Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Глава 5.

Военнопленные становятся солдатами РОА

Перед исследователем, занимающимся историей РОА, неизбежно встает вопрос: каков был путь советских солдат из Красной армии через немецкий плен к вступлению в армию генерала Власова? В этой связи имеет смысл взглянуть на условия службы в Красной армии в то время. Только зная позицию советского правительства по отношению к собственным солдатам, можно понять глубокий переворот, совершавшийся в их душах.

Советские Вооруженные Силы с момента своего создания ставили перед собой цель вырастить из каждого красноармейца "воина, безгранично преданного своей социалистической родине", привить ему "чувство высокой ответственности... за возложенную на него задачу по защите социалистического отечества", воспитать в нем "советский патриотизм... высокие моральные качества, выносливость, мужество и героизм". Каждого красноармейца готовили к выполнению "священного долга по защите социалистического отечества" до последнего патрона, до последней капли крови. Представление о том, как это должно было происходить, дает нам брошюра "Боец Красной армии не сдается"{265}, изданная политическим управлением Ленинградского военного округа после советско-финской войны 1940 года. Эта брошюра, чрезвычайно характерная для советской агитации, была выпущена с целью доказать красноармейцам, что советский солдат должен предпочесть смерть плену и истратить последний патрон на самого себя или сгореть заживо, но не сдасться врагу. Солдатам внушалось, что и в гражданскую войну, против "белогвардейцев", и в 1939, в войне с "белополяками", и в 1939-40 гг. в [106] войне с "белофиннами", плен всегда означал пытки и мучительную смерть от руки бесчеловечного врага. Особое место уделялось в брошюре "белофинским бандам", "финским головорезам", "бело-финским подонкам" (в их числе оказались и финские медсестры!), которые якобы подвергали военнопленных и раненых советских солдат изощренным и жестоким пыткам, замучивали их до смерти. А для тех, кого еще не убедили приведенные примеры, предназначался последний и действительно очень веский аргумент, а именно - что по советским законам плен приравнивается к "измене Родине". "Того, кто сдался по трусости, предал Родину, - говорилось в брошюре, - ожидает бесславный конец... Его ждет ненависть, презрение и проклятие близких, друзей и всего советского народа и, наконец, позорная смерть"*. Воинская присяга, статья 58 Уголовного кодекса РСФСР и прочие служебные предписания, такие как Устав внутренней службы, не оставляют ни малейших сомнений в том, что сдача в плен рассматривается как "переход на сторону врага", "побег за границу", "измена Родине" и "дезертирство" и неизменно карается смертной казнью{266}.

И все же, вопреки всей этой пропаганде и угрозам, в течение войны в плену оказались около 5,24 миллиона советских солдат{267}, из них 3,8 миллиона попали в плен в первые месяцы войны - чудовищный прецедент для советской власти. Деморализация в рядах Красной армии, угрожавшая самому ее существованию и охватившая в равной степени рядовых и офицеров, политработников и генералов, коммунистов и беспартийных, комсомольцев и не комсомольцев, уже в первые недели войны вызвала самую ожесточенную реакцию советского руководства{268}.

Недоверие Сталина распространялось даже на высших офицеров армии: об этом красноречиво свидетельствует то, что в начале июля 1941 года были расстреляны командующий Западным фронтом генерал армии Д. Г. Павлов, начальник штаба генерал В. Е. Климовских, начальник оперативного отдела генерал Семенов, командующий войсками связи генерал Григорьев, командующий артиллерией генерал Н. А. Клич и другие генералы штаба фронта. Были обвинены в измене и, насколько известно, расстреляны командующий 4-й армией Западного фронта генерал-майор А. А. Коробков, командир 41-го стрелкового корпуса Северо-Западного фронта генерал-майор Кособуцкий, командир 60-й горнострелковой дивизии Южного фронта генерал-майор Селихов, командир 30-й стрелковой дивизии генерал-майор Галактионов, начальник Главного Управления [107] Военно-Воздушных сил Красной армии генерал-лейтенант П. В. Рычагов и многие другие высшие офицеры{269}.

В речи 3 июля 1941 года Сталин объявил "беспощадную борьбу" против "дезорганизации тыла... паникеров... распространения слухов". В этом ряду на первое место вскоре выдвинулись советские солдаты, попавшие в плен и названные в сталинской речи "дезертирами". 16 августа 1941 года был издан приказ ? 270, подписанный председателем Государственного комитета обороны Сталиным, его заместителем Молотовым, маршалами Советского Союза Буденным, Ворошиловым, Тимошенко, Шапошниковым и генералом армии Жуковым{270}. В этом содержательном документе, который зачитывался во всех частях и подразделениях Красной армии, обосновывались репрессии против "попавших в окружение" и "дезертиров". Так, погибший под Рославлем командующий 28-й армией Западного фронта генерал-лейтенант В. Я. Качалов, командующий 12-й армией Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Понеделин и командир 13-го стрелкового корпуса генерал-майор Кириллов объявлялись "трусами", "клятвопреступниками" и "преступниками" лишь потому, что попали в окружение и были взяты в плен. Красноармейцам еще раз напоминали об их долге в любых обстоятельствах - а в окружении особенно - сражаться "самоотверженно, до последнего", то есть стоять насмерть. Отныне командирам надлежало следить за подчиненными, а подчиненным - за командирами, и каждый был обязан любыми средствами уничтожать собственных товарищей, которые предпочли плен смерти. Семьи офицеров и политработников, оказавшихся в плену, подлежали аресту как "родственники дезертиров", семьи попавших в плен красноармейцев лишались всех видов государственного пособия. Более того, согласно статье 58 Уголовного кодекса РСФСР, семьи красноармейцев, попавших в плен, могли быть преданы суду, а также высланы в необжитые районы Сибири. О применении принципа ответственности по родству можно судить также по приказу ? 0098 Военного совета Ленинградского фронта от 5 октября 1941 года и трофейным актам Главной военной прокуратуры СССР{271}.

В приказах Сталина, Ставки и советских органов власти лета 1941 года проявилось отношение советского государства к своим попавшим в плен гражданам, определившееся еще в первые послереволюционные годы. Уже в 1917 году советское правительство заявило о своем непризнании Гаагской конвенции - "рабоче-крестьянская власть" считала недопустимым, чтобы революционные [108] солдаты Красной армии спасались в плену у классового врага. В 1929 году СССР отказался ратифицировать Женевскую конвенцию по защите военнопленных{272}. Как неоднократно заявляли Сталин, Молотов и другие советские деятели, в том числе посол А. Коллон-тай, в Советском Союзе не существует понятия "военнопленные" - есть лишь "дезертиры, предатели Родины и враги народа"{273}. Неудивительно поэтому, что советское правительство никак не было заинтересовано в относительно благополучном существовании собственных солдат, попавших в плен, - скорее наоборот, оно не имело ничего против того, чтобы им пришлось там как можно хуже. В этом случае из них можно было бы извлечь хоть какие-то пропагандистские выгоды с целью отбить у солдат охоту впредь сдаваться классовому врагу. Содержащееся в приказе ? 270 требование уничтожать сдавшихся в плен красноармейцев "всеми наземными и воздушными средствами" претворялось в жизнь: советские летчики бомбили лагеря для военнопленных. Имеются доказательства, что советские агенты в немецких лагерях для военнопленных, часто выступавшие в роли переводчиков, служащих и лагерной полиции, всячески старались провоцировать репрессии лагерных властей против своих соотечественников{274}. Нелегко складывалась судьба красноармейцев, попавших в плен, и после окончания военных действий. Так, после советско-финской войны репатриированные из Финляндии советские пленные были под строжайшей охраной перевезены в отдаленные районы: с тех пор их никто не видел. Скорее всего, они были ликвидированы{275}. После второй мировой войны все военнопленные были осуждены как враги народа и предатели Родины, независимо от того, сдались ли они в плен по собственной воле или, как майор П. М. Гаврилов, мужественный защитник Брестской крепости, попали в руки врага после тяжелого ранения. Все они исчезли в лагерях архипелага ГУЛаг или подверглись другим преследованиям{276}.

Однако советское правительство сочло все же необходимым сделать вид (вероятно, с оглядкой на Великобританию и США), что в обращении с военнопленными оно придерживается если не Женевской конвенции 1929 года, то хотя бы Гаагской конвенции 1907 года{277}. Так, в ответ на инициативу Международного Красного Креста (МКК) 27 июня 1941 года Молотов заявил о готовности на основах взаимности пойти навстречу предложениям об обмене списками военнопленных{278}. 1 июля 1941 года Совет Народных Комиссаров СССР издал Положение о военнопленных, находящихся в СССР, [108] вполне отвечающее духу Гаагской конвенции{279}. 17 июля советское правительство официально сообщило в ноте государству-протектору Швеции, что оно считает обязательным соблюдать, на основах взаимности, условия Гаагской конвенции{280}. Эти заявления вкупе с расплывчатым заявлением Вышинского от 8 августа 1941 года{281} еще и сегодня приводятся в некоторых публикациях как доказательства готовности советского правительства "положить в основу обращения с военнопленными обеих сторон принципы гуманности"{282}.

В действительности советская сторона не проявила ни малейших намерений уважать международные нормы. Об этом свидетельствует обращение с немецкими пленными, которые официально представлялись не иначе как "бандиты" и "звери". Не менее 95% военнослужащих вермахта, попавших в советский плен в 1941-42 гг., были убиты при сдаче в плен или погибли несколько позже{283}. Не имело советское правительство и серьезных намерений обеспечить советским пленным условия, оговоренные Гаагской конвенцией. С самого начала оно категорически отказалось выполнять важнейшие пункты конвенции (обмен списками пленных, доступ в лагеря представителей Красного Креста, разрешение на переписку и посылки) и больше к этому вопросу не возвращалось. Оно игнорировало все усилия МКК, который, ссылаясь на советские заявления, пытался достичь соглашения или хотя бы встречи в Москве{284}. (Заметим, что аналогичные попытки предпринимались также во время войны с Польшей в 1939 году и советско-финской войны 1939-40 годов - и тоже безрезультатно.) Уже 9 июля 1941 года МКК сообщил советскому правительству о готовности Германии, Финляндии, Венгрии и Румынии обменяться списками военнопленных на взаимных началах. 22 июля согласие на это дали также Италия и Словакия. 20 августа 1941 года в МКК был передан первый немецкий список военнопленных. Аналогичные списки передали МКК и другие страны - Финляндия, Италия, Румыния. Списки были доставлены в советское посольство в Анкаре, указанное Молотовым в качестве передаточного пункта. Однако советская сторона даже не подтвердила их получения, не говоря уже о соблюдении принципа взаимности{285}. Именно это обстоятельство дало Гитлеру желанный повод задержать назначенную на начало 1942 года передачу списка 500 тысяч советских военнопленных, за который отвечали Управление иностранных дел, ОКВ и министерство пропаганды{286}. Не понимая упорного молчания советского правительства, МКК, в надежде устранить мнимые недоразумения путем устных переговоров, пытался через [110] различные каналы, такие как советские посольства в Лондоне или Стокгольме, получить согласие на отправку в Москву делегата или делегации. Но ответа на неоднократные запросы не последовало{287}. Та же участь постигла и предложение МКК об организации посылок советским военнопленным в Германии: Советский Союз не отреагировал на запрос из Женевы. Все параллельные старания государств-протекторов, нейтральных стран и даже союзников добиться соглашения по вопросу о военнопленных не вызывали в Москве ни малейшего отклика. В начале 1943 года МКК был вынужден в официальном послании советскому правительству напомнить о заявлении Молотова, сделанном 27 июня 1941 года, констатируя одновременно, "что МКК с самого начала военных действий практически безрезультатно предлагал свои услуги". Но и это ничего не изменило. Об оценке СССР работы МКК в годы войны говорит тот факт, что в 1945 году находившаяся в Берлине делегация МКК "внезапно" была отстранена от работы и без всяких объяснений вывезена в Советский Союз.

Можно утверждать, что советские солдаты, находившиеся в руках у немцев, попали в немилость к своему правительству лишь потому, что позволили себе сдаться в плен вместо того, чтобы умереть в бою{288}. И именно эти миллионы красноармейцев, которые в силу обстоятельств вольно или невольно отвернулись от советского режима и стали, следовательно, потенциальными союзниками немцев, были обречены на ужас и страдания лагерной жизни.

Перенесенные ими лишения можно отчасти объяснить развалом системы транспорта на восточном театре военных действий, но этого объяснения, конечно, недостаточно. Должны были иметься другие - и очень веские - причины. Иначе непонятно, почему смерть буквально косила людей именно в лагерях для военнопленных в генерал-губернаторстве (в Польше), где не было сколько-нибудь серьезных осложнений с транспортом, или даже в лагерях, расположенных в пределах рейха{289}. При обсуждении этого вопроса часто ссылаются на то, что Советский Союз не признавал ни Гаагскую конвенцию 1907 года, ни Женевскую 1929-го. МКК тоже привел этот довод как решающий, сделав вывод, что вследствие этого Германия тоже не имела аналогичных обязательств перед СССР, вытекающих из текста этих конвенций. Если, учитывая все эти обстоятельства, попытаться выяснить, что именно определяло судьбы советских пленных до начала 1942 года, то можно назвать три главных момента. Во-первых, по техническим причинам было невозможно, [111] особенно в конце года, создать соответствующие условия для миллионов советских солдат, в большинстве своем попадавших в плен в крайне истощенном состоянии. Во-вторых, большую роль сыграли акции уничтожения, проводившиеся боевыми группами гестапо и СД, жертвами которых становились в первое время "нежелательные элементы", то есть прежде всего неугодные в политическом и расовом отношении, в том числе представители народов Средней Азии и Закавказья, среди которых было немало непримиримых противников советского режима. Их расстреливали часто либо из-за внешнего вида - многим они казались воплощением "азиатского", "монгольского" большевизма, либо же просто потому, что они были обрезаны и их принимали за евреев{290}. И наконец, третья причина - это просто черствость и равнодушие или же политическая слепота части служащих вермахта, хотя здесь значительно труднее привести конкретные доказательства, да и роль этого фактора была относительно невелика.

Данные о численности красноармейцев, расстрелянных в немецком плену или погибших от голода и эпидемий, сильно расходятся. В советских работах приводится, по понятным причинам, значительно заниженная цифра - "десятки" или "сотни тысяч"{291}, в западногерманских - явно завышенная цифра в 3,3 миллиона. В последнее время эта цифра снизилась до 2,525 миллиона, но и ее следует считать завышенной{292}. При критическом анализе документа "Сведения о местопребывании советских военнопленных по состоянию на 1.5.1944 года"{293}, составленного ОКВ, и других материалов приходишь к выводу, что число погибших в немецком плену советских солдат составляет примерно 2,1 миллиона (в советском плену погибло-в основном после окончания войны - 1,110-1,185 миллиона немецких пленных). Столь высокая смертность была вызвана прежде всего, как уже говорилось, технической неподготовленностью, а также отсутствием или недостатком доброй воли. Но с какой бы меркой ни подходить к этим событиям, несомненно одно: сталинскому режиму было только на руку то обстоятельство, что в немецком плену гибнет более двух миллионов солдат, объявленных "дезертирами, предателями и преступниками". Слухи об условиях в немецких лагерях с быстротой ветра обежали фронт и тыл, и советская пропаганда получила мощный козырь. По бытовавшему среди русских уважению к немцам был нанесен непоправимый удар, и даже когда после зимы 1941-42 гг. условия в лагерях начали улучшаться и скоро стали вполне сносными, это не исправило положения. [112]

Министр рейха Розенберг в своем известном письме протеста начальнику штаба ОКВ фельдмаршалу Кейтелю от 28 февраля 1942 года совершенно справедливо назвал судьбу советских солдат, попавших в немецкий плен, "трагедией огромного масштаба"{294}. И все же картина будет не полной, если не рассказать об усилиях сохранить жизнь и здоровье советских пленных, предпринимавшихся еще на ранних стадиях войны. Так, начальник иностранного отдела Управления разведки и контрразведки адмирал Канарис 15 сентября 1941 года в меморандуме начальнику штаба ОКВ требовал применения к советским военнопленным норм международного права, одновременно заявляя протест против принятых незадолго до того строгих установлении Общего управления ОКВ о содержании пленных{295}. Как неодобрительно заметил Кейтель, в этой позиции за видимостью военно-практической необходимости скрывалось "солдатское понимание рыцарской войны", возрождавшееся у ведущих офицеров вермахта. Можно вспомнить также заявление генерал-фельдмаршала фон Бока от 9 ноября 1941 года об ответственности армии "за жизнь и безопасность военнопленных" или решительный призыв генерал-полковника Люфтваффе Рюделя от 19 декабря 1941 года к гуманному обращению с советскими военнопленными{296}.

Следует сказать и о практических мерах, предпринимавшихся генерал-квартирмейстером в генштабе ОКХ. В приказах от 6 августа, 21 октября и 2 декабря 1941 года генерал-квартирмейстер установил пищевые рационы для всех советских военнопленных, находившихся в оккупированных восточных районах, в том числе в районах Украины, Прибалтики и генерал-губернаторства, а также в Норвегии и Румынии{297}. Даже при самом поверхностном анализе этих пищевых рационов становится ясна полная безосновательность попыток на основании именно этих приказов связать верховное командование армии и генерал-квартирмейстера с гитлеровской "политикой уничтожения"{298}. Даже нормы, установленные для неработающих советских военнопленных, теоретически были не просто вполне достаточны, но отчасти превышали уровень потребления немецких граждан даже в первые послевоенные годы: Эти нормы никак не могли быть причиной массовой гибели. Тут историку уместно задаться другим вопросом: выполнялись ли эти распоряжения ОКХ, возможно ли было их выполнить, а если нет, то почему? Говоря о начальном периоде войны, с крупными боями в окружении и колоссальным числом военнопленных, следует иметь в виду еще один момент: советские солдаты часто попадали [113] в плен в состоянии крайнего истощения. Иногда они "по 6-8 дней во время боя" ничего не ели. 8 декабря 1941 года квартирмейстер командующего тыловым районом группы армий "Центр" писал:

Даже когда им дают еду в достаточном количестве, они не в состоянии принимать пищу. Почти из всех лагерей поступают сообщения, что военнопленные после первого приема пищи просто теряли сознание и умирали.

Этим состоянием смертельного истощения{299}, о котором единодушно свидетельствуют рапорты, объясняется, вероятно, и то, что из 64 188 советских солдат, попавших в плен во время финской войны, умерло не меньше 18 700 - почти треть.

В целом, однако, можно утверждать, что командующие войсковыми тылами и коменданты тыловых районов в рамках своих ограниченных возможностей старались улучшить положение военнопленных{300}. До сентября 1941 года питание в лагерях было относительно нормальным. Резкое увеличение числа военнопленных осенью 1941 года совпало с ухудшением снабжения немецкой армии на Восточном фронте, а затем и с полным развалом транспортной системы. Однако в районе боевых действий предпринимались усилия по мере возможностей утеплить помещения для военнопленных и хотя бы приблизительно выполнять "установленные" рационы, заменяя при необходимости недостающие продукты питания другими. Квартирмейстер командующего тыловым районом группы армий "Север" разослал всем службам снабжения, складам и хозяйственным командам "строгое" указание "обеспечить для лагерей военнопленных установленные приказом ОКХ нормы питания". Квартирмейстер командующего тыловым районом группы армий "Центр" тоже пытался, "используя все имеющиеся возможности (пекарни, мельницы, трофейные склады и т.д.), обеспечить питание военнопленных", хотя в этом районе положение со снабжением немецкой армии было буквально катастрофическим. В районе сосредоточения армий "Юг" 11-я армия генерал-полковника фон Манштейна сумела, несмотря на трудности со снабжением, "используя, все подсобные средства", выделять "указанные пищевые рационы" и путем постоянного контроля за "питанием, одеждой и жилищем" так укрепить здоровье пленных уже к концу 1941 года, что смертность - по крайней мере, в этот период - снизилась до минимума. [114]

К тому моменту, когда Розенберг в своем запоздалом письме протеста начальнику штаба ОКВ от 28 февраля 1942 года потребовал, чтобы с пленными обращались "по законам человечности", лед в действительности уже тронулся{301}. В директивах ОКХ от 7 и 16 марта, а также в директиве ОКВ от 24 марта 1942 года излагался целый ряд мер, направленных на постепенное изменение условий жизни советских военнопленных с весны 1942 года. К тому времени уже имелась большая группа пленных, пользовавшихся "особенно привилегированным положением, питанием и жильем", а именно представители нерусских национальных меньшинств: среднеазиатские народы и жители Кавказа, а также казаки. Все они могли быть приняты в ряды вермахта как "полноправные солдаты" и для них, как 31 августа 1942 года подчеркнул сотрудник организационного отдела генштаба ОКХ подполковник граф Штауффенберг, "заранее" устанавливались немецкие нормы питания. Вскоре и сам Гитлер "в пространных заявлениях совершенно однозначно высказался за абсолютно достаточные рационы для русских"{302}. Генерал-квартирмейстер в меморандуме от 13 апреля 1942 года подчеркнул, что практически всем советским солдатам следует обеспечить "с момента взятия в плен ... достаточное питание и хорошие условия"{303}. В меморандуме предлагалось поставить дело так, чтобы советские военнопленные считали, что им "повезло", что они попали в плен и "в безопасности пересидели такую страшную войну".

Пути к этим целям были сформулированы в различных директивах и правилах, в которых намеренно учитывались условия Гаагской конвенции{304}. В июне 1942 года была создана должность "командующего военнопленными в районе боевых действий", имевшего инспекционные и командные полномочия, а также право сообщать командующему группы армий о недостатках в снабжении военнопленных. В меморандуме генерал-квартирмейстера о "вывозе новых военнопленных", появившемся в тот же период, предписывалось оставлять в распоряжении военнопленных личные вещи, одежду и предметы снаряжения, а также посуду и полевые кухни, срочно удалять их из зоны боев, избегая по возможности изнурительных переходов и обеспечивая им необходимое довольствие, чтобы всячески смягчить страшную картину плена прошлого года{305}. Дальше говорится о том, что раненым и больным следует обеспечить медицинскую помощь, а нормы питания устанавливать "в соответствии с немецкими рационами"{306}. Рационы для пленных, находившихся в оккупированных районах СССР, а также в Норвегии, [115] Франции, Бельгии и Румынии, в силу необходимости заниженные весной 1942 года, теперь были пересмотрены, и указом генерал-квартирмейстера от 24 октября 1942 года установлены новые, повышенные нормы. В "Особых распоряжениях по содержанию военнопленных в районе боевых действий (Восток)", издававшихся ОКХ с декабря 1942 года, всем командирам и службам еще раз напоминалось о необходимости "безупречного обращения" с пленными. Была организована почта военнопленных, в лагерях распространялись газеты "Клич" и "Заря", которые не только вели политическую пропаганду, но и пытались вызвать эмоциональный отклик в душах русских пленных. Так, номер газеты военнопленных "Клич" от 5 апреля 1942 года был целиком посвящен Пасхе{307}.

С целью противодействия эффективной советской пропаганде и в поддержку собственных усилий по разложению вражеской армии ОКХ довольно рано начало придавать значение тому, чтобы перебежчикам были созданы лучшие условия, чем прочим военнопленным. 7 марта 1942 года директивы по этому вопросу были даны генерал-квартирмейстером, затем вопрос был окончательно отрегулирован в приказе ? 13 от 20 апреля 1943 года, изданном начальником генштаба ОКХ генералом Цейтцлером по поручению Гитлера{308}. Всем служащим Красной армии (будь то "офицер, политрук, комиссар, унтер-офицер или рядовой"), добровольно сдавшимся в индивидуальном порядке или группами, гарантировались привилегии при устройстве, питании, выдаче одежды в соответствии с условиями Женевской конвенции, которую не признавало советское правительство. Указывалось, что пленным "будут оставлены имеющиеся при них деньги, ценности, одежда, знаки отличия, ордена"{309}.

Одновременно при всех дивизиях Восточного фронта, в местах сбора пленных, а также в транзитных лагерях организовывались "русские подразделения обслуживания"{310}, состоявшие из офицера, четырех унтер-офицеров и 20 рядовых "РОА". Опыт показал, что наличие внутри структуры немецкой армии русских офицеров, унтер-офицеров и рядовых, привлекавшихся к организации жизни и быта русских же военнопленных, оказывало большое пропагандистское влияние и на военнопленных, и на красноармейцев. Вероятно, это в значительной мере способствовало успеху пропагандистской акции "Серебряная полоса", проведенной вскоре после издания приказа ? 13{311}.

Какое развитие претерпевали политические взгляды советских солдат на разных стадиях плена? Здесь тоже исходным моментом [116] являлось то, что красноармеец в силу самого факта пленения оказывался в неразрешимом конфликте с собственным правительством. По наблюдениям Кромиади, позже полковника РОА, который в составе комиссии Восточного министерства объезжал лагеря для военнопленных на Востоке в сентябре-декабре 1941 года, огромное большинство пленных были в ту пору "антибольшевиками", пусть и подсознательно. Он считал, что эти миллионы людей "с большим успехом могли быть использованы в антибольшевистской борьбе", и это убеждение разделяли многие взятые в плен советские генералы и высшие офицеры{312}. Среди тех, кто советовал немцам использовать пленных для борьбы против сталинского режима, были командующий 22-й (20-й) армией генерал-лейтенант Ф. А. Ершаков, командир 49-го стрелкового корпуса генерал-майор С. Огурцов, командир 8-го стрелкового корпуса генерал-майор Снегов, командир 72-й горно-стрелковой дивизии генерал-майор П. Абранидзе, командир 102-й стрелковой дивизии генерал-майор Бессонов, командир 43-й стрелковой дивизии генерал-майор Кирпичников и многие другие. Как сообщил в октябре 1941 года пленный командир 21-й стрелковой дивизии генерал-майор Д. Е. Закутный коменданту Офлага ХШд (Нюрнбергский военный округ), из десяти находившихся в лагере генералов восемь - Ф. И. Трухин, И. А. Благовещенский, Егоров, Куликов, Ткаченко, Зыбин, а также, при определенных условиях, X. Н. Алавердов и командующий 5-й армией М. И. Потапов - готовы принять активное участие в борьбе против Советского Союза как оплота мирового коммунизма. Закутный также готов был поручиться, что большинство офицеров украинского и белорусского происхождения и почти половина всех штабных офицеров являются сторонниками социального и политического переустройства России на национальных началах.

Примечательна также позиция уже упоминавшегося здесь генерал-лейтенанта М. Ф. Лукина, командующего 19-й армией и всей группировкой сил, окруженной под Вязьмой в октябре 1941 года (в нее входили 19-я, 20-я с влившейся в нее 16-й, 32-я, 24-я армии, а также оперативная группа Болдино). Этот выдающийся военачальник одно время занимал пост коменданта гарнизона Москвы; вернувшись из плена, он был реабилитирован лишь после многомесячного следствия, до самой смерти в 1970 году состоял в советском комитете ветеранов войны. В СССР о нем пишут как о "верном сыне коммунистической партии", как о генерале, отдавшем всю свою сознательную жизнь на службу отечеству, не упоминая, однако, о том, [117] что в немецком плену он показал себя не только русским патриотом, но и открытым противником советского режима.

В декабре 1941 года Лукин так характеризовал настроение широких масс в СССР{313}:

Большевизм мог найти поддержку у народов сегодняшнего Советского Союза только в результате конъюнктуры, сложившейся после мировой войны. Крестьянину пообещали землю, рабочему - участие в промышленных прибылях. И крестьянин, и рабочий были обмануты. Если у крестьянина сегодня нет никакой собственности, если рабочий зарабатывает в среднем 300-500 рублей в месяц (и ничего не может купить на эти деньги), если в стране царят нужда и террор и жизнь тускла и безрадостна, то понятно, что эти люди должны с благодарностью приветствовать избавление от большевистского ига*.

По оценкам компетентных исследователей, советские солдаты в массе своей вначале были готовы принять немцев как своих освободителей и вместе с ними воевать против большевизма{314}, однако пребывание в немецком плену многих отрезвило. После страшной зимы 1941-42 года немецкая система внушала им не меньше отвращения, чем советская, и многие задавались вопросом - кто же все-таки хуже враг: Сталин или Гитлер?

Тем не менее, приступив в 1941-42 гг. к формированию Восточных войск, немцы не испытывали недостатка в добровольцах из числа военнопленных. Количество бывших красноармейцев, которые по разным причинам были готовы променять судьбу пленного на жребий солдата или "хиви", воюющего на немецкой стороне, уже в начале года достигло сотен тысяч. Но с течением времени все острее вставал вопрос о политических целях такой борьбы. Уже генерал-лейтенант Лукин указывал, что по прошествии какого-то времени русские будут воевать не за немецкие, а за свои собственные, национальные цели. 12 декабря Лукин на одном из допросов, протоколы которых Розенберг передал Гитлеру, от имени всех находившихся в плену советских генералов предложил создать русское контрправительство, чтобы показать русскому народу и красноармейцам, что [118] можно выступать "против ненавистной большевистской системы" и в то же время - за дело своей родины. Он так подытожил свои размышления:

Народ окажется перед лицом необычной ситуации: русские встали на сторону так называемого врага - значит перейти к ним - не измена родине, а только отход от системы... Даже видные советские деятели наверняка задумаются над этим, может, даже те, кто еще может что-то сделать. Ведь не все руководители заклятые приверженцы коммунизма.

Несомненно, после первой военной зимы престижу немцев был нанесен тяжелый урон, драгоценное время было упущено. Достаточно привести хотя бы имена военачальников, взятых в плен или Ц перешедших на немецкую сторону в 1942 году (сам Власов, а также командир 1-го отдельного стрелкового корпуса генерал-майор Шаповалов, командир 41-й стрелковой дивизии полковник Боярский, командир 126-й стрелковой дивизии полковник Сорокин, командир 1-й воздушно-десантной бригады полковник Тарасов и другие{315}), чтобы понять, какие возможности еще имелись у немцев в тот период. Приведем высказывание командующего 3-й гвардейской армией генерал-майора Крупенникова{316}, взятого в плен 21 декабря 1942 года к северо-западу от Сталинграда. Советник посольства Хильгер характеризует Крупенникова как "человека с огромным чувством достоинства", который "лишь после длительной внутренней борьбы нашел в себе готовность сделать заявление немецким военным властям" и на суждения которого "можно положиться". Крупенников резко критиковал оккупационную политику немцев на востоке и сказал, что немцы совершают "кардинальную ошибку", полагаясь в войне против Советского Союза "лишь на силы собственной армии". Не исключая возможности формирования русской добровольческой армии из пленных красноармейцев с целью борьбы против советского режима, он считал обязательным условием этого создание политической базы для такого русско-немецкого сотрудничества. Германия, говорил он, должна доказать народам России, что рассматривает их не как "неполноценные колониальные народы", а как "равноправных членов европейской семьи народов". В первую очередь, по его мнению, необходимо было сформировать русское независимое правительство. Эти условия он считал необходимыми для создания достаточно многочисленной и надежной русской [119] национальной армии, состоящей из дивизий и корпусов. В этом случае, по мнению генерала, можно было рассчитывать на "большой приток добровольцев из лагерей для военнопленных". Из находившихся в немецком плену советских офицеров "70%, по его оценке, готовы воевать против советской системы".

Открытые высказывания командующих армиями генерал-лейтенантов Ершакова и Лукина, генерал-майора Крупенникова и других и проскальзывавшие в дружеских беседах намеки таких пленных, как командующий 5-й армией генерал-майор Потапов, командующий 6-й армией генерал-лейтенант Музыченко и командующий 12-й армией генерал-лейтенант Понеделин{317}, сводились к одному: если немцы стремятся к военно-политическому сотрудничеству с русскими, они должны признать Россию своим союзником. Немцы на это не соглашались, но после 1942 года стало ясно, что без такого признания ничего не получится. На это указывает первое публичное выступление Власова, его "Открытое письмо", распространенное в миллионах экземпляров, воззвание Смоленского комитета и другие публикации, а также то, что с апреля 1943 года "все вступившие в вермахт русские хиви и добровольцы в национальных соединениях" считались солдатами "Русской освободительной" или соответственно "Украинской освободительной" армий{318}. И не принципиальные соображения, а лишь нежелание немцев предпринимать шаги по созданию русского правительства и затягивание формирования национальной армии стали причиной отказа многих военнопленных, в том числе и вышеназванных генералов, от сотрудничества с ними.

Поэтому морально-политическое состояние советских военнопленных оставалось двойственным. После 1942 года их материальное положение улучшилось, а вскоре и вовсе нормализовалось, так что вопрос о выживании в лагерях уже больше не стоял. Но влияние начавшейся в тот же период национально-русской пропаганды было не слишком значительным, поскольку немцы медлили с решительными мерами. Советские агенты моментально воспользовались таким положением, в корне перестроив свою тактику. Первое время они пытались провоцировать немцев на жестокие репрессии против пленных, теперь же они развернули агитационную работу в плену, уверяя, что победа Советского Союза неизбежна, и намекая на глубокие перемены, которым наверняка подвергнется после войны советская система. Они говорили о возрождении религиозной жизни и национальных традиций, о якобы намеченном на конец войны [120] роспуске ненавистных для многих колхозов, о прекращении террора{319}. Их усилия увенчались успехом: многие пленные начали готовиться к возвращению на родину, всячески старались обелить себя, избегали каких-либо антисоветских высказываний. Но в офицерских лагерях, обитатели которых в соответствии с Гаагской конвенцией были освобождены от работы, располагали большим досугом, чем другие пленные, и потому имели возможность лучше узнать друг друга, пока что срабатывало правило - один за всех, все за одного. Здесь говорили: "Как все! Все идут в РОА, иду и я!"{320} Так, в одном лишь Владимиро-Волынском офицерском лагере в июне 1943 года из 600 офицеров все, кроме 30, заявили о готовности вступить во "власовскую армию", думая, что она уже существует{321}. Но в 1944 году вербовавшие военных специалистов пропагандисты Освободительной армии, такие как подполковник Поздняков, отмечали, что некоторые офицеры уже не решались беседовать с ними публично, предпочитая разговор наедине.

Создание РОА и провозглашение 14 ноября 1944 года Пражского манифеста вызвали колоссальный отклик - свидетельство того, что стремление служить делу национальной России было живо среди солдат или, во всяком случае, его нетрудно было возродить. Действительность полностью опровергает все утверждения советской печати о том, каким образом создавалась РОА. Те советские авторы, которые вообще признают, что советские солдаты становились на сторону ненавистных "немецких оккупантов", утверждают, что при вербовке в армию применялось - прямо или косвенно - насилие. Они пишут о "невыносимом голоде" в "концентрационных лагерях", о "жестоких истязаниях", которым пленные не в силах были противостоять{322}. Истощенные "голодом и пытками" и "доведенные до отчаяния", они "под угрозой физического уничтожения" были вынуждены вступать в Освободительную армию. "Несогласных расстреливали" или, как сказано в другом месте, наказывали непосильным трудом. В 1974 году во Франции демонстрировался советский пропагандистский фильм о Курской битве, где в одном из эпизодов генерал Власов хладнокровно приказывает расстрелять изможденных пленных, отказавшихся вступить в его армию.

Однако связывать создание власовской армии с физическими лишениями пленных и насильственными методами вербовки - занятие довольно бессмысленное: к началу формирования РОА положение военнопленных давно уже нормализовалось. На самом деле, оно стабилизировалось еще раньше - к моменту создания [121] Восточных войск. Один офицер РОА позже писал: "Необходимо подчеркнуть, что питание военнопленных в лагерях к тому времени было удовлетворительным, так что желание вступить в РОА никак не диктовалось голодом"*. К тому же Власов вовсе не был заинтересован в пополнении своей армии за счет людей, не желавших воевать. Даже немцы при формировании Восточных частей придавали большое значение соблюдению принципа добровольности: Гитлер в приказе ? 46 "0б усилении борьбы с бандитизмом на Востоке" от 18 августа 1942 года связывал дальнейшее развертывание "национальных формирований" с наличием "непременно надежных добровольцев, исполненных готовности воевать "60. Постановлением ? 500 от 29 апреля 1943 года ОКХ категорически запрещалось принимать в армию военнопленных без "тщательного отбора", нескольких месяцев испытательного срока и принесения присяги{323}. В советской литературе имеется также версия, по которой "гитлеровцам" удавалось привлечь добровольцев единственно "с помощью демагогической пропаганды, всяческих посулов, разжигания национальной розни"{324}. С другой стороны, эти добровольцы характеризуются как "бывшие кулаки, лавочники, разного рода националистический и разложившийся сброд", и, разумеется, мы нигде не найдем признания, что путь в РОА по собственной воле находили обычные советские офицеры и солдаты. Это явление противоречит догматическим заверениям о морально-политическом единстве советского общества, о "самоотверженном патриотизме советского народа", сплоченного вокруг "родной" коммунистической партии и "безгранично преданного" ей. Только в одной книге, появившейся в послесталинский период "оттепели", встречается краткое упоминание о политических мотивах этого явления. Л. Н. Бычков в работе о партизанском движении пишет:

Используя последствия чуждых советскому строю политических ошибок и нарушений социалистической законности, допущенных по вине и при попустительстве Сталина ("левацкие" перегибы при проведении коллективизации, массовые репрессии 1937-39 гг., огульно-подозрительное отношение к окруженцам и т.д.), гитлеровцам удалось вовлечь в полицейские формирования в оккупированных районах наряду с классово враждебными и уголовными элементами и некоторую часть гражданского населения и военнопленных{325}. [122]

Если даже немцам удавалось использовать в своих интересах недовольство системой, наличие которого в какой-то степени признает советский автор, то какого же успеха мог добиться Власов, говоривший о создании свободной России! Сообщение о событиях в Праге 14 ноября 1944 года вызвало подлинный взрыв патриотических чувств. В течение нескольких недель в личную канцелярию Власова в пригороде Берлина Далеме, Брюммерштрассе 32, шел нескончаемый поток писем от русских, находившихся в Германии, - военнопленных, восточных рабочих, беженцев{326}. Согласно доверенному лицу Власова Сергею Фрелиху, после провозглашения Пражского манифеста количество заявлений о приеме в армию ежедневно достигало двух с половиной - трех тысяч. Только 20 ноября 1944 года зарегистрировано 470 коллективных телеграмм из лагерей военнопленных, 298 из них подписало 43 511 человек, 172 были написаны от имени "всех" членов соответствующей рабочей команды или трудового лагеря. Если прибавить к этому индивидуальные заявления, то только в один этот день более 60 тысяч военнопленных заявили о своей готовности взять в руки оружие и воевать под командованием Власова за цели, провозглашенные Пражским манифестом. В конце ноября 1944 года число заявлений о солидарности с власовским движением достигло, вероятно, 300 тысяч. Канцелярия начальника штаба РОА и заместителя главнокомандующего генерал-майора Трухина, получавшая в день до 500 писем, заявила 16 декабря 1944 года в газете "Воля народа", что не в состоянии обрабатывать все заявления{327}. А 23 декабря 1944 года президиум КОНР был вынужден объявить в печати о невозможности учесть все просьбы о приеме в РОА. Тех, кто не попал в армию, должна утешать мысль о том, что судьба Освободительного движения решается не только в боях на фронте, но также и в тылу, в самоотверженной работе в промышленности и сельском хозяйстве{328}.

В это же время, в декабре 1944 года, полковник Зверев объезжал лагеря военнопленных в Норвегии, вербуя добровольцев в РОА. "Тысячи советских военнопленных" - цифра колеблется от 10 до 20 тысяч - заявили о своей готовности вступить в РОА, среди них было немало советских солдат, совсем недавно попавших в плен. Эти цифры, о которых Зверев и его спутник, бывший комендант Ленинграда полковник Ананьин, объявили на пресс-конференции в Осло, вызвали пристальное внимание всей норвежской прессы{329}. Цифры эти не были преувеличены - доказательством тому могут служить слова генерала добровольческих соединений в ОКХ Кестринга. [123]

Скептически настроенный в отношении власовского движения, генерал, тем не менее, говорит о "десятках тысяч добровольцев, готовых встать под знамена Власова". Правда, Кестринг не санкционировал перевода военнопленных из Норвегии в "Германию, представляющую собой сейчас котел ведьм", - по той простой причине, что "из-за нехватки оружия им тут все равно нечего делать"{330}. Начальник личной канцелярии Власова полковник Кромиади в своих воспоминаниях пишет о том, как нищие военнопленные и восточные рабочие отдавали на нужды Русского освободительного движения последние гроши и ценности{331}.

Таким образом, можно с полным основанием утверждать, что трудностей с личным составом не было. Однако ощущался недостаток в специалистах по различным родам оружия. Покажем на примере ВВС, как в РОА решали эту проблему. Когда в конце октября 1944 года было принято окончательное решение о формировании ВВС, личная канцелярия Власова опубликовала объявление о наборе в русской газете{332}. В ближайшие дни о своей готовности служить в РОА заявили около двух тысяч летчиков, штурманов, бортовых стрелков, техников, зенитчиков и других специалистов. Недостающие три тысячи рядового персонала инспектор по иностранным кадрам Люфтваффе "Восток", по предложению полковника Мальцева, собирался набрать из 22 500 русских добровольцев и 120 тысяч военнопленных, которые в то время еще воевали в Люфтваффе и составляли значительный процент обслуживающего персонала в зенитных батареях и строительных частях. Конечно, это вовсе не означает, как пишут некоторые авторы, что Геринг предоставил Власову полномочия командовать лишь теми советскими военнопленными, которые "использовались в качестве рабочих в Люфтваффе". Главнокомандующему ВС КОНР было дано право "по договоренности с частями вермахта и их службами согласно установленным правилам" проводить вербовку и призыв в армию. Что касается ВВС, то рейхсмаршал в приказе от 19 декабря 1944 года санкционировал проведение вербовки добровольцев среди "русских военнопленных и хиви". При штабах 1-го, 4-го, 6-го и 10-го воздушных флотов, а также при других штабах были организованы сборные пункты и немецко-русские мобилизационные комиссии{333}. Как 10 марта 1945 года сообщал генерал-лейтенант Ашенбреннер начальнику генштаба ОКЛ, мобилизация в военно-воздушных частях и лагерях военнопленных проходила в целом "очень успешно". [124]

Однако с января 1945 года ситуация несколько изменилась. Военное положение ухудшалось, и советские военнопленные стали относиться к РОА гораздо сдержаннее{334}. Показательно, что после успешного советского зимнего наступления резко снизилось число советских перебежчиков. Если еще в декабре 1944 года на семь военнопленных приходился один перебежчик, то в январе 1945 года соотношение уже совсем другое - один перебежчик на 26, а в феврале - на 29 военнопленных; правда, в марте пропорции опять меняются: один перебежчик на 14 военнопленных{335}. Впрочем, по сравнению с союзными армиями на немецком Западном фронте число перебежчиков в Красной армии по-прежнему оставалось поразительно высоким. Так, по неполным сведениям, из взятых в плен в декабре 1944 - марте 1945 года 27 629 красноармейцев не менее 1710 были перебежчиками, тогда как из 28 050 американских, английских и французских солдат, взятых в плен во время немецкого наступления в Арденнах в декабре 1944 - январе 1945 года, перебежчиков было всего лишь пять. Следовательно, даже победоносное продвижение Красной армии не помешало тому, что из каждых 16 советских военнопленных один был перебежчиком, тогда как среди союзников, взятых в плен во время отступления западных держав, один перебежчик приходился на 4 692 пленных, иными словами - на 330 советских перебежчиков приходился один перебежчик от союзников. Даже в феврале 1945 года, например, из 85 военнопленных особого лагеря отдела иностранных армий Востока в Луккенвальде, где работала комиссия РОА под руководством подполковника Сахарова и старшего лейтенанта Лемухина, 22 человека тут же заявили о готовности вступить в РОА{336}. Но вообще в начале 1945 года советские военнопленные проявляли большую осторожность при решении вопроса о вступлении в РОА. Об этом свидетельствует опыт майора Теникова и лейтенанта Агеенкова, проводивших вербовку в районе зенитных групп Штуттгарт и Швейнфурт (21-я зенитная дивизия){337}.

Лейтенант Агеенков, работавший в группе Швейнфурт, .встретил здесь военнопленных, материальное положение которых было вполне сносным, а у некоторых - даже хорошим, хотя в отдельных случаях Агеенкову приходилось в своих донесениях излагать обоснованные жалобы пленных{338}. Там, где немецкие командиры батарей и других подразделений заботились о подчиненных им военнопленных и установили определенный контакт с ними, солдаты проявляли интерес к политическим вопросам. Рассказы Агеенкова об истории [125] большевизма, о политических целях Пражского манифеста и задачах Освободительной армии воспринимались с большим вниманием и, как ясно из вопросов, с сочувствием. Но лишь незначительная часть солдат записалась в РОА после первого призыва. Военнопленные явно опасались променять их нынешний статус и знакомую обстановку на неясную судьбу солдата РОА, они подыскивали всяческие отговорки, в частности, ссылаясь на то, что, служа в немецкой зенитной батарее, они и так вносят свой вклад в освобождение своего отечества{339}. Немецкий командир 953-го легкого зенитного дивизиона майор Ламмерер писал в своем отчете о необходимости повторных пропагандистских акций{340}. Однако и в марте 1945 года военнопленных не удалось вывести из состояния апатии, несмотря на доводы пропагандистов, что в любом случае для презренных "предателей" и "дезертиров" путь на родину заказан. Трудности с мобилизацией в РОА возникали не только среди военнопленных. Офицеры, занимавшиеся вербовкой, в большинстве своем хорошо подкованные пропагандисты, обучавшиеся в Дабендорфе, распространили свою деятельность на членов нерусских добровольческих формирований вермахта, большинство которых не испытывало никакого желания подчиняться русским, предпочитая оставаться в своих национальных легионах, организованных по этническому признаку. В отдельных случаях излишне ретивые офицеры РОА заявляли туркестанцам и кавказцам, не желавшим служить в РОА, что они "дезертиры, угрожали им трибуналом и тем самым вынуждали пойти в РОА"{341}. Были составлены регулярные мобилизационные предписания и иногда применялись методы вербовки, аналогичные тем, что использовались, например, при формировании Чехословацкого легиона в России в первую мировую войну, но противоречащие принципу добровольности. Поэтому и ОКВ, и Главное управление СС высказались против превышений органами власовской армии их полномочий.

Впрочем, все это были побочные явления, не оказавшие влияния на создание РОА. Когда осенью 1944 года началось формирование Вооруженных Сил КОНР, настоящие трудности были связаны не с мобилизацией, а с вопросами материального обеспечения. Десятки, если не сотни тысяч советских военнопленных осенью 1944 года по доброй воле заявили о готовности вступить в РОА. В кругах так называемых восточных рабочих тоже проявилась солидарность с власовским движением. Власов мог также рассчитывать на сотни тысяч русских солдат, служивших в добровольческих [126] формированиях под немецким командованием или в немецких частях: подавляющее большинство их выразило желание присоединиться к настоящей русской армии{342}. Начальник командного отдела штаба армии полковник Поздняков, по долгу службы прекрасно осведомленный о положении с личным составом, подчеркивал, что наплыв добровольцев в РОА настолько велик, что из-за острой нехватки оружия возможно удовлетворить лишь часть заявлений. Удалось также создать обширный офицерский резерв и выбрать из него наиболее подходящие кандидатуры для уже сформированных подразделений. [127]

Дальше