорейское руководство обратилось к правительству СССР с просьбой привлечь советскую реактивную истребительную авиацию для прикрытия стратегических объектов на территории КНДР, примыкающей к Китаю. Поскольку на вооружении советских ВВС к этому времени уже имелись реактивные истребители МИГ-15, которые авиация КНР и КНДР только осваивала, выполнять задачи по прикрытию стратегических объектов в Северной Корее могли только советские истребительные авиасоединения.

Откликаясь на просьбу правительства КНР и КНДР, Советский Союз направил в Северо-Восточный Китай соединения истребительной авиации, на базе которых 14 ноября 1950 года был сформирован 64-й отдельный истребительный авиакорпус советских ВВС (командир корпуса генерал-майор авиации И. В. Белов). Основная задача корпуса состояла в том, чтобы прикрыть от налетов авиации противника стратегические мосты через Ялуцзян, Супхун ГЭС на этой же реке, систему ирригационных плотин, коммуникации и аэродромы на территории КНДР в радиусе 75 километров от китайско-корейской границы.

Состав авиакорпуса был непостоянным. Советское командование тогда могло использовать только один аэродром — Аньдун на корейско-китайской границе. На нем разместились 2 полка 28-й и 151-й авиадивизий ВВС СА. В конце ноября обе дивизии вместе с 5-й дивизией были объединены в 64-й истребительный авиакорпус.

По мере активизации военных действий состав 64-го авиакорпуса возрастал. В июле 1951 года вступил в строй новый аэродром на территории Китая — Мяогоу. Это позволило увеличить количество экипажей, привлекаемых для боевых действий, с 2 до 5 авиаполков и расширить круг задач: прикрывать коммуникации в Северной Корее на глубине до 75 километров от китайской границы{161}.

В сентябре 1951 года, например, 64-й истребительный авиакорпус включал 3 авиационные (151–, 303–, 324-я), 2 зенитные артиллерийские (87-я и 92-я) дивизии, имевшие на вооружении 85-миллиметровые пушки и 37-миллиметровые автоматические зенитные установки, радиолокационные станции обнаружения и орудийной наводки, и авиационно-техническую дивизию, 2 отдельных полка: «ночников», прожекторный (для обеспечения действий экипажей ночью и создания светового поля в районе переправ через реку Ялуцзян и на подходах к ним), госпитали и другие подразделения обеспечивающих служб.

В 1952 году корпус насчитывал около 26 тысяч человек. Такая численность личного состава сохранялась до окончания войны в Корее.

Однако указанная численность сил и средств далеко не соответствовала тем задачам, которые должны были решать советские летчики и зенитчики. Только половина дивизий имела по три полка. Остальные — по два. По штату им полагалось всего по 32 летчика. Такое же незавидное положение сложилось и у зенитчиков.

Несмотря на эти и многие другие недостатки и упущения, советские авиаторы действовали достаточно успешно. Этому во многом способствовали высокие летно-технические качества новейшего по тому времени реактивного самолета-истребителя МИГ-15 и его следующей модификации МИГ-15бис. МИГ-15 превосходил по своим главным характеристикам аналогичные самолеты противника, за исключением F-86. По сравнению с ним «миг» имел лучшие скороподъемность и тяговооруженность, однако несколько уступал в маневренности и радиусе действий. Максимальные же скорости полета у них были примерно равными. Осевой двигатель обеспечивал F-86 лучшую аэродинамическую форму фюзеляжа. Истребитель быстрее набирал скорость при пикировании имел меньшую, чем МИГ-15, «просадку» при выводе из пикирования.

Вооружение МИГ-15 было более мощным и состояло из двух 23-миллиметровых и одной 37-миллиметровой удачно расположенных пушек. Истребители и истребители-бомбардировщики США имели по 6 крупнокалиберных пулеметов — 12,7-миллиметровых «Кольт-браунинг», значительно разнесенных по крылу. Заметным преимуществом F-86 было лучшее прицельное оборудование, особенно радиодальномер, автоматически вносивший поправки по дальности. На МИГ-15 расстояние до цели определялось визуально и данные вводились в прицел-полуавтомат вручную.

И советские и американские истребители в ходе боевых действий модернизировались. Так, с апреля 1951 года «миги» стали оснащаться двигателями ВК-1 с большей тягой. Самолет получил название МИГ-15бис. Катапультируемые кресла оборудовали автоматами раскрытия парашюта на заранее заданной высоте. В дальнейшем МИГ-15бис оборудовались специальной аппаратурой, обеспечивавшей летчика необходимой информацией о воздушном противнике.

Управление полками и дивизиями авиационного корпуса было строго централизованным. Это диктовалось необходимостью быстрого сосредоточения максимально возможных сил советских истребителей для отражения массированных налетов авиации противника, имевшего значительное численное превосходство, боевую и оперативную инициативу, достаточно много времени для подготовки и организации воздушных налетов.

Командный пункт (КП) корпуса располагал значительно большей информацией о противнике, чем КП авиасоединений, и имел на территории КНДР два вспомогательных пункта управления (ВПУ). Они были оборудованы локаторами и радиостанциями, на которых работали опытные офицеры, способные наводить МИГ-15 на визуально наблюдаемого противника, а также предупреждать своих летчиков о возможных опасностях. Все это делало управление действиями истребительной авиации с КП корпуса достаточно эффективным. ВПУ располагались в районе переправ у Ансю (Анчжу) и Пхеньяна. КП 64-го истребительного авиакорпуса (иак) находился вблизи Аньдуна.

В целях наиболее быстрого реагирования на действия противника значительная часть истребителей в дивизиях, участвовавших в боевых действиях, находилась в состоянии повышенной боевой готовности: летчики дежурили в кабинах самолетов с включенными радиостанциями. Приказ на вылет передавался по радио непосредственно командирам дежурных групп, а остальные силы занимали повышенную готовность или немедленно взлетали вслед за дежурными подразделениями. Все боевые команды передавались по радио. Проводная связь применялась только в качестве дублирующего средства между КП и штабами соединений.

Боевые задачи ставились, когда истребители уже находились в воздухе. Они уточнялись и даже радикально изменялись по мере прояснения общей воздушной обстановки и получения более конкретных данных о намерениях противника.

С появлением в небе Северной Кореи советской реактивной авиации воздушная война приняла совсем иной характер. 6 ноября Объединенный комитет начальников штабов США вынес решение приступить к разрушению мостов через Ялу, по которым части китайских добровольцев переправлялись на территорию Северной Кореи.

Речь шла о двух стратегического значения мостах, соединявших города Аньдун (КНР) и Синыйчжу (КНДР). Эти мосты имели длину до 1200 метров. Один из них представлял собой комбинированный железнодорожный и автомобильный мост, по другому проходила двухколейная железная дорога. В Синыйчжу в то время находилась резиденция правительства КНДР. 8 ноября 1950 года 70 В-29 сбросили на Синыйчжу 584 тонны бомб. Налету стратегической авиации предшествовали штурмовые удары по объектам северокорейской ПВО в районе Синыйчжу реактивных истребителей F-80 ( «Шутинг стар») и поршневых Р-51 ( «Мустанг»){162}. В бой с ними вступили советские МИГ-15 с аэродрома Аньдун. Это был первый в истории воздушный бой между реактивными истребителями. Советские летчики имели превосходство в боевой технике, американские (почти все участники 2-й мировой войны и предыдущих действий в Корее) — в опыте. В то время как советские истребители были связаны боем над Синыйчжу, 9 В-29 вышли в район мостов и сбросили на них 1000-фунтовые бомбы. Зенитная артиллерия, оборонявшая город и мосты, не имела возможности поражать В-29, так как они действовали на недосягаемой для нее высоте 6–7 тысяч метров и, имея плотные боевые порядки, находились над целью считанные минуты. Но усилие зенитчиков не пропало даром: их огонь создавал нервозную обстановку для американских пилотов. В результате точность бомбометания была крайне низкой: мосты не пострадали — была разрушена только часть подъездных путей{163}. В этот день обе стороны понесли и первые потери: 64-й авиакорпус потерял 1 МИГ-15, но советские истребители сбили 1 В-29, стратегический самолет-разведчик. Так начались советско-американские воздушные сражения в корейском небе.

В течение следующей недели над рекой Ялу происходили напряженные воздушные бои. Пользуясь тем, что пилотам американо-южнокорейских ВВС было запрещено пересекать границу, проходящую по реке Ялу, «миги» набирали высоту над территорией Маньчжурии и, пикируя через реку на максимальной скорости, завязывали короткие воздушные бои, после чего быстро уходили обратно на маньчжурскую территорию, чтобы повторить весь маневр сначала.

Воздушные сражения в районе Ялу выявили множество проблем для обеих воюющих сторон. В приказе от 6 ноября 1950 года командующий американскими ВВС на Дальнем Востоке генерал Стрейтмейер требовал разрушить 6 стратегических мостов через реку Ялу и 10 приграничных северокорейских городов. Наиболее важными объектами воздушных бомбардировок являлись эти мосты в районе Синыйчжу, автомобильный мост в Хонгсончжине, железнодорожный мост у Намсанни и 2 моста у Манпочжина — автомобильный и железнодорожный. Эти объекты были главными целями для стратегической авиации. Тактические бомбардировщики и морская авиация должны были разрушить мосты второстепенного значения на территории КНДР. Однако выполнение этих задач явилось трудным делом. Зенитный огонь средств ПВО, оборонявших мосты, заставлял стратегические бомбардировщики производить бомбометание с высот более 6–7 тысяч метров, что значительно снижало точность попадания, а действия советских «мигов» вынуждали бомбардировщики находиться в районе цели минимальное количество времени, что затрудняло прицеливание. Морская авиация попыталась наносить удары по мостам с пикирования, однако это привело только к нескольким попаданиям в автомобильный мост у Синыйчжу, но не вывело из строя. Незначительно поврежденными оставались и другие мосты. Кроме того, с середины ноября реку Ялу на большом протяжении сковало льдом, по которому можно было переправлять даже тяжелую технику в Северную Корею, используя временные переправы.

С середины ноября 1950 года воздушные бомбовые удары по стратегическим мостам наносились все более крупными группами В-29: 14 ноября — 9 самолетов, 15-го — 21, 24-го и 26-го — по мостам действовали стратегические бомбардировщики из состава 3 бомбардировочных групп (19–, 98– и 307-й). Удалось повредить два пролета моста у Хонгсончжина и один пролет моста у Манпочжина, причем 2 В-29 были подбиты советскими истребителями{164}.

Таким образом, в ноябре задачи ВВС США по разрушению мостов и приостановке поступления резервов из Китая в Северную Корею выполнены не были. Впервые с начала войны господство в воздухе ВВС США было поставлено под сомнение. МИГ-15 по всем параметрам значительно превосходили противостоящие ему американские самолеты, и только благодаря более высокому мастерству американских летчиков им удалось избежать больших потерь. Кроме того, в начале 1951 года советские специалисты по радиолокации наладили систему наведения истребителей с земли, что позволило «мигам» еще больше увеличить эффективность боевого применения.

Однако для советских авиачастей и средств наземной ПВО, несмотря на успешное начало выполнения боевых задач, обстановка складывалась весьма сложно и была во многом неблагоприятной. Советские авиаполки вводились в бой последовательно. Количество истребителей увеличивалось по мере усложнения воздушной обстановки. В первые месяцы воздушных сражений с аэродрома Аньдун действовало не более 50–60 боеготовых экипажей{165}. Противник имел не только превосходство в средствах воздушного нападения (стратегическая и тактическая авиация, палубные бомбардировщики и истребители-перехватчики), но и в техническом оснащении своих ВВС: самолеты — постановщики помех, всепогодные ночные истребители F-94 c бортовыми локаторами. Американцы использовали широко разветвленную и хорошо оборудованную аэродромную сеть в Южной Корее, Японии и на островах Тихого океана, имели большие возможности для создания комфортных, поддерживающих силы и бодрость условий быта для личного состава ВВС, участвовавшего в боевых действиях. Американское командование имело значительный резерв летчиков.

В отличие от американцев, советские летчики соответствующих условий быта не имели. Офицеры и солдаты жили в военных городках, в старых одно-, трехэтажных бывших японских казармах. Здания были весьма запущены и требовали ремонта. Часть из них не имела водопровода, канализации и даже освещения. Питание готовилось и привозилось в казармы китайцами. Советские военнослужащие носили форму Китайской Народной Армии без знаков различия. Дежурства на аэродромах, вылеты на боевые задания по 2–3 раза в сутки тяжело сказывались на физическом состоянии летчиков. Положение оборонявшейся стороны обязывало советских летчиков длительное время дежурить в кабинах истребителей в ожидании вылета. В условиях жаркого и влажного климата это превращалось в настоящую пытку. После взлета при наборе высоты и действиях на больших скоростях и высотах экипажи МИГ-15 испытывали огромные перегрузки. Они не имели, как американцы, высотного компенсирующего костюма, а использовали кислородные маски КМ-16{166}.

Горный рельеф местности резко ограничивал возможности радиолокационных станций по обнаружению самолетов и слежению за ними. Поэтому командованию советской истребительной авиации приходилось принимать решения в сложной обстановке в предельно сжатые сроки. В связи с этим не всегда удавалось вовремя, в оптимальном боевом порядке и на наивыгоднейшей высоте выходить на перехват цели. Кроме того, советская авиация в передовой линии испытывала острый недостаток аэродромов.

Немалые сложности возникали и из-за необходимости соблюдать режим секретности, поскольку советское командование принимало все меры к тому, чтобы скрыть участие советских ВВС в корейской войне и не дать США доказательств, что истребители советского производства МИГ-15 (что не было тайной) пилотируют советские летчики. С этой целью самолеты МИГ-15 имели опознавательные знаки китайских ВВС, запрещалось действовать над Желтым морем и преследовать самолеты противника южнее линии Пхеньян, Вонсан (то есть до 39° северной широты, хотя фронт в 1951 году стабилизировался по 38-й параллели). Последнее обстоятельство американцы умело использовали. Воздушные бои велись ими в основном вблизи морского побережья. Попав в невыгодную для себя ситуацию, они быстро уходили в сторону моря и оттуда, выбрав удобный момент и заняв необходимую высоту, снова могли вступать в бой или без помех ретироваться. Аэродром Аньдун, несмотря на специальное решение ООН, запрещавшее пересекать границу КНР, постоянно находился под воздействием истребителей противника, атаковывавших советские самолеты при взлете и посадке.

Несмотря на все трудности, которыми осложнялось боевое применение истребителей 64-го авиакорпуса, ввод советских реактивных истребителей в боевые действия сразу изменил общую воздушную обстановку в Корее. Первые же воздушные бои против В-29 показали большую уязвимость этого бомбардировщика. Эффективность действия 23-миллиметровых и 37-миллиметровых снарядов оказалась весьма велика. Сравнительно небольшое количество попаданий приводило к уничтожению самолета. Не смогли обеспечить безопасности В-29 и многочисленные отряды американских истребителей, выделявшихся в непосредственное охранение боевых порядков, а также в завесы или заслоны для заблаговременного перехвата МИГ-15 на дальних подступах. Летчики 64-го авиакорпуса имели много встреч с В-29, и каждая из них заканчивалась тяжелыми потерями для противника, которые болезненно-остро воспринимались им, поскольку четырехмоторный бомбардировщик стоил дорого. К тому же вместе с самолетом зачастую гибли 10–12 человек экипажа.

Конечно, пушки советских истребителей еще не гарантировали им успех в бою. Стратегические бомбардировщики имели собственное сильное оборонительное вооружение, состоявшее из нескольких спаренных 12,7-миллиметровых установок крупнокалиберных пулеметов, постоянно сопровождались истребителями. Победа достигалась правильным выбором соответствующей обстановке тактики, хорошей организацией и четким управлением воздушным боем, высоким индивидуальным мастерством советских пилотов.

Боевой порядок американской нападающей авиации состоял из поршневых бомбардировщиков В-29, обладавших малой скоростью и следовавших в плотных боевых порядках (420–450 км/ч), и их истребительного прикрытия — реактивных истребителей F-80 и F-84. Последние вынуждены были также совершать полет на минимальной для реактивных самолетов скорости (650–700 км/ч), чтобы не оторваться от «сверхкрепостей». Это не позволяло истребителям прикрытия при внезапном появлении «мигов» набрать необходимую скорость для ведения воздушного боя, да еще с таким превосходящим их по летно-техническим качествам самолетом, как МИГ-15.

Установив этот важный факт, командование 64-го авиакорпуса разработало эффективную тактику борьбы с воздушным противником. «Мигам» предписывалось, используя преимущество в высотах полета и скорости, действовать большим количеством пар истребителей, предоставив им самостоятельность. Главная задача была, не ввязываясь в бой с истребителями прикрытия, на большой скорости «прорезать» боевой порядок F-80 и F-84 и атаковать непосредственно В-29. Применение такой тактики приносило успех. Как признавали американцы, реактивные истребители прикрытия, следуя плотным построением над боевым порядком бомбардировщиков, не обеспечивали их безопасности. К концу ноября боевая эффективность бомбардировочной авиации снизилась{167}. Перед командованием ВВС США на Дальнем Востоке встала проблема надежной защиты бомбардировщиков В-29 и В-26 при ударах по стратегическим объектам в районе реки Ялу.

В декабре 1950 года была сделана первая попытка противопоставить МИГ-15 самолет равного класса: из Соединенных Штатов в Корею, через Японию, спешным порядком было переброшено 4-е крыло истребителей-перехватчиков, укомплектованное истребителями F-86А ( «сейбр»). В первом же полете на свободный поиск противника 17 декабря в районе реки Ялу «Сейбрам» удалось сбить МИГ-15. Этот «миг» был одним из четырех истребителей, которые атаковали F-86А, приняв их за F-80. Командование 64-го корпуса поняло, что у противника появился истребитель-перехватчик, не уступающий МИГ-15 по своим боевым качествам. Необходимо было изучить тактико-технические характеристики нового вражеского истребителя и тактику, которую будет теперь применять воздушный противник, чтобы противопоставить ему свои тактические приемы ведения воздушных боев.

3. «Аллея мигов»

Уже в декабре 1950 года стало ясно, что «сейбр» — противник серьезный. Но первые воздушные схватки выявили и уязвимые места в применении нового американского истребителя-перехватчика. F-86, вылетая с аэродромов Южной Кореи, должны были преодолеть значительное расстояние до прибытия в район вероятной встречи с «мигами». Чтобы продлить время патрулирования в так называемой «аллее мигов» (район, ограниченный рекой Ялу, Желтым морем и линией Хичхон, Анчжу), «сейбры» вынуждены были действовать на низких скоростях. Это затрудняло своевременный набор высоты и скорости для атаки при появлении «мигов», что ставило их в явно невыгодные условия. Советские летчики быстро научились пользоваться своим тактическим преимуществом: они атаковали «сейбры» сверху на скоростях, близких к звуковым, и успевали уйти, прежде чем пилотам «сейбров» удавалось развить скорость, необходимую для ответного удара.

В поисках тактического решения этой проблемы американские летчики ради увеличения скорости боевого патрулирования пошли на сокращение его продолжительности. Вместо 1 звена на задание с интервалом в 5 минут последовательно вылетали 4 звена «сейбров». Воздушные бои велись с переменным успехом. Обе стороны осваивали тактику противоборства. Но в бою 30 декабря, в котором 36 «мигов» сражались против 16 «сейбров», советские летчики уничтожили и повредили 7 вражеских самолетов, не потеряв ни одного своего{168}. Это был отличный результат.

В январе — феврале 1951 года встречи «мигов» с «сейбрами» были редки, так как F-86 после первых воздушных боев находились в Японии на профилактическом осмотре. Это был вынужденный шаг, вызванный недостатками в материальном обеспечении новых истребителей. Отсутствие современных истребителей-перехватчиков сказалось на воздушной обстановке. Советская авиация успешно действовала против бомбардировщиков и реактивных истребителей типа F-80, F-84, самолетов морского флота.

Однако опыт боевых действий летчиков в конце 50-го показывал, что для достижения устойчивых успехов в борьбе 64-го корпуса с американскими истребителями и бомбардировщиками необходимо больше знать о противнике, создать стройную систему получения разведывательных данных, повышать боевое мастерство летчиков и умение наземных служб, совершенствовать тактику группового воздушного боя. Все эти задачи требовали быстрейшего решения.

Советские истребители решали боевые задачи двумя путями: воздушным патрулированием и дежурством на аэродроме. Но не имея надежных сведений о взлете самолетов противника, летчики вынуждены были часами сидеть в самолетах в ожидании сигнала к вылету или патрулировать в районах возможной встречи с врагом, уставая в полете, расходуя много топлива при ограниченном моторесурсе. Это осложнялось еще более тем, что какой-либо предварительной информации о предлагаемых действиях противника командование и дивизии 64-го авиакорпуса не имели. Нужно было срочно принимать меры к улучшению разведки всех видов.

Для ведения разведки и обнаружения воздушного противника 64-й корпус располагал радиолокационной сетью обнаружения и наведения на цели, включавшей локаторы и радиостанции нескольких типов; артиллерийскими радиолокационными станциями кругового обзора и орудийной наводки, а также радиоприемниками с кварцевыми устройствами, позволявшими прослушивать радиопереговоры экипажей противника.

В течение короткого времени удалось установить, что на авиабазе Кимпо (Южная Корея) дислоцируется 4-е крыло истребителей F-86, переброшенное в декабре 1950 года из США. Это позволило определить радиус действия, так как Кимпо отстоял от Аньдуня примерно на 400 километров. Появилась возможность рассчитать время нахождения истребителя в воздухе. Из допросов пленных американских летчиков удалось выяснить, что дальность действия F-86А составляла 930 километров. Появилась возможность рассчитать время нахождения этого истребителя в воздухе. Расчеты показали, что «сейбр» при оптимальной скорости следования к зоне патрулирования может находиться в ней не более 15–20 минут. За это время он мог провести одну-три атаки, а на большее у него не хватало запаса топлива с учетом полета до своей базы. Воздушная и радиотехническая разведка подтвердила, что американцы, перестав экономить топливо, появлялись в зоне патрулирования на больших скоростях и высотах (примерно 1000 км/ч при высоте 9–11 тысяч метров). Но это сокращало время их пребывания в зоне патрулирования до 20 минут. Этим немедленно воспользовалось командование 64-го авиакорпуса. Советские летчики стали выходить на цели в последние 10 минут пребывания F-96 в «аллее мигов», когда те уже не могли позволить себе ввязываться в бой из-за опасения израсходовать много топлива и не долететь до своего аэродрома, и уходили в сторону Желтого моря.

Для радиоэлектронной разведки противника корпусу была передана специальная система «Пирамида». В принципе она предназначалась для постановки активных помех радиотехническим системам противника, но в специальных подразделениях корпуса имелась только приемная ее часть, позволявшая вести лишь разведку. Передатчиков для создания помех не было.

В условиях интенсивных радиопомех локаторам всех типов управлять боевыми действиями истребителей было очень сложно. В этих случаях использовали ту отрывочную информацию, которую все же удавалось снять с экранов РЛС; доклады вспомогательных пунктов управления (ВПУ) о визуально наблюдаемых самолетах противника; принятые сигналы работы бортовых панорамных прицелов, которые часто применялись экипажами бомбардировщиков для навигации; данные, содержащиеся в прослушиваемых радиопереговорах летчиков.

Всех этих сведений было явно недостаточно для того, чтобы надежно отражать налеты бомбардировочной авиации и успешно бороться с вражескими истребителями. Необходимо было иметь данные об аэродромах базирования авиации противника, численности самолетов, их технических характеристиках, навигационной аппаратуре, радиолокационных прицелах, оборудовании для бомбометания и системе патрулирования и т. д.

Для налаживания радиоразведки и изучения трофейных документов в марте 1951 года в корпус была прислана Генеральным штабом группа офицеров, владеющих английским языком, в числе которых был и автор этих строк. Все офицеры нашей группы достаточно хорошо знали язык, обладали некоторыми знаниями в области разведки.

Первейшей задачей разведгруппы после прибытия в Аньдун стало получение разведданных об истребителях F-86. Необходимо было выявить аэродромы базирования, позывные частей, состав и режим работы радиосетей различного назначения, связанных с применением истребителей F-86. Необходимо было также во взаимодействии с другими видами разведки получить сведения о некоторых вопросах, касающихся деятельности американской стратегической и тактической авиации, которая действовала в Корее.

Для того чтобы повысить эффективность борьбы с «сейбрами», надо было установить время взлета самолетов противника со своих аэродромов. Удалось выяснить позывные авиачастей, действовавших по объектам Северо-Западной Кореи. Например, 4-е авиакрыло имело позывной «Синица» (tomtit), позывной F-84 51-го крыла — «Малиновка» (robbins). Это помогало засекать средствами радиоразведки момент вылета американских самолетов на боевое задание, а иногда и определять количество самолетов.

По мере возрастания группировок боевой авиации воюющих сторон, размаха и напряженности воздушных боев весной 1951 года увеличивалось и число вопросов, на которые разведка давала ответ. Например, на F-86 радиолокационный прицел с дальномером, позволяющим определять расстояние до цели, что на МИГ-15 определялось визуально. Затем, американские летчики были одеты в специальные противоперегрузочные костюмы, которые помогали им выдерживать большие перегрузки. В обстановке, когда в ходе воздушных боев летчикам приходилось резко менять высоты — от 10–12 тысяч до 200–100 метров, такой костюм снижал воздействие перегрузок на организм, что создавало лучшие условия для боя. Важно было еще знать организацию спасения летчика после его катапультирования, экипировку пилота в случае вынужденной посадки или приземления после катапультирования и т. п. Такие данные невозможно было установить имевшимися техническими средствами. Сбитые самолеты, как правило, взрывались при ударе о землю, и их оборудование не могло быть изучено, подбитые уходили в сторону моря, где летчиков подбирала прекрасно организованная американцами служба спасения.

Необходимые сведения можно было получить только через пленных американских летчиков или захваченное неповрежденным оборудование и документацию с самолетов. Но военнопленные содержались в лагерях на территории КНДР, и доступа к ним советские авиаторы не имели. В начале мая 1951 года по согласованию с командованием КНА в ставку Ким Ир Сена были командированы два советских офицера со знанием английского языка, одним из них был автор этих строк. В нашу задачу входило получение интересующих командование 64-го авиакорпуса сведений о самолетах США, действующих в корейской войне, в первую очередь о «сейбрах».

Добраться до Пхеньяна, близ которого находился командный пункт КНА, было непросто. Днем по корейским дорогам двигаться было невозможно: они контролировались с воздуха истребителями-бомбардировщиками F-80 и F-84. Все движение происходило ночью. Горные дороги были забиты китайскими войсками, двигавшимися на машинах и в пешем строю к фронту. Жестко соблюдалась светомаскировка, так как над дорогой непрерывно гудели ночные бомбардировщики В-26 и любая вспышка фар вызывала череду взрывов бомб, сбрасываемых с бомбардировщиков. Тем не менее добрались, в общем-то, благополучно, если не считать, что два раза попадали под бомбежку и в одной из них мой коллега был легко ранен.

Военный городок, где размещался КП и штаб КНА, находился в долине, окаймленной невысокими, поросшими лесом горами. По долине были разбросаны фанзы (чиби), в склонах гор оборудованы бомбоубежища. Мы жили в одной из многочисленных чиби.

Работа была организована так. Под руководством советника по авиации при Штабе КНА полковника А. В. Петрачева мы составляли вопросы на английском языке и через северокорейских офицеров (руководил этой работой от КНА начальник разведки КНА Ли Соксим) передавали администрации лагерей для получения письменных ответов. Один и тот же вопрос задавался нескольким пленным летчикам одновременно, чтобы можно было сличить полученные ответы, выбрать наиболее точные и составить квалифицированную справку. Иногда письменные ответы сопровождались чертежами или схемами. Порой приходилось задавать одни и те же вопросы второй раз, чтобы еще точнее установить интересовавшие советских авиаторов сведения. Непосредственные контакты с американскими летчиками были редкими — только в экстренных случаях, для срочного уточнения каких-либо важных для нас подробностей или спорных толкований письменных ответов военнопленных.

Через пленных американских летчиков удалось выяснить немало различного рода сведений, важных для боевых действий 64-го авиакорпуса, — в частности было установлено, что на F-86 установлен гироскопический автоматический прицел К-18 ( «Марк-18») с радиолокационным дальномером. Его разрешающая способность была ограничена и не позволяла вести достаточно точный прицельный огонь по цели на скорости более 650 км/ч. Вооружение самолета составляли 6 пулеметов калибра 12,7 миллиметра, скорострельность которых превышала скорострельность 23-миллиметровых и 37-миллиметровых пушек, установленных на МИГ-15. Было составлено и описание противоперегрузочного костюма летчиков, а впоследствии удалось добыть образцы прицела «Марк-18» и высотного компенсирующего костюма. Были уточнены тактико-технические характеристики F-86А и F-86Е.

Много интересного содержала полученная информация об аварийно-спасательном оборудовании американских летчиков. Пилоты, катапультировавшиеся с подбитых самолетов, имели все основания на спасение, потому что спасательная служба, особенно в акватории Желтого моря, была не только хорошо организована, но и отлично оснащена. Пилоты имели тщательно продуманное аварийное снаряжение. У каждого был портативный автоматический радиомаяк, служивший приводной радиостанцией для самолета или вертолета-спасателя. В комплект снаряжения входило специальное зеркало, с помощью которого терпящий бедствие сигнализировал о своем местонахождении.

Для успешной борьбы с массированными налетами американской авиации командование 64-го авиакорпуса стремилось так организовать боевую работу, чтобы перехватывать истребителями МИГ-15 вражеские бомбардировщики как можно дальше от объекта удара. Первые данные о подходе воздушного противника давали, как правило, радиолокационные станции (РЛС) из районов Хакусен близ Анчжу и Фуциори северо-западнее Пхеньяна, где были вспомогательные пункты управления 64-го корпуса, и также китайская РЛС «Лида». Дальность обнаружения этих РЛС позволяла успешно действовать по американским самолетам при их налетах на мосты через Ялу в районе Аньдун, но не обеспечивала информацией, необходимой для прикрытия аэродромов близ Пхеньяна и ведущих к нему коммуникаций.

Поскольку основным способом боевого применения «мигов» были вылеты на перехват самолетов, несущих дежурство на аэродроме, то для того, чтобы атаковать противника составом эскадрильи на рубеже примерно 40 километров от Аньдуна на высоте 8–9 тысяч метров, нужно было обнаружить цель на расстоянии не менее 200 километров (при вылетах двух и более эскадрилий — за 220–240 километров). Но в условиях гористой местности и недостатка локаторов обширные районы и направления радиотехническими частями корпуса не просматривались, а сильные радиопомехи противника снижали и без того ограниченные возможности в своевременном обнаружении самолетов, определении направлений их полета и вероятных объектов, по которым будет нанесен удар.

А для того чтобы выполнять боевые задачи в районе Пхеньяна, надо было держать свои истребители в положении «дежурство в воздухе». Обеспечивать постоянно режим патрулирования было очень трудно. Кроме того, при прикрытии Супхунской ГЭС на реке Ялу максимальные возможности обнаружения противника не превышали 150–180 километров, что еще более усложняло задачи по своевременному перехвату американских самолетов{169}.

Все это в первые месяцы 1951 года сказывалось на боевых результатах. Реактивные самолеты-разведчики RВ-45, действовавшие на скоростях 800–900 км/ч при высотах 9–10 тысяч метров, успевали выполнить свою задачу до того, как «миги» могли взлететь и набрать нужную высоту для атаки. А задача «мигов» состояла в том, чтобы не допустить ведения воздушной разведки противником и уж тем более действий ударных групп его стратегической и тактической авиации. В такой обстановке огромную роль в принятии правильных решений играл опыт, а также хорошая оперативная и тактическая подготовка командиров. Анализ даже очень ограниченных данных воздушной обстановки, оценка характера и объектов воздушной разведки, которая велась противником накануне очередного дня боевых действий, собственная разведка работы бортовых панорамных прицелов противника, радиопереговоры, другие косвенные данные позволяли опытному командиру принять в сжатые сроки достаточно правильное (хотя и не всегда единственно верное) решение.

Днем с командного пункта (КП) боевыми действиями руководил обычно командир авиакорпуса, а в темное время суток — один из его заместителей. Наведение истребителей на одиночные самолеты и группы противника осуществлялось курсовым методом в сочетании с методом информации: вначале наведение производилось курсовым, при сближении с американскими самолетами — информационным методом. Второй метод больше устраивал командиров групп истребителей, набравших высоту, так как в воздухе командир лучше мог определить положение своей группы, принять решение на маневр, занять выгодное положение для атаки и т. д. В то же время наблюдение за положением групп своих самолетов с КП даже при интенсивных помехах, создаваемых противником, решалось достаточно успешно, так как после включения имевшихся на борту МИГ-15 систем «СЧ» (свой-чужой) и «Беда» (бедствие) эти сигналы отчетливо просматривались на фоне помех на экранах наземных радиозапросчиков. Кроме того, широко использовались доклады летчиков о воздушной обстановке и ее изменениях, поскольку противник помех УКВ-связи не создавал.

Вообще же в области радиоэлектроники советские авиасоединения значительно отставали от американских. Командование 64-го авиакорпуса не имело средств активной борьбы с радиоэлектронными устройствами противника и сохранения устойчивости системы управления своими истребителями в условиях помех.

Американцы же имели широко разветвленную сеть радиолокационных станций, размещенных на контролируемой ими территории Корейского полуострова, прибрежных островах и кораблях ВМС; радиотехническую систему навигации и бомбометания «Шоран»*; большой набор различных радиоэлектронных средств, установленных на самолетах. Их аэродромы были оборудованы радиосветотехническими системами, позволявшими производить полеты в сложных метеоусловиях и ночью. На борту самолетов, применявшихся в качестве постановщиков помех, устанавливались передатчики, создававшие заградительные и направленные помехи, а также автоматы пассивных помех для сброса дипольных отражателей. Бомбардировщики имели бортовые панорамные радиолокационные прицелы, а истребители — радиодальномеры, автоматически вводившие данные в стрелковые прицелы. У американцев была также одна эскадрилья всепогодных F-94 с радиолокационными прицелами для борьбы с советскими ночными истребителями. Все самолеты оборудовались 8-канальными УКВ-радиостанциями, а бомбардировщики — и радиостанциями с большой дальностью действия, работавшими в других диапазонах частот.

Отсутствие соответствующих радиоэлектронных средств не позволяло советскому командованию вести радиоэлектронную борьбу. Даже имея информацию от своей радио — и радиотехнической разведки, советские ВВС в Корее не могли ее полностью использовать для повышения эффективности боевых действий. Хотя было известно расположение наземных станций системы «Шоран» и после трех-четырех засечек обнаруженных целей советские специалисты точно рассчитывали орбиту полета бомбардировщиков, отсутствие бортовых радиолокационных прицелов не позволяло летчикам, даже выведенным к цели, отыскать ее в облаках или ночью, разве только случайно. Когда стало известно о радиодальномерах в прицелах истребителей, создавать им помехи было нечем. Поэтому на МИГ-15бис были установлены радиотехнические станции «Перископ» — для наблюдения за задней полусферой и аппаратура защиты хвоста «Сирена», подававшая звуковой сигнал летчику о том, что самолет облучается радиодальномером прицела.

Для защиты от американской радиоразведки наиболее важные команды передавались кодированными сигналами. Коды часто менялись. Чтобы упростить радиообмен, на приборные доски МИГ-15 наклеивались таблички кодированных сигналов и их значений.

Весной 1951 года на аэродроме Аньдун несли боевое дежурство, как правило, два авиаполка 324-й истребительной авиадивизии. Командовал ею прославленный советский летчик трижды Герой Советского Союза И. Н. Кожедуб. Наша разведгруппа находилась в его подчинении. Полки передавались на дежурстве по дням. В готовности № 1 (взлет через 2–4 минуты) находилась одна эскадрилья, две другие — в готовности № 2 (6–8 минут). В конце мая на дежурство встал еще один полк 303-й авиадивизии. Схема дежурства несколько изменилась: летный состав одного полка полностью находился у самолетов, имея одну эскадрилью в готовности № 1, две — в готовности № 2; второй полк имел одну эскадрилью в готовности № 2, остальные — в готовности № 3; весь третий полк находился в готовности № 3 (12–14 минут).

Для перехвата одиночных самолетов или малых групп воздушного противника вылетал наряд сил эскадрильи, находившейся в готовности № 1, по усмотрению командира полка (дивизии). Против крупных групп американских бомбардировщиков и истребителей дежурный полк производил одновременный взлет всех дежурных самолетов, чтобы сэкономить время на сбор и построение боевого порядка. Взлет производился парами. Это позволяло снизить время сбора с 12–15 минут до 5–4 минут{170}.

Тактика последующих действий выглядела примерно так: «миги» образовывали четыре группы: прикрытия, две ударные, резерва. Группа прикрытия в составе 1–2 эскадрилий должна была занять эшелон, превосходящий противника по высоте, выйти в район вероятного маршрута американских бомбардировщиков, сковать действия истребителей противника отдельными атаками из выгодного положения и навязать им бой. Задачей первой ударной группы (2–3 эскадрильи) было уничтожение бомбардировщиков, составлявших головную группу. Вторая ударная группа (2–3 эскадрильи) должна была наращивать удар первой группы, уничтожать подходившие в район боя новые группы бомбардировщиков. Резерв (1 эскадрилья) имела задачу увеличивать состав сил ударных групп и группы прикрытия, прикрывать посадки своих истребителей{171}. Такая тактика позволяла еще на земле разработать возможные варианты предстоящего боя, сокращать до минимума радиопереговоры и облегчала управление подразделениями в воздухе.

Но и противник совершенствовал тактику как бомбардировщиков, так и истребителей. Уже в начале 1951 года командование ВВС США на Дальнем Востоке разработало план бомбардировок стратегических объектов тыла противника. Северная Корея была разделена на 11 зон, включавших 172 цели: 45 железнодорожных и 12 автомобильных мостов, 13 туннелей, 39 железнодорожных узлов и 63 центра снабжения{172}. Наиболее важными зонами считались «А» — район Аньдун, Синыйчжу, «В» — подступы к Манпочжину и «С» — район Пхеньяна. По объектам в этих зонах действовали как В-29, так и В-26, F-80, F-84. Самолеты морской авиации 7-го флота отвечали за удары по коммуникациям противника в зонах «F», «G», «Н» со стороны Японского моря, от границ СССР до Вонсана. Стратегическая авиация несла ответственность за вывод из строя 60 мостов, 39 железнодорожных узлов и 35 центров снабжения и коммуникаций. В среднем в день вылетали на бомбардировки этих объектов 12–24 В-29.

Но если до вступления в боевые действия МИГ-15 бомбардировщики действовали безнаказанно, могли наносить бомбовые удары с 300 метров и делать по нескольку заходов на цель (считалось, что для полного разрушения моста требовалось 13,3 бомбовых удара), то с появлением «мигов» (американцы кодировали их как «фагот») и советской зенитной артиллерии тактика бомбардировщиков изменилась.

Бомбардировка велась с высот 7000 метров, и редко удавалось сделать более одного захода на цель{173}. Это потребовало увеличения мощности сбрасываемых на объекты бомб. Стали применяться 2000–4000-фунтовые бомбы вместо 1000-фунтовых (1950 год). Изменились и боевые порядки. Вместо крупных групп бомбардировщики стали действовать четверками по мостам, применяя обычные 2000-фунтовые бомбы или 1000-фунтовые, но радиоуправляемые — «рейзон» (razon). Последние использовались еще в годы 2-й мировой войны, а в 1950 году после испытаний точность их попадания была доведена до 67 процентов, а в дальнейшем даже до 96 процентов. Таким путем было разрушено 15 мостов, но для выведения из строя одного моста требовались 4 такие бомбы. Чтобы сохранить расход столь дорогостоящих боеприпасов, с конца 1950 года стала применяться усовершенствованная бомба «тарзон» (tarzon), имевшая такую же систему радиоуправления, но с повышенной до 12 000 фунтов мощностью заряда. Однако из 10 бомб «тарзон» только одна точно попадала в цель. В начале 1951 года эффективность этих бомб возросла: 13 января с ее помощью были разрушены два пролета моста в Канге, в последующие месяцы число успешных попаданий увеличилось. Бомбу «тарзон» обычно имел на борту один В-29 из первого или второго звена (4 самолета), участвовавших в воздушном налете.

Применение радиоуправляемых бомб повышенной мощности и точности поражения усложнило задачу советских истребителей по перехвату целей. Надо было либо поразить самолет-носитель на подступах к цели (что практически было маловероятно, так как единственным признаком его движения было усиленное прикрытие истребителями всей группы), либо расстроить боевые порядки нападающей авиации противника и не дать В-29 вести прицельное бомбометание.

Американцы в свою очередь также приняли меры к тому, чтобы противопоставить советским перехватчикам надежное прикрытие своих бомбардировщиков и не давать «мигам» возможности препятствовать выполнению боевых задач американской авиации. Были увеличены силы истребительного прикрытия, а истребители F-86, действовавшие с аэродрома Кимпо близ Сеула, при подходе бомбардировщиков к объекту бомбометания потоком звеньев (по 4 самолета) ставили заслон в «аллее мигов», вовлекая их в воздушные бои, чтобы позволить своим бомбардировщикам успешно решать задачи.

С 1 марта 1951 года воздушные рейды авиации США приняли систематический характер. Но уже первые столкновения в воздухе показали, что советская авиация не зря использовала зимние месяцы и многому научилась. Так, 1 марта, воспользовавшись тем, что стратегические бомбардировщики — 18 В-29 остались без истребительного прикрытия (из-за метеоусловий встреча с 22 F-80 не состоялась), «миги» нанесли значительные повреждения 13 В-29, причем 3 бомбардировщика совершили вынужденную посадку. Американцы приняли срочные меры. С 6 марта на аэродроме Сувон севернее Сеула разместились 2 эскадрильи F-86 (334-я и 336-я). Действуя с этого аэродрома, «сейбры» четверками (звеньями) выходили в «аллею мигов» и, выбрав хорошие ориентиры на земле, в разных точках ожидали появления советских истребителей. Как правило, при хорошей видимости взлет «мигов» определялся по клубам пыли на взлетно-посадочной полосе аэродрому Аньдун. По кодированному сигналу звенья F-86 стягивались к пункту сбора в районе мостов через Ялу и вступали в бой с советскими истребителями, с тем чтобы связав их боем в течение 20–25 минут, позволить бомбардировщикам сбросить бомбы в благоприятных условиях. Бывали и срывы в этой тактике. Часто «миги» появлялись неожиданно, и «сейбры» не успевали сбросить подвесные баки. В этом случае они уклонялись от боя и уходили в сторону моря, зная, что советским истребителям запрещалось действовать над Желтым морем.

В некоторые дни американская авиация действовала безнаказанно. Так, например, 30 марта 36 В-29 под прикрытием 32 F-86 нанесли бомбовые удары по мостам в Чхонсончжин, Манпочжин и Намсан-ни, не встретив сопротивления со стороны советской авиации. 3 и 4 апреля самолеты F-86 сбили 4 МИГ-15, не потеряв ни одного своего истребителя{174}.

7 апреля 56 стратегических бомбардировщиков под прикрытием 60 истребителей типа F-84 и F-86 нанесли бомбовый удар по железнодорожному мосту у Аньдуна. Боевой порядок бомбардировщиков представлял собой три группы: две первые — по 9 самолетов, третья — 40 В-29. Первые две группы должны были отвлечь на себя «миги», а третья сбросить бомбы на мост. Впереди боевого порядка бомбардировщиков шли 8 истребителей, оторвавшись от него на 12–15 километров. И все же 30 «мигам» удалось оказать существенное противодействие врагу, нарушив его боевой порядок. Бомбометание оказалось неточным, мост остался нетронутым, потери американцев составили 1 В-29{175}.

Характерным для весны 51-го явился воздушный бой 12 апреля. Объектом удара были те же мосты у Аньдуна. В налете участвовали 48 В-29 (по американским данным — 39 В-29), 48 истребителей F-80 и F-84, а также 32 F-86{176}. Один из стратегических бомбардировщиков имел на борту бомбу «тарзон», другие несли по 8 бомб весом 900 килограммов каждая. Бомбометание предполагалось вести группами по 8, 16 и 24 бомбардировщика с интервалами от 2 до 10 минут. Боевой порядок состоял из колонны звеньев в строю «ромб» с превышением на 200 метров каждого последующего звена над впереди идущим{177}. Первая группа должна была вести бомбометание с высоты 5700–6000 метров, вторая — 6200–6500, третья — 6700–7000 метров. Заходы на цель планировались под углом 35 градусов, а самолету-носителю бомбы «тарзон» — под углом 0 градусов.

Самолетам первых групп предписывалось не менять курс до сброса бомбы «тарзон» и поражения ею цели, потом уходить от объекта с разворотом вправо. Бомбовая нагрузка каждого звена должна была быть сброшена за 17–20 секунд.

В 45 километрах от Аньдуна американские самолеты были встречены 40 советскими истребителями. Первая группа была атакована «мигами» на высоте 6500 метров, вторая (в 35 километрах от Аньдуна) — на высоте 6500–7000 метров. Противник был рассеян, боевой порядок его нарушился. В результате бомба «тарзон» взорвалась в 150 метрах от железнодорожного моста, не причинив ему вреда; несколько бомб упали вблизи моста. Всего было сброшено 250 бомб общим весом 260 тонн. Противник потерял 10 бомбардировщиков (по американским данным — 2){178}. Потери американских истребителей составили 2 самолета (по американским данным — несколько F-86 были повреждены, так как в суматохе воздушного боя F-80 и F-84 вели огонь по любой скоростной воздушной цели, будь то МИГ-15 или F-86){179}.

Важной задачей 64-го авиакорпуса весной 51-го стала борьба по воспрещению бомбардировок строившихся с февраля этого года в Северной Корее новых аэродромов. На них предполагалось базировать корейско-китайскую реактивную авиацию, с тем чтобы расширить радиус действия «мигов». Американская воздушная разведка уже в апреле разгадала замысел советского командования. ВВС США приступили к систематическим бомбардировкам строившихся аэродромов. Однако причиненный ущерб быстро ликвидировался китайскими и корейскими строителями аэродромов. Командующий временным бомбардировочным командованием бригадный генерал Дж. Бриггс принял решение наносить удары по новым аэродромам только непосредственно перед вводом их в эксплуатацию. Тактика сводилась к тому, чтобы вести систематическую разведку строившихся объектов, а по их готовности наносить бомбовые удары небольшим нарядом сил стратегической авиации. В дальнейшем бомбово-штурмовыми ударами препятствовать ремонтным работам{180}.

С 17 апреля начались бомбардировки подготовляемых к приему советских, северокорейских и китайских самолетов аэродромов. Но успех этого замысла врага зависел от исхода борьбы с советскими истребителями. Надо сказать, что к этому времени пилоты «мигов» обрели опыт и повысили свое мастерство. Боевое дежурство в Аньдуне продолжала нести 324-я истребительная авиадивизия, возглавляемая полковником Кожедубом. Советские летчики применили боевой порядок в составе 16 МИГ-15, в котором, действуя четверками и парами, блестяще овладели искусством взаимного прикрытия от атак «сейбров». В воздушных схватках 16 и 18 апреля, сорвав американцам выполнение задачи, «миги» не понесли потерь.

Чтобы более успешно бороться с советскими истребителями, американское командование перебросило на аэродром Сувон еще одну эскадрилью F-86 и применило новую тактику. «Сейбры» стали действовать шестерками. При разделении четверки «мигов» для атаки 4 F-86 шли на перехват пары, набиравшей высоту, а 2 F-86 атаковали пару, выполнявшую заход на цель. Идея маневра состояла в том, чтобы расколоть боевой порядок «мигов» и уничтожать их поодиночке. На первых порах эта тактика срабатывала. Уже 22 апреля 36 МИГ-15, которые шли на перехват 12 F-86, заканчивавших патрулирование в своей зоне, были встречены свежими силами в составе 12 «сейбров», которые вступили в бой с советскими самолетами и сбили, по американским данным, 4 «мига»{181}. (Это сомнительно, так как американцы часто считали сбитыми МИГ-15, которые получали много пробоин, но исключительная живучесть «мигов» — до 50–100 пробоин! — позволяла им быстро возвращаться в строй.)

Отдаленность Аньдуна, где базировались МИГ-15, от строившихся в КНДР аэродромов не позволяла советским истребителям эффективно противодействовать систематическим бомбардировкам этих объектов. Это позволило американской стратегической и тактической авиации, по существу, сорвать строительство аэродромов и приведение их в готовность по приему самолетов. Только за период с 17 по 23 апреля бомбардировкам подверглись 9 аэродромов, которые были полностью выведены из строя.

9 мая был совершен массированный налет на аэродром Синыйчжу, где базировались северокорейские самолеты: 38 Як-9, Ил-10 и Ла-5, а также размещались крупные склады горючего и военных материалов. Аэродром и склады были сильно разрушены, значительное число самолетов уничтожено на земле{182}. 18 взлетевших из Аньдуна МИГ-15 не смогли эффективно противодействовать объединенным силам 6 авиакрыльев тактической морской авиации, насчитывавших до 318 самолетов{183}.

Весна 1951 года показала, что советские истребители действовали достаточно эффективно, выполняя задачи по прикрытию мостов через Ялу, но в силу ограниченной дальности полета не могли противодействовать американской авиации, наносившей бомбо-штурмовые удары по аэродромам и коммуникациям в центральном и восточном районах Северной Кореи. Зато в «аллее мигов» советские истребители становились все более грозным противником для американской авиации.

Так, стремясь воспрепятствовать вражеским налетам на аэродромы Северной Кореи в недосягаемых для мигов районах, советские истребители стали расширять зону своих боевых действий. Используя подвесные баки, что увеличивало ее радиус до 190 километров, они стали выходить в районы, прилегающие к Пхеньяну и Чиннампо. Используя преимущества «мигов» в действиях на больших высотах, советские летчики занимали эшелон с превышением над боевым порядком «сейбров» или истребителей эскорта, становились в круг по 16–20 самолетов и, заходя со стороны солнца, парами атаковали противника, после чего вновь набирали высоту. Американцы назвали этот прием «йо-йо» (прыгающий на резинке чертик). Разведка ВВС США отмечала, что «в небе Кореи появились высококвалифицированные летчики», делались предположения, что экипажи «мигов» комплектуются советскими пилотами{184}.

Тактические новинки, применяемые летчиками 64-го корпуса, заставляли командование ВВС США изыскивать новые способы действий для своих самолетов.

10 июля 1951 года в Кэсоне (КНДР), находящемся на 38° северной широты, начались переговоры о перемирии между Северной и Южной Кореей. К этому времени фронт стабилизировался по 38-й параллели. Наступило затишье и в воздушной войне. Тем временем близ Аньдуна, на китайской территории, был введен в строй еще один аэродром — Мяогоу. Это позволило 64-му корпусу увеличить количество истребителей для боевого дежурства на аэродроме или в воздухе. (В дальнейшем использовались еще два китайских аэродрома — Дапу и Дагушань.) Число истребителей, способных одновременно участвовать в боевых действиях, возросло с 2 до 4 полков{185}. Кроме того, части 64-го авиакорпуса перевооружились на новейшую модификацию МИГ-15 — МИГ-15бис. Американцы полагали, что летом 51-го в районе Аньдун дислоцируется до 445 самолетов типа МИГ{186}. Однако эта оценка была далека от реальности. Число «мигов» в то время не превышало 190 самолетов, а количество боеготовых было еще меньше{187}. И этим составом они должны были противостоять американским ВВС в Корее, насчитывавшим до 1500 самолетов различных типов стратегической, тактической и морской авиации, в том числе равным им по боевым качествам «сейбрам» (89 самолетов).

В связи с новой техникой, поступившей на вооружение 64 иак, командование американских ВВС летом 51-го запретило применять В-29 в «аллее МИГов». Воздушные налеты на объекты Северо-Западной Кореи проводились в основном силами тактических истребителей F-80 и F-84 под прикрытием F-86. Но и это не избавило американцев от неприятностей. Так, например, 29 июля и в августе (9, 18, 19 и 24-го числа) «миги», не вступая в бой с «сейбрами», патрулировавшими в районе, где действовали истребители-бомбардировщики, атаковали F-80 и F-84, и, нанося им урон (правда, незначительный), срывали выполнение задачи по штурмовке и бомбардировке аэродромов и узлов коммуникаций.

23 августа переговоры в Кэсоне прервались. С 1 сентября авиация 64-го корпуса развернула активные действия против американских ВВС, которые с 18 августа совершали массированные налеты на узлы коммуникаций Северной Кореи. Советские летчики вновь изменили тактику. Они образовывали круг, из которого внезапно несколько самолетов (4–16) развернутым строем атаковали один из «сейбров», отвлекая другие F-86 на выручку товарища, а в это время другие «миги», действуя колонной звеньев, атаковали самолеты, предназначенные для удара по объектам{188}. Эта тактика давала хорошие результаты: 19 сентября в воздушном бою «миги» уничтожили» 3 «сейбра» и 3 истребителя-бомбардировщика. Завоевав превосходство в воздухе не только в «аллее мигов», но и вплоть до Пхеньяна, истребители 64-го корпуса в сентябре не давали американцам возможности наносить эффективные удары по избранным целям. Генерал Уэйленд, ставший с 10 июня командующим ВВС США на Дальнем Востоке, требовал от высшего командования усилить группировку F-86 в Корее, но получил отказ. Тогда Уэйленд вынужден был прекратить бомбардировки объектов в зоне действия «мигов», сосредоточив силы истребителей-бомбардировщиков на ударах по целям между рекой Чхончхон и Пхеньяном{189}. Это был успех советской авиации.

Но американцев ожидали новые сюрпризы. В конце сентября воздушной разведкой было отмечено строительство трех аэродромов в треугольнике Самчхам, Тэчон, Намси. Расположенные неподалеку друг от друга, эти стройплощадки хорошо прикрывались зенитной артиллерией и были в зоне досягаемости МИГ-15 с аэродромов Аньдун и Мяогоу. Окончание строительства аэродромов не предвещало американцам ничего хорошего. При действиях с такого аэродромного узла советская истребительная авиация значительно расширила бы пределы «аллеи мигов».

Чтобы воспрепятствовать этому, генерал Уэйленд принял решение вновь применить для бомбардировок аэродромов самолеты В-29. С лета 1951 года стратегические бомбардировщики В-29 ( «Супер-Фортресс» — «летающая крепость», сокращенно — «суперфорты») начали осваивать ночное бомбометание с помощью навигационной системы «Шоран», но еще не были готовы к эффективным действиям ночью. Поэтому Уэйленд решил применять их в светлое время суток. Октябрь этого года стал месяцем наиболее напряженных воздушных схваток. Почти ежедневно группы из 8–9 «суперфортов» под прикрытием истребителей наносили бомбовые удары по стройплощадкам в районе Намси, Тэчон и железнодорожным узлам. Воздушные сражения шли с переменным успехом. Так, 16 октября огнем истребителей и бомбардировщиков, участвовавших в налете, было сбито и повреждено 9 «мигов» — рекордный для 1951 года счет. Но вскоре боевое счастье перешло к советской авиации. 23 октября, несмотря на внушительное прикрытие — 34 F-86, 55 F-84, из 8 В-29 было сбито 3, а на следующий день, когда в бою при бомбардировке моста в Сунчхоне участвовало до 34 самолетов США и 40 «мигов», потери американцев составили 1 F-84 и 1 В-29.

26 октября Уэйленд запретил использовать «суперфорты» в светлое время суток, однако уже на следующий день, выполняя ранее утвержденный план, 8 В-29 бомбардировали железнодорожный мост у Синыйчжу{190}.

Данные о последних октябрьских боях расходятся. Генерал Г. А. Лобов, в то время командовавший одной из дивизий 64-го авиакорпуса (впоследствии его командир), называет последним днем воздушных сражений 30 октября. По его воспоминаниям, в этот день 44 «мига» из имевшихся в боевой готовности 56 МИГ-15 встретила группа американских самолетов в составе 21 В-29 и 200 истребителей сопровождения. Противник потерял в воздушном бою 12 В-29 и 4 F-84{191}. По американским данным, последний дневной налет стратегической авиации США состоялся 27 октября. Объектом был железнодорожный мост у Синыйчжу. Участвовали: с советской стороны около 95 (!) «мигов», с американской — 8 B-29, 16 «метеоров» австралийских ВВС и 32 F-84. В-29 были серьезно повреждены, о советских потерях не сообщается{192}.

Как бы то ни было, в октябре советским истребителям сопутствовал успех. Они завоевали господство в воздухе в северо-западной части Северной Кореи и вынудили американцев до конца войны отказаться от дневных действий стратегической авиации и увеличить группировку F-86, перебросив в Корею 51-е авиакрыло самолетов F-86Е. Американская авиация потеряла за месяц 15 самолетов, повредила или уничтожила 34 «мига»{193}. Авторы официального труда «ВВС США в Корее», опубликованного исторической службой ВВС США (Вашингтон, 1983), пишут, что тогда, в конце октября 1951 года, «многие пессимисты говорили, что устаревшие «сверхкрепости» уже не смогут быть применены в Корее. Окрыленные успехом коммунисты перебросят свою авиацию через Ялу на аэродромы Синыйчжу и Учжу... Таким образом, американским ВВС на Дальнем Востоке не удалось воспрепятствовать строительству аэродромов в Намси, Тэчон и Самчхам...»{194} Начальник штаба ВВС США генерал Ванденбург, давая пресс-конференцию после инспекционной поездки по Дальнему Востоку, пришел к мрачному выводу: «Всего за две недели коммунистический Китай стал одной из ведущих держав в мире по воздушной мощи»{195}. Он не упомянул только о роли советского 64-го авиакорпуса, а ведь вряд ли не знал о его деятельности в корейской войне.

Последние два месяца 1951 года отмечены снижением активности авиации обеих сторон.

Перейдя на использование своей стратегической авиации в темное время суток, американское командование столкнулось с рядом нерешенных проблем. Опыта в прицельном бомбометании ночью американцам явно не хватало. Известно, что в годы 2-й мировой войны американская стратегическая авиация действовала, как правило, днем, а английская — ночью. Теперь ей необходимо было освоить ночные налеты на объекты Северной Кореи и обеспечить достаточно высокую точность бомбометания. Имелась некоторая практика в использовании для этой цели навигационной наземной системы «Шоран»{196}. Освоение этого способа бомбометания стратегическими бомбардировщиками началось еще летом 1951 года. Расчетное круговое вероятное отклонение (КВО) составляло около 160 метров. Однако это во многом зависело от точности карт и качества бортовой аппаратуры на самолете. Впервые бомбометание по системе «Шоран» было произведено 13 октября при налете на аэродром Самчхам. Однако результаты были неутешительными: из 278 бомб только 24 разорвались в пределах цели, и то на самом краю взлетно-посадочной полосы (ВПП){197}. Такого рода бомбардировки продолжались в ноябре и декабре. Но результативность была невелика: не хватало опыта. Перед боевыми вылетами экипажи В-29 провели только 8 учебных бомбометаний с использованием «Шоран» вместо положенных 35{198}. Кроме того, выяснилось, что координаты главных объектов ударов — аэродромов Намси, Тэчон, Самчхам не совпадают с их положением на картах. Ошибка при бомбометании составляла до 400 метров. Вводили в заблуждение и меры маскировки противника. На ВПП выкладывались подобия «кратеров» из земли, создававшие впечатление воронок от бомб. Большой помехой являлась и система противовоздушной обороны. 85-миллиметровые зенитные орудия, управляемые станциями орудийной наводки (СОН), прожекторные станции препятствовали В-29 занять выгодное положение для сброса бомб, тем более что маршруты выхода на цель были ограничены другой станцией «Шоран». Советская разведка в короткие сроки определила эти маршруты. Здесь были сосредоточены наиболее эффективные средства ПВО. Неточность бомбометания компенсировалась у американцев интенсивностью налетов и увеличением мощности бомб. В ноябре «суперфорты» произвели 26 налетов на аэродром Намси, сбросив 170 тонн бомб, 160 тонн было сброшено на аэродром Тэчон в ходе 23 налетов, по 80–85 тонн бомб обрушилось на аэродромы Самчхам и Учжу, каждый из которых подвергся 12 ночным воздушным ударам{199}.

Переход американской стратегической авиации к ночным действиям безусловно осложнил боевые задания частей 64-го авиакорпуса. Ночные истребители Ла-9 (поршневые) обладали малой скоростью и не могли эффективно бороться с противником.

Командование корпуса срочно приняло меры для отражения ночных налетов «суперфортов». В ночных боях стали применяться МИГ-15, хотя они и не имели бортовых радиолокационных прицелов и устройств. Однако их большая скорость позволяла быстрее сближаться с В-29, что в условиях небольшого светового поля, создаваемого наземными прожекторными станциями, имело огромное значение. Кроме того, МИГ-15 по сравнению с Ла-9 имел более мощное вооружение, позволявшее с первой атаки уничтожить В-29. Это было очень важно, поскольку противник быстро выходил из лучей прожекторов и времени для повторной атаки уже не оставалось.

После того как ночью было сбито несколько «крепостей», американцы приняли ряд новых мер по обеспечению их безопасности. Бомбардировщики снизу покрасили в черный цвет. Одновременно с В-29 противник стал применять легкие бомбардировщики В-26 ( «инвэйдер»), цель которых — подавлять с малых высот прожекторные станции. Однако для защиты прожектористов командование корпуса немедленно вооружило их расчеты крупнокалиберными зенитными пулеметами. Чтобы противоборствовать «мигам», американцы стали использовать всепогодные истребители F-94, оснащенные радиолокационными поисковыми и прицельными устройствами. Однако и этого оказалось недостаточно. Тогда В-29 стали появляться ночью в районе прожекторных полей только в облачную погоду.

В целях повышения воздействия на коммуникации противник полностью переключил легкие бомбардировщики на ночные действия, главным образом по автоперевозкам войск и грузов. Такая тактика американцев была весьма рациональной. Отдельные участки дорог закреплялись за определенными экипажами. По мере изучения местности они снижали высоту полета и действовали более эффективно, поскольку с больших высот попадать в малоразмерные цели удавалось редко.

Прикрыть же хотя бы самые важные дороги прожекторными полями и зенитной артиллерией Корейская Народная Армия просто не могла. Это требовало большого количества сил и средств, которых у нее не было. Применение истребителей, не имевших локаторов, на малой высоте, да еще в гористой местности, исключалось.

Однако выход был вскоре найден. Командование корпуса создало несколько боевых групп, состоявших из взвода прожекторов и батареи 37-миллиметровых пушек. Каждая такая группа (их назвали «кочующими») получала свои участки дорог и ежесуточно меняла позиции. Противник, не зная, где он на этот раз встретит огонь, был вынужден поднять высоты полетов, что сразу же уменьшало его боевые возможности, особенно по применению напалма. В результате главное оружие В-26 потеряло в некоторой мере свою эффективность, а пулеметный огонь вообще стал бесполезным.

Немалую роль играли и прожектора. Экипажи бомбардировщиков начали бояться не столько зенитного огня, сколько ослепления лучами прожекторов, что на малых высотах приводило к потере пространственной ориентировки, столкновению со скалами и сопками. Однако радикально решить проблему борьбы с ночными бомбардировщиками 64-й корпус решить не смог. Отсутствие необходимых сил и средств не позволяло успешно бороться с противником в ночных условиях, хотя принятые меры несколько снизили эффективность его ночных налетов{200}.

Закончился 1951 год. Несмотря на многие трудности, 64-й корпус в целом успешно выполнил свои задачи. В дневное время было проведено 307 групповых воздушных боев с участием в них 43 процентов всех вылетавших на боевые задания экипажей. По данным штаба корпуса, было сбито 562 самолета противника. Это был наивысший результат года за всю корейскую войну. В 16 одиночных воздушных боях ночью было уничтожено 2 самолета В-26. Потери корпуса составили — 71 МИГ-15. Погибли 32 летчика{201}.

Но главное состояло даже не в количестве сбитых самолетов — важнее было то, что присутствие в воздухе «мигов» и огонь зенитной артиллерии не давали американским бомбардировщикам и тактическим истребителям эффективно выполнять задачи, расстраивали их боевые порядки, снижали точность бомбовых и штурмовых ударов. Это признавали и американцы. В апреле 1952 года журнал «Юнайтед Стейтс Нейви Просидингс» писал в статье «Уроки воздушных боев в Корее»:

«МИГ-15 является фактически смертоносным оружием для наших теперешних типов бомбардировщиков стратегической авиации. Ясно, что наши военно-воздушные силы совершили серьезный просчет, взяв за основу производство В-36 и В-50, вместо того чтобы в первую очередь заняться развитием реактивных бомбардировщиков. Увеличение количества групп истребителей сопровождения не разрешало проблемы, которую представляют МИГ-15. Опыт войны в Корее показывает, что прикрытие реактивными истребителями бомбардировщиков, обладающих небольшой скоростью, фактически бесполезно: самолеты-перехватчики противника пикируют через боевые порядки истребителей сопровождения, вынужденных лететь с малой скоростью, и сбивают прикрываемые ими бомбардировщики...»{202}.

В октябре 1951 года другой журнал — «Юнайтед Стейтс Ньюс энд Уорлд Рипорт» отмечал: «Бомбардировщики стали сталкиваться с более сильным и метким огнем зенитной артиллерии и все усиливающимся противодействием истребительной авиации»{203}.

В боях 1951 года МИГ-15 показал свою необыкновенную живучесть и высокую эффективность вооружения, особенно в стрельбе по бомбардировщикам. Вот как оценивались инженерно-авиационной службой 64-го истребительного авиакорпуса боевые качества этого самолета в докладе командира корпуса штабу ВВС Советской Армии в сентябре этого года:

«Самолет МИГ-15 показал высокие боевые качества, безотказность в работе и простоту в эксплуатации.

В воздушных боях с американскими самолетами, вооруженными крупнокалиберными пулеметами, самолет МИГ-15 устойчив против разрушений и возникновения пожара в полете. Двигатель продолжает работать безотказно при серьезных повреждениях его агрегатов.

Отдельные самолеты в боях получили до 30–50 пулевых пробоин и благополучно возвращались на свой аэродром. На самолете при этом при полете на скорости до 1000 км/ч не было замечено каких-либо задиров обшивки. При частичном разрушении хвостового оперения и при ограниченном ходе рулей высоты самолет сохранял устойчивость и управляемость в полете.

Пробоины в заднем топливном баке, в топливной системе и при простреле жгутов электропроводки пожара на самолете в воздухе не вызывают. Всего зафиксирован один случай возникновения пожара на самолете в воздушном бою.

Из 22 поврежденных двигателей отказали в работе в воздухе только 3 двигателя вследствие появления дисбаланса и заклинения ротора по причине разрушения лопаток турбины и соплового аппарата. В остальных случаях при простреле диска турбины и повреждения лопаток двигатель работал без перебоев. Пробоины в камерах сгорания и реактивной трубе пожара не вызывали.

Более уязвимым местом на самолете являются тяги управления рулями высоты и поворота. Из 18 случаев катапультирования летчиков в 10 случаях оно производилось по причине отказа управления самолетом. Вторым уязвимым местом является верхняя сфера кабины, при повреждении которой летчики в большинстве случаев получают ранения от пулевых попаданий и осколков стекла фонаря»{204}.

Видимо, высокая живучесть МИГ-15 не раз вводила в заблуждение американских пилотов, когда они считали, что уничтожили самолет, прошив его несколькими очередями из крупнокалиберных пулеметов. Проявленные пленки фиксировали множество попаданий и давали основание считать самолет сбитым, а он возвращался на базу и после ремонта уже через несколько дней был снова боеготовым. Мощным было и вооружение МИГа: 3 пушки (1?37 мм и 2?23 мм).

Огневое противоборство с В-29 всегда было в пользу МИГ-15 по нескольким причинам. Его пушки обладали значительно большей дальностью и разрушительной мощностью стрельбы, чем крупнокалиберные пулеметы В-29. Кроме того, «крепости» имели очень плохую живучесть. Счетно-решающие механизмы и сами пулеметные установки бомбардировщика не обеспечивали прицеливания и эффективного огня по истребителям, атакующим на большой скорости сближения (150–160 м/с). Сама же атака длилась всего три-четыре секунды.

Сказанное не означает, что советские летчики-истребители полностью овладели имевшейся у них техникой и искусством ведения воздушного боя. Подводя итоги осенью 1951 года, командование корпуса отмечало многочисленные недостатки, которые свидетельствовали о том, что боевое мастерство многих летчиков еще далеко от совершенства. В докладе командира корпуса генерал-майора авиации Белова в штаб ВВС в сентябре этого года отмечалось, что многие летчики еще не овладели знаниями тактических приемов противника, не избавились от шаблона в применении собственных тактических приемов, порой увлекаются боем с истребителями противника в ущерб выполнению главной задачи — уничтожению бомбардировщиков, начинают вести огонь с таких дистанций, которые не позволяют поразить цель. Говорилось и об упущениях со стороны руководителей полетами различных степеней. Так, отсутствие опыта управления с земли действиями реактивной авиации приводило к тому, что после взлета подразделения или части некоторые экипажи не могли найти противника и принять участие в бою. Командиры подразделений, как явствовало из доклада, не овладели еще умением правильно организовывать атаку, что снижало боевые результаты; взаимодействие между группами и экипажами в воздухе организовывалось не всегда достаточно четко. Много недостатков отмечалось в работе разведки, которая с опозданием выдавала сведения о противнике, в ряде случаев неправильно оценивала состав групп вражеской авиации, что не позволяло правильно оценивать соотношение сил. Указывалось и на другие недочеты в боевой работе.

Такой практический подход к боевой деятельности личного состава корпуса говорил о том, что командование соединения не закрывало глаза на недостатки, видело их и стремилось устранить, чтобы повысить эффективность частей корпуса в борьбе с противником. И действительно, с приобретением опыта в последующие годы вплоть до конца корейской войны советские авиаторы и зенитчики значительно повысили свое боевое мастерство.

1951 год был самым напряженным в воздушной войне, развернувшейся в небе Северной Кореи. Не по количеству участвующих сил и интенсивности боев. Силы постоянно наращивались, бывали периоды и интенсивных действий. Но этот год был для летчиков 64-го корпуса и самым результативным. Впервые столкнулись в воздушных боях реактивная и поршневая авиация, впервые равные по качеству наведения самолеты — МИГ-15 и F-86 — мерялись силами. Именно в 51-м вырабатывалась тактика современного воздушного боя, испытывались на практике технические характеристики самолетов, электронного оборудования, отрабатывались приемы радиоразведки и радиоэлектронной борьбы, выявлялись возможности зенитной артиллерии и радиотехнических войск, проверялась система жизнеобеспечения пилота, решались проблемы катапультирования, аварийно-спасательной службы и многое другое.

В начале 1952 года воздушная обстановка усложнилась. В Южной Корее на аэродроме Сувон появилось новое, 51-е крыло F-86Е. Группировка «сейбров» резко увеличилась — с 89 до 165 самолетов, из которых постоянно участвовало в боевых действиях порядка 125–130 истребителей{205}. Переход неприятеля на ночные действия стратегической авиации и легких бомбардировщиков остро ставил перед 64-м корпусом новые задачи. Расширилась аэродромная сеть в Северной Корее, а следовательно, и зона ответственности корпуса. Теперь МИГ-15 летали с подвесными баками, что увеличивало радиус их действия до 190 километров{206}. Кроме того, в первой половине этого года в составе корпуса действовали не три, а две авиадивизии: в январе — феврале — 324 и 303иад, в марте — июне — 97 и 190иад{207}. Еще осенью прошлого года вступила в боевые действия Объединенная китайско-корейская воздушная армия (ОВА) — приходилось взаимодействовать с ней, передавать накопленный опыт. Объединенной воздушной армией командовал китайский генерал Лю Чжень. Северокорейские ВВС возглавлял генерал Ван Лен.

По просьбе руководителей ОВА подготовку их частей к воздушным боям и прикрытие на первых порах осуществляли советские летчики. И уже вскоре две дивизии, которыми командовали Фан Цзан и Си Буань, имевшие на вооружении самолеты МИГ-15, вступили в боевые действия.

В связи с этим одной из первостепенных задач корпуса стал постепенный ввод в боевые действия китайских и корейских летчиков из соединений ОВА.

Во взаимодействии с экипажами 64-го корпуса они начали участвовать в воздушных боях против авиации противника. В дальнейшем, по мере накопления пилотами ОВА боевого опыта, они стали действовать самостоятельно, поскольку языковой барьер усложнял взаимодействие в воздушных схватках с врагом советских летчиков и авиаторов ОВА. Вместе с тем вопросы объединения боевых усилий, определения направлений совместного оперативного применения сил согласовывались заранее постоянно. Так, отражение крупных групп бомбардировщиков и истребителей-бомбардировщиков, следовавших под сильным прикрытием F-86, экипажи 64-го корпуса брали на себя, а летчики ОВА привлекались только при необходимости наращивания усилий. В основном они вели борьбу с мелкими группами, действуя до линии фронта. Для отсечения F-86 при преследовании ими самолетов корейских и китайских пилотов поднимались советские истребители. Более сложные задачи советские летчики продолжали выполнять даже тогда, когда самолетный парк Объединенной воздушной армии на передовых аэродромах Аньдун, Мяогоу, Дапу и Дагушань превысил количество «мигов» в 64-м авиакорпусе.

В 1952 году, после того как В-29 перешли на действия в темное время суток, что сократило их применение, основной ударной силой ВВС США в светлое время суток стали истребители-бомбардировщики F-80 и F-84. Это еще более осложнило советской авиации выполнение задач, так как в сравнении с «суперфортами» тактические истребители имели примерно четырехкратное численное превосходство над силами 64-го корпуса{208}. При отражении воздушных налетов, борьба с F-86Е — истребителями «заслона» велась преимущественно мелкими группами (звено, эскадрилья), эшелонированными по высотам от 8000 до 14 000 метров. Это позволяло «мигам» сравнительно малыми силами связывать крупные группы «сейбров» на широком фронте и создавать достаточно благоприятные условия своим ударным группам для борьбы с тактическими истребителями и бомбардировщиками.

Нередко применялся прием, названный американцами «коробочкой» (Box in). Он заключался в том, что группа «мигов» атаковала прибывших в район патрулирования F-86 из заранее занятой зоны ожидания на северном участке «аллеи мигов», а когда «сейбры» начинали отход в сторону моря, их перехватывала другая «южная» группа, заранее сосредоточенная, как бы в «засаде», в районе Анчжу.

Крупные группы «мигов» (30–60 самолетов) использовались авиачастями, выделенными для действий по тактической авиации (F-84, F-80, типа «Метеор», В-26, палубные штурмовики). Тактика МИГ-15 при борьбе с ударными самолетами противника сводилась к тому, чтобы с высот около 13 тысяч метров (выше уровня демаскирующего инверсионного следа) стремительно атаковать противника и поразив, на малой высоте уйти на свою базу. Принятая «мигами» тактика сильно затрудняла «сейбрам» борьбу с советскими истребителями. Для более раннего предупреждения о появлении «мигов» над северокорейской территорией американцы установили РЛС на острове Чходо в Желтом море и широко пользовались ею{209}.

Стратегические бомбардировщики В-29 несмотря на то, что они полностью переключились на действия в темное время суток, столкнулись с новыми для них средствами противодействия — советской наземной системой ПВО. Мощные прожектора слепили экипажи, в их световом поле «миги», приспособленные для полетов ночью, атаковали, хотя и малыми силами, тихоходные громоздкие машины; зенитная артиллерия, оснащенная станциями орудийной наводки, вела прицельный огонь. ПВО рассредоточивалась по известной командованию 64-го корпуса дуге станций «Шоран». Это приводило к тому, что «суперфорты» встречали противодействие средств ПВО задолго до подхода к объекту. Выполнять задачу в такой обстановке было нелегко, и результаты бомбовых ударов были далеко не всегда эффективны. Поэтому для нанесения ударов по объектам американцы выбирали наиболее сложные метеоусловия.

Характерным примером в этом роде может служить налет 4 В-29 на железнодорожный мост у горы Квоксан 10 июня 1952 года. «Суперфорты», следовавшие по дуге «Шоран», внезапно были освещены 24 прожекторами. В световом поле появились 12 «мигов» — два В-29 были уничтожены; третий, получив тяжелые повреждения, совершил вынужденную посадку; четвертый, применив радиоэлектронные помехи, смог уйти от атак истребителей{210}.

Но боевое счастье переменчиво. 23 июня, воспользовавшись низкой облачностью и грозовым фронтом в районе Аньдуна, 124 тактических истребителя F-80 и F-84, 35 палубных штурмовиков под прикрытием 84 F-86 и 35 морских истребителей F-9F в течение часа (с 16 до 17.00) нанесли мощный бомбо-штурмовой удар по одному из важнейших объектов, прикрываемоve 64-м корпусом, — Супхун-ГЭС, расположенной в 60 километрах севернее Аньдуна. Удар был, по существу, безнаказанным. 44 зенитных (85-мм и 37-мм) орудия смогли подбить только 2 самолета. Авиация 64-го корпуса не действовала: над аньдунским аэродромом и южнее находился эпицентр грозового фронта, исключавший взлет самолетов{211}.

Но налет на Супхун-ГЭС был все-таки исключением, а не правилом. Как признавали американцы, установить превосходство в воздухе в «аллее мигов» на сколько-нибудь продолжительный срок им не удавалось. «Сейбры» появлялись в этой зоне только в случае необходимости прикрыть нападающую авиацию. Объекты основных ударов, как правило, выбирались за пределами зоны действий 64-го корпуса. Командование ВВС США на Дальнем Востоке отмечало увеличение группировки истребительной реактивной авиации в Маньчжурии (это происходило главным образом за счет частей ОВА. — А. О.), качественное совершенствование системы управления и оповещения, появление новых РЛС: осенью 1952 года насчитывалось 25 РЛС раннего обнаружения и 11 станций наведения. Наведение с земли позволяло «мигам» выходить в 2–5-километровую зону нахождения «сейбров» в радиусе до 120–130 километров от Аньдуна{212}. Конечно, по американским меркам, наземное оборудование истребительной авиации в Корее не отвечало стандартам, принятым в ВВС США, но оно свидетельствовало о том, что, и уступая во многих аспектах американцам (условия быта, устаревшее оборудование и т. п.), летчики 64-го корпуса представляли собой грозную силу для врага. «Но, — отмечали американские наблюдатели, — они использовали свою воздушную мощь только для самоотверженной защиты Северной Кореи и Маньчжурии и никогда для ударов по наземным объектам врага»{213}. Американские пилоты с уважением отзывались о советских летчиках, многие из которых показывали высокое пилотное мастерство и профессионализм в ведении воздушного боя. Полковник Джон Митчелл, ставший в июне 52-го командиром 51-го авиакрыла F-86Е, говорил: «Мы делим пилотов МИГ-15 на две категории — «хончо», то есть профессионалы высокого класса, и «учеников»... При встрече с «хончо» мы знаем, что надо приложить все свое искусство и мобилизовать все возможности техники, чтобы успешно справиться с такой птицей»{214}. Кстати говоря, американские летчики при встрече с «мигами» часто отмечали отнюдь не восточноазиатскую внешность пилота.

МИГ-15 с его первоклассными по тому времени летно-техническими данными вынуждал командование ВВС США на Дальнем Востоке неоднократно обращаться к своим начальникам с требованием усовершенствовать F-86, сделать его адекватным, а то и превосходящим МИГ-15 самолетом. В США упорно работали над этой проблемой. В результате уже в июне 1952 года на вооружение 51-го авиакрыла, а в сентябре — 4-го авиакрыла поступил новый истребитель F-86F. Он отличался от своего предшественника F-86Е повышенной тягой двигателя (2360 кг), усовершенствованной конструкцией крыла, улучшенными техническими характеристиками. Максимальная скорость возросла до 1200 км/ч, практический потолок до 15–17 тысяч метров, увеличилась маневренность, скорость в горизонтальном полете, скороподъемность{215}. В 1952 году F-86F получили 2 эскадрильи (в 4-м и 51-м крыле).

Активность «мигов», которая, как уже указывалось, была невысокой в первой половине 52-го, возросла с августа, что объяснялось тем, что все больше вводилось в строй частей и соединений ОВА. Это не осталось незамеченным противником: американцы отмечали большое количество неопытных пилотов, появившихся в небе Северной Кореи. Однако к концу года положение начало меняться. Летчики американских ВВС докладывали после выполнения заданий, что действия «мигов» отличаются слаженностью, хорошим взаимодействием между парами и звеньями. Во многих случаях экипажам «сейбров» приходилось тратить много времени на маневр в воздушном бою, чтобы занять выгодную позицию. В результате исчерпывался лимит времени и надо было уходить на базу, не поразив противника{216}.

Экипажи 64-го корпуса и ОВА чаще стали применять нешаблонные тактические приемы, связывали американцев воздушным боем и вынуждали их поспешно отходить в сторону моря и над морем катапультироваться, поскольку уже не оставалось топлива.

Боевое мастерство пилотов «мигов» особенно возросло с началом 1953 года. Они использовали профессионально весь диапазон высот в воздушных боях и смело ввязывались в воздушную схватку, даже когда могли ее избежать, будучи в меньшинстве{217}. Вылетавшие на «свободную охоту» МИГ-15 имели фюзеляжи, окрашенные снизу в голубой, а сверху в золотистый цвета. Набрав высоту 13–14 тысяч метров, где их не выдавал инверсионный след, они становились незаметными и сверху внезапно атаковали воздушного противника.

Но и американцы не стояли на месте. Многие из них овладели новой машиной — F-86F и показывали высокое искусство ведения воздушного боя. Росло число асов, а им считалсяч каждый сбивший 5 и более самолетов ОВА или 64-го корпуса. Появилась и новая тактика «заслона» при прикрытии самолетов тактической авиации. «Сейбры» образовывали «поезд», который состоял из 6 звеньев: каждое звено из 4 самолетов шло за предыдущим на расстоянии 2 километров. Такой боевой порядок давал возможность вступления в бой с противником большинству истребителей «поезда» и снижал опасность для звена подвергнуться атаке «мига» в отрыве от своих самолетов. В то же время он позволял звену сохранять маневренность и свободу действий для атаки{218}. Как отмечал командовавший до мая 53-го 5-й воздушной армией США генерал Г. Баркус, американские ВВС имели «безусловное господство в воздухе над Северной Кореей между линией фронта и рекой Чхончхон и превосходство между реками Чхончхон и Ялу»{219}.

Действительно, эффективность действий советских истребителей в 1952 году по сравнению с 1951-м понизилась. Это объяснялось рядом причин. «Суперфорты» совершали налеты только ночью, когда МИГ-15 не могли оказать им массированного противодействия. Воздушные бои шли преимущественно днем и большей частью с F-86Е и F-86F, примерно равных по качеству МИГам. Много времени и сил отнимало обучение пилотов ОВА и прикрытие их в ходе выполнения боевых заданий.

В 1953 году обстановка еще более усложнилась. На самолеты F-86F перевооружились еще два крыла: 18-е и 81-е. «Сейбры» этих крыльев использовались как тактические истребители для поражения наземных целей, но могли эффективно вести и воздушные бои. Одновременно американское командование активизировало действия стратегических и тактических бомбардировщиков ночью в районах, где днем они могли встретить сильное противодействие. К тому же преобладание сложных метеоусловий зимой 53-го исключало использование частей ОВА из-за их недостаточной летной боевой квалификации. Это компенсировалось интенсивностью полетов соединений 64-го корпуса. Поэтому напряжение боевых действий корпуса вплоть до заключения перемирия 27 июля 1953 года было очень высоким. Среднемесячное количество боевых вылетов в 1953 году по сравнению с предыдущим годом возросло на 33 процента{220}.

Истребители противника, тоже многому научившиеся за войну, вступали в бой только при выгодных для них тактических условиях или при явном превосходстве в силах.

В то же время американское командование, несмотря на численное превосходство, не смогло воздушными боями разрешить проблему обеспечения действий тактической авиации в зоне ответственности 64-го корпуса и в последний год, с появлением самолета F-86F, начало применять тактику «свободной охоты» в районе аньдунского аэродрома, с тем чтобы вызвать «миги» на бой в явно неблагоприятной для них обстановке.

С целью навязать 64 корпусу свои условия воздушной войны, американцы разбрасывали листовки провокационного содержания, делали заявления по радио. Так, начиная с 14 марта 1953 года экипажи самолетов 5-й воздушной армии разбрасывали листовки на все объекты, которые подвергались их бомбово-штурмовым ударам. В листовках был один вопрос: «Где ВВС коммунистов?» Радио Сеула усиленно муссировало тему о слабости корейско-китайских ВВС.

Венцом этой пропагандистской провокации стал так называемый «проект Мулла». В ночь на 26 апреля два В-29 разбросали более 1 миллиона листовок над населенными пунктами вдоль реки Ялу. Листовки, написанные на китайском, корейском и русском языках, призывали летчиков МИГ-15 перелетать на своих самолетах в Южную Корею, на аэродром Кимпо. Далее говорилось, что каждый перелетевший пилот получит политическое убежище и вознаграждение в сумме 50 тысяч долларов. Тому, кто перелетит первым, сверх того дадут еще 50 тысяч долларов. 10 и 18 мая еще полмиллиона листовок было разбросано в том же районе. Радио американского командования передавало содержание листовок на корейском, китайском и русском языках.

Не перелетел ни один. Уже после войны в сентябре 1953 года офицер ВВС КНА лейтенант Ро Кум Сук бежал из КНДР на самолете МИГ-15бис, но, как выяснилось, он никогда не слышал о каких-либо вознаграждениях за это{221}.

Последние месяцы «воздушной войны» в Корее были отмечены снижением активности воздушных боев. В то же время в них участвовало все больше летчиков ОВА китайско-корейских вооруженных сил и все меньше авиаторов 64-го корпуса. Для американцев эти месяцы были периодом расцвета мастерства асов 5-й воздушной армии. Число их росло и к концу 1953-го составило 39 человек{222}. Воздушные бои продолжались вплоть до последнего дня войны.

27 июля 1953 года в Паньмыньчжоне было подписано перемирие.

Давая обзор боевой деятельности экипажей МИГ-15 за годы войны, командир 64-го корпуса С. В. Слюсарев сообщал в штаб ВВС, что наиболее тяжелые, но результативные боевые действия корпуса относятся к 1950–1951 годам, когда в воздушных боях было сбито 564 самолета противника. Собственные потери составили: летчиков — 34, самолетов — 71. Общее соотношение потерь 7,9:1 в пользу 64-го корпуса. В 1952 году эффективность действий корпуса снизилась. Было сбито 394 самолета противника. Собственные потери — 51 летчик и 172 самолета. Общее соотношение сбитых самолетов 2,2:1. За 7 месяцев 1953 года в воздушных боях было уничтожено 139 американских самолетов, а потеряно 25 летчиков и 76 истребителей МИГ-15бис, что составило 1,9:1 в пользу 64-го корпуса{223}. При этом характерной особенностью 53-го года было то, что возрос удельный вес такого способа действий, как патрулирование в воздухе, поскольку с усиленным применением противником истребителей F-86F дежурство на аэродромах не обеспечивало в сложных метеоусловиях своевременный перехват истребителей противника.

Всего за время войны истребители корпуса уничтожили 1097 самолетов противника, потеряв 110 летчиков и 319 самолетов, 212 самолетов США были сбиты зенитной артиллерией{224}. По уточненным данным Генштаба Вооруженных сил СССР, советские авиационные соединения в Корее потеряли 120 летчиков и 335 самолетов. Общие потери советских военнослужащих в этой войне — 299 человек{225}.

Американские данные об итогах воздушной войны в Корее значительно отличаются от советских. Это и неудивительно, так как советский отчет касается только воздушных боев, в которых участвовали самолеты 64-го корпуса, тогда как американцы сообщают о результатах боевой деятельности своей авиации по всему фронту, включающей действия по наземным объектам, борьбу с корейско-китайской фронтовой авиацией, а также воздушные бои и с советскими авиачастями, и с соединениями ОВА.

По американским сведениям, ВВС и ВМФ США, а также авиация союзных США стран уничтожили 976 самолетов противника. Свои потери составили 1986 самолетов, из них от действий противника — 1041 самолет и 945 — по причинам, не зависящим от противника. Потери в людях составили 1729 человек, в том числе убитыми — 1144, ранеными — 306, пропавшими без вести — 30 и пленными — 249 человек{226}.

В воздушных схватках между МИГ-15 и истребителями ВВС США, по американским данным, уничтожено 792 самолета противника{227}. Такое расхождение в отчетах сторон о потерях объясняется, очевидно, тем, что высокая живучесть советских реактивных истребителей позволяла сохранять эти самолеты во многих случаях, когда противник считал их сбитыми. Кроме того, в это число включены МИГ-15, пилотируемые менее опытными корейскими и китайскими летчиками, особенно до 1953 года.

В течение многих лет в СССР участие советских летчиков в Корейской войне было покрыто завесой секретности. Лишь в 80-х годах сообщения об этом стали появляться в печати, упоминаться в некоторых документах. «Сталинские соколы», взлетавшие с аэродромов Маньчжурии на бой с американскими бомбардировщиками и истребителями, были отчаянными парнями, прошедшими суровую школу Отечественной войны и показавшие себя прекрасными воздушными бойцами в небе Кореи. Они мужественно, в исключительно неблагоприятных для себя условиях сражались с американскими асами. И те и другие были достойными соперниками. Многие советские летчики были награждены орденами, 35 стали Героями Советского Союза. И если американский ас № 1 капитан Макконнел сбил 16 самолетов противника, два советских летчика превзошли его: капитан Н. Сутягин сбил 21, полковник Е. Пепеляев — 20 вражеских самолетов{228}.

Между тем, под адский гул американских бомбардировок городов и сел КНДР и вихрь воздушных боев между американской авиацией и советскими истребителями в «аллее мигов» переговоры продолжались. К октябрю 1952 года стороны договорились по трем из четырех пунктов. Во-первых, демаркационную линию установить решено было соответственно линии фронта на момент прекращения боевых действий и подписания перемирия. Стороны договорились отвести свои войска от этой линии на 2 километра, то есть создать 4-километровую демилитаризованную зону. Во-вторых, были созданы две специальные комиссии по контролю за соблюдением условий перемирия. В-третьих, в течение 3 месяцев было условлено созвать политическую конференцию для мирного решения корейского вопроса и проблемы вывода всех иностранных войск. В отношении репатриации военнопленных стороны условились о 2-месячном сроке ее осуществления, но не смогли договориться о механизме решения этого вопроса: должен ли соблюдаться принцип добровольности возвращения пленных или нет{229}. 3 декабря 1952 года Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию о ненасильственной репатриации военнопленных. Но только 27 июля 1953 года было подписано соглашение о прекращении огня. Война в июле закончилась.

Безвозвратные потери сторон составили: 400 тысяч военнослужащих Южной Кореи, 54 тысячи американцев, 17 тысяч других «войск ООН»; потери КНР и КНДР — от 2 до 4 миллионов военнослужащих и гражданского населения; потери СССР — 299 человек{230}.

Окончанию Корейской войны в значительной степени способствовали смерть И. В. Сталина в марте 1953 года и приход к власти в США президента Д. Эйзенхауэра в январе 1953 года. Значительные потери американцев в Корее (157 350 убитых и раненых) вызвали всеобщее недовольство внешней политикой администрации Трумэна. Обещание Д. Эйзенхауэра положить конец войне оказалось решающим фактором, обеспечившим его победу на президентских выборах в 1952 году. Новое американское руководство, анализируя опыт войны в Корее, вынуждено было признать провал стратегии «сдерживания». Действительно, военная машина США столкнулась на Корейском полуострове не с «главным противником» — СССР, а с вооруженными силами КНДР и КНР и после трех лет войны оказалась на том же рубеже, с которого США начали войну. Американские военные теоретики расценивали этот факт как безусловный провал США.

Корейская война вошла в историю как одна из самых тяжелых и кровопролитных локальных войн ХХ столетия. По людским потерям она занимает третье место после двух мировых войн — около 4 миллионов корейцев погибли в ходе боевых действий, причем 84 процента из них составило мирное население. Вся Северная Корея лежала в руинах, большие разрушения были и на юге. Не случайно западная пресса назвала все то, что происходило в Корее в те годы, «великой ограниченной войной».

Из событий конца 40-х и начала 50-х годов правящие круги США поняли, что Советский Союз, его союзники, левые силы в мире, поддерживающие СССР, являются весьма серьезным противником.

Известно, что, несмотря на все меры, принимавшиеся советским руководством к тому, чтобы скрыть участие советских летчиков и зенитчиков в Корейской войне, американцы прекрасно знали об этом. Но официальный Вашингтон хранил молчание все три года войны. Почему? Через много лет Пол Нитце, возглавлявший в годы Корейской войны штаб по планированию политики в госдепартаменте США, поведал, что им был подготовлен секретный документ, где анализировались все «за» и «против» разглашения участия СССР в войне. В итоге правительство США пришло к выводу о сохранении в тайне от общественности советское участие в войне. Это диктовалось опасением, что возмущенная общественность потребует ответных действий, что грозило непредсказуемыми последствиями. Обе сверхдержавы не хотели и боялись разрастания конфликта, чреватого ядерной войной.

Дальше