Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

11

Фон Хорну позвонил начальник канцелярии гаулейтера Украины Эриха Коха и сообщил, что к нему направлен новый начальник гестапо оберштурмбанфюрер Отто Кранц. Он сообщил также, что Кранц — родственник их шефа, и просил оказывать ему всяческое содействие, а главное — оберегать от партизан.

Когда разговор, происходивший в присутствии только что вернувшегося Крюге, был закончен, он не положил — швырнул трубку на рычаг.

— Что делается! — разводя руками, говорил генерал. — Я, военный человек, командующий армией, должен воевать, а мне вменяют в обязанность охранять различных там гестаповцев. И только потому, что они... Нет, вы только подумайте!

В отекших глазах генерала Крюге видел и обиду, и возмущение, и растерянность. Он хорошо понимал, что генерала заставляют делать то, что он не должен делать, но мнение свое фон Хорн почему-то высказал не начальнику канцелярии гаулейтера Украины, а лишь ему, своему адъютанту.

Как бы перехватив мысли Крюге, фон Хорн подумал: к кому он апеллирует? Только сейчас до сознания дошла мысль: он, генерал армии фюрера, где дисциплина — закон, жалуется адъютанту. Разве допустимо такое? Сколько раз он ловил себя на том, что не всегда сдерживает свои чувства в присутствии адъютанта. Понимая, что опять допущен промах, что Крюге может по-своему истолковать его слова, во вред ему, генерал тоном обиженного произнес:

— А кто меня охраняет, кто?

Крюге щелкнул каблуками, вытянулся в струнку и чеканным голосом произнес:

— Я, господин генерал!

На лице генерала появилась улыбка, на душе отлегло. В лице Крюге он по-прежнему видел человека, который беспредельно верен ему и никогда не подведет.

Фон Хорн подошел к адъютанту, похлопал его по руке, ласково сказал:

— Спасибо, майор, ваших услуг я не забуду.

Крюге хотел ответить, но не успел.

Зазвонил телефон. Фон Хорн приложил к уху трубку. Лицо его изменялось. Оно уже отражало ужас. Трубка легла на рычаг, а генерал все молчал.

— Партизаны напали на поезд, в котором следовал новый начальник гестапо, — наконец заговорил он. — У станции Попелиха произошло несчастье. Наша обязанность — спасти Кранца. Если это еще возможно. Если нет — неприятностей не избежать. Берите танковую роту и скорее туда, к Попелихе. Сегодня вам, майор, представляется возможность доказать свою храбрость. Не мне. В ваших достоинствах я, разумеется, не сомневаюсь. Другим.

Крюге сразу ощутил опасность, на встречу с которой так неожиданно бросила его судьба. Но сказанное генералом все-таки и льстило.

Не успел Крюге закрыть за собой дверь, как оклик генерала приковал его к месту. Он обернулся.

— Мой мальчик, — отеческим тоном говорил генерал, — не вздумай, ради бога, излишне болтать с этим, как его...

— Кранцем, — подсказал Крюге.

— Вот, вот. Забудь сегодняшний разговор. Да и вообще все, что когда-либо ты слышал от меня. Я очень прошу об этом. — И полуофициально: — Если тебе дорого мое покровительство, мое хорошее отношение...

На лице Крюге выступил густой румянец.

— Мой генерал, верой и правдой я служу вам и вашей семье... фатерлянду. Что бы ни случилось, моя преданность вам и нашему фюреру не поколеблется. Прошу верить в это.

Крюге показалось мало сказанного, он добавил:

— Таким я всегда был по отношению к вам. Таким и останусь, мой генерал.

— С богом, мой мальчик.

Генерал присел на диван, закурил. По привычке выпустил стайку колец. Подумал: моя жизнь мало чем отличается от этих пока еще плывущих колечек. Кругом шатко, неустойчиво, а внутри — пустота. Раньше не приходило такое в голову.

Беспокойные думы шли и шли. Зачем только черт несет этого чужого родственника! Помощи от него — ни на грош, а голову сломать можно. В моем возрасте надо прежде всего думать о себе.

Фон Хорн запер дверь на ключ, достал из сейфа заветную шкатулку с драгоценностями, перебрал их задрожавшей рукой, пересчитал, хотя командующий армией фюрера точно знал, что в шкатулке находятся следующие удачные приобретения: бриллиантовое ожерелье, два тяжелых золотых наперсных креста с украшениями, семнадцать дамских и тридцать мужских золотых часов, тридцать три золотых кольца...

Спрятал шкатулку в сейф, радостно подумал: «О! Восточная кампания только началась!..»

Выпил стопку коньяка. Позвонил начальнику штаба армии:

— Зайдите. Обсудим план дальнейших боевых операций.

* * *

На станцию Попелиха Крюге прибыл в бронетранспортере под охраной танковой роты. То, что предстало перед глазами, испугало. При въезде на станцию лежали опрокинутые паровоз и товарные вагоны. Вагоны уже не горели, только дымились. Вдоль пути — убитые и раненые. Их много. Очень много. Офицеры и солдаты. Здесь же медленно и, как показалось Крюге, качаясь, передвигались те, кому посчастливилось остаться на этом свете. Одни вытаскивали из вагонов обгоревшие трупы и складывали рядами, другие втаскивали в грузовые машины раненых. Крюге насчитал семнадцать машин, и сбился со счета.

И до этого Крюге видел убитых и раненых. Но, как правило, те были русские, белорусы, украинцы, грузины и еще каких-то национальностей. Тут же — немцы, свои. И сколько их! Спешили на помощь фон Хорну, ему и... березовый крест. До чего же страшно! Убитые русские не вызывали гнетущего настроения: их надо убивать, эти же сами должны убивать. Ведь они — немцы!..

По команде Крюге танки заняли позицию вокруг станции. Одиноко бродивший офицер сказал, что воинский эшелон подорвали, а затем обстреляли партизаны какого-то Млынского. Какого-то! Майор Крюге отлично знал, кто такой этот Млынский. Это против его отряда Красной Армии проводилась операция «Стальное кольцо». Проводилась, но...

Офицер ничего не знал об Отто Кранце, и майор подошел к ближайшей группе солдат.

— Кто может сказать, где господин Отто Кранц? — И пояснил: — Он следовал в этом эшелоне.

Раненный в голову солдат, не спросив даже, кто такой Кранц, ответил:

— Если ему повезло, ищите в здании вокзала, а если нет... — Солдат развел руками.

Фасад вокзала был изрешечен пулями, перрон был засыпан гильзами, какими-то документами, под ногами визжало битое стекло. Стекла было так много, что Крюге никак не мог сообразить, откуда столько могло взяться.

При входе в вокзал Крюге столкнулся с рыжим обер-лейтенантом.

— Нет ли здесь Отто Кранца, офицера гестапо? — спросил майор.

Обер-лейтенант совсем не любезно взглянул на Крюге, кивнул в сторону раненных армейских офицеров, сидевших на лавках.

— Эти вас не интересуют, господин майор?

— Ими займутся другие, — смутился Крюге. — Мне приказано найти и доставить к месту назначения господина Кранца.

— В таком случае поднимитесь на второй этаж. Там старшие офицеры. Такого, как ваш Кранц, только и искать среди них.

Крюге поднялся на второй этаж, пытаясь осмыслить слова рыжего обер-лейтенанта. Ох, уж эти армейские офицеры! Почему они не любят гестаповцев? Фон Хорн их тоже недолюбливает, если мягко выражаться, но в то же время опасается, терпит.

В зале второго этажа Крюге увидел за столом офицера в гестаповской форме. Решив, что это и есть тот, кого он ищет, подошел, улыбнулся.

— Наконец-то я нашел вас, господин Отто Кранц!

Гестаповец прищурил глаза, ответил не так приветливо, как хотелось бы майору:

— Ошибаетесь. Как видите, я цел, а господину Кранцу партизаны сумели поставить свою метку. — И ехидно добавил: — Не из-за вашей ли бездеятельности?

Крюге передернуло. Сейчас и он почувствовал, что гестаповцы всегда на особом положении: им и говорить все можно, и подозревать всех во всем дозволено. Словно они и существуют для того, чтобы подозревать всех и вся! Мало приятного встречаться с ними!..

— Отто Кранц собственной персоной, — кивнул гестаповец на располневшего, холеного оберштурмбанфюрера, подходившего к ним. С толстой красной шеи свисала шелковая повязка, на которой покоилась правая рука. На плотно пригнанном новом мундире виднелись следы свежей крови. Здоровой рукой он держал желтый внушительных размеров портфель. Черные колючие глаза, помимо воли, вызвали у майора Крюге страх.

Так же непроизвольно, как появилось это чувство, Крюге шагнул в сторону Кранца, щелкнул каблуками, вытянулся в струнку и автоматически выбросил руку в приветствии:

— Хайль Гитлер!

Кранц вяло приподнял руку.

— Господин оберштурмбанфюрер! Мне приказано вас встретить! Генерал фон Хорн ожидает вас! — заискивающе доложил Крюге.

— Разве так встречают? — сердито спросил Кранц, глядя куда-то в сторону. — Вы со своим генералом занимаетесь всем, только не тем, чем обязаны заниматься. — И прямо в лицо майору: — Бандиты под вашим носом уничтожают воинские эшелоны. Как прикажете понимать это?

— Против них брошены войска под командованием генерала Оберлендера, — скорее оправдывался, чем докладывал, вытянувшись, Крюге. — Они наведут порядок, господин оберштурмбанфюрер!

— Брошены войска, наведут порядок... — передразнил другой гестаповец. — А толк какой? Мы перестаем быть хозяевами даже на крупных станциях! Мы позволяем партизанам уничтожать наших доблестных офицеров и солдат! Кто отвечать будет за это?

— Господа! Мне не положено обсуждать действия моего командования. Прошу не требовать от меня невозможного.

Наступила пауза. Уже спокойно Отто Кранц спросил:

— На чем вы думаете нас отправлять?

— К вашим услугам бронетранспортер, господин оберштурмбанфюрер.

— Тогда, майор, не будем терять время.

Прежде чем занять места в бронетранспортере, гестаповцы придирчиво осмотрели бронемашину. А когда уселись, забросали вопросами водителя: хорошо ли знает дорогу? Не напорется ли на засаду? Может ли ручаться за безопасность?..

Водитель пожимал плечами, а потом сказал, что если ничего не случится, то все будет хорошо.

Крюге успокоил:

— Нас будут сопровождать танки.

Через несколько минут бронетранспортер, эскортируемый тремя танками, отправился в обратный путь. Могучий лязг гусениц действовал на барабанные перепонки, но успокаивал нервы. Чувствуя себя в безопасности, гестаповцы улыбались.

Солнце опустилось за горизонт, когда бронированная кавалькада остановилась у штаба армии фон Хорна. Гестаповцы, сопровождаемые Крюге, быстро поднялись на второй этаж. Не ожидая приглашения, вошли в кабинет фон Хорна. Старательно рявкнули: «Зиг хайль!», «Хайль Гитлер!».

Крюге показалось, что фон Хорн слегка вздрогнул. Не встал, подскочил: «Хайль!»

Отто Кранц протянул левую руку, сказал:

— Спешу передать вам привет от самого Эриха Коха.

— Очень рад, очень рад.

— Инспектор по особым поручениям Ганс Грумман.

— Очень приятно. Да, что это у вас с рукой? — спросил он у Кранца, словно ничего не знал.

— Я ранен, генерал, — ответил Кранц и после паузы добавил: — Главное не в этом — на войне всякое бывает, а в том, что партизаны организовали крушение воинского эшелона неподалеку от вашего штаба.

— Что поделаешь, господа. В этой дикой стране фронт повсюду. Но мы еще успеем поговорить о служебных делах, а сейчас я приглашаю вас поужинать по-походному. — И фон Хорн распахнул дверь в комнату отдыха, где гостей поджидал богато сервированный стол.

Довольно большая доза отличного французского коньяка Камю сняла спесь с гестаповцев. Они расстегнули мундиры, стали доверительно рассказывать о положении в странах-союзниках Германии, о курсе акций на берлинской и лондонской биржах, о том, что в фатерлянде плохо с питанием, на продукты, даже на пиво, введены карточки. Немало было сказано такого, что фон Хорн мог использовать в своих интересах, вздумай гестаповцы строить против него какие-либо козни, и генерал хвалил себя за мудрую предусмотрительность: перед приездом гостей он под верхней крышкой стола установил магнитофон, и кое-что из болтовни гестаповцев сумел записать на пленку.

Как только опорожнялась очередная бутылка, фон Хорн незаметно для гостей нажимал на кнопку — она была скрыта под столом, и в комнату, улыбаясь, тотчас же входила пышная белокурая девица. Она заменяла пустую бутылку коньяка на полную, наводила на столе порядок. Делала все непринужденно, и всякий раз находила возможность прикоснуться к плечу Отто Кранца упругой грудью. Кранц не остался равнодушным к этим приятным случайностям.

— Как попала в штаб эта миловидная девица? — спросил он фон Хорна, когда та скрылась за дверью.

— Марта из Германии, — ответил генерал, довольный, что его горничная приглянулась Кранцу. «Это недурно, — думал генерал. — Марта мне предана...»

Фон Хорн старался лишь делать вид, что пьет. Наблюдал. Присматривался. Произносил много тостов: за великого фюрера, фатерлянд, гостей. Они становились откровеннее. Верхом откровения были слова Груммана. Раскрасневшийся Ганс встал и, обращаясь к генералу, сказал:

— О вас, господин генерал, в ставке ходит много разных слухов. Их породили ваши последние неудачи. Наряду с другими делами нам поручено разобраться и с этим. Найти причины, так сказать...

Фон Хорн, поймавший себя на мысли, что предчувствия не обманули его, попытался сказать что-то, но Ганс замахал руками, потребовав внимания к себе.

— Сегодня я и Кранц видим, что вы, генерал, настоящий немец.

— А-ариец, — не сразу выговорил Кранц.

— Да, да, настоящий ариец, — громче прежнего продолжал Ганс. — За вас, генерал, за прекрасную Эльзу фон Хорн, вашу супругу, я предлагаю тост.

Все встали.

Взрыв огромной силы потряс комнату.

— В убежище! — закричал командующий и первый бросился к выходу.

12

Принимая решение разместить отряд на северных высотках, Млынский надеялся дать отдых бойцам. Все шло так, как было задумано, и все же операция «Стальное кольцо» стоила отряду потерь.

Попав в ловушку, каратели отступили. Надолго ли? Не начнут ли они немедленно новую атаку? Млынский не мог ответить на это, и пришел к выводу — сделать все возможное, чтобы обезопасить отряд. До наступления темноты нужно было надежно укрыть людей от авиации, изучить все подходы к высоткам, организовать на подступах скрытые посты, по возможности разведать, какими силами противник прикрывает дороги, ведущие в Черный лес. Млынский считал, что надо уходить в Черный лес немедля, этой ночью, а затем несколькими многокилометровыми бросками подтянуться к линии фронта.

Серегин и Вакуленчук проинструктировали разведчиков, условились о сроках выполнения задания. Вместе с другими в разведку ушли матрос Потешин и боец Петров, хорошо знавшие эти места.

Стоял на редкость погожий день. Немцы ничем не дали о себе знать. Что они скажут завтра?

Едва занялась зорька, появилась авиация противника. В разных направлениях над лесом проносились самолеты-разведчики. Они опускались так низко, что порою казалось — вот-вот заденут за верхушки деревьев.

Опасаясь, как бы самолеты-разведчики, «рамы», не обнаружили отряд, Млынский поручил мичману Вакуленчуку отвлечь их внимание с помощью ложных огневых точек. Мичман был большим мастером по таким операциям. Он быстро отобрал матросов и красноармейцев, захватил два зенитных пулемета, ленты с трассирующими пулями, ящик ракет, ручные гранаты, и его группа пошла на задание.

Густыми зарослями орешника бойцы пробрались к южной высотке, что километров в двенадцати от отряда, и принялись за работу. Выбрали удобную позицию для пулеметов. Один установили на северном склоне, другой — на южном. Подготовили в разных местах надежные укрытия для себя. Только мичман объявил перекур, над ними повисли две «рамы».

— По самолетам противника — огонь! — скомандовал Вакуленчук.

«Рама» припала на правое крыло и, оставляя черный шлейф дыма, спланировала к подножью высотки. Второй самолет отвалил в сторону. Вскоре на южную высотку гитлеровские летчики сбросили тонны бомб, но группа Вакуленчука уже успела уйти, захватив летчика.

Пленный летчик показал Млынскому, что в верхних кругах операцию «Стальное кольцо» считают проваленной, что генерал Оберлендер намерен бросить на борьбу с партизанами все свои резервы; среди летчиков его части ходит упорный слух, что, если с отрядом Млынского в ближайшие дни не будет покончено, на карьере Оберлендера надо ставить жирный крест.

На вопрос, чем объяснить активные действия самолетов-разведчиков, пленный показал, что командованию стало доподлинно известно, что отряду Млынского удалось своевременно уйти из района топей Черного леса, не попасть под необыкновенно меткую обработку авиацией и артиллерией этого района. Вот почему воздушная разведка, служба абвера, СД и гестапо сейчас заняты одним: выявить местонахождение отряда во что бы то ни стало.

Было ясно, что боя не избежать.

Млынский созвал командиров. Порешили, что уходить некуда, надо еще глубже зарыться в землю.

Млынский и Алиев обошли позиции артиллеристов, предупредили, чтобы они вели только прицельный огонь, экономно расходовали снаряды. Затем спустились с высотки и проверили, как идет минирование подходов. Прошли по окопам, поговорили с бойцами. Красноармейцы, видя их вопросительные взгляды, говорили: «Не впервой!..», «Выстоим!..», «Отступать-то все равно некуда!..»

Один за другим возвращались разведчики. Они докладывали, что немцы подтягивают солдат и танки к дорогам, ведущим к северным высоткам. По общему мнению разведчиков силы противника не так уж велики. Правда, точными данными никто из них не располагал.

Последним возвратился Петров. Он шел напрямик только ему ведомыми тропками. Торопился, потому что по его наблюдениям выходило, что немцы должны начать наступление вот-вот.

Млынский отдал команду — всем занять свои места, приготовиться к бою. Оставшись один, достал из планшета блокнот и размашистым почерком стал писать:

«Любимая Аннушка! Я нахожусь неподалеку от нашего города. Это очень близко и очень далеко — война есть война. Успокаиваю себя, что ты успела эвакуироваться с Володькой и бабушкой. Проверить пока нет никакой возможности — я не один, с товарищами, мы по-прежнему воюем.

Если я погибну, не отчаивайся, не терзай себя переживаниями. Ты должна сохранить себя для Володьки. Жизнь оценивается не количеством прожитых лет, а тем, как они прожиты. Цель своей жизни я видел в служении родине, народу. Скажи это Володьке. Воспитай его настоящим человеком — коммунистом. Передай ему, что пуще себя я любил тебя и его, своего сына, нашего Володьку.

Крепко обнимаю вас и целую. Иван Млынский».

Указав адрес жены и поставив дату, майор вырвал из блокнота исписанный листок, достал из кармана гимнастерки партийный билет. В нем лежала фотография жены с сыном на руках. Туда же вложил вчетверо сложенное письмо, затем водворил партбилет на прежнее место.

Только поднялся, уловил лязг железа, надрывный гул моторов. Сомнений не оставалось: немцы начали штурм северных высоток.

Млынский отдал по цепочке команду приготовиться и поспешно направился в свой окоп, подготовленный для него на самом гребне высотки. Он был связан с другими окопами, хорошо замаскирован. Добравшись, майор припал к биноклю. Он зная, что ночью бойцы сделали завалы там, где могли появиться и пройти танки, и, насколько правильно он определил, как раз в местах завалов надрывно ревели моторы, а над лесом появилась синяя дымка, характерная для перенасыщенной горючей смесью. Похоже было на то, что танки встретили серьезное препятствие и не могли преодолеть его с ходу.

Донеслись оглушительные взрывы. Это вступили в поединок с танками подрывники.

Вот появился сначала один, затем второй и третий танк у ближайшего к Млынскому завалу. Встретив на пути завал, они откатились назад, а потом, взревев, опять ринулись на штурм. Майор отчетливо видел, как задымился один и другой танк. Он не слышал, как разрывались на танках бутылки с горючей жидкостью, но отчетливо представлял, как решительно действовали бойцы.

Потеряв надежду преодолеть завалы, танки отошли и открыли огонь по высоткам. Под прикрытием огня к высоткам побежали эсэсовцы. Упирая в животы автоматы, они беспорядочно стреляли. Высотки не отвечали. Только у самого подножья эсэсовцев встретил дружный пулеметный огонь. Сигналом была зеленая ракета, выпущенная Млынским. За пулеметами ударили пушки. Немцы несли большие потери, но одна волна эсэсовцев сменялась другой, другая волна — третьей. Это была одна из тех атак, которые называются психическими.

Немцам удалось засечь огневые точки отряда, и они перешли к прицельному огню. Появились убитые и раненые. Особенно опасным стал огонь танков, бивших с места. Подрывники до них уже не могли добраться. Нужно было принимать какие-то срочные меры. Млынский подозвал связного, приказал пробраться к политруку Алиеву, действовавшему на правом фланге, и передать ему приказ: выкатить две пушки и прямой наводкой ударить по танкам.

Мучительно шло время. Минута казалась часом. Немецкие танки бьют по позициям отряда, а он пока ничего не может сделать.

Млынский увидел, как бойцы выкатили орудие, расчет уже занял свои места, но тут один из танков резко рванул вперед и всей многотонной громадой навалился на орудие. Весь расчет погиб. И все-таки танк загорелся. Это второе орудие ударило по танку прямой наводкой и подожгло его. Стальная громада завертелась на месте, вспыхнула факелом, затруднив действия остальным танкам.

Оценив обстановку, артиллеристы, которыми командовал политрук Алиев, сменили позиции и с нового удобного места прямой наводкой продолжали бой с танками. Запылало еще два танка. Тогда вновь во весь рост поднялись эсэсовцы и пошли в очередную психическую атаку. На этот раз, несмотря на большие потери, гитлеровцам удалось приблизиться к окопам. В ход пошли гранаты. Но их было очень мало — Млынский хорошо знал это, и по цепочке отдал команду быть готовым к рукопашной схватке. Но гитлеровцы уже дрогнули и начали беспорядочно отходить.

Млынский выскочил из окопа.

— За советскую родину!.. Бей фашистов!..

Командиры и бойцы перекинулись через бруствер и устремились за убегавшими гитлеровцами, расстреливая их в спину.

Пытаясь спасти свои части от полного разгрома, немецкое командование повернуло танки в обход высоткам, но с противоположной стороны они были защищены болотами. Головной танк с ходу угодил в болото. Ему на помощь пришел экипаж следовавшего за ним танка. Уже зацепили тонущий танк тросом, но тут подоспели моряки. Никто из танкистов не ушел.

Остальные танки попятились подальше от опасного места. Штурмовать высотки со стороны болот уже не решились. Прекратились атаки на высотки и с той стороны, где были главные силы отряда.

Победа не давала права на отдых. Нужно было подобрать раненых, оказать им помощь. Нужно было подобрать погибших, а в этом бою красноармейцев погибло не мало...

На рассвете фашистские бомбардировщики отчаянно бомбили северные высотки, но отряда Млынского там уже не было: он ушел в район топей Черного леса, захватив богатые трофеи — пулеметы, минометы, автоматы, боеприпасы.

— Гитлеровцы учат нас воевать, — шутил Серегин, вооружившись немецким автоматом.

— А мы должны отучить их воевать, — заметил майор. — Раз и навсегда!..

13

Полковник Куликов возвратился из штаба армии в Особый отдел, тут же собрал старших командиров и сообщил о поручении командарма.

— Я думаю, — сказал он, — задание по плечу только оперативной разведывательной группе. Опыт заброски за линию фронта таких чекистских групп у нас уже есть. В группе должен быть радист, разумеется, опытный, способный самостоятельно установить и устранить возможные неполадки рации, подрывник, конечно, бывалый и несколько разведчиков, также толковых и смелых. Такие товарищи у нас найдутся. Группу надо сформировать в крайне сжатый срок. Хотелось бы услышать ваше мнение, кому мы поручим формирование опергруппы?

— Капитану Афанасьеву, — не задумываясь, предложил Лобанов, заместитель Куликова.

— Почему именно ему?

— Афанасьев уже несколько раз забрасывался за линию фронта, задания выполнял безупречно, — пояснил Лобанов. — Наш лучший разведчик.

Его дополнили:

— Отлично знает немецкий язык, — читает, пишет, а говорит как истый берлинец.

— Быстро ориентируется в обстановке.

— Умеет владеть своими чувствами.

— Холост...

Куликов внимательно слушал. Знать и учитывать мнение ближайших помощников уже давно стало для него необходимостью, подтвержденной жизненным опытом. Когда-то он работал секретарем райкома партии в районе, который долгое время был отстающим. Многие секретари свернули там себе шею. Ему тоже прочили незавидную участь, но район, правда, не сразу, стал в числе передовых. И до сих пор он уверен, что секрет очень простой: его предшественники лишь командовали, он же по важнейшим вопросам всегда советовался с активом. Коллективная мудрость — вот что обеспечивает успех! Как помогает она ему и сейчас в его сложной работе военного контрразведчика, руководителя Особого отдела армии. Афанасьева он знал хорошо. Был убежден, что он справится с тяжелым заданием. Был уверен, что товарищи назовут именно этого человека. Его и назвали. Все. Единодушно. Значит, не ошибся в выборе.

Куликов погасил окурок в пепельнице — гильзе от сорокапятимиллиметрового снаряда, одобряюще сказал:

— Согласен с вами. Во главе группы поставим Афанасьева. Только ему надо помочь в подборе людей.

— Это конечно!..

Нарастающий гул вражеских самолетов, последовавшие вскоре взрывы сброшенных бомб — одна из них разорвалась, видимо, где-то совсем недалеко от блиндажа — заставили насторожиться. Куликов отпустил сотрудников, отдал распоряжение по полевому телефону срочно найти старшего оперативного уполномоченного капитана Афанасьева и передать, чтобы он немедленно явился в Особый отдел.

В условиях непрерывных боев выполнить распоряжение оказалось далеко не просто. Афанасьев предстал перед Куликовым лишь спустя несколько часов.

Полковник выслушал доклад. Внешний облик капитана располагал к себе. Высокий, подтянутый. Густые черные волосы зачесаны назад. Большой лоб, серые с грустинкой глаза и широкие вразлет брови придавали ему, скорее, вид ученого, нежели военного. «Ну, что же, — рассуждал Куликов, — разведчику это кстати. Он даже докладывает, как штатский. И это хорошо».

Куликову нравился Афанасьев. Даже в суровой, боевой обстановке человек не теряет своего обаяния. Такое не приобретешь, оно врожденное...

— Садитесь, товарищ Афанасьев, — предложил Куликов. — Командарм дал нам очень ответственное задание. Выполнять его будем хотя и на нашей территории, но теперь уже в тылу противника. Не в одиночку. Нужно создать боевую разведывательную группу. А во главе ее поставить опытного, смелого разведчика.

Полковник Куликов, как всегда, смотрел прямо в глаза собеседника. Глаза не обманут. Научно или ненаучно это, Куликов не знает, да и не в этом дело. Только по опыту работы с людьми уверен, что глаза многое могут подсказать. Опыт многолетний, с ним нельзя не считаться. Все это думал про себя Куликов, стараясь отмести всякую мистику из своего умения распознавать душу человека по глазам. Может, «душу» громко сказано, лучше — чувства, настроение?

Вот и сейчас он прочитал в глазах Афанасьева готовность пойти на любое задание, самое сложное, самое опасное. И тем не менее, помолчав, спросил:

— Мы намерены поручить это дело вам. Что скажете?

— Скажу — благодарю за доверие, товарищ полковник, — оживился Афанасьев.

— Благодарите не меня одного: вашу кандидатуру поддержали в Особом отделе все, с кем я советовался, — уточнил Куликов. И опять, помолчав, — это стало у него привычкой, продолжал: — Сейчас же возвращайтесь в часть, передайте дела майору Петрову и — к нам. Обстоятельства торопят.

* * *

На другой день капитан Афанасьев возвращался в Особый отдел армии в открытом газике. С ним был работник Особого отдела подполковник Лобанов, выезжавший на передовую. В пилотках и шинелях без теплой подкладки было холодно, и они прижались друг к другу.

Ехали медленно — дороги были забиты до предела. В сторону фронта почти беспрерывно шли автомашины с войсками, боеприпасами, продовольствием. Их норовили обогнать легковые машины, в основном газики, но не всегда это удавалось. В обратную сторону, на восток, тянулись грузовые машины с ранеными. Лязгали гусеницами вереницы тракторов, таща за собой комбайны, сеялки, телеги с плугами, боронами, а на самодельных санях из обтесанных бревен с настилом — станки. Между ними тянулись десятки подвод, заполненных детьми, домашним скарбом. Уцепившись за подводы, понуря головы, устало плелись пожилые люди с котомками за плечами. Справа и слева от дороги девушки, подростки, старики гнали коров, овец.

Молчание нарушил Лобанов.

— А где проживают ваши близкие, капитан?

— Могу только сказать — где проживали; а где они сейчас, и живы ли — не знаю. Мать и отца я оставил в Киеве. Если живы, то, в лучшем случае, теперь, возможно, вот так, как они. — Капитан кивнул в сторону уходивших от гитлеровцев. — Хочу надеяться...

Не договорил. Послышался прерывистый, визгливый звук немецких самолетов. Машины и повозки остановились. Люди стремглав кинулись с дороги. Афанасьев и Лобанов тоже бросились в кустарник, залегли, посматривая на звено приблизившихся бомбардировщиков.

Взрывы бомб, пулеметные очереди, крик детей и женщин, стоны, проклятия, рев обезумевших коров — все смешалось.

Дорога усеяна трупами. Между ними, разыскивая матерей, отцов, детей, метались, плача, женщины, дети.

Сколько же несчастья, горя обрушила и еще обрушит немецко-фашистская армия, думал Афанасьев, на родину, если они, солдаты, извечно славившиеся воинской доблестью, мужеством, не преградят путь варварам?.. Но где же Лобанов?..

Подполковник лежал за кустом, запрокинув окровавленную голову. Афанасьеву стало не по себе. Вместе были на передовой, вместе возвращались в Особый отдел. Лобанов проявил чуткость — поинтересовался судьбой его близких, а он даже не успел спросить, где жена, дети Лобанова...

Вместе с водителем Афанасьев отнес тело подполковника в машину, посадил на заднее сиденье, а сам сел рядом, всю тряскую дорогу бережно поддерживал.

Рано утром уже был у полковника Куликова.

К его приезду Куликов подробно и обстоятельно продумал задание, которое предстояло выполнить в тылу врага разведывательной группе. Свои соображения, оговорившись, что они еще не окончательные, высказал капитану. При разговоре присутствовал старший лейтенант государственной безопасности Максимов из Особого отдела фронта. Он специально приехал, чтобы помочь в формировании группы, так как уже не раз участвовал в формировании и заброске за линию фронта разведывательных, диверсионных и разведывательно-диверсионных групп (РГ, ДГ, РДГ, как сокращенно называли их чекисты).

Коренастый брюнет с большими черными глазами и красивым восточного склада лицом, Максимов сразу понравился Афанасьеву. Они вместе стали подбирать группу. Беседовали с командирами, с бойцами. Нужно было отобрать всего, несколько человек, а как это оказалось трудно. Кому отдать предпочтение, если все высказывали желание выполнить любое задание? Остановились на тех, кто при всех других положительных качествах хорошо владел немецким языком.

В группу вошли: подрывник-минер Анатолий Дмитриевич Дьяков, уже немолодой, степенный человек, родом из Молдавии. В родном селе о нем уважительно говорили: «Скуп на слова, щедр на дела». Эта характеристика прочно утвердилась и в воинской части, в которой Дьяков начал войну. Несколько раз его уже считали погибшим, но наперекор всем смертям он объявлялся живым, спокойно докладывал: «Задание выполнил».

Радист Николай Григорьевич Прокопченко, или просто Николай, как его все называли. Комсомольский вожак, лучший в части снайпер, доброволец Красной Армии. Сообразительностью Николай удивлял бывалых полковых разведчиков.

Разведчик Григорий Илларионович Корецкий, директор средней школы. От любимого дела учителя его оторвала война. Высокий, широкоплечий, с добродушными и чистыми голубыми глазами. В них отражался кроткий нрав этого располагающего к себе человека.

Разведчики Миша Курбанов из Таджикистана и Гриша Ляшкевич из Белоруссии. Курбанов — смуглый, с черными, как смоль, волосами. Ляшкевич, напротив, светлый, с копной льняных волос и длинными, словно белые бабочки, ресницами. На счету каждого уже значилось по три добытых «языка». Лучшей характеристики не придумаешь.

Разведчик Федор Николаевич Дьяур, молдаванин. Действительную службу прошел на пограничной заставе. Нелегкая служба на границе научила его осторожности, терпению, находчивости. Прославился он и тем, что был на заставе незаменимым запевалой, гармонистом, весельчаком. Потом работал в педучилище, преподавал немецкий язык — знал его в совершенстве.

Разведчик Иван Васильевич Карлышев, коренной свердловчанин. Человек с суровым взглядом и крутым, как уральская зима, характером, удивительной честности и прямоты.

В разведывательную группу включили Анну, студентку последнего курса института иностранных языков, прекрасно владевшую немецким языком. Приятный голос, красивое лицо, стройная фигурка делали ее похожей на киноактрису. В манерах тоже было что-то артистическое. Все вместе взятое и склонило чашу весов в ее пользу, когда решался вопрос, кого из девчат включить в группу.

Комиссаром разведывательной группы назначили Петра Тимофеевича Белецкого, кадрового политработника. На гимнастерке только что полученный орден Красной Звезды — признание Советским правительством его заслуг перед родиной.

Когда подготовка разведчиков, проходившая под руководством Максимова, подходила к концу, приехал генерал Николай Павлович Дроздов. Это был высокого роста, широкоплечий человек. Волевое лицо, тронутая сединой густая шевелюра внушали к нему доверие, уважение с первого взгляда, но в то же время вызывали робость, исчезавшую, когда знакомились с ним поближе. Его внешность свидетельствовала о том, что человек он бывалый, много знающий, и от других потребует отличного знания дела. Так оно и оказывалось.

Разведчики успокаивали себя тем, что Дроздов прибыл в сопровождении полковника Куликова, а полковник не даст их в обиду.

Генерал пригласил Афанасьева. Выслушал рапорт. Придирчиво оглядел с ног до головы. Он считал, что, подбирая разведчика, надо обращать внимание и на его внешний вид. С учетом характера заданий, которые ему придется выполнять, и, конечно, с учетом той обстановки, в которой придется действовать. А капитану Афанасьеву, о чем генерал пока еще не говорил ему, возможно, придется выступать и в роли немецкого офицера.

Генерал пригласил Афанасьева к столу. На столе стоял черный от копоти чайник. Из носика, словно дым из папиросы, вырывалась струйка пара.

— Чай пить будете?

— С удовольствием, — ответил Афанасьев.

— Тогда наливайте и себе и мне.

Про себя подумал: «Парень мне нравится: ведет себя естественно, никаких признаков напряжения».

Отпивая из кружки маленькими глотками чай, генерал попросил:

— Расскажите о составе группы и степени готовности каждого. Сидите, — разрешил он.

Дроздову нравилось, как докладывал капитан. Увидеть главное в человеке, рассказать о нем предельно кратко, выпукло — умение, которое дается не каждому. А вот капитан Афанасьев, подумал генерал, владеет этим умением в совершенстве. Подбирает такие слова, которые позволяют зрительно представить того, о ком говорит.

Дроздов задавал вопросы, уточнял отдельные детали. Его интересовало все, что касалось не просто человека, а человека-разведчика: не только образование, общая культура, семейное положение, но и знание немецкого языка, умение быстро ориентироваться в обстановке, владеть собою и многое другое.

Беседа понравилась Афанасьеву. Понравился ему и генерал: с первого взгляда — строгий, а вникнуть — душевный человек, располагающий к себе собеседника.

— О вас, капитан, — сказал Дроздов, — я знал по документам да со слов, правда, похвальных. Но такова особенность нашей работы: чтобы не ошибиться, надо лично познакомиться с человеком, поговорить с ним. Это, естественно, расширяет и углубляет наше представление о человеке. Не буду скрывать, я доволен нашей встречей. Остался последний вопрос: кого, по вашему мнению, можно будет поставить во главе разведывательной группы?

— Товарищ генерал! Прошу доверить группу мне.

Дроздов вышел из-за стола, медленно прошелся по комнате, не спеша закурил папиросу, посмотрел на капитана.

— Задание, как вы, конечно, понимаете, очень и очень ответственное и, разумеется, очень опасное. Действовать придется в тяжелых условиях. Тяжелых не только потому, что необычных. Ко всему нужно быть готовым. Вы думали об этом?

— С того дня, как мне поручили формирование группы, товарищ генерал.

Дроздов улыбнулся кончиками губ. Спросил Куликова:

— Ваше мнение, Иван Дмитриевич?

— Я думаю, следует удовлетворить просьбу капитана, Николай Павлович. Он хороший чекист. Успел уже дважды отличиться за линией фронта.

— Ну что ж, быть по-вашему, — уже не скрывая улыбки, заключил Дроздов. — С моей стороны возражений нет. — И к Афанасьеву. Строго официально: — Товарищ капитан! Вы назначаетесь командиром разведывательной группы «Пламя». Задание и способы двусторонней связи будут определены вместе с вами. А сейчас познакомьте меня с участниками группы.

14

Петренко вызвали в гестапо на второй день. Принял его начальник следственного отдела майор Зауер, один вид которого вселял страх: худое, бесцветное, к тому же еще рябое лицо, злые глаза, длинный, похожий на клюв, нос, широко оттопыренные уши, лохматые волосы. Он прострелил Петренко коротким взглядом, затем уставился на него, уже не отрывая глаз. Визгливым голосом спросил на ломаном русском языке:

— Рассказывай подробно, кто вас к нам прислал?

— Генерал фон Хорн! — радостно ответил Петренко.

— Я спрашиваю очень серьезно, — заметно повысил голос Зауер, — и прошу серьезно отвечать, с каким заданием вас послали к нам чекисты?

Петренко не ожидал такого оборота и растерялся.

— Господин начальник! Слава богу, с чекистами я никогда не имел никаких дел! Я перешел на вашу сторону добровольно. Да. Совершенно добровольно! Я бежал из отряда, чтобы быть вам полезным. Я ваш друг! Да!..

Для убедительности Петренко перекрестился — ткнул себя пальцами в лоб, в живот, а куда потом вести руку — влево или вправо, забыл.

Зауер придавил настольную кнопку. Дверь распахнулась. Вошел высокий, атлетического сложения гестаповец. Рукава рубашки были засучены. Его бицепсы привели Петренко в трепет.

Заметив это, Зауер как мог строго сказал:

— Если не будешь рассказывать, с каким заданием пришел, я поручу допросить тебя Гансу. Он заставит тебя сказать правду.

Ганс плюхнулся на стул, так что тот скрипнул, и громовым басом отрезал:

— Говори правду, иначе!.. — и ударил кулачищем по столу так, что стоявший на столе стакан подпрыгнул, упал на пол, разбился.

— Господа! — выкрикнул Петренко. — Я докажу вам, что ненавижу коммунистов! Они ваши и мои враги! Они уничтожили моего отца! Разорили наше добро! Я долгие годы дожидался вас, а вы не верите мне! Как же так?..

Петренко прослезился, но, видя, что на гестаповцев это не произвело впечатления, бросился на колени, стал целовать сапоги Зауера, Ганса. Просил. Умолял. Доказывал...

— Мой отец имел в Киеве большой промтоварный магазин, он был хозяином нескольких домов, которые сдавал в аренду. Он имел в деревне мельницу. Отняли все, ничего не оставили большевики, семью в Сибирь загнали. Я бежал оттуда. Дальние родственники пожалели, привезли фальшивые документы. Петренко не моя фамилия. Я Губенко. Губенко я. Спросите в Киеве любого старого человека. Они знают, они подтвердят...

Петренко умоляюще смотрел на Зауера:

— Документы помогли мне. Я закончил военное училище, но всегда ненавидел все советское. Ненавидел!

Слезы застилали его глаза.

Зауер смягчился.

— Встань, — приказал он.

Петренко встал, отряхнул с колен пыль, провел руками по лицу, желая смахнуть слезы. На лице остались грязные полосы.

Не спуская глаз с Петренко, Зауер строго предупредил:

— Мы будем проверять на работе. Будете работать хорошо — наградим, плохо — накажем! Больно накажем.

Зауер задымил сигарой, прошелся по кабинету, помолчал, потом обратился к Гансу:

— Проследи, чтобы его хорошо накормили. Поест — посадить в отдельную камеру. Бумагу дайте, пусть подробно... как можно подробнее напишет все, что ему известно об отряде... об отряде этого майора.

Повернулся к Петренко, предупредил:

— Не вздумай обманывать! При малейшем подозрении — на виселицу!

— Господин начальник, извольте не сомневаться! Работкой моей будете предовольны! Очень даже!

— У вас говорят: «Поживем — увидим», — ответил Зауер и к Гансу: — Уведи!

Оставшись один, Зауер снял трубку, позвонил начальнику гестапо Отто Кранцу.

— Господин оберштурмбанфюрер, с вашего разрешения организовал небольшую проверку, как его... Петренко. Похоже, что будет служить...

— Я вижу, вам понравился этот трус больше, чем мне.

— Мы уже получили от него некоторые ценные сведения. Кое-что генерал фон Хорн уже реализует. Я думаю, ему можно доверять. Именно потому, что он трус и негодяй.

— Именно поэтому спешить не будем. Пусть поработает следователем городской полиции. Пусть омочит руки в русской крови. Тогда деваться ему будет некуда, тогда и посмотрим.

Петренко сытно пообедал. Ему даже дали полстакана шнапса. Довольный собою, уселся писать донос. Писал подробно, до мелочей. Привел список командиров отряда, биографические данные некоторых, кого знал, описал внешность и характерные приметы. Указал принадлежность к партии и комсомолу.

О Млынском написал: «Волевой, опытный командир, коммунист-чекист, непримиримый враг фюрера». Подумав, дописал: «Этот подлежит немедленному уничтожению». Прочитал, улыбнулся. Очень кстати показалась ему приписка. А когда вспомнил, где живет семья Млынского, — как-то рассказывал ему Дмитерко, да прикинул, что сейчас эта территория оккупирована немцами, подбежал к двери и принялся стучать и кричать:

— Позовите поскорее начальника! Мне нужно сделать сообщение! Чрезвычайной важности!..

Надзиратель ушел. Петренко нетерпеливо ходил по камере. Улыбаясь. Потирая руки.

Семья Млынского, рассуждал он, могла не успеть эвакуироваться на восток. Женщине с маленьким ребенком и старухой матерью не так-то просто выехать. Схватят их гестаповцы — он, Петренко, на коне. Разве это не будет лучшим доказательством его искренней преданности фюреру?..

Дверь заскрипела, открылась. В камеру вошел Ганс.

— Ну? — спросил он брезгливо.

Петренко, захлебываясь от радости, рассказал о семье Млынского, сунул в руку Гансу написанный им подробный донос.

— Молодец! — одобрил Ганс. Наградил сигаретой, собственноручно вынув ее из полной пачки. — Кури. Заслужил.

На другой день утром Петренко привели к Зауеру. Гестаповец похвалил за подробное донесение об отряде Млынского, о семье майора. Задал ряд уточняющих вопросов. Поздравил с назначением следователем городской полиции.

— Вам оказано очень большое доверие, — сказал Зауер. — Нужно его оправдать.

— Да какие могут быть сомнения, господин...

Не обращая внимания на подобострастный лепет, Зауер вызвал Ганса.

— Ознакомьте господина следователя с его обязанностями, свяжите с начальником городской полиции.

Зауер дождался, когда Ганс и Петренко уйдут, позвонил начальнику оперативного отдела гестапо Курту Шмидту.

— Каковы результаты розыска семьи Млынского?

— Считайте, что нам крупно повезло: только что мне сообщили, их доставят сюда к вечеру.

— Вот так удача!

Зауер тут же позвонил Отто Кранцу. Как не сообщить шефу приятную новость первым? Выслушав, Кранц распорядился:

— Сведения об отряде Млынского, сообщенные Петренко, немедленно передать в штаб армии для нанесения бомбового удара. Жену Млынского использовать как приманку для поимки ее мужа. Поручаю лично вам разработать план операции. Учтите, такой прекрасной возможности покончить с Млынским и его отрядом у нас еще не было. Просчета при таких шансах нам никто не простит.

— Сделаем все возможное, господин оберштурмбанфюрер! Женская слабость всегда была нашей союзницей. Считайте, господин оберштурмбанфюрер, что птичка под именем Млынский у нас в клетке.

— Я всегда считал вас хорошим контрразведчиком, Зауер!

Лестные слова шефа, возможность отличиться подняли настроение Зауера. Он решил, что по такому поводу можно и кутнуть. Захватил Ганса и укатил в гестаповском «мерседесе» в офицерское кабаре. Оно размещалось в гостинице, которая до оккупации города называлась «Лондонская». Сейчас ее охранял усиленный наряд солдат из отряда СС. Зауер любил это кабаре. Правда, много шума, но зато безопасно.

У входа их встретил метрдотель, облысевший немец. Усадил за свободный столик, поручил официантке обслужить вне очереди: гости особые, из гестапо.

Зауер и Ганс важно сидели за столом. Здесь им нравилось все: и зал в венецианском стиле, залитый ярким светом, и джаз, то ревущий, то стонущий, и особенно официантки-немки в глубоко декольтированных и коротких, плотно подогнанных по фигуре платьицах бирюзового цвета. Все здесь располагало к мечтательности.

Захмелевшие офицеры поглаживали тучные бедра официанток. Немки покорно давали себя трогать.

Белокурые певички, привезенные из фатерлянда для поднятия морального духа немецких офицеров, в прозрачных платьях исполняли шлягеры. Закончив фривольную песенку, спускались со сцены в зал, охотно присаживались офицерам на колени, пили коньяк.

Ганс в один присест одолел жареного поросенка. И все-таки захмелел. Вскочил на стул, поднял дрожавшей рукой рюмку с коньяком, заорал:

— За победу, господа! За здоровье великого фюрера!

В ответ раздались жидкие аплодисменты, пьяные возгласы.

Сидевшие за соседним столиком летчики переглянулись. Один из них, с Железным крестом, презрительно взглянул на Ганса.

— Тоже мне вояка!

Его друзья рассмеялись.

Зауер едва удержал Ганса, рванувшегося к ним с поднятыми кулаками.

— Ведите себя прилично, или я буду вынужден доложить о вашем поведении господину Кранцу.

— Хоть самому дьяволу!

— Ты — пьяная свинья!

Зауер швырнул на стол деньги и заторопился к выходу. Вслед неслась брань Ганса, кинувшегося к летчикам. Оглушающе заиграл джаз.

Зауер назвал шоферу адрес фрау Эммы, предвкушая, как приятно он проведет час-другой со своей молоденькой секретаршей.

Окно квартиры Эммы, выходившее на улицу, закрывала плотная штора. Зауер вбежал на крыльцо, постучал в дверь. Эмма не выходила. Постучал сильнее. Ни звука. Тогда Зауер что есть силы застучал в окно. И только тогда услышал легкие шаги.

— Эмма, это ты, крошка?

— Разве может быть здесь другая? — недоброжелательно ответила Эмма, не открывая двери.

— Так что же ты медлишь?

— Не могу, милый. У меня Отто Кранц. Зауер опешил. Вот так новость! Его любовница принимает шефа! Да еще бравирует этим.

— Потаскушка! — процедил Зауер и, совсем расстроенный, не сошел — слетел с крыльца. Сел в машину, закурил сигарету. Подумал и сердито приказал шоферу: — В гестапо!

Город был затемнен, фары зажигать было запрещено, и шофер вел машину со всей осторожностью. Только подкатили к гестапо, истошно завыли сирены, по черному небу заметались мощные лучи прожекторов. Забахали зенитки, но их тут же заглушили сильные взрывы. Бомбы ложились точно — на склады боеприпасов и горючего. Взметнулись огромные языки пламени.

Неподалеку от гестапо находилась крупная автобаза. Бомба угодила в самую гущу машин.

Зауер стремглав вбежал в бомбоубежище, оборудованное из массивных железобетонных плит на большой глубине под зданием гестапо. Увидев его, гестаповцы удивленно воскликнули:

— Живы?!.

— Не собираюсь отправляться на тот свет!

— Но офицерское кабаре взлетело на воздух! — пояснил один из гестаповцев. — Вы же там были с Гансом. Считайте, что вернулись с того света!

— До него стало что-то очень близко, — побледнел Зауер.

* * *

Начальник городской полиции Раздоркин восседал в кресле за письменным столом и внимательно читал какую-то бумагу. По сдобренному медовой улыбкой лицу можно было подумать, что он очень рад, в восторге. Еще бы! Направление из гестапо! Не каждому удастся получить, а вот Петренко, что слишком вольно сидит перед ним, получил. С такой рекомендацией! Тут и вопроса нет — зачислить или не зачислить. Только вот... Раздоркин не выдержал, лицо его затуманилось, глубокие складки вспахали низкий покатый лоб.

До этого случая Раздоркин сам подбирал полицейских и следователей. Согласует с гестапо и назначит на должность. Да взяточку не забудет взять. Петренко — первый, кого гестапо само направило служить в полиции и не испросило его мнения. Вот это и озадачило начальника полиции. Потребовать и от Петренко положенную суммочку или воздержаться?.. Чего доброго, еще нажалуется, погоришь. И лишать себя этого налога вроде бы ни к чему...

Раздоркин еще. раз внимательно прочитал направление, исподлобья поглядывая на Петренко. Рука его, тронутая нервной дрожью, уже который раз ложилась на глубокую залысину и терла, терла ее до красноты. Может, подкоп какой под него?.. Раздоркин разгладил обеими руками редкие рыжие волосы, снял очки, подумал немного, не зная, как похитрее выяснить, какие отношения у Петренко с гестапо?

— Вы сами, извиняюсь, захотели работать в полиции или вам, извиняюсь, посоветовал кто? — спросил он вкрадчиво, склонив голову набок.

— Сам, господин начальник, сам, — ответил Петренко, наслаждаясь растерянностью начальника полиции.

Раздоркин снова трет уже совсем покрасневшую залысину, щурит отекшие глаза и с подходцем спрашивает:

— Вас, видать, хорошо знают в гестапо?

— Не только в гестапо. Меня хорошо знают также и в штабе армии.

Раздоркин поперхнулся. Взяточка, кажется, летит коту под хвост! Тут не до нее: определенно не зря направило гестапо этого самодовольного Петренко, предателя! Простуженным голосом прохрипел:

— Великолепненько! Великолепненько!

Вынул из ящика стола начатую пачку немецких сигарет, протянул услужливо Петренко.

— Кто же эти ваши благодетели, если не секрет, разумеется?

— Какие могут быть секреты от вас, господин начальник, — ответил Петренко, думая, как такого некультурного назначили на такой высокий пост? Не могли лучше, что ли, найти?.. Закурил, небрежно бросил: — Охотно назову моих благодетелей: господин Зауер из гестапо, командующий армией генерал фон Хорн, ну и некоторые другие, занимающие превысокие посты.

«Сейчас уже, — радостно подумал Петренко, — я хозяин положения!» Злорадно посмотрел на Раздоркина. Заметил, что начальника полиции бросило в жар. Отвислые, как лепешки, щеки запылали.

Раздоркин коротким толстым пальцем ткнул в кнопку настольного звонка. Звонок, резкий, оглушительный, раздался за дверью. Вошел полицай.

— Угости нас чайком! — потребовал Раздоркин.

Через несколько минут полицай шумно поставил на стол две солдатские кружки, из которых поднимался сизый пар.

Раздоркин зажал кружку в здоровенных кулачищах, покрытых рыжими волосами. Хлебал он с присвистом, говоря:

— Господа немцы не балуют нас чаем, вот и употребляем всякие настои — липовый, морковный, малиновый, свекольный и так далее. Коли верить бабам, такие настои даже пользительней натуральных чаев. Для живота. А ваше какое заключение?

Не желая разговаривать, Петренко кивнул.

Первым расправился с морковным чаем Раздоркин. Отставил на край стола кружку, побарабанил пальцами-коротышками по столу, позвал того же полицая, опять надавив настольную кнопку.

— Возьми посудину да покличь Готлиба. — Посмотрел на Петренко, пояснил: — Готлиб — начальник следственного отдела у меня. Обрусевший немец. Их называют господа немцы фол... фоль... Фу, черт, не выговоришь!

— Фолькдойч, — подсказал Петренко.

— Вы и немецким владеете?

— Изъясняться могу, — соврал Петренко.

Постучав, вошел Готлиб. Раздоркин кивнул на Петренко:

— Будет служить у нас следователем. Люби и жалуй. Сам господин Зауер прислал.

— О! Это большая честь для нас, — поспешил признать Готлиб, пожимая осторожно руку Петренко.

— Большая, большая, — поддакнул Раздоркин. — Забирай господина Петренко, помоги освоить что и как, да приличным жильем обеспечь.

— Будет сделано, господин Раздоркин!

Взял Петренко под руку, увел с собой. Раздоркин тут же вызвал старшего следователя Охрима Шмиля.

— Охрим, — сказал он. — Сегодня гестапо прислало нам нового следователя. Петренко его кличка. Рассуждаю так, что, это подсадка под меня... под нас, — поправился Раздоркин. — Будет, сука, вынюхивать да стукать в гестапо. Из перебежчиков он. Ты поимей его в виду. Да язык не распускай при нем.

— Неужели немцы вам не доверяют? — с тревогой спросил Шмиль.

— Почему мне? Нам, ты хочешь сказать? Доверять они доверяют, да и проверять не забывают.

— Чего проверять? После того, что мы натворили, никуда нам хода нет. Одно остается — тянуть лямку до своего конца! Обидно, что не доверяют! Выходит, и свои отворачиваются, и немцы за порядочных не считают? Пробираешься по улице, того и гляди от своих пулю получишь. Жистя!

Охрим тяжело опустился в кресло.

— Раньше времени не хорони себя, племянничек. У меня от тебя никаких секретов нет. Сам знаю, что наши отвернулись. Ну и хрен с ними! Ты прав: одно остается — твердую линию держать на новый порядок. Проведем массовые аресты коммунистов, разных там активистов, найдем и обезвредим семьи подпольщиков, партизан, тогда поверят немцы. Они норовят все грязное делать нашими руками. — Раздоркин вытянул руки, растопырил пальцы. — Вот этими. А коли они отказывают, их отрубают. Вместе с головой.

Охрим усмехнулся.

— А подпольщики или партизаны что сделают с нами? Об этом подумал, дядюшка?

— Так что же по-твоему нам сообразить? Где ж выход?

— Об этом раньше надо было соображать, дядюшка!

— Молчи! Прошлого не воротишь. Не береди раны. Сдружись с этим Петренко, задобруй его, чтобы не капал на нас. Ну, а станет доносить, пускай пеняет на себя.

Раздоркин потряс волосатым кулаком.

— Тогда собаке — собачья смерть!.. Сможешь приласкать подлеца?

— Постараюсь.

* * *

Муж ушел на фронт и пропал — ни одной весточки. Анна Сергеевна Млынская продолжала работать в школе. Она вела математику в старших классах. Прибавились новые заботы: выступала перед мобилизованными в Действующую армию, помогала ближайшему колхозу обмолачивать хлеб, отправлять его на станцию.

«Все для фронта!» — это стало главным в жизни небольшого городка. Это стало самым главным и для нее.

Домой возвращалась поздним вечером, усталая.

Хозяйство вела ее мать, Матрена Ивановна. Она кухарила, ухаживала за огородом, ставшим кормильцем, присматривала за Володькой. Не по годам ноша, да что поделаешь — война. Кому сейчас легко?

Володька ходил в третий класс. Сделав быстро уроки, убегал на улицу. Вместе с соседскими дружками играл «в войну», «в партизаны», водил свое «войско» на «фрицев» — каждый раз ссорились, кому их изображать, каждый хотел быть красным бойцом. Нередко бабушке приходилось вмешиваться и усмирять ребятишек.

Когда Анна Сергеевна возвращалась слишком поздно, Матрена Ивановна незлобно ворчала:

— Себя не жалеешь, сына забываешь. Володька от рук отбивается, не слушается.

Утром Анна Сергеевна пыталась строго говорить с Володькой, но налетала бабушка, обнимала внука, плакала и причитала, что ребенок не виноват, что всему виною проклятые фашисты, что, если нет мужчины в доме, не жди от ребят добра.

Бабушка целовала Володьку и заверяла Анну Сергеевну, что из всех мальчишек он все-таки самый лучший, самый послушный. Доставала Володькин школьный дневник, любовалась пятерками, совала дневник дочери, приговаривая: «Ты посмотри, какой молодец!..»

Анна Сергеевна торопилась уйти, чтобы не заметили ее повлажневших глаз. Невольно вспоминала, как хорошо и дружно они жили до войны, каким хорошим мужем и отцом был Иван Петрович. Володька любил отца. Всякий раз, когда он возвращался с работы, сын кидался к нему и увлеченно рассказывал ребячьи новости. Иван радовался вместе с сыном, вместе с ним смеялся, и Володька был твердо уверен, что все, что он рассказывает, отцу очень интересно, и он говорил, говорил, говорил. Иван Петрович никогда не перебивал.

За обедом отец сажал Володьку рядом с собой. Бабушка, подавая еду, рассказывала городские новости, услышанные в очередях на базаре. Сообщать новости стало потребностью бабушки, ее новым качеством, частью ее самой. Без них уже не существовало ни бабушки, ни обеда.

Иван Петрович обязательно говорил, что все приготовлено очень вкусно, хвалил бабушку за кулинарные способности, но делал это тонко, прибегая к шутке, поговоркам и пословицам, и за столом царила непринужденная обстановка.

В субботу вечером включались все электрические лампочки, какие только имелись в квартире. Становилось торжественно празднично. Приходили близкие друзья. За чаем велись задушевные беседы, а потом пели. Аккомпанировала на пианино Анна Сергеевна. Всем нравилось, когда Иван Петрович пел старинные русские романсы. У него был приятный тенор. А когда Иван Петрович запевал украинские песни, все замирали. До чего же хорошо он исполнял их! Володька тихонечко подпевал, хотя Анна Сергеевна не раз предупреждала его, чтобы он не мешал отцу.

Нагрянувшая неожиданно война грубо все нарушила, как и во многих тысячах других семей.

Иван Петрович в первые дни войны ушел добровольцем на фронт. Вскоре родина позвала и его друзей. В притихшем районном городке вместо радости и веселья поселились томительное ожидание и тревога за судьбу родины, за судьбу родных и близких, ушедших в Действующую армию.

Шли дни, проходили месяцы, а от Ивана Петровича не было писем. Почему не пишет? Не случилось ли чего?.. Эти вопросы волновали и Анну Сергеевну, и бабушку, и Володьку. А после того, как соседка Любовь Петровна получила извещение о смерти мужа, мальчишка совсем притих.

«Почему не пишет папка?» — этот мучительный вопрос все чаще и чаще задавал Володька матери и бабушке. Они, как могли, успокаивали мальчишку, говорили, что отец бьет немцев, пока времени нет у него, а как только прогонит немцев с нашей земли, сразу же напишет.

Прошло четыре месяца, а писем не было. Володька уже перестал верить тому, что говорили ему взрослые. Как-то утром он разревелся и потребовал отвезти его к папке, раз папка не едет к нему сам.

Растревоженная бабушка успокаивала, успокаивала внука и заголосила сама.

И вот наступил день, когда до города донеслась артиллерийская стрельба. Война стала ощутимой и близкой. Страшная, неумолимая.

Артиллерийская канонада надвигалась на город. Отдельные снаряды уже ложились в городе. Один из них ухнул и разорвался совсем рядом. Казалось даже, что снаряд зацепил их дом.

Вбежавшая Анна Сергеевна была страшно взволнована. Хотела казаться спокойной, но ничего из этого не получалось.

— Бои идут у самого города, — сообщила она. — Быстро собирайтесь, будем эвакуироваться!

Никто — ни бабушка, ни Володька — толком не понимали, что означает слово «эвакуироваться», но каждый почувствовал, что нужно уходить, оставаться здесь опасно.

В чемоданы быстро укладывались самые необходимые вещи. А когда два чемодана и узел были собраны, все направились к выходу. Только тут Анна Сергеевна вспомнила, что забыла документы.

— Идите, — сказала она, а сама возвратилась.

Взяла паспорта, разные другие документы, фотокарточки, выскочила на улицу.

Бабушка и Володька стояли возле дома в оцепенении. Мимо проносились на мотоциклах вооруженные люди в незнакомой военной форме. Доносилась чужая речь.

— Поздно, доченька, поздно, — сказала Матрена Ивановна, едва сдерживаясь, чтобы не разреветься.

Немцы заняли все общественные здания под штабы и казармы. В казарму превратили и школу, где работала Анна Сергеевна и учился Володька. По городу можно было ходить только с шести часов утра и до шести часов вечера. Гитлеровцы шныряли по квартирам, изымали теплые вещи, а заодно брали и другое — что поценнее, на их взгляд.

Эти новости приносили соседи. Млынские двое суток не выходили из дома: были запасы продовольствия, которые бабушка всегда предпочитала иметь в силу давнишней привычки.

На третий день немцев привел в дом свой горожанин. Анна Сергеевна частенько видела его на базаре, но никогда с ним не разговаривала. Он всегда что-то покупал, перепродавал, и завсегдатаи базара прозвали его «Перекупщиком». От кого-то Анна Сергеевна слышала, что «Перекупщик» — сын раскулаченного, очень скользкий и ненадежный человечишка.

— Вот в этом доме и проживают интересующие вас Млынские, — сказал «Перекупщик» немцам. — Точно говорю. Совершенно точно, господа.

В доме сделали обыск. Грубо, вызывающе, бросая осмотренные вещи на пол. Забрали все документы, все фотографии, письма. Один из немцев молча сунул изъятые фотографии «Перекупщику». Тот лихорадочно перебрал их, несколько штук показал немцу, улыбаясь. Анна Сергеевна заметила, что это были фотографии ее мужа.

— Зер гут! — сказал немец, пряча в портфель изъятое. И к Анне Сергеевне: — Надевай себя и киндер, — ткнул он пальцем на Володьку.

— Мальчонка не дам! — загородила Володьку бабушка.

— Я прошу вас, оставьте ребенка дома! — испугалась Анна Сергеевна.

Один из немцев схватил Володьку за руку и попытался оторвать от бабушки. Матрена Ивановна изловчилась и укусила немца за палец. Немец выдернул руку и наотмашь ударил Матрену Ивановну по голове. А когда Матрена Ивановна очнулась, не было ни дочери ни внука...

* * *

Благодаря заботам Охрима и покровительству Раздоркина Петренко получил хорошую квартиру. Обставил ее дорогой мебелью, стены увесил картинами. Грабить ездил сам.

В полиции он развил кипучую деятельность. Его старание не имело границ. Допрашивал, производил аресты и обыски, ходил в засады и на облавы. Участвовать в карательных операциях стало его страстью.

По ночам с садистским пристрастием допрашивал, вымогая показания. Большинство арестованных отказывались отвечать на вопросы Петренко. Он избивал их. Бил страшно, по спине, по голове, не задумываясь над тем, что человек на всю жизнь может остаться инвалидом. С особой изощренностью он издевался над партизанами, попадавшими в плен, как правило, раненными. Петренко не имел себе равных в глумлении над ними. Связному партизан, назвавшемуся Виктором, Петренко приказал сыпать на раны соль, несколько суток кормить его одной селедкой и не давать ни глотка воды. Через двое суток надзиратель дал Виктору напиться — не мог смотреть, как он мучается. Петренко это стало известно, он написал донос на надзирателя, добился его увольнения как неблагонадежного.

Потеряв надежду добиться у Виктора показаний, Петренко объявил, что приступает к генеральному допросу. Он заготовил резиновую дубинку, через которую пропустил металлический стержень.

— Не даст показаний добровольно, — заявил сослуживцам Петренко, — выколочу их!..

Перед допросом выпил стакан самогонки.

В его кабинет втолкнули молодого, красивого парня лет двадцати. Он остановился перед Петренко, слегка расставив ноги, чуть-чуть выбросив вперед левую. Туго связанные за спиной руки более обычного подчеркивали широкую мускулистую грудь, отчего его. осанка казалась гордой. Петренко даже отступил назад: ему показалось, что перед ним сказочный богатырь, которому стоит лишь чуть шевельнуть руками, сказать заветное, только ему одному известное слово, и с завязанными руками будет стоять он, Петренко, а партизан станет допрашивать его, почему он изменил своей родине.

Петренко встряхнул головой, в страхе прошептал: «Згинь, наваждение!..» Несколько раз что есть силы полоснул партизана по груди. Тот лишь качнулся, не проронил ни слова.

— Будешь говорить?.. — Петренко грязно выругался. — Последний раз требую назвать явки и пароли!

— Я уже говорил: с нами, партизанами, каждый житель города, каждый житель села, исключая нескольких выродков-предателей. Называл и пароль: «За нашу советскую родину». Можете проверить.

— Ты что — издеваешься? В героя играешь?

— Какой я герой? Обыкновенный советский человек.

Петренко бил Виктора дубинкой по голове, груди, спине, приговаривая:

— Или скажешь, или подохнешь!

— Подыхают собаки да предатели!..

Петренко удалось сбить Виктора с ног. Он исступленно хлестал его дубинкой, вслух считал:

— Двести двадцать... двести пятьдесят...

Слух о жестокости следователя Петренко распространился по всему городу. Даже в кругу полицаев его стали презрительно называть немецкой овчаркой. В то же время полицаи его боялись, потому что гестаповцы ставили Петренко в пример, баловали подачками. Между собой гестаповцы говорили, что жаль только, что таких, как Петренко, слишком мало, а новый порядок в России без таких не установишь.

Почувствовав поддержку гестапо, Петренко сочинил бумажку, которую назвал: «О мерах борьбы с партизанами и подрывными элементами в городе». В ней он обвинял Раздоркина в бездействии, заигрывании с населением, излагал подробный план проведения массовых арестов и ликвидации коммунистов, комсомольцев и ближайших родственников партизан. Добился приема у Отто Кранца и лично ему передал состряпанный документ.

План понравился Кранцу. Начальник гестапо распорядился отстранить Раздоркина от должности начальника полиции и назначить вместо него Петренко. В приказе по этому поводу говорилось: «Обстановка потребовала от городских властей назначения на пост начальника полиции человека, фанатически преданного новому порядку и фюреру».

15

Провал операции «Стальное кольцо» вывел Отто Кранца из равновесия. С подчиненными разговаривал так, что у тех не оставалось никакого желания вторично попадаться на глаза шефу. А так как ни у кого не было гарантии, что начальник не позвонит и не вызовет, все притихли.

Позвонил Кранц и начальнику оперативного отдела Курту Шмидту.

— Зайдите!

Нужно было видеть, как бежал Шмидт, держа папку с последними донесениями. У дверей кабинета шефа столкнулся с Зауером. Его тоже вызвал оберштурмбанфюрер. Вошли вместе.

— Как могло случиться такое? — гневно начал Кранц. — Похоже на то, что не мы здесь хозяева, а партизаны?

Шмидт и Зауер молчали. Они понимали, худшее — впереди.

— Может быть, вы растеряли в России твердость духа?

У Шмидта закололо под ложечкой. Ох, эта проклятая язва. Всегда дает о себе знать в самые ответственные минуты. Выдержать бы мучительную боль, так некстати появившуюся.

А шеф продолжал:

— Отряд Млынского — особая воинская часть. Сквозь пальцы просочится. Его нужно разложить изнутри. В отряде должны быть три-четыре наших агента. Надежных, разумеется. Самых надежных, — подчеркнул Кранц. — Только им по плечу такая задача: отряд разложить, а Млынского живым к нам доставить. Вы имеете в таких делах немалый опыт, — обратился он к Шмидту. — Подумайте. Вам поможет Зауер.

— Будем стараться, — почти одновременно ответили гестаповцы.

Анну Сергеевну и Володьку привезли в гестапо вечером. Развязали затекшие совсем руки Анны Сергеевны и после тщательного обыска бросили в сырую, полутемную камеру. В углу на голом топчане лежала старуха. Голова ее забинтована. С трудом опираясь на руки, она приподнялась, затем, передохнув немного, села на край топчана.

Женщина придирчиво оглядела новых «жильцов». Несколько раз охнула, подержалась за бок, спросила простуженным голосом:

— Мальчишку за какие грехи взяли?

— Без всяких грехов, бабуся. Просто так и его и меня, — тихо ответила Анна Сергеевна, крепко прижимая сына.

— Успокойся. Тут слезам веры нету, — посоветовала старуха. — Сумей проглотить женскую нашу слабость. Ироды они и останутся иродами.

Анна Сергеевна вытерла платком слезы, присела на топчан и только сейчас заметила синяки под глазами старухи. «Били ее, — подумала она, — а как держится», — и ей стало не по себе.

— Я не от слабости, бабуся, я маму вспомнила. Она у меня одна осталась. Больная.

Анна Сергеевна промолчала, что она оставила мать, избитую на ее глазах немцами. Рассказал, плача, Володька.

— Ах, ироды, ах, ироды! — возмущалась старая женщина. — Господи, пошли погибель на иродов, осквернивших землю нашу своим нечистым духом. — Она осенила себя крестным знамением...

Звонкие шаги кованых сапог оборвали разговор. В камеру ввалилось двое надзирателей.

Володька, прижавшись к матери, смотрел на вошедших. Не говоря ни слова, они осветили карманными фонариками женщин и мальчишку, затем стали шарить световым пучком по камере, остановив его на узелке с теплыми вещами для Володьки.

Тот, кто был покрупнее и на вид постарше, взял узелок под мышку, и надзиратели ушли, шумно закрыв за собой дверь.

Более двух часов Зауер перебирает фотографии, письма и документы, изъятые на квартире Млынского. Скрупулезно выписывает все, что, по его мнению, может пригодиться, что можно использовать для давления на Анну Сергеевну. Фотографии, на которых изображен Млынский, он сложил стопочкой, выбрал, как ему казалось, самую последнюю, положил на стол среди фотографий других мужчин примерно такого же возраста, вызвал Петренко.

Начальник городской полиции вошел тихонечко, вобрав голову в плечи, как бы крадучись.

— Нет ли на этих фотографиях Млынского? — спросил Зауер.

Петренко изогнулся над столом, присмотрелся.

— Вот он! — выкрикнул радостно, ткнул пальцем в фотографию.

— Не ошиблись?

— Никак нет, господин начальник. Я его где угодно узнаю!

— Мало узнать, поймать надо. И обязательно живым.

Вмешался Шмидт.

— У вас найдутся надежные люди, способные взяться за это дело?

— Они ведь имеются, надежные люди, только я, как бы вам сказать, молодой по службе, во вверенном мне учреждении, еще не всех изучил-с. Впрочем, одного смею рекомендовать хоть сейчас.

— Кого же? — полюбопытствовал Зауер.

— Старшего следователя полиции Охрима Шмиля.

— Слишком известный тип, — возразил Шмидт. — В городе его знает каждая собака.

— То в городе-с, как вы изволили правильно заметить, а в лесу кто же к нему придерется, если мы ему легендочку хорошую придумаем?

— Словно вы о чекистах забыли? — съязвил Зауер.

Петренко передернуло.

«Ничего, — успокоил он себя. — Теперь чекисты до меня не доберутся. Руки коротки!..»

— Подготовьте для беседы этого Шмиля, — решительно приказал Зауер. — Вызовем завтра. Чтобы на месте был.

* * *

Сомнений не оставалось: арестованные Анна Сергеевна Млынская и ее сын Владимир действительно жена и сын майора Млынского, командира отряда Красной Армии, чекиста. Это доказано документами, подтверждено свидетелями, знающими Млынского.

Зауер и Шмидт были в восторге. Теперь-то Млынский от них не уйдет! Они уж постараются приготовить ему такую хитроумную западню, из которой одна дорожка — в гестапо!

План операции продумывали долго, взвешивая каждую деталь, учитывая возможные неожиданности. В общих чертах он заключался в следующем — на первом этапе, прежде всего, завербовать жену Млынского. Не пойдет на вербовку? Тогда ей скажут, что от ее согласия помогать гестапо будет зависеть жизнь ее сына, которому можно сделать больно, а можно и вообще умертвить. И не сразу, постепенно, и на глазах Анны Сергеевны. Можно намекнуть, что и в отношении самой Млынской придется прибегнуть к физическому насилию. И не только намекнуть, но и дать почувствовать, как это бывает больно.

Женщина есть женщина. А если женщина еще и мать, кроме того, имеет старенькую мать, которая тоже арестована со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями, следует рассчитывать, что Анна Сергеевна обязательно даст согласие, будет делать, что ей прикажут.

Итак, Млынская — агент гестапо. С сыном и матерью ее поселят на окраине города в удобном для круглосуточного наблюдения домике, разумеется, у надежного хозяина, агента. Млынской будет продиктовано письмо ее мужу. Заставят! Содержание письма краткое: она с сыном и матерью проживает нелегально по такому-то адресу — указывается адрес. Из своего города ей пришлось бежать, опасаясь ареста. Но и здесь небезопасно, так как идут аресты коммунистов. Кто-либо может прознать, что она жена чекиста. Трагедию можно предотвратить, если Млынский возьмет их в отряд. Сделать это нужно срочно, так как завтра может быть уже поздно. Гестапо направляет с этим письмом в лес к Млынскому надежного агента. Агент пойдет с легендой, которая будет разработана отдельно. Млынский, узнав, что его семье грозит смертельная опасность, конечно же, рискнет с группой бойцов или партизан пробраться в город, чтобы забрать семью. Расставленные по специальному плану засады на подступах к дому, вокруг него и даже в самом доме — в комнате владельца захватывают Млынского и его товарищей и доставляют в гестапо. Если Млынский связан с городским подпольем и привлечет его представителей, совсем отлично: тогда гестапо заполучит нить, ведущую в подполье.

В случае неудачи предусматривался запасной вариант: в отряд Млынского внедрятся три-четыре опытных агента с заданием убить Млынского и его ближайших помощников.

Отто Кранц одобрил план и разрешил приступить к его выполнению.

Глубокой ночью Анну Сергеевну доставили в гестапо, в кабинет Зауера.

Зауер поднялся из-за стола, вышел навстречу, улыбаясь.

— Надеюсь, мадам простит, что причинил беспокойство, пригласив на дружескую беседу в столь поздний час?

— Сын может проснуться. Увидит, что меня нет, плакать будет. Надеюсь, вы понимаете, что ребенок может даже заболеть, если испугается?

— Ваш покорный слуга тоже имеет детей, но дело прежде всего... Садитесь, пожалуйста. Нет, нет, поближе, в это кресло, удобнее. И я с вашего разрешения сяду...

Зауер тоже сел и продолжал:

— И этой ночью не удалось поспать ни минуты. Знаете, заботы, заботы, заботы. К слову сказать, и о вашей судьбе.

— Значит, вашей заботой надо объяснить то, что гестапо арестовало меня и сына? — не без иронии сказала Анна Сергеевна.

— Все гораздо сложнее, мадам. Вынужденная мера. Сейчас все объясню. Буду с вами предельно откровенен. Надеюсь, что и вы ответите, тем же.

— Скрывать мне нечего: никакого преступления ни я, ни тем более мой сын не совершали.

— Конечно, конечно, хотя у нас с вами разное понятие о преступлении. Но перейдем к делу. Ваш муж Иван Петрович Млынский — коммунист. До войны работал начальником городского отдела НКВД. В начале войны стал начальником Особого отдела дивизии. Но дело не в этом, хотя уже тот факт, что ваш муж коммунист, чекист, — это уже преступление.

— Быть патриотом по-вашему преступление? Странное у вас понятие о патриотизме!

— Не будем говорить о политике. Пусть политикой занимаются другие. Где ваш муж сейчас?

— В начале войны он ушел в Красную Армию. А где сейчас — не знаю.

— Вы говорите неправду. Нам все о нем известно. Сейчас ваш муж партизан!

Анна Сергеевна вздрогнула, с трудом сохранила спокойствие, еле удержалась, чтобы радостно не воскликнуть: «Он жив! Жив мой Иван!»

«Значит, она знает все о муже. Может быть, даже поддерживает с ним связь», — по-своему понял поведение Млынской Зауер.

— Я знаю, вы очень любите сына, мужа, вас волнует их судьба. Правильно я говорю?

— Разумеется, я люблю их. Разумеется, их судьба меня волнует. Это подсказывает здравый смысл.

— Вот и превосходно! Не так уж трудно, оказывается, найти общий язык с умной женщиной. А вы женщина умная и, конечно, понимаете, что судьба вашего мужа...

Гестаповец не спеша закурил, глубоко затянулся, пустил колечки...

— Я сказал бы больше: жизнь вашего мужа, вашего сына, наконец, ваша жизнь находится в ваших же... да, да, в ваших руках.

— Как понять вас? — насторожилась Анна Сергеевна.

— Должен вам откровенно, честно сказать, что отряд вашего мужа фактически уничтожен. Осталась небольшая горстка фанатиков, возглавляемая вашим мужем, но их участь, конечно, также решена: они окружены. Еще день — и все они погибнут. Счет идет даже на часы. Вот почему я вынужден был прервать ваш сладкий сон, мадам. И добавлю, чтобы ничего от вас не таить: дал указание пока не уничтожать этих фанатиков. До результатов разговора с вами.

— Но что вы от меня хотите?

— Благоразумия. Мы гарантируем жизнь вашему мужу и его безрассудным товарищам, если они прекратят бессмысленное сопротивление. Откровенно скажу: беспокоюсь не за них, а за жизнь своих солдат. И так в этой варварской стране их погибло немало. Зачем лишние жертвы, если их можно избежать, правда? А от вас требуется очень и очень немногое: всего-навсего написать мужу несколько строк. Разве мое предложение не свидетельствует о гуманности, мадам?

— Вы говорите о гуманности, а по какому закону гуманности вы бросили в тюрьму меня и моего сына? Или, может быть, у вас в гитлеровской Германии особое понятие о гуманности?..

«Не слишком ли!» — подумал гестаповец.

— По какому праву, спрашиваете? А как с вами иначе поступить, если вы укрываете партизан, а значит, тоже выступаете против великой Германии?

Зауер ударил кулаком по столу.

— Вы забываете, где вы находитесь! Упрямцев здесь не упрашивают, а ломают! Стоит подумать над этим. Здесь нет места для дискуссии. Или вы согласны оказать нам небольшую услугу или... Удивляюсь! Ведь наше предложение больше выгодно вам, нежели нам.

— Не тратьте попусту время. Предателя вы из меня не сделаете. Никогда!

— Не торопитесь. А то ведь потом пожалеть можно! У вас будет два дня на размышление.

Гестаповец нажал на кнопку. А когда на пороге появились два эсэсовца, приказал:

— Уведите арестованную!

Телефонный звонок помешал Зауеру опорожнить стакан водки.

Охрима вызвали в гестапо утром. Охрана провела в кабинет Шмидта.

— Курите. — Шмидт протянул сигареты Охриму. Закурил сам. Глубокая затяжка дымом успокоила Охрима. Шел в гестапо — волновался, не знал ведь, как примут, что скажут.

Шмидт спросил, как идут дела в полиции и даже поинтересовался, как чувствует себя разжалованный Раздоркин.

Неторопливо, обдумывая каждое слово, Охрим рассказывал:

— Кривить душой не стану. Новый начальник старается. Очень даже. В работе себя не щадит и требует того же от подчиненных. Но полицейские нервничают. Проявил себя на задании Клык, глядишь — нет Клыка, партизаны убили. Отличился Тупейко — последовал за Клыком. Давеча Сорока хорошо сработал, и его лишили жизни партизаны.

Шмидт насторожился:

— Вы хотите сказать, что партизаны имеют своего человека в полиции?

— Я, господин Шмидт, не хотел бы утверждать этого. Дело не моего ума. Я говорю, что вижу, а вы уже судите...

— Конечно, конечно. Каждому свое, — поспешил подчеркнуть Шмидт. — Петренко активен, этого у него не отнимешь...

И после паузы:

— А кто подставляет под партизанские пули его лучших людей? Как думаете?

— Думай не думай, а начальнику лучше знать. У Петренко спросить бы вам, господин Шмидт. Я ведь человек маленький.

Не ускользнуло от Охрима, как прищурил чуть-чуть левый глаз Шмидт, как задумался на какое-то мгновение.

— Любопытно, любопытно, — процедил сквозь зубы Шмидт. — Впрочем, Петренко вне подозрений!

— Избави бог, господин Шмидт, разве я о нем...

— Ладно, ладно, Охрим, — прервал гестаповец. — Я желаю послушать твою биографию.

Охрим понимал, что в гестапо всем могут поинтересоваться, поэтому был готов и биографию свою рассказать.

— Она у меня небольшая, — начал он не спеша. — Рос в семье колхозника. За хищение колхозного зерна отсидел три года, а когда вышел на волю, уклонился от призыва в армию. Женат на дочке священника. За работу в полиции награжден медалью. Вот, пожалуй, и все.

— Ты, оказывается, вор, Охрим? — с укоризной бросил Шмидт.

— Да как вам сказать. По суду — вор, а по справедливости нет. Три мешка зерна я ведь не от соседа унес, а из колхозного амбара. Ежели считать, что в колхозе все мы хозяева... были, — поправился Охрим. — Так какой же я вор? Свое брал.

— Хорошая твоя биография, — одобрил Шмидт. — И логики ты не лишен. Мы намерены предложить тебе одно дельце. Согласен помочь?

— Помочь, видит бог, всегда готов. Было бы по силам.

— Пойдешь с нашими поручениями к партизанам?

Охрим вздрогнул.

— Они же меня на первой осине вздернут!

— Струсил!

— Никак нет, господин начальник. Я не из трусливых. Только болтаться на партизанской осине не хотелось бы.

— А на немецкой виселице?

— Вины никакой за собой не чувствую, господин начальник.

— А кто клал взятки в карман?

Охрим перекрестился.

— Перед вами, как на духу. До взяток был слаб дядюшка мой, Раздоркин. Что касаемо меня, то, кроме махорки, в моих карманах ничего нет.

Охрим вывернул карманы брюк. Поднял выпавший кисет с махоркой.

— Вот.

Шмидт рассмеялся. То ли ответ понравился ему, то ли он хорошо знал, что Охрим взяток не брал и даже не раз отчитывал дядюшку.

— Мы знаем, Охрим, что ты человек надежный. Потому и пригласили. Сам понимаешь, речь идет о большом доверии. Придется тебе идти в отряд Млынского с важным заданием. А чтобы партизаны не повесили на осине, придумаем хорошую легенду. О семье позаботимся. Ну как?

Охрим ответил не сразу и без энтузиазма:

— Наше дело солдатское. Ежели гестапо считает, что нужно, значит, оно и нужно. Значит, ответ один: согласен.

— Молодец! Ты — настоящий полицейский! — И Шмидт протянул Охриму чистый лист бумаги, ручку. — Пиши: «Подписка о сотрудничестве с гестапо...»

Через два дня Анну Сергеевну снова привели к Зауеру. Кабинет гестаповца был залит ярким осенним солнцем, слепило глаза. Анна Сергеевна даже зажмурилась, и не заметила, как неслышно, по-кошачьи, подошел Зауер, оскалив в широкой улыбке сверкавшие белизной зубы.

— Погода отличная! — услышала она его вкрадчивый голос. — Познакомьтесь: это мой коллега Курт Шмидт. Он решил оказать вам честь — пришел на нашу беседу.

Анна Сергеевна насторожилась — она уже познала истинную цену гестаповской чести.

— Надеюсь, — продолжал Зауер, — вы имели достаточно времени подумать над нашим предложением?

— Времени было вполне достаточно. Да оно и не требовалось: ваше предложение мне совершенно ясно с самого начала, как вы его высказали, и поэтому я не могу его принять. Не могу.

— Как не можете? — вмешался Шмидт. Его резкий голос словно бил по барабанной перепонке. — Вы не желаете помогать немецкой армии?

— И своей семье, — вставил Зауер.

— Мадам делает большую ошибку, — продолжал Шмидт. — Надеюсь, по-другому оцените просьбу германских властей, если узнаете, что Красная Армия разбита.

— Не-прав-да!

А в глазах слезы, в душе страх. Она знает, наши отступают, немцы рвутся в глубь родины, но это же временно. Придет, должен прийти этому конец, подсказывало сердце.

— Днями падет Москва, — продолжал Шмидт. — Седьмого ноября состоится парад доблестных немецких войск на Красной площади. Об этом распорядился фюрер. Не будет Москвы, не будет России. Надеюсь, вы понимаете это? Итак, выбирайте, с кем вам быть...

Гестаповцы выжидающе смотрели на женщину. Анна Сергеевна молчала. В эти томительные минуты все ее мысли были о Москве. Неужели оставят Москву, сдадут столицу? Тогда что же, конец? Она вздрогнула. Закачала головой, отгоняя страшные думы. Какой конец? Наполеон был в Москве, а Россия осталась, как утес. Выстояла. Нашла в себе силы. Тогда. А теперь? Какие сомнения могут быть...

Анна Сергеевна улыбнулась и неожиданно для себя расплакалась.

Зауер торопливо налил из графина воды в стакан.

— Пейте и успокойтесь. Вы женщина рассудительная. Сотрудничество с нами принесет вам и облегчение и спасение. Ближайшие дни убедят вас в этом. А сейчас важно не терять времени, его не так много и у вас и у нас.

Бу-ух! Бухнуло за окном очень сильно и совсем рядом. За первым взрывом последовали второй, третий, ударили зенитные орудия, и все слилось в сплошной грохот.

Вбежавшему солдату Зауер крикнул:

— Уведите арестованную!

Бросился догонять Шмидта, который, перескакивая через ступени лестницы, бежал вниз в бомбоубежище.

Анна Сергеевна поняла: бомбят наши, и хотя опасность была близка, совсем рядышком, за окном, она радовалась — значит, Красная Армия воюет, бьет немцев. Разве это капитуляция? Разве это конец?..

Допрос Анны Сергеевны гестаповцы возобновили сразу же после отбоя воздушной тревоги.

— Так согласны вы или нет? — раздраженно спросил Зауер. — Неужели вы, здравомыслящая женщина, не понимаете, что наше терпение не бесконечно?

— Вы требуете, чтобы я стала предателем. Но я вам уже сказала: этого никогда не будет. Никогда! Родиной я не торгую.

— Вы еще пожалеете, мадам, но будет уже поздно. Да, поздно! — Повернулся к Шмидту, бросил по-немецки: — Русская свинья, да и только! Еще немного, и я не выдержу, превращу ее сам, своими руками в кровавую котлету!

И выругался так грязно, что Анна Сергеевна, немного понимавшая немецкий язык, покраснела.

— А зачем оскорблять? — спокойно спросила она.

Ругань гестаповца невольно придала ей силы, как бы подтвердила правильность ее поведения. Да и как же иначе она могла вести себя? Не пойдет же она на то, чтобы принять предложение, предать не только мужа, но и его товарищей, родину? Да ведь тот же Володька, если вдруг останется живым, проклянет ее!

— А как же еще с вами разговаривать? — иронически спросил Зауер: — Будь вы нашей союзницей, тогда бы и разговаривали с вами по-другому. Но вы, вы большевичка! Мы выбьем из вас этот советский фанатизм!

— О, я готова ко всему! Вы убили мою мать, и только за то, что она пыталась защитить внука. Вы бросили меня с сыном в тюрьму, и только за то, что мой муж выполняет свой долг перед родиной — воюет с вами с оружием в руках.

Зауер прошелся по комнате, отпил из стакана глоток холодного чая, сел за стол, пытался улыбнуться, заговорил уже тихо.

— Ваш муж — хороший солдат. Это похвально. Да, он выполняет свой долг, но воевать сейчас, когда мы подошли к Москве, и войдем в нее не сегодня-завтра, когда весь мир считает нас победителями, — безумие. Поймите это: безумие, фанатизм. Вы должны, обязаны спасти его, хотя бы ради вашего сына.

Положил заранее приготовленный листок чистой бумаги, карандаш.

— Всего несколько слов, и все, и вы с вашим сыном на свободе. О! Это много значит — свобода! Напишите, что вы переехали в этот город и сейчас проживаете по такому адресу. — Гестаповец положил рядом другой листок с адресом. — Напишите, что серьезно заболел сын, а лекарств нет. Попросите, чтобы как можно скорее проведал вас... Повторяю: мы гарантируем вашему мужу и, если хотите, его товарищам безопасность. В том смысле, что арестовывать не будем...

Анна Сергеевна взяла карандаш, подвинула чистый листок.

— Я убедился, что вы действительно разумная женщина! — обрадовался Шмидт. — Пишите: Дорогой Ваня!.. Так вы называете мужа? Или как вы там к нему обращаетесь?..

Анна Сергеевна мучительно раздумывала: «А что, если в письмо вставить какое-то слово, по которому Иван сразу поймет, что писала она под диктовку гестапо и, конечно, не придет в город?.. Но ведь гестаповцы не дураки, будут требовать писать лишь то, что они продиктуют. А начало письма с обращением они могут использовать!..»

— Может быть, вам удобнее сесть за стол в мое кресло? Пожалуйста. Здесь удобнее, — предложил Зауер.

Анна Сергеевна оттолкнула листок — он упал на пол, бросила карандаш, встала.

— Писать ничего не буду, — сказала она решительно. — И требую, чтобы вы немедленно освободили сына и меня. Слышите? Требую!

— Когда напишете, все недоразумения отпадут сами собой, — заверил Шмидт.

— Да, да, — подтвердил Зауер, поднимая с пола листок и кладя его на стол. Отодвинул кресло. — Садитесь.

— Писать не буду. Я уже вам сказала.

— А мы вам сказали, что, если вы не перестанете упрямиться, пожалеете, но будет уже поздно. И для вас, и для вашего сына, и для вашего мужа.

— Ну, положим, мужа вы не достанете, если задумали таким путем, с моей помощью заставить его сдаться в плен. А вернее, изменить родине. У вас превратное представление о советском человеке, господа. Если я даже напишу письмо, мой Иван не побежит в город, как вы наивно полагаете. Он коммунист и к тому же, как вам уже известно, чекист. Прежде всего для него родина.

— Вы хотите сказать, — заметил Зауер, — что у вас, у советских людей, ничего человеческого в отношениях к жене, к детям нет? Так я вас понял?

— Нет, не так. И, видимо, вам, представителям совсем иного мира, и не понять. Так что прекратим этот бесполезный разговор. Пустая трата времени.

— Значит, решительно отказываетесь? — сказал Зауер, подходя к Анне Сергеевне. — А ну, повторите?

— Отказываюсь. Решительно.

Зауер ударил Млынскую по щеке. Она схватилась за стол, удержалась.

— Шмидт, твоя очередь.

Удар Шмидта свалил Анну Сергеевну на пол.

— Последний раз спрашиваем, — сказал Зауер. — Или вы сейчас же пишете письмо, или мы тоже сейчас же отбираем у вас сына. И еще неизвестно, что мы сделаем с ним. И, пожалуй, на ваших же глазах.

— Вы не сделаете этого!

— О! Мы не только это сделаем! — пригрозил Шмидт. — Ты еще, — он грязно выругался, — и не представляешь себе, что мы еще сделаем, чтобы сломить твое бессмысленное упрямство!

Вызвал надзирателя, приказал:

— Щенка этой бандитки поместить в одиночку. Сейчас же!

— Умоляю! Оставьте сына со мной!

— Исполняйте! — сказал Зауер надзирателю.

Когда Анну Сергеевну втолкнули в камеру, Володьки там уже не было.

— Володька, милый, что же сделали с тобой изверги проклятые! — закричала она и свалилась без чувств.

* * *

Ключи от сейфа Охрим передал лично Петренко. Пусть думает, что он доверяет ему беспредельно. Но главный прицел Охрим видел не в этом. Он наверняка знал, что Петренко пороется в его сейфе. Пусть роется. Охрим специально подготовил бумаги, которые должен увидеть начальник полиции.

При таких случайных, ненавязчивых обстоятельствах это всегда обеспечивает эффект...

В назначенное время Охрим явился в гестапо. На всякий случай, оделся потеплее. Возьмут да с ходу направят в лес, к Млынскому. О человеке не подумают эти гестаповцы. Самому о себе заботиться нужно.

Шмидт приветливо встретил Охрима. Набросил на себя штатское пальто, позвонил Зауеру, сказал, что выходят к машине. «Оппель» долго петлял по городу. Ехали узенькими улицами и переулками, стараясь объезжать центр.

На окраине города машина подкатила к особняку, огороженному высоким кирпичным забором. У дома их встретил хромой немец, на вид лет пятидесяти. Открыл ворота. Охрим обратил внимание, что в комнате, в которую они вошли, окна были плотно закрыты железными ставнями. На шнуре, спускавшемся с потолка, висела большая керосиновая лампа. Она хорошо освещала стоявший под ней стол, сервированный на трех человек. В центре стола — хрустальный графин с прозрачной жидкостью. Шмидт и Зауер пригласили Охрима к столу Выпили по стопке шнапса и сразу же по второй. Охрим не успел даже как следует закусить, а Шмидт предложил выпить по третьей. Наливая водку, Шмидт спросил, не проговорился ли Охрим кому-либо из родственников или друзей о своей связи с гестапо? Охрим обидчиво ответил, что он не маленький, отлично понимает, что об этом никому болтать нельзя. Зауер предложил выпить за скорое его возвращение, за удачу. Охрим предложил выпить за Адольфа Гитлера. Это вызвало шумное одобрение.

— Охрим — настоящий парень! — заявил Шмидт. — Жаль, что в России немного таких. Как это русские говорят? Раз, два, и обчелся. Остальные — большевистские фанатики.

Охрим улыбался во весь рот.

Шмидт достал из портфеля какую-то бумагу, протянул Охриму.

— Это письмо жены Млынского — Анны Сергеевны. Вы передадите его лично Млынскому. Конечно, он спросит, как оно к вам попало? Нужно будет ответить, что вам стало известно о переезде в наш город Млынской с сыном и матерью, что, решив уйти в отряд Млынского, вы посчитали целесообразным разыскать Анну Сергеевну, не таить от нее своего намерения бежать. После того, как вы рассказали без утайки о своих планах попасть в отряд, Анна Сергеевна и попросила вас передать это письмо мужу. Запомните хорошенько адрес, где она проживает. Он указан в письме. Письмо, как видите, не запечатано.

Гестаповец посмотрел на Охрима и, угадав, какой вопрос тот хочет задать, пояснил:

— Анна Сергеевна действительно проживает по указанному здесь адресу, и надо убедить Млынского в этом. Вот в этом конверте, — Шмидт протянул Охрйму голубой конверт, — подробное описание дома, где живет Млынская, а также фотография и приметы Млынского. После ознакомления вернете мне. Вы, местный житель, разумеется сами знаете дом Млынской.

— Как не знать, знаю, — ответил Охрим, вспомнив, что владельцем этого дома является тайный агент полиции, бывший крупный торговец, что живет он один, никаких квартирантов у него нет. А может, Млынская только что сняла у него квартиру?.. — Опишу все точно, — заверил Охрим. — И хозяина дома знаю: верный человек, надежный.

Шмидт обратил внимание на то, что Охрим слушал его с жадностью, явно стараясь запомнить все, что ему говорят, что он должен сделать. «Отлично», — подумал гестаповец и доверительно продолжал:

— Место, где примерно сейчас находится отряд Млынского, мы сообщим попозже, когда уточним. А теперь слушайте также внимательно. Утром мы направим группу военнопленных на погрузку вагонов, что стоят на пятом километре, у самого леса. Работать они будут под охраной двух полицейских. В десять часов в районе работ появитесь вы. Как старший по должности отберете у полицейских оружие — винтовки, якобы для проверки, передадите их военнопленным, полицейских с их помощью свяжете. Затем все вы уйдете в лес, к Млынскому. После такого спектакля он примет вас, как героя. Свидетелей будет больше, чем нужно.

— А ежели полицейские вздумают сопротивляться? — спросил Охрим.

— Уничтожьте их. Это только укрепит вашу репутацию в глазах Млынского.

— Но...

— Делайте так, как вам приказывают. Два трупа для такой важной операции — это пустяк, о котором не следует думать.

Шмидт достал из портфеля и вручил Охрйму пачку документов: копии некоторых приказов начальника городской полиции, список личного состава полиции, несколько малозначительных донесений агентов полиции.

— Возьмете с собой, — пояснил гестаповец. — Решили уйти в отряд, вот и похитили документы, с некоторых сняли копии, чтобы прийти не с пустыми руками.

— Ловко придумано! — искренне восхитился Охрим. Озабоченно спросил, разглядывая документы: — Подлинные? А то и не поверят, да еще подозрение породят. Не дураки там, в отряде, извиняюсь.

— Самые подлинные, — заверил Шмидт. — Лично отбирал. Копии снимал сам Петренко. Как только станет известно, что вы убежали, Петренко поднимет на ноги всю полицию, раззвонит во все колокола, что Охрим Шмиль украл секретные документы и скрылся. Полицейские и солдаты СС немедленно приступят к проческе города в поисках вас, опасного преступника. После этого партизаны и сам Млынский поверят вам или не поверят? Спрашиваю вас.

— Оно, конечно, должны поверить, — согласился Охрим. — А ежели нет? Что тогда?

— Это уже зависит от вас. Легенда весьма надежная.

— Вести себя нужно так, чтобы поверили, — вставил Зауер.

— Неправильно поведете — повесят, — улыбаясь, добавил Шмидт.

Гестаповцы поочередно давали советы, как следует Охрйму держать себя с Млынским, с другими командирами, с красноармейцами, что нужно говорить.

Когда инструктаж закончился, Шмидт официально произнес:

— Мы надеемся, что это ответственное задание будет выполнено.

Охрим развел руками как бы говоря, что всякое может случиться. Шмидт предупредил:

— Не вздумайте изменить. Везде достанем.

— У нас остаются жена и дети Охрима, — заметил Зауер. — Вам это понятно, Охрим, что с ними тогда сделаем?

— Так я же со всей душой! Не изволите сомневаться! — заверил Охрим. — Жизни не пожалею, а доберусь до Млынского. Честное слово!..

Гестаповцы уехали, пожелав Охриму крепкого сна.

Как ни шумело в голове, Охрим внимательно просмотрел все, что получил от Шмидта. Прочитал письмо жены Млынского, пожал плечами, вздохнул.

Утром хромой немец разбудил Охрима, сытно накормил, вручил автомат, рюкзак с продуктами и на «оппеле» отвез на пятый километр. Там, на разъезде, группа военнопленных действительно нагружала вагоны кругляком. Заметив Охрима, они приостановили работу, но тут же раздалась ругань полицаев.

Охрим узнал охранников: Иван Степурко и Яков Стукач. Даже сами полицаи называли их немецкими овчарками. Это Охрима удивило: почему же именно сегодня их направили с военнопленными? А вдруг придется того?.. Гестаповцы могли бы подставить под пули тех, кого они подозревают в нечестной службе. Может, всех считают надежными или, наоборот, ненадежными? А скорее всего, гестаповцам безразлично, кого из полицаев он может застрелить.

Охрим, как его учили гестаповцы, сказал, что Петренко прислал его проверить исправность винтовок. Протянул руку к винтовке Степурко.

— Не дам! — решительно заявил тот. — Кто ты такой, чтобы проверкой заниматься? В обязанность старшего следователя это не входит.

— Проваливай! — поддержал его Стукач. — Принеси письменную бумагу от господина Петренко, тогда и разговаривать будем.

— Последний раз требую!

— Тебе сколько раз говорить!..

Охрим нажал на гашетку автомата. И к военнопленным:

— Собакам — собачья смерть! Бери винтовки, браточки, пошли в лес!..

Дальше
Место для рекламы