Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава третья

1

На прокаленной, выгоревшей за долгое лето рулежной дорожке с развернутым знаменем выстроился весь полк. Рядом со знаменем, между ассистентом и командованием полка, облаченные в высотные костюмы с герметическими шлемами в руках стояли Васеев и Сторожев, Донцов, Подшибякин и другие — им первым заступать на боевое дежурство. До начала построения, пока они шли от высотного домика к месту, где обозначился правый фланг, друзья и товарищи встречали их крепкими рукопожатиями, поздравляли, одобрительно постукивали летчиков по матовым каскам гермошлемов. Они отвечали кивками, улыбались, жали руки.

Когда оркестр заиграл авиационный марш, Васеев остановился, посмотрел на сверкающие трубы, поднял глаза вверх, на светло-голубое, по-осеннему подернутое едва заметной дымкой небо, и у него потеплело в груди от мысли, что это небо — его, что ему первому доверили стать на страже этого неба.

Он смотрел на выцветшую далекую синь и видел, как на ней уже и там кудрявились светло-серые облака; далеко на юго-западе из за лохматившихся огромных белых скал свисали темные завесы дождя. Что ж, летали и в облаках, и в дождь — не страшно.

— Полк, ра-а-вняйсь! Смирно! Равнение налево!

Горегляд бегло осмотрел шеренги выстроившихся летчиков, техников, механиков и, приложив руку к околышу фуражки, двинулся навстречу выходившим из машины Кремневу и Сосновцеву.

— Товарищ генерал! Гвардейский истребительный авиационный полк для заступления на боевое дежурство построен! Командир полка полковник Горегляд!

Кремнев и Сосновцев молча пожали ему руку и прошли на середину. Окинув взглядом стоявших перед ним авиаторов, генерал поздоровался:

— Здравствуйте, товарищи гвардейцы!

— Здравия желаем, товарищ генерал! — дружно ответил строй.

— Вольно!

Шеренги зашевелились, задвигались, изломав линию темнеющих на светлых бетонных плитах сапог и ботинок. Начался митинг. Выступал Северин:

— Вам, лучшим людям полка, доверено первым заступить на боевое дежурство. На ваши плечи легла вся тяжесть ответственности за жизнь и мирный труд советских людей.

Потом из строя вышел лейтенант Донцов.

— Нам с Подшибякиным, — смущенно кашлянув, сказал он, — доверили вместе с опытными летчиками нести боевое дежурство. Для нас это — огромная честь. Обещаем, что не подведем вас, что честно исполним свой долг. Обещаем так нести дежурство, как это делали раньше наши старшие товарищи. А вам всем, боевые друзья, большое спасибо за доверие! Мы оправдаем его!

— Начальник штаба, объявите приказ! — строго произнес Горегляд.

Тягунов читал медленно, четко называя фамилии летчиков, техников, время, когда заступают и сменяются боевые расчеты, ответственных за выпуск дежурных истребителей. Приказ оканчивался торжественно:

— «Названному личному составу на боевое дежурство заступить»!

Тягунов закрыл папку и выжидательно посмотрел на генерала. Тот кивнул Горегляду:

— Действуй, Степан Тарасович, действуй! Сегодня ты именинник.

Горегляд отдал команду на прохождение торжественным маршем. Оркестр заиграл марш, и подразделения, строго сохраняя равнение, начали выходить ближе к взлетной полосе, чтобы оттуда, выровняв ряды на последней прямой, строевым шагом пройти мимо командования дивизии и полка. Впереди, увитое орденскими лентами, развевалось гвардейское полковое знамя.

Придерживая гермошлем, Васеев глядел на алый стяг с изображением Ильича. Он слышал шелест полотнища на ветру и чувствовал особую причастность ко всему тому, что происходило в эти минуты на рулежной дорожке. Ему казалось, что он заступает охранять не только определенный участок границы, но и всю страну, это вечное голубое небо, необозримые поля, могучие деревья, реки и тот самый звонкий ручеек, по берегу которого он столько раз бродил с Лидой и сыновьями. И за все, за все это он в ответе перед своими товарищами, перед всем народом.

После торжественного прохождения дежурные направились на СКП, где на первом этаже оборудовали комнаты отдыха летчиков, техников и механиков, душевую, небольшую столовую. В домике было прохладно. На журнальных столиках лежали газеты, журналы и шахматные доски. Вокруг стояли удобные кресла, обтянутые ворсистой ярко-зеленой тканью. В углу темнел радиоприемник, из которого лилась негромкая музыка. Стены были покрашены в светло-серые с голубизной тона, отчего комната наполнялась каким-то особым мягким светом.

Васеев подошел к книжной полке, выбрал книгу и сел в кресло, но читать не мог: мешало волнение. В домик вошли Кремнев, Сосновцев в сопровождении Горегляда, Северина и Колодешникова. Кремнев и Сосновцев осмотрели комнаты, полистали книги из библиотечки и подсели к летчикам. Генерал подробно расспросил о полетах. Тепло попрощавшись с летчиками, Кремнев предложил Горегляду.

— Показывайте учебную базу! А за дежурный домик — спасибо! Уютно, как в квартире. Так, товарищ Васеев?

— Так точно! Хорошо сделали, спасибо товарищам из батальона, — сдержанно ответил Геннадий. — Можно сказать, на отлично.

— Ну не совсем на отлично, — подметил генерал. — Электросамовара нет, а в соседнем полку не только самовар, но и сухарики, сахар, хлеб. Наскучит летчикам ночью сидеть, чайком побаловаться можно.

— Поняли, товарищ генерал! — сказал Колодешников. — Завтра самовар и все остальное будет!

— Вот и договорились. До свидания, товарищи!

Комдив любил ходить пешком, и потому Горегляд машин не вызывал.

— Какой у вас чистый, прозрачный воздух! — восхищенно произнес генерал, вдруг остановившись. — Так легко дышится! Однако, похоже, к вечеру погода испортится.

2

Как и предполагал Кремнев, к вечеру небо нахмурилось. Ветер, прижав густые, мохнатые облака к высоким холмам, выдавливал из серого мглистого месива тонкие паутинки дождя, оседавшие на листьях тополей и кустарника. Небо потемнело и набухло влагой.

Васеев стоял в раскрытой двери дежурного домика. В комнате было жарко. Плотно облегавший высотный костюм холодил тело, и в первые минуты Васеев испытывал удовольствие от прохлады, но затем почувствовал, что зябнет. Надел свою любимую кожаную куртку, застегнул «молнию». Высотный костюм сгибал тело в нужное для кабины положение, но он старался держаться прямо. Затем расстегнул куртку, сунул под нее руку, нащупал застежку и чуть-чуть опустил ее вниз. В плечах стало немного посвободнее.

Выйдя на улицу, он направился к стоявшим на бетонном пятачке истребителям. В темноте белели наброшенные на кабины байковые чехлы, виднелись подвешенные под крыльями матовые сигары ракет, по бетону змеей тянулся жгут электропитания. Невдалеке, на противоположном конце пятачка, рядом с опушкой леса, ходил часовой. Вокруг стояла вечерняя тишина, изредка прерываемая лаем одиноких собак да шумом мотора автомобиля, доносившимися из соседнего поселка.

Начал накрапывать мелкий нудный дождь. «Погодка осенняя, как у нас на Волге в октябре, — подумал Геннадий. — Так же сеет дождик, только тут почти безветрие, а у нас — с ветерком». Он прошел возле самолетов, постучал ладонью по обтекателю выдвинутой из-под крыла ракеты, поднялся на лесенку и, приподняв край волглого чехла, заглянул в кабину: приборы светились в темноте цифрами, значками, указателями. Бережно накрыл кабину чехлом, спустился на бетонку, проверил соединения электрожгута с бортовым разъемом — все было в порядке, в самом что ни на есть боеготовном состоянии. Довольный, поеживаясь от холода, направился к домику.

— Как дела на стоянке? — Сторожев прикрыл книгу и выжидательно посмотрел на Геннадия.

— Дождь начинается. Остальное в порядке.

— Небесная канцелярия уготовила нам на первый день дежурства погодку — и холод подступил сразу, и дождь.

— Пора. Осень пришла.

Васеев поудобнее уселся в кресло, развернул газету:

— Смотри, Толич, Потапенко!

Сторожев потянулся за газетой.

— Нет, слушай! «Взлет по вертикали! Два мировых рекорда советского летчика! Летчик Петр Потапенко достиг высоты двадцать пять километров за три минуты двенадцать секунд и тридцать километров за четыре минуты и три секунды! Это новые мировые рекорды скороподъемности!» Ай да молодец наш инструктор!

Сторожев взял газету, пробежал глазами по строчкам сообщения.

— Что ж, на учителей нам с тобой везло. Жаль, снимок темноват...

— Это верно, везло! — Васеев возбужденно ходил по комнате. — Давай-ка, брат, телеграмму отстучим завтра после смены с дежурства! Согласен? А то давно от него не было писем. Ты подумай: двадцать пять километров за три минуты! Вот это машина! Мечта пилота! Позвоню Лиде — пусть и она порадуется.

Васеев подошел к телефону:

— Лидушка, не спишь? Тогда возьми газету и посмотри последнюю страницу. Видишь? — Прижав ладонью микрофон трубки, Геннадий шепнул Анатолию: — «Ура» кричит! Побежала к Кочке.

На другом конце провода долго не отвечали, и Васеев хотел было положить трубку, но тут же услышал голос Кочкина.

— Ребята! Поздравляю! У вас — сухой закон, а мы с Лидой сейчас в честь этого дела по стопочке пропустим, Не возражаете? Привет ночной страже!

— Привет, привет, — засмеялся Геннадий и положил трубку.

— Ты о чем задумался, Толич?

— О превратностях жизни. Помнишь, сколько Потапенко преодолел препятствий, сколько написал рапортов, прежде чем попасть в школу испытателей? Почему человек должен все время что-то преодолевать? Зачем это нужно? Почему этот же Потапенко к своей мечте не мог идти ровно, без жизненных барьеров? Кто-то говорил, что самый производительный труд — это любимый труд. Разве нельзя сделать так, чтобы каждый трудился там, где нравится, занимался тем, к чему лежит душа?..

Дверь из комнаты механиков открылась, и на пороге показался Северин. Снял фуражку, стряхнул с нее капли дождя и спросил:

— О чем вы тут спорите? Хотел было с механиками поговорить — слышу ваши голоса.

Васеев рассказал Северину об их разговоре.

— Если бы мы уже сегодня смогли подобрать каждому работу по душе, мы бы шагнули на десятилетия вперед, — сказал Северин. — К сожалению, еще есть много участков, работа на которых долго не станет любимой. А делать-то ее надо. Со временем любой труд станет творческим, каждый сможет заниматься любимым делом. Ну, а что касается препятствий, то ведь именно в борьбе с ними закаляется человек. Диалектика, как любит говорить наш командир.

— Один закаляется, а другой ломается, — сказал Сторожев. — Нет, я понимаю: есть трудности, так сказать, объективные. Но есть ведь и субъективные. Когда оговорят кого-то, подставят ножку, наплюют в душу...

— Есть, — согласился Северин. — И болтуны есть, и карьеристы, и сплетники. Переделать человека — на это время нужно, друзья мои дорогие. Возьмите-ка Мажугу — сколько мы с ним возимся! И надоело, и устали, а деваться некуда. Потому что, если мы от него отвернемся, на дно человек пойдет. А с нами, может, и выпрямится. Не сегодня, не завтра, но выпрямится. За людей будущего бороться надо сегодня, банально, но факт. Нашим образом жизни бороться.

Васеев задумчиво потер виски. Он с детства столкнулся с такими трудностями, какие и во сне не снились ни Сторожеву, ни Кочкину, — те оба выросли в семьях, где были отцы, вернувшиеся с фронта, и о куске хлеба не думали, а он... Хватил горюшка, нечего сказать. Так было трудно, что даже вспоминать не хочется. А трудности — они человека рано заставляют задумываться да задачи решать. Жизнь мудрости обучает без отрыва от производства...

— Жизнь сложна, — продолжал Северин, — и надо быть достаточно мужественным, чтобы видеть ее такой, какая она есть на самом деле. Смешно думать, что жизнь состоит из одной только радости. К сожалению, есть и горе, и разочарование, и плохие люди, мешающие другим жить счастливо. Говорят, мужчину делают счастливым любимое дело, друзья и любимая женщина. Но за счастье надо бороться; счастье по своей природе требует борьбы, а не ожидания. Борьбы! И веры! Веры в доброе, хорошее, ибо счастье — в нас самих, в наших сердцах.

Сторожев подумал о Шурочке. Бороться и верить... Слова. Добрые, умные, но — слова. А письмо то подлое сердце точит. И хотел бы забыть — не забывается. И насмешливый, с издевочкой голос Мажуги...

Северин взглянул на часы и удивленно покачал головой:

— Засиделся! Отдыхайте. А я загляну к механикам. Спокойной ночи.

Часы показывали полночь, когда Анатолий, заметив на лице друга следы усталости, предложил:

— Пойди, Гена, поспи.

— А ты?

— Потерплю. Днем немножко отдохнул, а ты с утра на ногах.

— Разбуди через два часа.

— Спи до утра, если ничего не случится. Я отосплюсь после дежурства.

Геннадий вошел в комнату отдыха, погасил настольный светильник, расстегнул «молнии» ВКК и прилег на койку, покрытую суконным одеялом с встроченной полоской дерматина для ног. Лежать было неудобно, жали ботинки. Шнуровка высотного костюма, когда он поворачивался на бок, давила, словно тело было плотно спеленуто. Он лег на спину, но ощущение неудобства не покидало. Смирившись с этим, Геннадий устало закрыл глаза. Заснуть не мог: ворочался с боку на бок; под тяжестью тела скрипели пружины кровати.

— Бочки крутишь? — спросил Анатолий, заглянув в комнату отдыха.

— Что-то не улягусь о непривычки.

— Привыкнешь. Спи. Хороших снов.

— Спасибо.

Геннадий полежал на спине с закрытыми глазами и почувствовал, как постепенно тело становилось невесомым. «Надо расслабиться и заставить себя поспать», — подумал он и сделал глубокий выдох. Вскоре он уже не ощущал вытянутых ног и согнутых для удобства в локтях рук; негромкие разговоры механиков, скрип дверей, звуки музыки за тонкой перегородкой стали отдаляться, отдаляться... По телу разлилась приятная истома, словно он опустился в теплую ванну. Но едва скрипнула боковая дверь, в которую летчики при объявлении готовности выбегают к самолетам, и громче стали шорохи дежурного радиоприемника, он неожиданно для себя почувствовал, что не спит. Все тело отдыхало, а какие-то клеточки мозга, словно стражи, бодрствовали, несли, как и он сам, дежурство и отзывались лишь на те звуки, которые были связаны с предстоящим вылетом.

Из динамика дежурной рации раздался тревожный голос дежурного:

— Капитану Васееву — готовность.., Васееву — готовность...

3

Когда Васеев вернулся из полета, в комнате отдыха так же ярко горели светильники, и он, прикрыв ладонью глаза, зажмурился после темноты, постоял возле порожка и с разрешения командира сел в кресло. Северин подошел к тумбочке и снял трубку телефона, соединенного с командным пунктом.

— Подполковник Северин. Как со Сторожевым? Не думаете из кабины высаживать? Нет? Подскажите, пожалуйста, дежурному КП дивизии — он больше часа в самолете, а у него еще ночь впереди. Как узнаете, позвоните, пожалуйста, сюда. Да, командир здесь.

— Чего они Сторожева в готовности держат? — Горегляд покосился на телефон.

— С командного пункта дивизии приказали, как только Васеев взлетел.

— Зачем же зря из летчиков соль выжимать? Им и так достается!

— Передал. Будут звонить в дивизию.

Северин подошел к Васееву, взял из его рук шевретовую куртку, вывернул ее.

— Только один перехват, а вся мокрая!

— Жаль, что об этом иногда забывают. Звание присвоить — проблема. Федя Пургин в майорах шестой год ходит. Ну да ладно плакаться! — Горегляд досадливо махнул рукой и разрешил Васееву пойти проверить подготовку самолета к вылету.

Северин был согласен с Гореглядом. Не раз он тревожил вопросами о более бережном отношении к летчикам политотдел дивизии. В самом деле, разве это нормально, когда летчик, освоивший дорогостоящую сверхзвуковую машину, ходит в одном звании много лет? Скупимся порой дать недельку отдыха, чтобы сохранить здоровье. Жадничаем. И работают они, бедолаги, порой без выходных дней. Чего далеко ходить: сменится утром после дежурства Васеев и — в штаб. Плановые таблицы на полеты составлять надо, летчиков готовить, да самим хоть бы часок посидеть над авиационными букварями.

— О чем задумался, комиссар?

— О труде летчиков. Сколько мы расходуем сил и средств, чтобы после отпускного перерыва ввести летчика в строй боеготовых пилотов?

— Достаточно много.

— А не лучше ли было бы, если бы перерывы в полетах не создавать?

— А с отдыхом как быть?

— Разделить на две половины: первая — в санатории, пусть отдохнет и подлечится, а через пять-шесть месяцев — при части или в профилактории.

Горегляд слушал внимательно, изредка поводя смоляными бровями; он был во всем согласен с замполитом, самого не раз мучили подобные думки, да только вот как о них сказать кому надо? Бумагу послать? Сколько инстанций ей пройти надо, пока попадет к тем, кто решение принимает...

— Верно говоришь, в самую точку, а вот как сдвинуть все это?

— Мы в прошлом году докладывали. К сожалению, результатов не дождались. Как говорится: все течет, но ничего не меняется. Некоторые руководящие работники мыслят иначе, чем летчик на аэродромных стоянках.

— То, что в штабах иногда думают иначе, чем в полках, точно, — подтвердил Горегляд. — Но, несмотря на это, мы должны свое мнение отстаивать. Не откладывая в долгий ящик.

Он посмотрел на вошедшего в комнату Васеева и попросил рассказать о перехвате. Васеев говорил, поясняя свои маневры при атаке понятными для летчиков жестами. Все трое не заметили, как в комнату вошел Сторожев, прислушался к разговору. Его крутой лоб, слегка побледневшие щеки и небольшой подбородок пересекал розовый, похожий на витой шнурок след от врезавшегося в лицо гермошлема, Анатолий растирал след пальцами.

Наконец Горегляд оглянулся:

— Сколько продержали в кабине?

— Час сорок минут.

— Многовато.

— Ждать, товарищ полковник, да догонять — хуже нет. Уж лучше бы подняли в воздух — все польза, в облаках полетал бы.

— Учтем в следующий раз. Ну, на сегодня хватит. Пошли, комиссар. Быстренько поспим — и за работу.

Прощаясь, Горегляд задержал в своей широкой ладони крепкую руку Анатолия.

— Когда свадьба? Чего ждешь? Смотри, Сторожев. Если до Нового года не женишься — в отпуск в феврале выпровожу. Холостяки у меня в печенках сидят! Бери пример с Васеева. Приятно видеть его с женой, с сыновьями. Как? Договорились? — Горегляд отпустил руку покрасневшего Анатолия. — Летчик хороший, а на земле нерешительный. Твой друг, Васеев, так что и твоя вина. Учти...

4

— Нет, Лида, рекорды нашего Потапенко мы не можем не отметить. Ребята дежурят, а нам с тобой никак нельзя пройти мимо такого выдающегося исторического факта!

Кочкин держал в руке телефонную трубку, все еще не веря услышанному, — никак не мог представить себе их бесшабашного и лихого инструктора мировым рекордсменом. Положив трубку, он сходил к себе, достал из секретера бутылку коньяка и вернулся.

— Вот, Лида, держи! Давай помогу стол накрыть.

Николай привычно выдвинул из стола ящик, вынул ножи и вилки.

Чествование Потапенко длилось недолго. Лида торопилась уложить сыновей. Николай сам убрал со стола, вымыл и вытер посуду; делал он это неторопливо, тайком посматривая на Лиду, которая то входила на кухню, то скрывалась за дверью ванной, где шумно плескались Игорь и Олег. Наконец все убрал, дольше на кухне оставаться было неудобно. Николай попрощался, ушел к себе, вынул из планшета дневник, раскрыл его и начал писать.

«Дорогая Лида! Вот уже сколько лет мы рядом. Я отчетливо представляю себе всю наивность моего к тебе отношения, но поверь, не могу по-другому... Сколько раз я перебирал в памяти дни, когда впервые увидел тебя в маленькой комнате медсестры на аэродроме нашего училища! Многое уже начало стираться из памяти, но навсегда осталась в ней твоя улыбка. Ты редко дарила ее нам, курсантам, но когда ты улыбалась, то становилось так светло и солнечно, что я закрывал от счастья глаза. Твоя улыбка не похожа на улыбки других — она сдержанная и тихая, будто ты остерегаешься смутить тех, кто смотрит на тебя... Я любовался твоей улыбкой, когда ты стала женой моего друга; твоя улыбка стала открытой, яркой, и вся ты словно озарилась светом радости и счастья. Потом в мою жизнь вошла Надя. Я иногда ловлю себя на мысли, что женился на ней от тоски по тебе, утраченной навсегда, от одиночества. Не потому ли так легко, словно карточный домик, все у нас развалилось? «Была без радости любовь — разлука будет без печали...» Неправда, печали было с избытком, это она меня загнала из кабины истребителя за пульт штурмана, а если бы не ребята и Северин, загнала бы куда дальше. Так далеко, что мне об этом теперь даже подумать страшно. Они меня спасли — и еще ты. Да, да, ты: ужасно не хотелось выглядеть в твоих глазах человеком безвольным и жалким.

Сегодня мы с тобой вспоминали Потапенко, а я думал только о тебе; ты вспомнила, как в тот вечер, когда хулиганы избили Генку, Потапенко всю ночь просидел возле его койки, а наутро пошел к командиру полка и защитил его от обычных в таких случаях неприятностей, а я представил, как горько было тебе перевязывать его...»

С того далекого дня, когда Лида вышла замуж за Васеева, Николай завел дневник. Вынужденный тщательно скрывать свои чувства, он стал разговаривать с Лидой на страницах тетрадки.

«Милый Лидок! Вот и сегодня здесь, в свободную минутку, я снова пытаюсь говорить с тобой, но ты молчишь. Ты рядом со мной, и я специально для тебя поставил стул. Мне теплее от твоего присутствия. Ты согреваешь меня, когда к ночи у нас становится не так многолюдно. Ты рядом на фотокарточке — помнишь, мы все сфотографировались в первый день после выпуска из училища? Среди страшно серьезных перед фотоаппаратом лейтенантов ты улыбаешься, будто ты одна желала этого солнечного дня — окончания училища и исполнения нашей общей мечты. Я гляжу на эту фотографию порой всю длинную-предлинную ночь и вижу тебя. Мы с Геной и Толей вроде бы мужаем, а ты все такая же, как на фотокарточке, почти девочка, хрупкая и беззащитная, какой мы впервые увидели тебя в белом халатике на аэродроме. Мы полюбили тебя почти одновременно и когда сказали об этом друг другу — я уступил. И вот уже долгие годы не могу себе этого простить...»

Ночные дежурства позволяли Кочкину подолгу оставаться одному со своими размышлениями; одиночество, с которым он почти не встречался раньше, на летной работе, теперь стало его постоянным спутником, и он, случалось, радовался, когда дежурство выпадало на Ночь, когда остаешься один на один с черными телефонами да с микрофоном умолкнувших после окончания полетов связных радиостанций.

О чем бы ни думал он в часы, когда день борется с ночью, независимо от своего сознания он возвращался к образу Лиды; ее глаза были всегда рядом, и достаточно было сомкнуть веки, как тут же возникали то ее густые волосы, то ее маленькие, неяркие губы...

И он начинал разговаривать с нею, стараясь услышать ее голос; голос словно приходил издалека, из-за толстых стен КП; он не мог разобрать, о чем она говорила, видел только ее раскрытые губы, звуки не долетали.

Когда-то, еще в ту пору, когда Николай жил со Сторожевым в квартире Васеевых, он записал на магнитофон Лидин голос: после завтрака она собирала Игоря и Олега в детский сад, помогала им одеться, убеждала освободить карманы от всевозможных железок, камней, цветных стеклышек; ребята, как могли, сопротивлялись, увертывались из ее рук, с визгом выскакивали в коридор; Лида снова возвращала их в кухню... Вся эта веселая возня длилась чуть не полчаса, и Николай бережно хранил пленку.

Однажды, собравшись на дежурство, он взял с собой завернутый в целлофан ролик. Поздно ночью, когда остался один, включил служебный магнитофон, плотно прикрыл двери, уселся в кресло... Лида будто наяву вошла к нему в огромный, притемненный на ночь зал. Николай вслушивался в ее мягкий грудной голос, в звонкие голоса детей — словно у чужого костра грелся украдкой...

5

Темная осенняя ночь близилась к концу. Из открытой форточки тянуло холодом. Васеев закрыл ее и накинул на плечи куртку с пушистым меховым воротником. В кресле, прикрыв глаза, полулежал Анатолий — он еще с вечера, услышав прогноз метеоролога о заморозках, оделся потеплее.

Хотелось спать. Васеев взглянул на часы и вышел на улицу. По давней привычке посмотрел сначала вверх — над головой угрожающе стлались потемневшие облака; затем перевел взгляд на землю — холодный ветер волнами гнал вдоль стоянок самолетов ворохи жухлых листьев, выстилая ими рулежные дорожки и узкие, ведущие в гарнизон тропки. Облизывая высокие островерхие тополя, на аэродром с холмов медленно сползал промозглый туман. Под ногами ходившего по стоянке часового похрустывал первый тонкий ледок. Васеев по-хозяйски обошел дежурные истребители, поправил чехол ракеты, осмотрел шасси, словно убеждаясь в готовности боевых машин, — таким маршрутом летчики осматривают самолеты перед вылетом.

Зябко передернув плечами, он вернулся в домик. Здесь было тепло и уютно. Подошел к столу, налил из термоса горячего чаю, уселся в кресло и принялся отхлебывать маленькими глотками. Чай бодрил, отгонял утренний сон, приятно согревал. Геннадий предложил чаю Анатолию:

— Погрейся!

— Спасибо. Я так хорошо устроился, что и шевелиться неохота.

— Осталось немного — через десять минут смена подъедет. Полежи.

В дверь постучали, и на пороге появился сержант Борткевич с раскрасневшимся встревоженным лицом.

— Товарищ капитан! Мы ехали из столовой, везли завтрак. На посадочной полосе — утки! Много-много! А их бьют! Старший лейтенант Мажута и еще двое!

— Дежурную машину быстро!

— Есть!

— Толя, будь здесь, я съезжу посмотрю.

Васеев торопливо вышел на улицу, вскочил в кабину, и тягач двинулся с места. Борткевич вскочил в кузов.

Выехав на посадочную полосу, Васеев забеспокоился — тягач шел неровно. Его заносило то в одну, то в другую сторону. Водитель, молодой солдат, усердно крутил баранку, но удержать машину на прямой не мог.

— Юзит, — виновато произнес он, почувствовав на себе укоряющий взгляд Васеева.

Шоферы батальона обслуживания относились к летчикам с особым уважением. Когда в кабине оказывался кто-нибудь из пилотов, старались вести машину не спеша и аккуратно. А тут крути не крути баранку — машина будто не на полосе, а на льду, того и гляди перевернется.

— Притормозите! — попросил Васеев. Солдат выжал сцепление и нажал на педаль тормоза. Машину резко занесло. Васеев вышел из кабины и удивленно присвистнул: серый бетон покрылся тонкой пленкой льда: ночью прошел дождь, а под утро резко похолодало. «Хорошо, что не было вылета, а то пришлось бы покрутиться на полосе», — подумал он и снова сел в машину.

Вторая половина аэродрома выглядела еще хуже — здесь, видно, был настоящий ливень — и посадочная полоса, и прилегающая к ней земля с пожухлой травой издалека были похожи на разлившееся озеро.

В самом конце бетонки в белесом тумане неясно различались силуэты людей. Васеев увидел впереди копошащихся на полосе темно-серых уток. Одни беспорядочно били крыльями, стараясь подняться в воздух, другие, прихрамывая и истошно крякая, пытались сползти с бетона на траву, третьи, с примерзшими к полосе лапами, безжизненно распластались на льду.

Геннадий выскочил из кабины. За ним спрыгнул Борткевич. Вдвоем они принялись ловить перепуганных уток и укладывать их под брезент в кузов тягача. У многих птиц были сломаны лапы, разбиты крылья и клювы.

— Я тут сам управлюсь, товарищ капитан. Вы бы шли вон к тем, — Борткевич махнул рукой в сторону, где виднелись суетившиеся фигуры.

— Добро! Только поаккуратнее, Миша.

Васеев побежал. «Откуда здесь, на полосе, взялись утки? Что привело их сюда?» — думал он. Бежать было трудно, ноги скользили, разъезжались, стоило немало усилий, чтобы не упасть. Подбежав ближе, он увидел Мажугу. Техник с дружками ловил разбегавшихся обессиленных уток, глушил их палкой, хватал за крылья и бил головками о бетон. Перепуганные, ошалелые от страха утки отчаянно кричали; в воздухе вился серый птичий пух. Возле опрокинутых велосипедов лежала куча безжизненных тушек с красными растопыренными лапками и окровавленными перьями.

— Стойте! — закричал Васеев. — Остановитесь! Что вы делаете?!

Он кинулся к Мажуге, но тот, казалось, не слышал его и продолжал гоняться за утками. Его дружки тоже не обратили на Васеева внимания — спешили спрятать тушки убитых уток в рыбацкие рюкзаки.

Геннадий схватил Мажугу за руку:

— Остановись! Что вы делаете?

— Отойди! — рванул руку Мажуга. — Тебе больше всех надо?! Ты их растил? Нет! Тогда иди своей дорогой! Мне утятинки захотелось. Как говорят, без кайфа нет лайфа. Понял?

Васеев обескураженно стоял перед ними и не знал, что делать дальше. На какое-то мгновение он почувствовал себя бессильным. В ушах стоял истошный утиный крик; ему казалось, что его зовут на помощь, что он, только он один может спасти попавших в беду.

— Прекратите, приказываю! Стрелять буду! — Он рывком расстегнул карман кожаной куртки, вынул показавшийся ему тяжелым пистолет и поднял его над головой. — Стойте! Стреляю!

Мажуга и двое из поселка — теперь Геннадий узнал их — испуганно вытянулись и, тараща глаза, замерли; один, державший палку, зло швырнул ее в кусты и прижал руки к бедрам. Изрядно струхнувшие, они робко начали пятиться к лесу, но Васеев остановил их.

— Что же вы делаете? Разве вы люди? Убиваете беззащитных птиц! Храбрецы! Как же вы детям своим после этого в глаза смотреть будете? А? Молчите? Вы, Мажуга, ответите перед всем полком! А вы, — Геннадий приблизился к мужчинам из поселка, — вы перед советским судом ответ держать будете!

Говорить ему становилось труднее — злость, скопившаяся в груди, рвалась наружу.

Он подошел к Мажуге, взял трепыхавшуюся утку с переломанной лапкой, поднес к его лицу. Тот отшатнулся: одна глазница у утки была пуста, видно, глаз вытек при ударе, другим — похожим на черную бусинку, полным испуга — утка смотрела на людей. Осторожно придерживая ее серую головку, Васеев яростно крикнул:

— Видите птичьи слезы? Не видите? Смотрите лучше! — Спрятал пистолет в карман. — Держите, Аника-воин! Всех до одной собрать и — в тягач! Поняли? И вы тоже! — обернулся он к его дружкам. — Чего стоите? Действуйте.

Мажуга расслабленно повел плечами.

Тягач подъехал ближе. Из кузова на землю спрыгнул Муромян.

— Поглядите, что натворили эти рыбаки! — сказал Васеев, показывая на кучку убитых уток.

Муромян медленно подошел к мертвым птицам, бережно потрогал их, укоризненно покачал головой.

— Ах, сукины дети! Как же это они! Один селезень, а остальные — женского полу. Они по весне столько бы утят вывели! А, товарищ капитан? Уже которую осень охота запрещена. Я ж охотник. И ружье вон дома висит без действия. Это ж совсем озвереть надо — беззащитных бить...

На полосе показался газик. Затормозил возле тягача. Из кабины вышли Горегляд и Северин.

— Что случилось, Васеев? — полковник недоуменно оглядел всех, задержал взгляд на кузове машины, оттуда раздавался приглушенный утиный крик.

Васеев рассказал. Лицо Горегляда потемнело.

— А как они сюда попали? — спросил он.

— Видно, с рыбалки ехали. Вон их снасти валяются. — Васеев показал на лежащие удочки.

— Нет, я не о них. Как утки оказались здесь, на аэродроме?

Васеев поглядел на Муромяна: ты, мол, охотник, давай поясни.

— Сейчас идет перелет птиц на юг, — сказал техник. — Наверное, на рассвете птицы потеряли в тумане ориентировку. Приняли заледенелую бетонку за реку и начали усаживаться. Утка, она как малый ребенок — к воде тянется, а тут вокруг лед. О бетонку шлеп, ножка, глядь, поломана. А те, что уселись благополучно, поприморозили лапки к бетону. Крыльями машут, головой бьются, а ни с места. Тут «охотнички» появились и ну палками молотить. — Муромян взял убитую утку: — Били головами о бетонку, стервецы!

Горегляд задохнулся от ярости. Долго молча смотрел на «охотников». Мажуга с дружками стоял не шелохнувшись.

— Составьте акт, товарищ Муромян! Я подпишу и отправим в область. Пусть Советская власть карает этих браконьеров!

Выживших уток поместили в длинный самолетный ящик, и вскоре «утиная ферма» стала местом паломничества всего полка. Миша Борткевич, назначенный ответственным за птиц, не успевал принимать и выпроваживать гостей. Заглянул на «ферму» и Брызгалин. С перевязанными лапками, крыльями, утки тихо сидели в дальнем углу, сбившись в кучу, поблескивая черными внимательными глазками.

— Сколько же их тут? — спросил подполковник у Борткевича, выходя из самолетного ящика.

— Сорок две.

— Восемьдесят четыре утиные ножки! — Брызгалин улыбнулся. — Как думаешь, сержант? Не отказался бы?

— Пусть лучше живут.

— И ты туда же, — хмыкнул Брызгалин. — Хранители природы!..

К вечеру пожаловали школьники — их привела розовощекая Лена Муромян. В самолетный ящик ребятишки вошли тихо, стараясь не спугнуть присмиревших птиц молча подсовывали им кусочки хлеба, сахар и даже конфеты в обертках. Пообвыкнув, утки доверчиво вытягивали широкие клювы, брали с ребячьих ладоней угощение.

Днем в Сосновом только и разговоров было что об утках и их спасителях — Васееве и Борткевиче. А вечером Васеева вызвал Северин.

— Идем к командиру.

Они вошли к Горегляду, когда он распекал кого-то за срыв графика регламентных работ.

— В последний раз предупреждаю! Еще один срыв и — в приказ. Времени не хватило? Ночью работайте! Утром доложите! — Полковник положил трубку и кивнул: — Присаживайтесь. Мы посовещались и решили: на единственное по разнарядке место в академию на следующий год рекомендовать тебя, гвардии капитан Васеев. Не скрою, жалко отпускать. Будем надеяться, что вернешься после академии в полк. Так? — Горегляд поднял брови.

— Спасибо, товарищ командир, за доверие. Если поступлю, то после окончания академии буду проситься в родной полк.

— Поступишь. У тебя голова светлая, человек ты разумный, рассудительный. Впереди времени много, успеешь подготовиться, — Горегляд взглянул на лежащий перед ним сетевой график и щелкнул по нему. — Опять ТЭЧ не управилась, — обратился он к Северину. — Отстает от графика на две машины, а Черный нас успокаивает. Ритм надо поддерживать, чего бы это ни стоило. У некоторых появилось желание работать с меньшим напряжением. Испытания-то окончены, можно привал сделать. Никаких перерывов — надо молодежь до высшей кондиции в технике пилотирования доводить. На следующей неделе соберемся и обсудим на методическом совете план ночной подготовки в сложных условиях. Задумка есть — полк сделать первоклассным! Всех летчиков довести до первого класса! Вот какие задачи, Васеев, будем скоро решать!

Зазвонил телефон. Горегляд взял трубку:

— Слушаю, Горегляд. — Он слушал чей-то голос и делал записи. — Спасибо за хорошие вести. — Положил трубку, усмехнулся Васееву: — Радуйся, твой дружок Сторожев в звании повышен.

— Вот спасибо! — не удержался Геннадий.

— Не мне — звания командующим присвоены. Поздравь Сторожева и от нас с замполитом. — Обращаясь к Северину, сказал: — Пятерым офицерам очередные звания присвоены: Сторожеву, Подшибякину, Донцову и еще двум летчикам эскадрильи Редникова.

Васеев поднялся и, спросив разрешения, вышел из кабинета. Ему очень хотелось поздравить друга первым.

Из штаба он возвратился поздно. Лида на кухне кормила детей. Кочкин был у Сторожева, оба тут же вышли, услышав его голос. Но первым атаковал отца Игорь:

— А почему ты не принес утенка домой? Мы с Олежкой стали бы за ним ухаживать. А, пап?

— Нельзя, Игореша. Утки больные, уставшие, им надо отдохнуть. Они летели с самого Севера и обессилели. Завтра вас повезут на аэродром, и ты их увидишь.

Игорь успокоился и поспешил забраться отцу на плечи. Олег протянул руки Кочкину, Николай поднял его и усадил на свои.

— Ну как, утиные защитники, дежурилось? По себе знаю: утром туговато. Спать хотелось?

— Нам с Толичем скучать не пришлось: сначала готовность дали, потом вылет, под утро — утиная тревога... Ну а вечером — новость. — Геннадий ссадил Игоря, подошел к Сторожеву и обнял его: — Поздравляю, Толич! Тебе капитана присвоили!

Сторожев удивленно посмотрел на Геннадия:

— Сегодня не первое апреля?

— Нет, нет! — крикнула Лида и тоже обняла Сторожева. — Поздравляю, товарищ капитан! — И звонко чмокнула в щеку.

Николай засмеялся:

— Ну, братцы, этого оставить так нельзя! Вы как хотите, а я...

— Не торопись, Кочка. — Геннадий остановил друга. — Есть еще одна новость — меня зачислили кандидатом в военно-воздушную академию.

Лида всплеснула руками. Глаза ее сияли.

— Ох, Гена... — проговорила она. — Теперь мне остается спросить: сегодня, случайно, не первое апреля?

Николай и Анатолий пожали Геннадию руку, наградив такими шлепками по спине, что он жалобно сморщился:

— Братцы, пощадите!

Лида достала из холодильника бутылку сухого вина. Кочкин жалобно вздохнул. Она посмотрела на него и погрозила пальцем:

— Все остальное — в субботу.

— Если не доведется дежурить, — добавил Анатолий.

Разошлись не скоро. Вспоминали Потапенко, говорили о службе. Лида уложила детей, легла сама, а они все еще сидели на кухне, возле недопитой бутылки, не от вина хмельные — от молодости, от дружбы, от радости жить, любить, летать... И если к радости той у Кочкина подмешивалась горечь, то не только потому, что друзья явно обгоняли его, шагая по ступенькам служебной лестницы...

Дальше
Место для рекламы