Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

21

Разведывательная группа «Пламя» капитана государственной безопасности Афанасьева изучила окрестные леса в радиусе двадцати километров. Никаких признаков отряда майора Млынского не обнаружила.

Но найти отряд, размышлял капитан Афанасьев, оставить там радистку Наташу с рацией — это еще полдела. Как сообщал Млынский в донесении в штаб армии, отряд насчитывал семьсот человек. За последнее время к нему определенно присоединились местные жители, а также бежавшие из лагерей военнопленные и, стало быть, нет никакой гарантии, что гитлеровская контрразведка не внедрила в отряд свою агентуру, в том числе, как это практиковалось, террористов и диверсантов. Значит, одна из задач чекистской группы — помочь Млынскому выявить эту вполне возможную агентуру. Нельзя оттягивать выполнение и специальных заданий, требовавших строжайшей конспирации, — установить связь с разведчиками, действующими в гитлеровском тылу в этом районе, в том числе с проникшими в контрразведывательные и разведывательные органы. Центр разрешил доверительно сказать об этих заданиях только Млынскому. Опытный чекист, к тому же хорошо знающий обстановку в тылу врага, разумеется, сможет помочь группе дельным советом, людьми. Надо торопиться найти Млынского, но обдуманно...

Разведчики и начали с изучения обстановки. Установили для этого связь с жителями ближайших деревень. Нашли добровольных помощников. С их помощью узнали, что происходит в других селах и деревнях. Уже после этого вышли на связь с патриотами, добровольно согласившимися остаться в гитлеровском тылу для подпольной работы — разведывательной и другой. К счастью, все они, исключая одного, были живы, с нетерпением ожидали, когда придут к ним чекисты, и каждый сумел собрать ценные для Красной Армии разведывательные сведения. Среди этих патриотов путевой обходчик железной дороги старик Зарубин, пожилой и энергичный врач районной поликлиники Журавль. Гитлеровцы закрыли поликлинику, и Журавль под предлогом, что люди нуждаются в медицинской помощи, ходил по селам. Медицинскую помощь он действительно оказывал, но вместе с тем собирал сведения о немецких гарнизонах.

Разведывательная информация передавалась в Центр, как это было обусловлено, по радио.

Когда ночь опускала на лес темное покрывало, Прокопченкр и Дьяков, вооруженные автоматами, уходили от базы разведывательной группы на пятнадцать — двадцать километров. Прокопченко развертывал рацию, забросив антенну на ветви деревьев, и в определенное время выходил в эфир. Сначала он передавал собранные разведывательные сведения, затем принимал задания и указания Центра. Закончив передачу и прием радиограмм, быстро свертывали рацию и возвращались в лагерь, расшифровывали принятые радиограммы. Доложив капитану Афанасьеву, отсыпались, а ночью уже в другом направлении от лагеря опять выходили на связь с Центром. И так изо дня в день.

Афанасьев и остальные разведчики считали, что радисты работают словно хорошо отлаженный часовой механизм, но однажды, когда никто не ждал беды, случилось непредвиденное. Прокопченко и Дьяков, как обычно, отошли от лагеря километров на двадцать, развернули рацию, вышли в эфир. Прошло минут десять — отстукивались последние цифры радиограммы Центру, когда Дьяков, охранявший Прокопченко, услышал гул автомашин. Он вскарабкался на дерево и при свете луны увидел, что прямо к ним — на этот раз они выбрали место недалеко от опушки леса — по непаханому полю неслась крытая автомашина с вращающейся на ней антенной. Пеленгатор! За ней — два грузовика с солдатами.

Разведчики быстро свернули радиостанцию и кинулись в лес, затем вправо и снова вышли на опушку леса, переползли поле и оказались в том месте, откуда въехали на поле гитлеровцы. Убедившись, что немцы прочесывают лес, переползли в неубранную кукурузу. Отсюда хорошо просматривались автомашины и дорога.

Немцы долго прочесывали лес. Наконец машины тронулись в обратный путь, пройдя недалеко от разведчиков.

Уходить сразу не решились. Вспомнили совет генерала Дроздова, что главное для разведчика, когда он выполняет задание, выдержка, терпение, конспирация.

Прокопченко сорвал перезревший початок кукурузы, попытался его разломить, но он был как из гранита. Сорвал другой, для Дьякова. Каменные зерна разжевывались с большим трудом, но голод — не тетка, пирожка не подсунет.

По очереди соснули.

Минул день. Сумерки хлынули сразу. Теперь можно уходить.

На базу вернулись глубокой ночью.

— Что случилось? — тревожно спросил Афанасьев, ожидавший разведчиков.

— По правде говоря, были на волоске от провала, — ответил Прокопченко. И подробно доложил, о происшедшем.

— Не было печали, так черти накачали! — горько пошутил Дьяков.

Афанасьев задумался. Действительно, почему пеленгаторная группа немцев оказалась поблизости от того места, где развернули рацию Прокопченко и Дьяков? Поджидали именно их, или в этом районе ранее была засечена какая-то другая рация? Но чья? Партизан? Млынского? Но у Млынского нет рации. Нет и у партизан...

— Двусторонняя связь с Центром нужна, как воздух, а тут... — огорченно сказал Афанасьев. — Надо же такому случиться! Работать теперь будет значительно сложнее. Это точно.

Из землянки вышли Наташа и Аня.

— Девчата! — окликнул их Афанасьев. — Накормите получше наших героев и не забудьте дать согревающего.

Девушки взяли под руки Прокопченко и Дьякова, шутливо заявивших, что без их помощи они до землянки не дойдут. С ними пошел и Афанасьев. Наташа налила в кружки по пятьдесят граммов спирта. Прокопченко и Дьяков добавили по стольку же воды и проглотили одним глотком. Показали Наташе пустые кружки. Афанасьев скорее девушки понял, что означал их умоляющий взгляд.

— Наташа! — засмеялся он. — Пятьдесят граммов не согреют такие туши. Налей им еще по столько же. Заслужили.

Прокопченко и Дьяков дружно подставили кружки.

Вскоре после ужина все, кроме часового и Афанасьева, крепко спали.

Афанасьев склонился над картой. При слабом свете свечи рассматривал план города, определял объекты, представляющие интерес, изучал подходы к ним. Отвлек гул моторов самолетов все нарастающий и нарастающий. Погасил свечу, выбежал из землянки. На запад шли тяжело груженные самолеты. По звуку узнал Афанасьев: свои! Радостное волнение захватило дыхание. Когда гул стих, он еще постоял немного, затем зашел в землянку, прилег. Не успел уснуть, к нему вбежал часовой:

— Наши бомбят! Наши!..

Афанасьев не видел, чувствовал, как дрожат губы часового.

Далеко за лесом вспышками поднималось огромное зарево. За каждой вспышкой раздавались глухие взрывы. По масштабам зарева Афанасьев представлял силу воздушного налета, понимал, что горят немецкие склады с боеприпасами, горючим. А когда по гулу уже высоко летевших бомбардировщиков понял, что летчики возвращаются домой, не выдержал, крикнул «ура».

— Ура! — эхом отозвалось за его спиной. Только куда громче.

Афанасьев оглянулся. Прокопченко, Дьяков, Наташа, Дьяур, Карлышев радовались, как дети, и не скрывали этого.

— Здорово аэродром разделали! По нашим данным! — сказал Прокопченко. — Оперативно действуют!

Афанасьев обратился к нему.

— Утром послушайте, не будет ли вызывать Центр. Сами в эфир не выходите. А сейчас спать, друзья. Кажется, мы заслужили отдых.

На рассвете пошел плотный холодный дождь. Прокопченко включил рацию. Ровно в положенное время услыхал знакомые позывные. Через короткие интервалы они повторялись снова и снова. Не выходя в эфир, радист доложил капитану, что Центр упорно добивается связи.

— Значит, у него имеется что-то важное для нас, — заметил Афанасьев.

— В таком случае, товарищ капитан, дайте разрешение на немедленную связь. В такую погоду, я думаю, немцы за нами гоняться не будут.

Афанасьев строго посмотрел на радиста.

— Провалить базу — большого ума не нужно. — Посмотрел на часы, спросил: — Когда у нас запасное время для связи с Центром?

— Сегодня в двенадцать ноль-ноль по московскому времени.

— Значит, в запасе у нас четыре часа. Времени вполне достаточно, чтобы отойти подальше, но в другом направлении. Кроме Дьякова, возьмите еще Карлышева. Он отлично ориентируется на местности. В любом лесу чувствует себя как дома.

Вскоре три разведчика в плащ-накидках, с автоматами, с полевой рацией вышли в новый район, который был определен в создавшейся обстановке как самый безопасный.

Прокопченко под плащ-накидкой нес рацию. Опираясь на палку, чтобы не поскользнуться на мокрой траве, он осторожно обходил кустарник, искусно маневрировал в лабиринтах бурелома, в то же время старался идти строго на север, по азимуту. За ним гуськом двигались Дьяков и Карлышев, у каждого из них под плащ-накидкой деликатный груз — батареи. Они обязаны были уберечь их от дождя.

Пройдя километров двадцать от базы, подошли к домику лесника. Он укрыл их от дождя. Дьяков и Карлышев с автоматами заняли места у разбитых окон, готовые встретить непрошеных гостей.

Прокопченко развернул радиостанцию, надел наушники. Секундная стрелка часов, которые держал перед собою радист, делала последние обороты. Еще момент, он включил рацию. Точно в обусловленное время в эфире среди треска и шума множества станций Прокопченко уловил позывные Центра, взялся за ключ, и в эфир полетело:

— Я «Уран», я «Уран»... Как слышите?..

— Я «Волга»... Слышу вас хорошо. Перехожу на прием.

Прокопченко передал радиограмму, торопливо записал длинную колонку цифр, пока таинственных.

Только к вечеру, промокшие до нитки, они не вошли — ввалились в свою землянку, расшифровали радиограммы Центра.

В первой радиограмме Центр приказывал принять срочные меры к обнаружению отряда Млынского и обеспечению его устойчивой радиосвязью. Во второй лично Афанасьеву предлагалось связаться через тайник с резидентом «Отто», действующим при штабе армии генерала фон Хорна, взять разведывательные сведения, снабдить резидента деньгами. В конце радиограммы описывалось место заложения тайника.

Перечитав радиограммы, капитан Афанасьев задумался. Какие еще срочные меры принять к обнаружению отряда Млынского?.. Как проникнуть к тайнику, если он находится в центре города, оккупированного гитлеровцами?.. Набросил на плечи куртку, пошел в землянку комиссара разведывательной группы Белецкого.

Присел на лежанку, опасаясь, как бы не задеть больную ногу, спросил о самочувствии.

Белецкий виновато посмотрел на капитана.

— Если скажу, что «преотличное», — все равно не поверишь... Наташа говорит, что ходить можно будет недели через две-три.

— Слушайся ее, — посоветовал Афанасьев, протягивая комиссару расшифрованные радиограммы Центра.

— Сложная задача!

— Да. Нужно разузнать, какие пропуска действительны в городе, какой порядок передвижения поездами, проживания в гостиницах, насколько надежны наши документы прикрытия. А чтобы получить ответ, нам «язык» нужен вот так. — Капитан провел пальцем по горлу.

— И «язык» знающий, способный ответить на все эти вопросы. Попробуй поохотиться на шоссе.

— Этот вариант и изберем, Петр Тимофеевич.

— Не сочти за мелкую опеку, за азбучную истину, что ли... — Белецкий замялся.

— Говори, говори.

— Людей береги и себя... пожалуйста...

Капитан понимал — Белецкий тяжело переживает, что он пусть временно, но выбыл из строя, видит, что на каждого разведчика легла дополнительная тяжесть той ноши, которую должен был нести он, да и ухаживать за ним. приходится... Чтобы поддержать товарища, почти официально сказал:

— Я займусь операцией по захвату «языка», а ты, Петр Тимофеевич, отвечаешь за тех, кто останется на базе, и за базу, конечно.

— Добре! — повеселел комиссар. — Не беспокойся. В случае чего будем биться до последнего патрона, а последний — себе.

Когда Афанасьев ушел, Белецкий, морщась от боли, поднялся с лежанки и, прикусив нижнюю губу, стал медленно передвигаться по землянке из угла в угол. Занятый трудным делом, не заметил, как вошла Наташа.

— Петр Тимофеевич! — вскрикнула она испуганно. — Не мучайте себя! Немедленно ложитесь или...

— Невмочь мне, Наташа, быть обузой! Мне побыстрее надо научиться ходить! — И комиссар зашагал еще решительнее.

— Но вы навредите себе! Что вы делаете! Петр Тимофеевич! Ну вот...

Наташа успела подхватить Белецкого, помогла добраться до лежанки.

— Не надо больше, не надо... — уговаривала она Белецкого, как ребенка, вытирая носовым платком крупные капли пота на побледневшем лице комиссара...

На операцию Афанасьев взял Дьякова, Карлышева, Дьяура, Курбанова. К шоссейной дороге подошли под утро в густом тумане. Выбрали место, где шоссе у обрыва делает крутой поворот. Спилили березу, положили у обочины, а сами залегли в кустарнике. Курбанов взобрался на дерево, имея указание дать сигнал, когда появится легковая машина.

Через час промчался бронетранспортер. За ним несколько крытых грузовых машин. Потом еще несколько грузовых машин с солдатами. Наконец-то Курбанов трижды прокуковал, торопливо слез с дерева.

— Идет! Одна!

Березу положили поперек дороги.

Легковая машина неслась на большой скорости. Тормоза взвизгнули, машина остановилась в трех-четырех метрах от дерева. Тут же к ней подбежали разведчики.

— Хенде хох! — скомандовал Афанасьев, держа автомат наготове.

В машине на заднем сиденье были два офицера. Они подняли руки, а шофер выскочил на дорогу, побежал, как обезумевший, по шоссе.

— Цурюк! Цурюк! — крикнул Карлышев.

Шофер побежал еще быстрее. Карлышев дал короткую очередь.

Разведчики обезоружили офицеров, вытащили из багажника три чемодана. Карлышев обыскал водителя, документы переложил в свой карман, а труп втащил в машину, завел мотор, направил автомобиль в обрыв. Кувыркаясь, он врезался в сосну, загорелся.

Привал сделали в чаще леса, отойдя от шоссе километров десять. И только сейчас поняли, как им повезло: за те считанные минуты, потраченные на операцию, других машин не появлялось.

— Да, — сказал Афанасьев. — Вот когда можно понять цену везения!

Наскоро ознакомились с документами, топографическими картами. В чемоданах было выходное обмундирование, несколько блоков берлинских сигарет, французские духи. В одном из чемоданов планшет, а в нем служебные бумаги. Одна из них особенно заинтересовала Афанасьева: это был список советских активистов. На списке чья-то резолюция: «Арестовать и расстрелять».

Судя по удостоверениям личности, пожилой офицер имел звание штурмбанфюрера и являлся офицером городского гестапо, а молодой гауптман — офицером связи.

Афанасьев обрадовался: штурмбанфюрер и гауптман знают немало! И решил тут же допросить их. Начал с гауптмана, который показался ему более подкладистым. Но тот высокомерно заявил:

— Я дал присягу фюреру!

— Товарищ Карлышев! Отведите его в сторонку, — по-русски приказал Афанасьев. — Пусть посидит, подумает. — И Афанасьев показал, куда отвести.

— Шнелль! — скомандовал Карлышев, сняв с плеча автомат.

Гауптман даже присел, огляделся по сторонам и вдруг прыжком к стоявшему неподалеку Дьяуру, выхватил из незастегнутой кобуры пистолет.

Карлышеву ничего не оставалось, как дать автоматную очередь. Но и гауптман успел выстрелить. Пуля попала в правую руку Курбанова, задела кость.

— Если можно, простите, — виновато сказал Дьяур.

— Твоя оплошность могла стоить жизни кому-либо из нас, — осуждающе сказал Афанасьев. — И «языка» лишились. Сделайте, товарищи, выводы на будущее.

Штурмбанфюрер смотрел на труп гауптмана с ужасом. Попытался выговорить что-то.

— Что вы там бормочете? — по-немецки спросил Афанасьев.

— Если вы гарантируете мне жизнь ради моих детей, я расскажу очень и очень важное для вас.

— А сколько вы осиротили наших детей?

— Я — солдат!

— Солдат тоже обязан думать.

— В нашей армии учат, что за всех нас думает фюрер.

— Может, он и сейчас думает за вас? Сомневаюсь!

— Дайте закурить, — попросил штурмбанфюрер.

Афанасьев протянул коробку папирос «Казбек». Немец взял папиросу, понюхал табак.

— О! Ваши папиросы отличные!

— Не чета вашим сигаретам: крутите из морских водорослей, а потом пропитываете никотином. Гадость! Ну, слушаю вас.

— Гитлер не капут, — произнес штурмбанфюрер. — Да, да я не бравирую, я хочу сказать, что есть. Если нужно будет, ему охотно помогут ваши сегодняшние союзники — англичане и американцы. О! Ваш социализм они боятся куда больше, чем наш фашизм. И тем не менее, если вы гарантируете мне жизнь, я готов рассказать все-все, что я знаю.

— Обещаю сохранить вам жизнь при том непременном условии, если вы будете говорить честно, и только правду.

— О! Я буду очень и очень честен. Каждое мое слово будет сущей правдой.

Повеселевший гестаповец рассказал, что с гауптманом фон Радль он встретился случайно как с попутчиком, возвращался в город, где он служит в гестапо, там введен комендантский час и в этой связи аннулированы старые и введены новые пропуска. Военнослужащим пропуска заменяют их удостоверения. Немец назвал сотрудников городского гестапо, перечислил известных ему агентов, действующих в городе. Прикомандированный к городскому гестапо офицер по особым поручениям Ганс Груман, по утверждению немца, возглавляет группу, которая занимается подбором, подготовкой и заброской агентов в тыл Красной Армии и в партизанские отряды. В настоящее время к заброске готовят бывшего начальника городской полиции Раздоркина и еще несколько человек, фамилий он не знает. Совсем недавно в отряд Млынского, который особенно много причиняет хлопот, внедрено три агента гестапо во главе с резидентом. Кличка резидента «Иван», агентов — «Рейнский», «Сова» и «Лайка». Самые большие надежды гестапо возлагает на «Рейнского», Это старший, следователь городской полиции по имени Охрим.

Афанасьев подробно записал показания гестаповца.

Видя, что гестаповец действительно знает много, командир группы решил доставить его на базу и там подробно допросить. На основной базе Афанасьев поместил гестаповца в отдельную землянку, поручил допрашивать его комиссару Белецкому и Карлышеву.

На основании данных допроса, а также захваченных у немецких офицеров документов было составлено несколько радиограмм. Передать их в Центр поручили радисту Прокопченко. Операция по захвату «языка» позволила предметно начать подготовку к более сложной операции — выходу в город. Прежде всего Афанасьев сверил привезенные из Москвы документы с документами гауптмана. К счастью, они оказались тождественными. Мундир гауптмана пришелся впору Афанасьеву, словно с одного плеча. Довольный этим, он сел за отработку деталей операции. Во второй половине ночи облачился в форму гауптмана, вызвал к себе разведчицу Аню, проинструктировал ее, дал совет, как одеться и что взять с собой.

Распрощались тепло и трогательно — мало ли чего может случиться. Сопровождал Дьяков.

На рассвете уже были на подступах к железнодорожной станции. Еще раз проверили свой внешний вид. А когда сапоги Афанасьева усилиями Дьякова заблестели словно зеркало — впору смотреться, — капитан крепко пожал руку друга, взял под руку Аню и вышел с ней на шоссе. Через пятьсот метров свернули на тропку, которая прямехонько вела к железнодорожной станции.

Дьяков, укрываясь в развалинах кирпичной железнодорожной будки, пристально наблюдал за своими товарищами.

Пропустив вперед Аню, Афанасьев вошел в станционный зал. Зал большой, а в нем ни души. Из служебной комнаты вышел дежурный комендант, недоуменно спросил:

— Откуда вы в такую рань?

— Я с фронта. Ехал в город на попутной машине. Дорога скверная, сами знаете. Фрау в машине укачало, ей стало дурно. Мы сошли с ней на шоссе, а теперь до первого поезда мы у вас в гостях, господин комендант.

— Вы с ума сошли, гауптман! Разве можно так рисковать в этой дикой стране? Надеюсь, вы не претендуете на роль куропаток? — И уже спокойно: — Все обошлось благополучно. Это уже хорошо. Первый поезд будет через час, есть время и для отдыха. — Он открыл дверь в комнату, из которой вышел. — Прошу!

На жестких диванах сидели офицеры разных званий и родов войск.

Сидевший у входа обер-лейтенант вскочил, выбросил вперед руку, гаркнул так, что Аня вздрогнула:

— Хайль Гитлер!

— Хайль! — небрежно ответил Афанасьев. Помог Ане сесть на диван и сам присел рядом. Достал пачку сигарет, протянул офицерам.

— Курите!

К сигаретам жадно протянулось несколько рук. Обер-лейтенант внимательно рассмотрел марку.

— Настоящие берлинские, — уважительно произнес он. Довольный, выпустил несколько колец. — Где достали?

Афанасьев надменно посмотрел на него.

— Я получаю сигареты из Берлина.

— Если не секрет, что делает на фронте фрау? — полюбопытствовал пожилой гауптман с эмблемами танкиста.

— Я приехала проведать мужа, а заодно и проверить, не нарушает ли он обет верности.

За разговором незаметно пролетело время. Пришел поезд. Афанасьев взял под руку Аню, подхватил чемодан. В вагоне вынул из кармана берлинскую газету, стал читать. Заметил, что газетой явно заинтересовался оберштурмфюрер, сидевший напротив. Подумал: есть предлог для знакомства. Сделал вид, что газета его уже не интересует, положил на колени.

— Я мог бы с вашего разрешения взглянуть? — протянул руку к газете оберштурмфюрер.

— О, разумеется!

Передавая газету, спросил:

— Когда будем в городе?.. — Афанасьев назвал интересующий его город.

Гестаповец посмотрел на часы.

— Если ничего не случится, через три часа.

— Благодарю. Видите ли, мне пришлось внезапно выехать, и я не успел заказать номер в гостинице. А я не один, с женой.

Слова эти не оставили гестаповца равнодушным. Он взглянул на Аню, поправил прическу.

— Я могу оказать вам и вашей очаровательной жене услугу: дело в том, что я имею некоторое отношение к гостиницам в этом городе.

— О! Мы были бы вам премного обязаны! — искренне обрадовался Афанасьев. Поднялся, щелкнул каблуками: — Гауптман фон Радль.

— Оберштурмфюрер Шене, — приподнялся гестаповец.

Аня назвала себя:

— Анна.

— Отличное имя! — одобрил гестаповец. Суетливо открыл портфель, вынул бутылку французского коньяка «Наполеон», бутерброды с ветчиной, серебряные стопки. Ловко, словно официант первоклассного ресторана, открыл бутылку, наполнил стопки.

— За встречу!

Аня отодвинула стопку — сослалась на головную боль.

— За приятную встречу! — охотно поддержал тост капитан Афанасьев. — Как говорит наша добрая немецкая пословица, ласковое слово найдет хорошее место.

Гестаповец поправил спадавшие на лоб волосы, снова наполнил стопки.

Распахнулась дверь. Рослый офицер СС просунул голову в купе. Его зычный голос не просил, приказывал:

— Господа, предъявите документы! — Но, увидев гестаповца, стушевался.

— Прошу извинить!

После третьей рюмки Шене оживился. Он старался быть подчеркнуто почтительным к Ане, но не мог погасить наглого огонька в опьяневших глазах. Наклонился через столик, к Ане, шепотом спросил:

— Скажите, гауптман действительно ваш муж?

Аню учили во время подготовки разведгруппы: при общении с немцами вдумываться в смысл любого вопроса, пусть даже невинного на первый взгляд. Как вопрос задан, в каком тоне, при каких обстоятельствах, может ли иметь этот вопрос двойной смысл? В вопросе гестаповца Аня не усмотрела скрытного смысла. Его грубоватые попытки ухаживать ясно объясняли, что он хотел. Ко все же она спросила себя: не было ли что-либо такого в их поведении с Афанасьевым, что могло дать основание задать этот вопрос? Похожа ли она на жену в каких-то малоуловимых нюансах?

Твердо ответила:

— Да. Это мой муж, господин Шене!

Гестаповец стал сдержаннее.

Выходили из вагона медленно, так как офицеры гестапо и эсэсовцы проверяли документы. Когда Афанасьев поддерживал Аню, сходившую по ступеням, гестаповец далеко не любезно произнес:

— Прошу предъявить документы!

Удостоверение гауптмана не вызвало сомнения, а на документы Ани гестаповец взглянул бегло.

Афанасьев взял под руки Аню и Шене, и все они направились к выходу. Сзади солдат, встретивший Шене, с портфелем оберштурмфюрера и чемоданом Афанасьева. При выходе на привокзальную площадь к ним подошел пожилой немец в форме штурмовика. Шене сказал:

— Мой шофер Пауль, родом из Берлина.

— О! Мой земляк! — воскликнул Афанасьев.

Пауль отрыл дверцу машины, Шене пропустил Аню и Афанасьева, приказал:

— В «Бристоль».

В отеле потребовал администратора, повелительно сказал ему:

— Мои друзья. Двойной номер с видом на реку.

Отвернулся от склонившегося администратора, подал Афанасьеву визитную карточку.

— Звоните в любое время. Я и Пауль к вашим услугам.

— Мы вам премного обязаны, господин оберштурмфюрер, — поблагодарила Аня. — Что бы мы делали без вас в этом незнакомом городе!

Шене расплылся в улыбке, оскалив зубы.

— Рад быть вашим слугой, фрау Анна, — поцеловал ей руку, щелкнул каблуками. — До встречи!

Поднялись в номер. Как ни велика была усталость, Аня долго не могла уснуть. Ворочался с боку на бок в смежной комнате и Афанасьев. Сказывалось нервное напряжение. А капитану надо было и обдумать дальнейшие действия. Несколько раз вставал, подходил к окну, отодвигал тяжелую штору, смотрел на темную улицу. Изредка с потушенными фарами проносились машины, слышался тяжелый рокот танков, беззвездное небо прорезывали световые кинжалы прожекторных установок, слышались автоматные очереди, похожие на барабанную дробь.

Уснули далеко за полночь.

Рано утром разбудил телефонный звонок. Оберштурмфюрер Шене извинился, что не может приехать сам. Он послал машину и поручил Паулю показать супругам Радль город.

Любезностью Шене разведчики, разумеется, воспользовались. Объехали окраины и промышленный район города. Обратили внимание на то, что некоторые кварталы превращены в развалины, представляли собой страшное зрелище: горы кирпича, причудливо согнутого железа, битого стекла. Центральная часть в основном сохранилась. Тут Афанасьев отпустил шофера, сказав, что они предпочитают теперь пройтись.

Надо было выяснить, на каких улицах и в каких зданиях разместились штаб армии, гестапо, городская полиция и другие немецкие учреждения; где и какие находятся воинские подразделения; могут ли местные жители свободно передвигаться по центральной части города или требуется пропуск, и какой именно; каковы подходы к церкви, действует ли она или закрыта — и многое другое, что нужно или небесполезно знать разведчику. Афанасьев предусматривал и то, что, возможно, придется послать, или посылать, в город кого-либо из разведчиков его группы, и надо будет, чтобы он ориентировался в городе совершенно свободно, знал, как пройти, с каким препятствием может столкнуться.

Почти на каждом перекрестке стоял солдатский патруль. Как заметили капитан и Аня, солдаты скрупулезно проверяли документы только у гражданских лиц. В качестве документа местные жители предъявляли удостоверение — аусвайс или специальный пропуск. Невольно обращало внимание, что жители предпочитали одежду темных цветов и прежде всего черную. Проходили они молча, и на улицах была слышна лишь немецкая речь.

Когда вышли на городскую площадь, Аня тихо вскрикнула, повисла на руке Афанасьева.

— Анечка! — умоляюще сказал капитан.

— Не буду, — тихо ответила Аня, не в силах отвести глаза от виселицы, на которой ветер покачивал три трупа — двух мужчин и девушки. На груди каждого фанерная доска с одним крупным словом: «Партизан».

— Идем! — строго сказал Афанасьев.

Никаких записей не делали. Разведчики понимали, что тот же Шене мог дать указание наблюдать за ними. Неизвестно, поверил ли им гестаповец или только вид делает, что поверил. Да и нельзя разведчикам записывать что-либо на улице.

Подкралась усталость. Первой ее почувствовала Аня. Хотелось есть, а они все ходили, запоминали. Это была их работа.

Напротив военной комендатуры Аня увидела вывеску: «Кафе. Только для немцев». Умоляюще взглянула на капитана.

В небольшом прокуренном зале сидели офицеры. Они повернули головы, бесцеремонно уставились на Аню.

— Два кофе! — бросил Афанасьев подскочившему официанту.

Пили кофе маленькими глотками, не торопясь. Свободные два места за их столиком заняли уже немолодые армейские офицеры. Завязалась беседа. Узнав, что Радль и его спутница в городе впервые, посоветовали обязательно послушать берлинский джаз, выступающий в ресторане. Старательно объяснили, как пройти. Назвали заметный ориентир — рядом с русской церковью.

— Получите истинное удовольствие! Услышите новейшие шлягеры!

Ресторан нашли быстро. Прогулялись, проверяясь, нет ли слежки. Не обнаружив ее, вошли в церковь. Перед алтарем на коленях стояли пожилые люди. Были девушки, подростки. Посреди церкви свисала люстра, сверкавшая хрусталем, — немцы почему-то до нее еще не добрались.

Постепенно, чтобы не очень бросалось в глаза, Афанасьев и Аня, разглядывая церковь, прошли в левый угол. Там действительно, как сообщил Центр, была большая икона Божией Матери. Она опиралась на деревянную подставку в виде прямоугольного узкого ящика. Как условились, Афанасьев встал перед иконой, загородив собой правый угол подставки. Аня зашла за Афанасьева, наклонилась, будто рассматривая низ иконы, нащупала с боковой стороны подставки отверстие, сунула в него руку и обнаружила небольшой сверток. Все так, как и должно быть. И хотя Аня отчетливо слышала, как бьется ее сердце, а руки чуть-чуть дрожат, она ловко, словно делала это тысячи раз, извлекла сверточек, а на его место положила свой, который был в сумочке.

Афанасьев взял Аню под руку, вывел на паперть.

В гостиницу возвращались кружным путем, опять проверяясь, нет ли слежки. Ничего подозрительного не заметили. Афанасьев подошел к киоску купить газет. Аня наблюдала за входом в здание напротив, в котором находился штаб армии. К ней подошел патруль.

— Барышня, просим пройти с нами!

Аня побледнела. С возмущением и громко, чтобы услыхал Афанасьев, ответила:

— Вы с ума сошли! Я жена гауптмана!

— В комендатуре разберемся.

Вокруг стали собираться прохожие. Торопливо подошел Афанасьев. Обращаясь к солдатам, решительно и громко произнес:

— Болваны, это моя жена! Объявляю вам по два наряда вне очереди!

Афанасьев, взяв Аню под руку, зашел с нею в бюро пропусков штаба армии. Получив разрешение, позвонил Шене.

— Прошу соединить меня с оберштурмфюрером Шене, — отчетливо и громко произнес он специально для немцев, присутствовавших здесь.

Услыхав его голос, спокойно, с оттенком дружелюбия продолжил:

— Добрый день, господин Шене. Могу ли я рассчитывать на машину, чтобы добраться до гостиницы?

И после короткой паузы:

— Благодарю вас. К штабу армии, пожалуйста... Вечером, конечно, ужинаем вместе? Прекрасно! При одном условии: угощение за нами... До вечера.

Афанасьев понимал, что если кто и проявлял к нему интерес в эту минуту, разговор с гестаповцем должен отвести опасность, по крайней мере, на сегодня. Что будет завтра? О, этого он не знал!

Пауль приехал через несколько минут. Садясь в машину, Афанасьев заметил, что среди любопытных, наблюдавших за отъездом, были три верзилы. Они проводили машину с гестаповским номером взглядом профессиональных шпиков.

Войдя в номер гостиницы, Афанасьев закрыл дверь на ключ, взглянул на часы: до встречи с Шене оставалось три часа с минутами.

— Ты, Анна, отдыхай, а я попарю ноги. Что-то знобит, — нарочито громко сказал капитан.

— Хорошо, — понимающе отозвалась Аня. Достала из сумочки сверточек, изъятый из тайника, отдала ему.

Афанасьев со свертком, одеялом и электрическим фонариком вошел в ванную комнату, закрыл дверь на щеколду, сильной струей пустил в ванну воду. Накрылся с головой одеялом и с помощью электрического фонарика, выдвинув красное стекло, стал рассматривать содержимое свертка. В нем оказались фотокопии совершенно секретных приказов верховного главнокомандования (ОКВ), фотографии и краткие сведения на несколько шпионов и диверсантов, переброшенных в тыл Красной Армии, два чистых бланка новых пропусков на право хождения по городу после комендантского часа. На изучение материалов ушло больше двух часов. Самое главное капитан постарался выучить наизусть. На непредвиденный случай.

Вышел из ванной комнаты довольный, протянул Ане сверточек с запиской: «Спрячь понадежнее в нательном белье». Прочитав, Аня кивнула. Афанасьев сжег записку. На безмолвный вопрос Ани поднял большой палец, что означало: «Прекрасно!»

— Пора готовиться к встрече с оберштурмфюрером Шене, — опять нарочито громко сказал он.

Шене приехал ровно в восемь. Довольный, раскрасневшийся. Преподнес Ане большой букет алых роз, торжественно воскликнул:

— Фрау Анна! Эти розы сегодня доставили из фатерлянда. Пусть они напомнят вам нашу берлинскую весну!

— О, по весне я очень соскучилась! — искренне ответила Аня, наслаждаясь тонким ароматом роз. — Чудесные цветы!

— В кабаре? — предложил Шене.

— А может, в ресторан при гостинице? — внес свое предложение Афанасьев. — Ночным поездом мне необходимо выехать в часть.

— А жена?

— Она у меня герой: решила еще побыть со мной.

— Есть ли необходимость и фрау Анне находиться на передовой? Вы могли бы встречаться здесь — я берусь устроить вашу супругу, скажем, в военную цензуру.

— Очень привлекательное предложение. Благодарю. Видимо, мы воспользуемся вашей любезностью, но позже, не сейчас.

— Рад делать вам, гауптман, только приятное, — заверил Шене. — Можете не сомневаться в моей искренности.

В веселом настроении спустились в ресторан.

До боли в ушах гремел джаз. Было шумно, душно.

Аня дважды станцевала с Шене, один раз с «мужем». Когда ее приглашали офицеры, отказывалась. Это начало вызывать раздражение. Похоже было на то, что назревал скандал.

— Нам пора, — сказал Афанасьев Шене.

— Вы соберите вещи, а я с фрау Анной подожду вас здесь. Можно так?

Афанасьев возражать не стал. Рассчитался за пользование гостиницей, отнес чемодан в машину — Пауль уже поджидал. Когда возвратился, Шене и Аня танцевали танго.

Вопреки возражениям Шене, Афанасьев расплатился за всех.

— По праву хозяина я провожаю вас, — заявил Шене.

— Тронут вашей любезностью, — охотно согласился Афанасьев — присутствие гестаповца избавляло от возможной проверки документов.

Шене стоял на перроне до отправления поезда, послал Ане воздушный поцелуй. Ой как хотелось Ане послать его к черту, да нельзя. Улыбнулась. Радушно помахала.

В купе они были одни. Аня обессиленно прислонилась к Афанасьеву, прошептала:

— О как я устала!

— Я тоже, — тихо ответил капитан.

Сидели молча, понимая, что каждая минута удаляет их от опасности, приближает встречу с друзьями. Если, конечно, ничего не случится...

Стояла уже глубокая темная ночь. Капитан выглянул в коридор: никого. Вышли в тамбур и на крутом подъеме, когда поезд значительно снизил ход, спрыгнули. Сначала Аня, за ней Афанасьев. Друг друга нашли быстро, а затем долго искали чемодан. Пришлось поволноваться: его снесло в кусты.

На базе их встретили ликованием. Возвращение товарищей положило конец томительному ожиданию.

* * *

Капитан Афанасьев подробно рассказал комиссару о вылазке в город. Оба сошлись на том, что она прошла удачно: установили связь с разведчиком «Отто», получили от него ценные разведывательные сведения, выяснили многое, так необходимое разведгруппе «Пламя» для дальнейшей работы. От души порадовались за разведчика, сумевшего проникнуть в штаб армии фон Хорна.

— Каким мужеством, талантом нужно обладать, чтобы выдавать себя за немецкого офицера, собирать и передавать сведения очень важные для нашей родины! — воскликнул восторженно Белецкий. — Богата русская земля талантами! Так и хочется поклониться до самой земли «Отто» и его помощникам!

— Ты прав, Петр Тимофеевич. Такими людьми земля русская богата. Они свершают подвиги, не думая о славе, не заботясь об известности.

— Но ведь настанет время, когда народ узнает их имена и сможет им поклониться?

— Уверен в этом. Надеюсь, что и мы обнимем «Отто». Бросимся к нему, скажем: «Здравствуй, Сергей, Владимир или Олег!» — потом узнаем, как его зовут. Мы однокашники с тобой, Сергей. В одно время стали разведчиками!..

— Добавь: в самое тяжелое время для родины.

— Да, сейчас каждый из нас держит экзамен на звание советского человека...

Выйдя от комиссара, Афанасьев собрал разведчиков, ознакомил их с обстановкой в городе. Обратил внимание на те трудности, с которыми они могут столкнуться, когда попадут в город. Ответил на вопросы. Карлышева попросил задержаться. Тот ознакомил капитана с собственноручными показаниями штурмбанфюрера.

— Приведите его.

Пытливо посмотрел на обросшее, побледневшее лицо штурмбанфюрера, угостил папиросой.

— Вы правдиво все изложили?

— Клянусь своими детьми!

— Сегодня ночью мы позволим вам возвратиться к своим.

— Как понимать вас, господин начальник? — удивился немец.

— Вот так и понимать. Выведем в лес поближе к вашим и отпустим.

— Я стар, чтобы шутить со мной.

— С вами не шутят. Дело в том, что многое из того, что вы сообщили нам, мы успели проверить. — Афанасьев говорил, а удивление немца возрастало, это было заметно по его глазам. — Да, да, проверили, — продолжал Афанасьев, — и вы знаете, подтвердились ваши показания. Значит, вам можно верить, значит, можно отпустить.

— Оставьте меня в плену, это будет лучше. Отправьте в лагерь, там я дождусь окончания войны.

— Вы должны помочь нам, — решительно заявил Афанасьев. — Точнее говоря, хотя бы частично искупить свою вину. А сделать это вы сможете там, у своих.

— Они же меня расстреляют, если признаюсь, что все эти дни я был у вас. В лучшем случае будут подозревать, посадят в тюрьму.

— Не посадят, — уверенно сказал Афанасьев. — Мы договоримся, как вам надлежит вести себя, что говорить. Главное — держать себя в руках, не теряться. Помните, что у вас семья, дети и... новые друзья.

Штурмбанфюрер внимательно слушал и курил, глубоко затягиваясь, почти не выпуская дым.

— Я согласен, — выдавил наконец он, — только в случае моей смерти прошу позаботиться о моей семье. Вот ее адрес. — Он протянул аккуратно сложенную бумажку.

— Семья будет обеспечена, — заверил Афанасьев.

— Если можно, все исходящие от меня документы я буду подписывать псевдонимом «Фауст»... Для предосторожности, сами понимаете.

— Не возражаю, — ответил Афанасьев. — Я вижу, дело имею с опытным конспиратором.

— В жизни всякое бывало. К тому же человек я религиозный, понимаю, что береженого бог бережет.

— Условимся о пароле для связи и способах передачи материалов...

Во второй половине ночи Карлышев и Дьяков разбудили гестаповца, вывели из леса, подвели к железнодорожной станции, развязали глаза и отпустили. Немец постоял в нерешительности, словно обдумывая, идти ему или нет, потом сделал решительный жест, уверенно зашагал в указанном направлении.

К вечеру Афанасьев составил радиограммы по добытым в городе разведывательным материалам, приказал радисту Прокопченко ночью связаться с Центром.

После совета с комиссаром стал готовиться к переходу в Черный лес. С собой взял Дьяура, Карлышева, радистку Наташу и Аню.

На следующую ночь его группа отправилась на задание.

А еще через два дня и тоже ночью на большой лесной поляне, далеко от базы вспыхнули костры. Здесь, в обусловленном месте, разведчики, оставшиеся с Белецким, приняли посланца Большой земли — «Дугласа». Он доставил боеприпасы и продовольствие. В Москву самолет увез совершенно секретные документы и раненого Курбанова, у которого начиналась гангрена.

22

Всю вторую половину ночи разведчики шли лесными тропами на запад. Впереди Афанасьев, за ним гуськом остальные. Под утро подошли к небольшой поляне в молодом сосняке. Здесь стоял рессорный экипаж, похожий на бутафорский. Возле него степенно расхаживал бородатый старик, в потертом городском пальто, подпоясанном широким зеленым поясом. Заметив разведчиков, бородач бросил:

— Совсем околел, вас ожидаючи!

Афанасьев сунул в холодную руку старика пачку немецких рейсмарок, пошутил:

— Доставишь, батя, благополучно дочку в город, там и согреешься.

— Покорнейше благодарю, пригодятся, — ответил старик, пряча деньги в карман пальто.

Аня расцеловалась с Наташей, попрощалась с разведчиками, подошла к Афанасьеву. Он взял ее за плечи, их глаза сошлись.

— Береги себя, Аннушку. Ты нужна всем. Нужна мне, слышишь? При встречах с Шене будь особенно осторожна. Не забудь: гестаповец он. Береги себя, Аннушка!!

— Постараюсь...

Старик взмахнул кнутом, и экипаж, шурша колесами по листьям, обильно покрывавшим землю, скрылся в сосняке. Разведчики долго махали вслед, хотя и понимали, что Аня не может их видеть.

— Пора и нам в дорогу, — сказал наконец Афанасьев.

В полдень разведчики близко подошли к дому лесника. Прячась за деревья, пригляделись. Тихо. Вдруг отчаянно залаяла собака. Раздалась автоматная очередь. Собака замолкла. Почувствовав неладное, разведчики залегли, стали наблюдать.

Из дома вышли несколько немецких солдат с большими узлами. За ними, плача, выскочила старуха. Из сарая показался солдат с визжавшим поросенком. Другой солдат выводил из сарая корову. Старуха кинулась к нему, ухватилась за веревку, закричала:

— Не отдам!

Солдат пнул ее в живот. Старуха упала.

Афанасьев скомандовал:

— Подтянуться, взять на мушку грабителей.

Когда возле грузовой машины собрались все немцы, капитан дал по ним длинную автоматную очередь. Офицер, сидевший в кабинете, и несколько солдат упали замертво. Не ушли и другие.

Афанасьев бережно поднял старушку, посадил на лавку.

— Обидчики твои получили по заслугам, бабушка. Только тебе здесь житья не будет. Уходи, родная. Придут другие немцы, в живых не оставят.

— Правда, родимый, правда, — кивала старуха. — Уйду, соколик мой ясный, спаситель мой верный. Вот только отдышусь...

На рассвете разведчики заминировали мост на шоссейной дороге и незамеченными вошли в Черный лес. Шли напрямик, без дороги. Днем заметили группу красноармейцев. С красными звездочками на пилотках. Вооруженных немецкими автоматами. С ними шел, прихрамывая, со связанными руками капитан гитлеровской армии, без фуражки.

«Свои!» — решил Афанасьев и радостно окликнул:

— Товарищи!

Красноармейцы остановились, сдернули с плеч автоматы.

— Мы — свои! — добавил Афанасьев.

— Бросай оружие! — приказал, видимо, старший.

Афанасьев повернул автомат, висевший на шее, дулом к земле, подошел к старшему, протянул документ и пояснил, что он с друзьями разыскивает отряд майора Млынского. Старший проверил документы, улыбнулся белозубой улыбкой и с восточным акцентом представился:

— Октай. Адъютант майора Млынского. К вечеру будем в отряде.

В пути Октай рассказал:

— Утром, понимаешь, взяли «языка» — вот этого гауптмана. Думали, незаметно сработали. Ошиблись. Немцы, понимаешь, бросились в погоню. Но как только их машины въехали на шоссейный мост, он взлетел на воздух. Высоко взлетел. Как в сказке, правда? Буду докладывать майору, не поверит.

— Поверит! — улыбнулся Афанасьев. — Мы подтвердим.

— Вы тоже видели? — обрадовался Октай. — Обязательно скажите майору, обязательно!

— Подтвердить — подтвердим, скажем, — все так же улыбаясь, заверил Афанасьев, — а вот видеть — не видели. Не можем кривить душой.

— Нельзя тогда подтверждать! Майор кривых слов не любит. Кривых людей не любит. Сам он — одна правда. Такого обманывать — грех.

Разведчики рассмеялись.

— А мы и не будем обманывать. Это — наша работа, — пояснил Афанасьев. — Мы заминировали мост.

— Чок сагол! Спасибо! — не сказал — выкрикнул Октай. Крепко пожал руки разведчикам. — На сто лет вам здоровья!..

В лагерь пришли к вечеру. Возле колодца стояла группа бойцов и сержант Бондаренко. Появление в отряде новеньких всегда вызывало повышенный интерес. И сейчас все с любопытством смотрели на новеньких.

Сержант Бондаренко, взглянув, потер глаза, не веря им, отступил назад, сделал несколько шагов вперед, остановился, потом рванулся, протянув руки:

— Наташа!

— Семен! — кинулась к нему девушка. Обняла, стала целовать, приговаривая: — Сеня! Родной мой! Наконец-то нашла тебя! А ведь я знала, знала, что ты жив, что мы обязательно встретимся!..

Пропустив вперед Афанасьева, Октай доложил:

— Товарищ майор! К нам гость с Большой земли!

Млынский поднялся.

— Кого имею честь видеть?

— Начальник разведгруппы «Пламя» капитан государственной безопасности Афанасьев.

— Командир отряда майор Млынский.

Обнялись, расцеловались.

Поняв, что встреча необычная, Мишутка схватил пустой чайник, натянул на голову меховую шапку, бросился за кипятком. Надо же угощать гостей.

Как только на столе задымился чайник и появилась нехитрая закуска, Мишутка сбегал за Алиевым и Серегиным. Млынский представил им Афанасьева и пригласил всех за стол. Завязалась беседа. Отпивая из кружки эрзац-чай, Афанасьев неторопливо рассказывал о том, что командование поручило разведгруппе «Пламя» разыскать отряд и обеспечить всем необходимым для организации надежной радиосвязи с Центром и командованием фронта.

— Я рад, что, несмотря на большие трудности, это задание выполнено, — сказал Афанасьев. — Мы передаем вам рацию и опытную радистку Наташу, она обеспечит идеальную связь. Не девушка — клад.

— Большое спасибо за выручку, — под одобряющие взгляды своих товарищей поблагодарил Млынский.

По просьбе новых друзей Афанасьев рассказал о положении на фронтах. Его слушали, буквально затаив дыхание.

— А теперь приготовьтесь выслушать очень неприятное для вас сообщение, — сказал Афанасьев. — По полученным нами данным, в вашем отряде имеются агенты гестапо.

Непроизвольно капитан взглянул на Млынского и его товарищей. Они сосредоточенно смотрели на него, но, как ему показалось, не проявили никакого удивления. «Вот выдержка!» — подумал Афанасьев и продолжал, заглядывая в блокнот:

— Один из них, по имени Охрим, старший следователь городской полиции. Имеет задание убить командира отряда, то есть вас, товарищ Млынский.

— Верно, — отозвался майор. — Но это в том случае, если ему не удастся выполнить главное — вывести меня в город. Кличка его «Рейнский».

— Точно! — удивился Афанасьев.

— Охрим пришел в наш отряд с группой военнопленных, — пояснил Серегин.

— Действительно работал в полиции, — заметил Алиев.

— Другие агенты мне известны только по кличкам, — закончил капитан. — Вы тоже их знаете?

— Знаем резидента по кличке «Иван». Подозреваем в причастности к агентуре гестапо еще двух прохвостов, но клички их нам неизвестны, — сказал Млынский.

— И по моим сведениям кличка резидента действительно «Иван». Клички других агентов «Сова» и «Лайка». Но, позвольте, откуда вам все это известно?.. А мы-то тревожились! Как бы поскорее вас предупредить!..

— Но это отлично, что наши сведения получили подтверждение, — сказал Млынский.

Млынский рассказал капитану Афанасьеву о подлинной роли Охрима Шмиля, о принятых мерах. Обменялись мнениями и решили, что настало время арестовать резидента гестапо «Ивана» и через него выйти на его агентов «Сову» и «Лайку». Афанасьев согласился с тем, что искать их надо, конечно, среди тех, кто пришел в отряд вместе с Охримом, и одобрил, что подозрительные из этой группы уже взяты под наблюдение. Задержать «Ивана» и привести его к Млынскому поручили Охриму и Октаю.

Октай, выслушав приказание, недоуменно посмотрел на Охрима, но не проронил ни слова.

— Пошли, Фома-невера, — шутливо сказал ему Охрим, довольный, что отряд сейчас избавится от опасного преступника, и ему, Охриму, станет намного легче.

Показал Октаю «Ивана». Он отдыхал под сосной.

— Майор Млынский вызывает, — обратился к «Ивану» Октай.

— К Млынскому так к Млынскому, — бросил «Иван» и потянулся к автомату.

— Постой, — наступил на автомат Октай. — Эта игрушка, понимаешь, стреляет. Не положено к командиру заходить с оружием. Не надо.

— Не надо так не надо, — согласился «Иван», но губы его, заметил Охрим, дрогнули.

— Зачем начальнику понадобился? — — спросил «Иван» Октая, когда они пересекали поляну.

— Мне, понимаешь, приказано пригласить тебя, а зачем — майор сам тебе определенно скажет.

«Иван» вопросительно взглянул на Охрима. Тот пожал плечами.

Млынский, Алиев и Серегин стояли у крыльца. «Иван» настороженно взглянул на них.

— По вашему приказанию прибыл, товарищ начальник.

— Не прибыл, а привели тебя, — поправил Млынский. — И никакой я не товарищ врагу.

Охрим прикрыл Млынского, и нож, выхваченный «Иваном» из-за голенища, врезался ему в плечо. Майор подхватил Охрима. «Иван» что есть сил бросился в чащу леса.

— Стой! — крикнул Октай, побежав следом и стреляя из автомата поверх террориста. Тот уже вилял между деревьями, но вдруг будто споткнулся, упал.

Вакуленчук ногой перевернул труп, осуждающе взглянул на Октая.

— Я не хотел, мичман. Видимо, срикошетила одна из пуль... — Октай кинулся к Охриму, возле которого уже хлопотала Наташа, взял его из рук майора, понес в медпункт.

Вакуленчук обыскал труп. Только кисет с махоркой да клочок бумаги, вырванный из какой-то книги. Перебрал пальцами махорку — ничего.

Доложил Млынскому. Тот приказал:

— Передайте матросам, наблюдающим за теми подозрительными, чтобы не спускали с них глаз. При попытке скрыться — задержать, и живыми!..

Да, оставались неизвестными еще два агента гестапо — «Сова» и «Лайка». Те, кого подозревает Охрим? Но подозрение — это еще не доказательство. Одно лишь подозрение не дает права делать вывод, решать судьбу людей. Чекист обязан делать вывод только на основе проверенных доказательств. Так поступать приучила работа в органах государственной безопасности... Проанализируем сложившуюся обстановку. «Сова» и «Лайка» определенно уже знают о провале и смерти своего резидента. Охриму, конечно, уже не доверяют. Могут даже попытаться убить его. А скрыться обязательно попытаются...

— Товарищ майор! — прервал размышления Вакуленчук. — Матросы задержали тех, двоих. За которыми наблюдали. Хотели удрать.

— Отлично! Пусть доставят их ко мне. И сами приходите. С Охримом. Если он сможет...

Охрима под руки поддерживали Октай и Наташа. Увидев задержанных, стоявших со связанными руками посредине комнаты под охраной двух матросов, уверенно сказал:

— Они!

И к задержанным:

— Отпираться бесполезно: я все рассказал.

Под утро все рассказали и задержанные, действительно оказавшиеся агентами гестапо «Совой» и «Лайкой». Млынский допрашивал их вместе с Афанасьевым. На допросе выяснилось, что «Сова» и «Лайка» вовсе и не военнопленные, за которых они себя выдавали, а уголовники.

После бессонной ночи Млынский не стал отдыхать, а пригласил через Октая Афанасьева, Алиева и Серегина — надо было конкретно и совместно обсудить замысленную операцию в городе. Решили послать в город группу в составе лейтенанта Кирсанова, мичмана Вакуленчука и Матвея Егоровича. Тут же пригласили их. Млынский подробно рассказал о задании, вручил каждому аусвайсы — удостоверения, которые немцы выдают местным жителям. Капитан Афанасьев также подробно рассказал об обстановке в городе, дал советы, как вести себя.

Пожелав удачи, Млынский попросил остаться лейтенанта Кирсанова. Афанасьев назвал Кирсанову адреса явочных квартир, пароли, сказал, где находится тайник.

Оставшись с Афанасьевым, Млынский весело произнес:

— С вашим приходом, Семен Иванович, все оживилось. На душе стало радостней. Установили связь с Большой землей. Устанавливаем связь, опять же с вашей помощью, с городским подпольем. Вы помогли разоблачить гестаповскую резидентуру, проникшую в отряд. Вы даже привезли Семену Бондаренко невесту! И всего вас несколько человек!

— А таких оперативно-чекистских групп, Иван Петрович, в гитлеровском тылу уже много. Некоторые из них превращаются в крупные партизанские отряды, бригады, возглавляемые коммунистами.

— А сколько новых прекрасных людей становятся сейчас коммунистами! Только в на-; шем отряде уже более двухсот бойцов пожелали вступить в партию, и сейчас у нас больше половины красноармейцев — коммунисты. Над этим, Семен Иванович, стоит задуматься. Значит, крепка вера в непобедимость советской власти! Крепка вера в коммунистическую партию! Когда историки будут писать о всенародной войне с фашизмом, они не могут пройти мимо этого знаменательного факта. Хочу посоветоваться с вами, Семен Иванович. Прошу к столу.

Млынский развернул карту.

— Вот, полюбуйтесь! Здесь, — он указал на красный кружочек, — наш отряд, а вот совсем рядом, — Млынский ткнул пальцем в синий квадрат, — расположен большой военный аэродром. За последние дни немцы завезли сюда боеприпасы, сосредоточили здесь несколько десятков тяжелых бомбардировщиков. Я думаю, что теперь, когда вы доставили нам рацию, радистку, настало время избавиться от такого соседства.

— Согласен с вами, и сделать это нужно как можно скорее.

Наташа передала на Большую землю две радиограммы. В первый сообщалось, что разведгруппа «Пламя» установила связь с отрядом Млынского. Во второй указывались точные координаты немецкого аэродрома, краткие сведения о нем.

Утром Наташа приняла ответную радиограмму. Центр сообщил, что за образцовое выполнение заданий за линией фронта в гитлеровском тылу майор Млынский, капитан государственной безопасности Афанасьев и комиссар разведывательной группы Белецкий Советским правительством награждены орденами Красного Знамени. Ответ на вторую радиограмму вечером дали летчики. Бомбардировщики дальнего действия волнами появлялись над аэродромом, сбросив на него тонны бомб. Взметнувшиеся в небо желтые языки пламени убедительно свидетельствовали о точности удара.

Работу советских летчиков наблюдали все бойцы отряда.

— Похоже на то, что вы избавились от соседей, — сказал Афанасьев.

— От аэродрома определенно ничего не осталось! — ответил ликующий Млынский. — Молодцы летчики!

Млынский и Афанасьев прошлись вдоль домиков, присели у колодца. В крошечное окошечко, казалось, единственное в тучах выглянула луна. Она как бы поздравила отряд с победой и тут же спряталась.

— Опасная у вас работа, Семен Иванович, — дружески обратился Млынский к Афанасьеву. — Жена небось сна лишилась, волнуясь?

— Это верно, Иван Петрович, что работа наша нелегкая. По себе знаете. А что касается жены, не женат я. Плохой мне не нужно, а хорошая подождет, пока фашистов разгромим. Мечтаю, Иван Петрович, заняться научной работой по своей гражданской специальности, только не знаю, сбудется ли мечта. До выслуги мне еще далеко, больше пятнадцати лет надо поработать, а ведь сами понимаете, заявления не подашь: мол, отпустите...

Капитан Афанасьев махнул рукой, рассмеялся.

— В лирику ударился! А ведь отлично понимаю, что мечте моей не сбыться, по крайней мере, до окончания войны. А там постараюсь, как говорится, без отрыва от производства... Да что я все о себе. А где ваша семья, Иван Петрович?

— Честно говоря, не имею никакого понятия. Если жена с сынишкой и матерью не успела эвакуироваться, определенно фашисты замучили. Семьи чекистов они не милуют.

— Извините, пожалуйста, Иван Петрович. И далеко ваш город?

— Если напрямик, лесом, за день можно дойти. Но разве бросишь отряд?

— Не позавидую вам, — вздохнул Афанасьев. — Еще раз извините, что коснулся душевной раны. Но что-то придумать надо, и не откладывая. Ну, хотя бы для того, чтобы узнать, где семья. И попытаться спасти...

* * *

Все эти дни Наташе и Семену не удавалось поговорить: то она была занята, то он. Чаще — Семен. В отряде накопился целый ворох различных документов на немецком языке, добытых разведчиками, и надо было в них разобраться, кое-что перевести. Накоротке, правда, встречались, да что скажешь за две-три минуты? И вот сегодня, когда уже начало темнеть и повалил крупными мокрыми хлопьями снег, Наташа услышала тихий стук в окно, увидела приплюснутый к стеклу нос, улыбающиеся глаза.

— Семен! — радостно вскрикнула она, надела шапку, накинула на плечи полушубок, выбежала из дома, с налету обхватила шею Семена обеими руками, чмокнула в гладко выбритую щеку, влажную от снега.

— Пойдем!

Семен поднял соскочивший с плеч Наташи полушубок, помог надеть.

— Куда, Наташенька?

— Неужели мы не можем позволить себе такой роскоши — просто-напросто погулять?

Взяла под руку, потащила к заснеженному лесу. Когда сели на поваленную бурей сосну, ласково сказала, прижавшись:

— Теперь расскажи, как воевал?

— Разве на такой вопрос ответишь? Как все.

— Неправда! — Наташа вынула из кармана гимнастерки сверкнувший в сумерках портсигар. — Узнаешь?

— Неужели тот самый? Наташенька, милая, да как же он к тебе попал? Тогда ты знаешь уже многое...

23

Экипаж остановили при въезде в город. Высокий фельдфебель попросил предъявить документы. Пропуск Ани держал долго, но больше смотрел на нее.

— Не окажет ли красавица Анна честь провести вечерок в кафе? — вызывающе спросил немец, возвращая пропуск.

— Нет! — строго ответила Анна.

В районе рынка она отпустила извозчика и сразу же заметила, что за ней следят. Резко изменила направление — пошла к центру города. То ускоряла, то замедляла шаг, а довольно полный, средних лет человек неотступно следовал за ней. Надо было избавиться от нежелательного преследования, и Анна направилась к зданию гестапо. Зашла в бюро пропусков. Толстяк последовал за ней. Аня сняла телефонную трубку и набрала номер Шене. К счастью, он оказался на месте. Услышав его голос, Аня громко спросила:

— Господин Шене? Здравствуйте. Вам большой привет от гауптмана Радля... Узнали?.. Сейчас подойдете?.. Хорошо, хорошо, я в бюро пропусков.

Шене обрадовался встрече с Аней. Вызвал машину и повез в гостиницу.

* * *

Через двое суток Охрим, обросший и похудевший, поздним вечером пришел в первую попавшуюся на пути воинскую часть и потребовал, чтобы его срочно доставили к начальнику городского гестапо. Ночью он уже сидел в кабинете Отто Кранца и подробно докладывал.

— Почему не убит Млынский? — строго спросил Кранц.

— Стрелял, но промахнулся, — ответил Охрим. — Мы с «Иваном» вывели Млынского в лес. Казалось, все делаем наверняка. Как только «Иван» отошел в сторону, — мы такое условие имели с ним, — я приготовился полоснуть в спину Млынскому, да не успел сделать этого. Верный человек Млынского следил за мной. В самую последнюю минуту вышиб автомат, выстрел пришелся в землю. Я его прикончил из пистолета, но он, стервец, успел все-таки садануть меня ножом.

Охрим сдернул рубашку, осторожно снял окровавленную тряпку с плеча.

Кранц внимательно осмотрел незажившую рану.

— Здорово он тебя! Как же ноги успел унести?

— Тут «Ивану» в ножки поклониться надобно. Я бежать, он — за мной. Млынскому успел внушить, чтобы на базу возвращался немедленно, жизнь его нужна, сказал. Пообещал поймать бандита, это, значит, меня, и доставить живым или мертвым. Бежали мы с ним этак километров пять, а потом он мне счастливой дорожки пожелал, а сам воротился.

Охрим тяжело вздохнул, закончил:

— Вот я и стою перед вами, как на духу. Виноват — казните. Только видит бог, не повинен, не щадил живота своего.

— Задание-то провалено!

— Никак нет, господин начальник, — заверил Шмиль. — «Иван» велел передать, что он не зря ходит в сержантах немецкой армии, что помнит он о своем долге. Просил заверить, что Млынскому не миновать пули, видит бог, не миновать. Что касаемо меня, я старался, господин начальник. Собрал важные сведения об отряде.

* * *

Сейчас Шене никто не мешал усиленно ухаживать за Аней. Но только ухаживать.

— В нашем роду чтится верность, — отвечала Аня на его домогательства. — И не забывайте: мой муж на фронте рискует жизнью.

Вечера, как правило, Аня проводила в компании Шене и его друзей. Это было самое неприятное время, но и небесполезное: подвыпив, гестаповцы и армейские офицеры, не стесняясь ее, обменивались фронтовыми и городскими новостями. Днем она занималась основными делами.

Сегодня Шене заявился к Ане в гостиницу расфранченный, похвастался, что награжден орденом «Железный крест», и по этому торжественному случаю устраивает в офицерском кабаре ужин. В зале их поджидало уже около десятка офицеров гестапо и вермахта. Шене каждого представил Ане, В одном из офицеров по приметам, с которыми ее ознакомил капитан Афанасьев, Аня опознала «Фауста».

Захмелевшие офицеры наперебой приглашали Анну танцевать. Раскрасневшийся от счастья Шене милостливо разрешил Ане станцевать с каждым по танцу.

Танцуя с «Фаустом», она шепнула ему на ухо:

— В Берлине, говорят, сильные холода.

Руки «Фауста» чуть-чуть дрогнули. Он поправил пенсне, также тихо ответил:

— Скоро будет жарко.

Пароль означал не только установление связи, но и то, что на другой день, не позже двенадцати часов, «Фауст» вложит сообщение в тайник.

«Фауст» не обманул. Удостоверившись, что за ней нет слежки, Аня отнесла пакет в другой тайник. Утром следующего дня пакет вручили Афанасьеву. Он вскрыл его, обрадовался:

— Вот и заработал наш «Фауст»!

Прочитав одно из сообщений, нахмурился.

— Немцы опять готовят операцию по уничтожению вашего отряда, — сказал он, передавая сообщение Млынскому. — «Фауст» молодец, приложил и копию плана операции.

Млынский ознакомился с планом и с поясняющим его сообщением «Фауста», спокойно сказал:

— У них расчеты очень примитивные: ночью незаметно пробраться в район нашего лагеря, окружить его и уничтожить спящих. Как бы не так!

— Немцы клюнули на один из наших вариантов, майор.

— Это так, капитан, только вариант этот самый невыгодный для нас. Ну, ничего. Сами его придумали.

— Будем надеяться, что Охрим не струсит.

24

Фон Хорн проснулся ранее обычного и в приподнятом настроении: накануне, вечером, ему сообщили, что в его распоряжение прибывают две танковые дивизии, парашютно-десантная бригада и части авиационного прикрытия.

Генерал вызвал парикмахера, подстригся, одел новый китель, с трудом натянул начищенные до блеска сапоги, покрутился перед зеркалом и приказал адъютанту Крюге накрыть стол на три персоны и пригласить прибывающих командиров танковых дивизий.

Позавтракать не пришлось. Фон Хорну доложили, что на рассвете в тылу его армии партизаны взорвали два железнодорожных моста, склад боеприпасов и полностью уничтожили роту СС.

Взбешенный, он выскочил из-за стола, подошел к столику с телефонами. Вызвал начальника гестапо Отто Кранца.

— Господин оберштурмбанфюрер! — начал он. — С такой охраной моих тылов, какую обеспечиваете вы, я не могу воевать! Накануне готовящегося наступления вы лишили меня боеприпасов, затруднили подвоз резервов и вывоз раненых. Потрудитесь навести порядок в моих тылах, коль скоро вам поручено это дело...

В полдень Кранцу позвонили от шефа, потребовали под личную ответственность представить объяснение, почему до сего времени не уничтожен отряд Млынского.

Потом еще звонили, уточняли, требовали написать, сообщить срочно и сверхсрочно. Отто Кранц впервые за многие годы почувствовал, что тучи над ним сгущаются. Он вызвал начальников отделов Шмидта и Зауера и в крайне раздраженной форме потребовал доложить, какие приняты меры для ликвидации отряда Млынского.

Перелистывая толстый том дела, Шмидт докладывал:

— По нашим данным отряд Млынского базируется в Черном лесу. Как вам известно, мы внедрили в отряд четырех наших опытных агентов, которые имеют задание разложить отряд и убить Млынского, если он не клюнет на изготовленное нами письмо его жены.

— Когда же это случится?

— Трудно сказать, дело в том, что с нашими агентами связь еще не налажена.

— Вот так и работаем! — раздраженно бросил Кранц. — Вам-то, Шмидт, нельзя забывать, что Охрим уже покинул отряд. Он у нас сейчас, и вы с ним имели честь беседовать. Даже под защиту его взяли. На западе сходило, здесь будет выходить боком. Не забывайте этого, Шмидт.

Отто Кранц закурил, встал, несколько раз прошелся по кабинету, затем остановился, побарабанил пальцами по столу. Зауер и Шмидт молчали.

— Вы, Шмидт, примите меры к установлению связи с нашими людьми, которые проникли в отряд, — приказывал шеф. — Если мы не уберем с дороги Млынского в самое ближайшее время, он натворит столько, что потом нам придется расплачиваться своими головами. А вы, Зауер, прикажите завтра же повесить на городской площади жену и сына Млынского, а также всех партизан, находящихся в тюрьме. Одновременно форсируйте операцию по выявлению коммунистов, комсомольцев, активистов и лиц, подозреваемых в связях с партизанами.

Вечером Шмидт вызвал в гестапо Раздоркина и предложил ему совершить ходку в Черный лес в отряд Млынского.

Раздоркин насупил серые, лохматые брови, положил руку на грудь, тяжело вздохнул.

— Они меня уничтожут! Пощадите, у меня дети!

— У нас нет времени для разговоров! Вы пойдете завтра на рассвете. Это приказ. Должен был идти ваш племянник Охрим. У него серьезное ранение. Он вам распишет каждый кустик. Найдете. Если, конечно, захотите.

— Родной племянник едва ноги унес, а зараз меня на верную погибель посылаете. Зачем же жестокость такая, господин начальник?

— Раздоркин, вы забыли, видимо, где находитесь? — строго спросил Кранц.

— Простите, господин начальник, это так, по недопониманию наболтал я.

— Другой раз думайте, что говорите. Подробное задание и описание маршрута движения с указанием ориентиров вы получите перед уходом в лес, а сейчас даю вам три часа на сборы.

На следующий день Зауер позвонил Петренко и приказал снять с виселицы на городской площади трупы повешенных.

— Будем вешать партизан, — пояснил он.

— Каких партизан?

— Разумеется, русских. Из отряда Млынского.

Петренко остолбенел. Он тут же примчался в гестапо и добился приема у Шмидта.

— Я прошу вас, господин Шмидт, освободить мою невесту.

— Она партизанка и будет повешена со всеми, кого мы захватили в лесу.

— Она моя невеста, я люблю ее! — не унимался Петренко.

— А она вас?

— Это не имеет никакого значения! Вы только передайте мне ее. Все остальное я сделаю сам. Я в долгу не останусь.

— Хорошо. В лесах, примыкающих к го» роду, вот уже несколько месяцев действует советская разведывательная группа. Она систематически передает в Москву разведывательные данные. Пусть ликвидирует ее ваша полиция, и вы получите за это свою красотку!

— Вы обещаете это?

— Слово офицера великой Германии! — отрезал Шмидт. — Имеющиеся данные на эту группу возьмите у Зауера. Пригодятся.

* * *

На рассвете в городской тюрьме загремели замки и засовы. Надзиратели открывали тяжелые двери, выгоняли на тюремный двор полусонных, измученных побоями и допросами людей.

Сюда же вытолкнули и Анну Сергеевну с Володей. Впервые они встретились после долгой разлуки.

— Мама! Мамочка! — закричал Володя и протиснулся сквозь толпу заключенных к матери. Мать прижала его к коленям.

— Не плачь, сынок, папа рассчитается с фашистами за наши муки.

Из комендатуры высыпали с автоматами наперевес эсэсовцы, окружили арестованных, стали загонять в железные кузовы автомашин.

Когда к машине подошла Анна Сергеевна с Володькой, офицер гестапо взглянул на бумагу, затем на арестантский номер Млынской и сделал знак. Их отвели в угол двора. Вскоре к ним привели еще десять человек. У некоторых были перевязаны головы, руки, сквозь повязки выступала кровь.

Кузовы автомашин заполнили до отказа, затем захлопнули железные дверцы.

— Куда их повезут? — спросила Анна Сергеевна у молодого человека с седыми волосами.

— На тот свет. Их уничтожают на наших глазах в душегубках, — тихо ответил он.

Анна Сергеевна побледнела, еще крепче прижала к себе Володьку, стала целовать в голову, в лоб, в щеки. Их окружили солдаты, у каждого на поводке рослая овчарка. По команде офицера открылись массивные железные ворота, и арестованных вывели на улицу.

— Мамочка, нас куда ведут? — робко спросил Володька.

— Не знаю, милый, — ответила Анна Сергеевна, обнимая худенькие плечики сына.

Вдоль улиц, по которым шли узники, стояли толпы людей. Поймав глазами Володьку, пожилая женщина быстро вынула из корзины кусочек хлеба, протянула арестованным, со слезами на глазах сказала:

— Передайте ребенку.

Один из конвоиров крикнул:

— Цурюк! — и с размаху ударил женщину в бок дулом автомата. Она рухнула на мостовую.

Стоявшие на тротуаре люди закричали:

— Доколе можно терпеть такое?

Неожиданно над конвоиром взметнулась дубина и с треском опустилась на его голову.

— Бей их, гадов! — закричали из толпы.

И началось.

Арестованные и многие из горожан, стоявших на тротуаре, вцепились в конвоиров. Послышались стрельба, лай собак, крик, топот.

— Тикай с пацаном, чего стоишь! — бросил Анне Сергеевне один из узников.

Млынская схватила Володьку за руку, протиснулась на тротуар и во всю мочь побежала вперед, успев заметить, что следом за ней семенит какой-то старичок. Он тяжело дышал, задыхался, но старался не отстать. Навстречу бежали полицейские. Анна Сергеевна подняла Володьку, перебросила через невысокий глухой дощатый забор, крикнув:

— Беги, сынок!

Автоматная очередь наповал сразила ее.

Она уже не слышала, как Володька кричал: «Мамочка, мамочка!», не видела, как старичок юркнул в калитку, которую она не заметила, пробежала, схватил Володьку за руку и потащил в глубь двора, оказавшегося проходным.

— Только ента молчи, внучок, а то немец услышит — и каюк нам с тобой...

С улицы доносился гул машин и треск мотоциклов. Это Отто Кранц, узнав о нападении на конвой, бросил отряд СС и полицию на поиск разбежавшихся арестованных, освобожденных, по его твердому мнению, партизанами.

Эсэсовцы и полицаи прочесывали квартал за кварталом, начались повальные обыски, аресты. Подозрительных хватали и на машинах доставляли в тюрьму.

Ночью, на тюремном дворе, всех расстреляли.

Утром в гестапо пожаловала комиссия из Берлина. Возглавлял ее обергруппенфюрер Занге...

* * *

Петренко направил во все села, прилегающие к лесу, агентов. Самого надежного, «Злого», доказавшего преданность тем, что он выдал нескольких коммунистов и комсомольцев, затем повешенных на городской площади, проинструктировал лично и послал в Зеленый Гай: по данным гестапо, там дважды появлялся русский радист.

— Не сомневайтесь, господин начальник, — сказал «Злой», пересчитывая немецкие марки. — У меня с большевиками особый счет: раскулачили, в Сибирь выслали, хозяйства крепкого лишили. Кровью они заплатят мне!

— Расписку давай, что деньги получил.

На рассвете «Злой» оделся победнее, взял моток веревки и с десятилетней дочерью Ириной пришел в лес. Просматривал участок за участком, для маскировки собирал сушняк, складывал его в кучки.

Время перевалило за полдень, а никаких следов не обнаруживалось.

— Папа, что там горит? — спросила Ирина, показав в сторону замеченного ею серо-сизого дымка, цеплявшегося за деревья.

«Злой» обрадовался, словно клад нашел.

— Цыц! Сиди тут и — ни гу-гу!

Осторожно, по-воровски, стал подбираться к тому месту, откуда поднимался дым.

Ельник расступился, и на небольшой поляне «Злой» увидел землянки, прижавшиеся к косогору, возле которых на срубленном дереве сидели несколько человек в штатской одежде.

«Злой» спрятался за елью, внимательно стал рассматривать. Он не заметил, как возле него появился молодой человек с автоматом.

— Что здесь делаешь, отец?

«Злой» вздрогнул от неожиданности, довольно спокойно ответил:

— Собираем с дочкой дрова.

— Что-то я не вижу твоей дочери?

— Как же ее можно увидеть, ежели она в ельнике поджидает меня. Доверия нет, пойдем покажу дочь мою, Иринку.

— Пойдем.

Когда увидел мелькнувшую вдали фигурку девочки, сказал:

— Забирай свои дрова и уматывай отсюда. О нашей встрече никому ни слова. Понял?

— Как не понять? Чай, не ребенок.

Растянул веревку на земле, положил на нее несколько охапок сушняка, связал крепко ношу, подбросил слегка на спине.

Выйдя из леса, «Злой» скинул на землю сушняк, вытянул из-под него веревку, скрутил.

— Папа, а зачем дрова бросил?

— Не твоего ума дело! Быстрее, быстрей!..

В деревне Зеленый Гай зашел к родственнику, попросил лошадь.

— Занедужил что-то. В больницу бы мне. А Иринка пусть подождет.

Коня не щадил, хлестал упругой хворостиной. На взмыленной лошади подкатил к городской полиции.

— За такие сведения, — восхитился Петренко, — получишь тонну пшеницы. Тридцать пудов сегодня, остальные потом, когда схватим разведчиков.

Петренко ликовал. Пусть знает гестапо, что он слов на ветер не бросает. Не пошел — побежал к Отто Кранцу.

* * *

Отто Кранц ночью поднял по тревоге батальон СС, отряд городской полиции. Операцию по ликвидации наконец-то обнаруженной разведывательной группы русских решил возглавить сам.

Под покровом ночи эсэсовцы и полицаи вошли в лес, блокировали выходы из лесного квадрата, где, по заверению «Злого», находится лагерь разведчиков. На рассвете стали подкрадываться к поляне. Отто Кранц предпочел не рисковать — держался сзади.

Расступился ельник, открылась поляна, землянки. Все так, как описал «Злой».

Но почему никого нет?..

Отто Кранц приказал залечь, выждать.

А по ту сторону небольшой поляны прижались к земле пять человек: комиссар Белецкий, разведчики Ляшкевич, Корецкий и помощники разведчиков Субач и Остапенко, комсомольцы из близлежащего села.

Разведчик не скрыл от комиссара, что вблизи лагеря был какой-то старик, собиравший, по его словам, с дочкой сушняк. Видел разведчик и дочку. А вот спросить старика, кто он такой, откуда, не догадался, и теперь ругает себя. Отругал его за беспечность и Белецкий. Всей группой искали старика и не нашли.

Почуяв беду, Белецкий приказал Прокопченко и Дьякову немедленно уходить с рацией, чтобы спасти ее во что бы то ни стало, а сам с остальными остался собрать нехитрое хозяйство разведывательной группы, заминировать лагерь.

Никто не предполагал, что беда навалится так быстро. Они успели сделать все. Вот только уйти не успели. Все понимали, что лагерь, конечно, окружен.

На поляне по-прежнему никто не появлялся. Из землянок никто не выходил.

— Огонь! — скомандовал Кранц.

Эсэсовцы и полицаи открыли стрельбу по землянкам.

Никто не отвечал.

Решив, что лагерь оставлен, Отто Кранц приказал полицаям осмотреть землянки, а эсэсовцам прочесать лес вокруг поляны. Сам же предпочел остаться на месте, подумав: «В этом русском лесу каждый куст может выстрелить!» Ему показалось, что один из кустов и впрямь живой, качнулся, и Кранц метнулся за дерево, обстрелял куст.

Ответа не последовало.

Первый наступил на мину «Злой». Его разорвало на куски. Раздались взрывы и у других землянок, и на поляне. Оставшиеся в живых побежали с поляны. Несколько полицаев ринулись в ту сторону, где залегли разведчики и куда, прочесывая лес, уже подбирались эсэсовцы.

— Приказываю отходить, я прикрою, — сказал Белецкий товарищам. Положил перед собой под правую руку три гранаты, пристроил поудобнее автомат.

Разведчики молча переглянулись. Они видели, что при малейшем движении комиссар невольно морщился — больная нога, видимо, вызывала острую боль. Сюда довели комиссара под руки. Сам идти еще не может.

— Выполняйте приказ!.. Ну что же вы? Я прошу вас! Мне ведь все равно не уйти. Умоляю вас!..

Разведчики, не отвечая, также положили перед собой гранаты.

— Вы еще можете прорваться!..

Между деревьев показались эсэсовцы и полицаи. Комиссар и разведчики дали по ним дружную очередь из автоматов. Уцелевшие, прячась за деревьями, стали окружать, беспрерывно стреляя.

Кольцо все сжималось и сжималось. Огненное кольцо. Смертельное.

Разведчики, чуть приподнявшись, бросали гранаты и тут же валились, изрешеченные автоматными очередями.

Белецкий оглянулся — в живых остался только он. Да и сам он был ранен. Взял в обе руки гранаты, рывком поднялся, успел бросить одну, выкрикнуть:

— За родину!..

Выполняя приказ комиссара, Прокопченко и Дьяков далеко отошли от лагеря. Судьба товарищей их беспокоила. Что с ними? Они слышали выстрелы, взрывы гранат, порывались вернуться, но не осмелились нарушить приказ.

И все же не выдержали. Спрятали рацию и, соблюдая осторожность, чтобы не нарваться на засаду, — к лагерю, чуть ли не бегом.

Вот и поляна и землянки. Деревья вокруг изрешечены пулями и осколками гранат. Еще пахло пороховым дымом.

Никого!

Прокопченко нашел лишь окровавленную шапку комиссара.

Постояли в скорбном молчании. Молча вернулись и к месту, где спрятали рацию. Тяжелая утрата не располагала к разговору. Невольно думалось: товарищи определенно погибли — сдаваться в плен никто не станет, а вот они — живы...

Взяв рацию, вышли из леса. Неубранной кукурузой пробрались к замеченной ими ветряной мельнице. Нашли кем-то сделанный лаз, влезли, нащупали местечко, где можно было лечь, прилегли, изредка посматривая на светящиеся стрелки часов.

В условленное с Центром время развернули рацию, передали о случившемся и — бежать подальше от опасной теперь мельницы: пеленгаторы противника уже могли засечь место передачи.

Подошли к домику, одиноко стоявшему на окраине деревушки. Несмело постучали в окошко. Загремел засов, скрипнула дверь. Худая, словно из одних костей, старушка вгляделась.

— Что вам?

— Мать, если можно, что-нибудь поесть.

— Входите, сынки.

Войдя в дом, Прокопченко и Дьяков сняли автоматы, спросили:

— Немцев в селе нет?

— Вчера было много, все парашютистов искали. Из леса привезли пятерых убитых партизан, положили возле школы и все село согнали, чтобы опознать их. А их разве опознаешь? Немцы выкололи глаза, отрезали уши.

Старушка приподняла передник, приложила к повлажневшим глазам.

— Народ говорит, — продолжала она, — партизаны успели-таки отправить на тот свет фашистов и этих, полицаев-прислужников. Кто клянется, штук тридцать, а кто заверяет, все пятьдесят, не меньше...

По улице пронеслись на огромной скорости мотоциклы.

Хозяйка будто опомнилась.

— А вы кто такие будете?

— Партизаны, — ответил Прокопченко. Старушка, не то испугавшись, не то обрадовавшись, сказала:

— Сейчас же забирайтесь на чердак. Узнают немцы, какие у меня гости, сожгут дом, сожгут вас и меня вместе с вами.

Прокопченко и Дьяков залезли на чердак. Старушка принесла им чугунок с картошкой.

— Откушайте, чтобы с голоду не померли.

Мимо дома в направлении мельницы шли и шли автоматчики.

Весь день и провели на чердаке, а когда стемнело, поблагодарили старушку, вышли осторожно из дома, взяли курс на Черный лес, куда ушел капитан Афанасьев с товарищами.

* * *

Отто Кранц за завтраком подробно, со смаком рассказывал о том, как удалось ликвидировать разведывательную группу русских.

Слушая его, обергруппенфюрер Занге щурил глаза: пробивавшиеся сквозь большое окно солнечные лучи падали прямо на него. Неожиданно спросил:

— Когда вы покончите с отрядом Млынского?

— Скоро, очень скоро, господин Занге.

Закончив завтрак, Кранц вызвал Петренко и в присутствии Занге вручил ему бронзовую медаль за верную службу фюреру.

— Премного благодарен за награду! — гаркнул Петренко. Спохватился, что, наверное, нужны какие-то другие слова, поправился: — Служу нашему великому фюреру!

Кранц, довольный, улыбался.

Петренко решил воспользоваться хорошим настроением Кранца, спросил подобострастно:

— Когда я смогу получить свою невесту, господин начальник? Вы обещали...

— Сегодня вечером. Только смотрите, чтобы не убежала. Отвечать придется вам.

— Не убежит, извольте не волноваться, господин начальник! — обрадовался Петренко. Попятился, открыл задом дверь, скрылся за нею.

* * *

Дед Матвей поспел к заутрене. Когда раздался колокольный звон, пожилой прислужник с трудом открыл настежь массивные двери. Матвей Егорович вошел в церковь первым. Следом за ним, беспрерывно крестясь, древняя старушка. Других верующих пока не было. В церкви полумрак. Освещалась она лишь немногими свечами.

«Ента хорошо, — размышлял Матвей. — Ента мне сама пресвятая богородица помогает!..»

— Шапку-то сними, — позевывая, сказал ему старичок, продававший свечи. Когда он зашел в церковь, Матвей и не заметил.

Матвей Егорович сдернул шапку, ругая себя за оплошность. С зажженной свечой уверенно прошел в ту сторону, где, как ему растолковал Афанасьев, находилась икона Божией Матери. Поставил перед иконой на подставку свечку, опустился на колени, перекрестился, склонился в поклоне и, запустив руку в отверстие подставки справа, вытащил пакет, сунул в карман полушубка. Еще земной поклон — и из-за пазухи выдернул свой пакет, вложил в тайник.

«Ента можно смываться али еще поклониться?» — раздумывал дед. Взглянул на строгий лик Божией Матери, поклонился до холодного каменного пола, не спеша вышел из церкви.

Протопал по одной улице, по другой, оглядываясь, как советовал Афанасьев. Будто никто следом не идет. Свернул в переулок, вошел во двор деревянного одноэтажного домика, трижды постучал в дверь. Она открылась. Кто-то невидимый в темноте взял Матвея за руку, провел по темному коридорчику.

— Сюда, — сказал он, открыв дверь в освещенную керосиновой лампой комнату, а сам исчез, прикрыв за собой дверь.

Матвей огляделся и невольно попятился: за столом сидели два немецких офицера. Смотрели на него. Улыбались.

Допятился до двери, но тут один из офицеров голосом мичмана Вакуленчука сказал:

— Своих не узнаешь? Загордился?

— Подходи, Матвей Егорович, — пригласил другой голосом лейтенанта Кирсанова.

Вгляделся — они: Вакуленчук и Кирсанов. Рассмеялся:

— Натуральные хрицы!

Подошел поближе, еще раз вгляделся, и только тогда достал из кармана пакет, положил на стол.

— Получайте, господа хрицы, подарочек дорогой.

— Ну и молодец вы, Матвей Егорович! — похвалил Вакуленчук, развертывая пакет. В нем — документы. Большинство на немецком языке. На обороте топографической карты, отображавшей оперативную обстановку на участке армии фон Хорна, пометка по-русски: «Особой важности, немедленно вручить по назначению». Такие же пометки имелись на многих других документах. В пакете была вчетверо сложенная записка. В ней сообщалось, что гестапо и полиции удалось уничтожить комиссара разведгруппы Белецкого и четверых разведчиков: Ляшкевича, Корецкого, Субача, Остапенко. В бою с разведчиками погибло двадцать немецких солдат и двенадцать полицейских. В знак особых заслуг перед фашистами предатель Петренко награжден медалью и ему передается под личную ответственность находящаяся в тюрьме медсестра Зина. В воскресенье вечером Зину доставят на квартиру Петренко. Возможно, на церемониале передачи будут присутствовать и чины из гестапо. В конце записки сообщался адрес и прилагался план квартиры Петренко.

Отобрав документы особой важности, Вакуленчук аккуратно свернул их, обвязал тряпочкой и передал дедушке Матвею.

— Как можно быстрее доберитесь в отряд и вручите их капитану Афанасьеву или майору Млынскому. Только им.

— Можете не сумлеваться, Матвей сделает, что нужно.

Дед натянул поглубже заячью шапку, подошел к двери, оглянулся, хитро подмигнув, спросил:

— А вас когда ожидать?

— После выполнения задания, — ответил Вакуленчук. — Да, чуть не забыл! Майору скажите, что его Володька в надежных руках.

Ему нужны отдых и лечение.

* * *

Вечером в квартиру Петренко, не торопясь, вошли два офицера. Расфранченный, слегка пьяный Петренко сидел за богато сервированным столом. Он ожидал, когда полицейские привезут Зиночку. Увидев офицеров, обрадовался, выскочил из-за стола навстречу.

— Вы на свадьбу? Благодарю за высокую честь! Очень рад! Присаживайтесь, пожалуйста! Невесту сейчас привезут!..

— Да. Мы пришель тебе на свадьбу, — подтвердил коренастый офицер, подходя к жениху. Вытащил нож и вонзил его в горло Петренко. — Сволочь! Предатель! — добавил он, оттаскивая вместе с товарищем труп в другую комнату.

Сели за стол. Стали закусывать.

Вскоре к дому подкатила грузовая машина. Два рослых полицая ввели Зиночку.

— Хайль Гитлер! Доставлена благополучно!

Вместо ответа офицеры выдернули из кобур пистолеты.

— Хенде хох!

Коренастый офицер обезоружил полицаев, связал руки и ноги, вставил в рот кляп, за ноги оттащил в соседнюю комнату, положил рядом с трупом Петренко.

Офицер с усиками, улыбаясь, показал Зиночке на дверь.

Он очень напоминал кого-то из знакомых, но кого именно Зиночка не могла вспомнить.

Офицер легонечко подтолкнул ее к двери. Перед домом стояла легковая машина. Коренастый офицер услужливо распахнул дверцу, сказал: «Битте!» — и сам сел рядом. Немец с усиками дал газ, и машина, набирая скорость, понеслась по улице. За городом свернула на проселочную дорогу, к лесу.

Немец с усиками резко затормозил.

— Выходите, Зиночка! — сказал коренастый офицер. — Неужели не узнала? Вакуленчук я.

— А я Кирсанов, — представился немец с усиками.

— Милые вы мои!..

— Кончать с эмоциями! — строго сказал Вакуленчук. — Уходить надо!

Шли всю ночь. Зиночка рассказала о своих злоключениях, расспрашивала о Мишутке, об отряде.

Пришли утром усталые, голодные.

— Тетя Зина вернулась! — закричал Мишутка и что есть сил бросился к ней.

— Сынок мой! — целовала его Зиночка. — Вот мы и опять вместе. А папа здоров?..

* * *

О дерзкой операции партизан обергруппенфюрер Занге узнал утром. Отпивая маленькими глотками черный кофе, он наблюдал за мрачным лицом Отто Кранца. Потом сказал:

— Смотрите, коллега, как бы этот Млынский вас не стащил...

25

Прокопченко и Дьяков днем укрывались в лесных зарослях или на заброшенных колхозных фермах — скот немцы вывезли в Германию. Ночью, обходя населенные пункты, до предела забитые войсками, продвигались к Черному лесу. Где-то там Афанасьев с товарищами.

Совершенно обессиленные, они подошли на рассвете к старенькой избе, стоявшей на краю села. Окоченевшие пальцы не слушались, и стук в закрытое ставнями окно получился слабый, словно мышиный шорох. В избе что-то упало. Старушечий голос тягуче спросил:

— Кто там?

— Свои, — хрипло отозвался Прокопченко.

— Чего спать не даете? — недовольно спросила старуха, но дверь открыла.

— Нам, бабушка, малость отогреться, и мы уйдем, — попытался успокоить ее Дьяков.

— Куда вы уйдете? Уже рассветает! — даже рассердилась старуха. — Или неведомо, что кругом фашист? — Подняла крышку люка подвала, сбросила туда старое одеяло, потертый полушубок, почти приказала: — Спускайтесь. В подвале сухо. Можно и поспать. Вот наварю картошки, тогда разбужу.

— Спасибо, бабушка, — поблагодарил Прокопченко, закрывая за собой крышку.

При свете карманного фонарика Прокопченко развернул рацию и обнаружил, что кончилось питание.

— Дело — табак! — сокрушенно сказал Дьяков. — Без рации мы как без рук.

— А она без питания — одна канитель.

— Твоя правда. Пользы никакой, а захватят с ней — секир башка.

Решили опасное хозяйство спрятать в подвале. Ножами вырыли в углу подвала яму, обвернули в плащ-палатку радиостанцию, шифры, коды и закопали.

Их разбудила хозяйка, накормила вареной картошкой, напоила чаем, заваренным липовым цветом, и, вытирая набежавшие слезы, рассказала о том, как утром немецкие солдаты повесили перед школой двух партизан.

— Може, вот так и мой Николка болтается где-нибудь на перекладине, — говорила старушка, а слезы струйками лились из ее выцветших глаз.

— Не плачьте, бабушка, слезами горю не поможешь, — сказал Дьяков. — Не долго терпеть осталось, скоро погоним фашистов с нашей земли.

— Скорей бы. Уже невмоготу.

Вынула из-за иконы в углу узелок, развязала его, из стопки фотографий нашла одну, передала Прокопченко.

— Может, где и встретите?

Прокопченко внимательно посмотрел на фотографию, затем передал ее Дьякову.

— Где он служил?

— По морской части, а где сейчас, не знаю. Коренастый такой, смелый.

Прощаясь, старушка сказала:

— Только не забудьте, фамилия наша Вакуленчук. Коли встретите сына, передайте, что мать его очень ждет.

— Добре, бабушка, как увидим, обязательно передадим, — пообещал Прокопченко и скрылся в темноте вслед за Дьяковым.

Порывистый ветер больно бил в лицо мокрым снегом, слепил глаза.

Во второй половине ночи резко захолодало. Легкая одежда промерзла и не грела. Снежная карусель усилилась. Идти пришлось вслепую. И тут вконец обессилевшие разведчики наткнулись на что-то обледеневшее. Скирда сена! Это было спасением.

С большим трудом выдрали верхний слой, залезли в образовавшуюся нишу, зарылись в сено и тут же уснули.

Спали долго. Разбудила немецкая речь, храп лошадей.

Поняли: из скирды, с противоположной стороны, брали сено.

Прокопченко и Дьяков опасались пошевельнуться, притаили дыхание, надеясь, что немцы наберут сена и уедут. Как вдруг в левую руку Прокопченко впились острые вилы. Разведчик удержался от вскрика, прикусив губу. Когда вилы врезались и в правую руку, он не выдержал, невольно вырвалось: «Ой!..»

— Хенде хох!

Прокопченко нащупал спусковой крючок автомата, но пальцы не слушались.

Солдаты отбросили сено, увидели ноги Прокопченко, выволокли его из скирды. Один из солдат ударил Прокопченко по голове прикладом автомата, и тут же упал: Дьяков полоснул по нему автоматной очередью. Воспользовавшись замешательством, Дьяков выбрался из скирды, метнул гранату вслед убегавшим солдатам. Упал еще один немец, будто споткнулся. Лошади, испуганные взрывом гранаты, рванулись и понеслись по полю без дороги. Солдаты залегли в снег, беспорядочно стреляя. Дьяков бросил в их сторону вторую гранату, склонился над товарищем, поволок его за скирду.

— Потерпи, дружок. Еще несколько шагов и мы...

Не договорил, упал на Прокопченко...

* * *

Капитан Афанасьев, несколько раз пытался связаться по рации с комиссаром Белецким, но безрезультатно. Значит, беда. Только бедой можно объяснить молчание.

Через несколько дней Наташа передала ему полученную из Центра радиограмму. Центр сообщал о гибели комиссара Белецкого и оставшихся с ним разведчиков, предлагал принять меры к розыску Прокопченко и Дьякова, создать новую базу, сразу же сообщить ее координаты. В конце радиограммы подчеркивалась важность заданий, порученных разведывательной группе «Пламя», необходимость ускорить выполнение наиболее срочных.

Прочитав радиограмму вдруг затуманившимися глазами, капитан встал — он сидел за столом с Млынским, снял шапку.

— Что случилось? — встревожился майор.

Афанасьев молча протянул ему радиограмму, вышел, забыв надеть шапку.

Сидевший неподалеку на пеньке Бондаренко подскочил к капитану — уж больно неуверенно он передвигался. Помог сесть на пенек. Отошел в сторонку. Уйти не решился: а вдруг понадобится?..

Капитан, опустив голову, раздумывал, пытаясь ответить на мучивший его вопрос: что же могло случиться?.. Как немцы обнаружили лагерь, находившийся далеко от дорог, в чащобе?..

Так и не найдя ответа, Афанасьев вернулся к Млынскому, сказал, что он должен с товарищами покинуть отряд.

До выхода из Черного леса разведчиков, по указанию Млынского, сопровождали сержант Бондаренко с группой бойцов и, конечно же, дедушка Матвей. Он гордился, что Млынский именно его попросил быть проводником. Вел уверенно, обходя топкие места, густые заросли.

Ночью дед Матвей первый заметил впереди огонек. Сказал Афанасьеву. Осторожно подошли. На поляне, у костра сидел пожилой человек в бедной и рваной крестьянской одежде, грел руки. Когда Афанасьев его окликнул, испуганно вскочил, пояснил:

— От немцев бежал. Хочу примкнуть к партизанам.

Дед Матвей взял из костра горящую хворостину, поднес к его лицу.

— Постой, постой, — сказал он, пристально вглядываясь. — Так ента же Раздоркин! Самый главный начальник городских полицаев! В прошлом кулак, а теперь душегуб хрицевский!..

— Обыскать! — распорядился капитан Афанасьев.

Дед Матвей обыскивал придирчиво. В кармане рваного полушубка нашел пистолет «Вальтер», за поясом финский нож. Передал пистолет и нож Афанасьеву, сплюнул на руки, вытер их о штанину, сказал:

— Дерьмо — ента и есть дерьмо!

— Как поступить с ним? — спросил Афанасьев.

— Судить всенародно. В отряде, — дал совет Матвей.

— Правильно, — согласился Афанасьев. — Далеко, дедушка, отсюда до озера?

— Версты три с гаком. Ежели напрямик, на север.

— А сколько в «гаке»?

— Ента еще версты две будет, — ответил под общий хохот дед Матвей. И, направив на Раздоркина автомат, скомандовал: — Пшел, господин предатель!

Сержант Бондаренко, отойдя несколько шагов, спохватился:

— Счастливого пути, товарищ капитан. Держите теперь все время на север, как советует Матвей Егорович.

— Спасибо, — отозвался Афанасьев. Взглянул на компас, сказал разведчикам: — До рассвета нам нужно выйти к Гнилому озеру. Там отсидимся в камышах до сумерек, а ночью с помощью нашего «Рыбака» переправимся.

— К утру выйдем, — ответил за всех Дьяур.

Дальше
Место для рекламы