Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава четвертая

1

Комэск Пургин уехал в отпуск. Заменить его был назначен Васеев. Забот прибавилось. Поднимался раньше обычного, шел в казарму. Наметанный глаз быстро подмечал недостатки. Механики ходили неопрятно одетые, с закатанными рукавами комбинезонов, в нечищенных сапогах; внутренний наряд исполнял обязанности кое-как... Чувствовалось, что командиры звеньев, инженеры и техники воспитанием своих подчиненных занимались мало, от случая к случаю.

Геннадий поговорил с руководителями служб. Слушали, обещали разобраться, навести порядок.

Не сразу далось Васееву и планирование полетов. Не шла таблица из-за неточных формулировок в двух различных документах. Согласно первому, молодой летчик Подшибякин мог летать в составе звена на воздушный бой, а в другом ему это запрещалось. Как тут поступить? Может, заместитель по летной подготовке подскажет?

Брызгалин сидел в своем кабинете и на стук в дверь не откликнулся. Васеев вошел, стал против стола. Какое-то время он выжидал, но, видя, что Брызгалин не собирается оторвать взгляда от бумаг, кашлянул и негромко произнес:

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться? Как вы посоветуете поступить в этом случае?

Брызгалин выслушал Васеева и недовольно наморщил лоб:

— Раз нельзя, пусть не летит.

— Но один из документов разрешает такое комплексирование упражнений.

— Тогда пусть летит. — Брызгалин снова углубился в чтение, давая понять, что разговор окончен.

— Что же делать?

— Решайте сами, на то вы и командир, — отрезал подполковник.

Васеев вышел от Брызгалина расстроенный. Вот ведь бука! По служебному долгу обязан вникнуть в противоречивое толкование документов и принять решение, а он...

Посоветовавшись с Редниковым, Васеев спланировал Подшибякину групповой воздушный бой в составе звена.

«Рискну ради дела», — решительно подумал он, складывая плановую таблицу.

Вечером, когда Горегляду докладывали план полетов, полковник, разглядывая таблицу, обратился к Брызгалину.

— Вы согласны с этим вылетом? — спросил он, ткнув карандашом в фамилию Подшибякина. — Не слишком ли мы усложняем задание молодому летчику?

Брызгалин ждал вопроса:

— Не совсем. Я говорил об этом Васееву.

— Тогда почему же спланировали этот вылет?

— Васеев планировал.

— А вы почему не поправили? Не дело дегтем щи белить, на то есть сметана! Вы не посторонний наблюдатель.

— Я же вам говорю: указывал я Васееву, а он и ухом не повел.

— Вы поставлены на это дело — вы и спрашивать должны, к единым требованиям приучать людей. А что получается на самом деле? У всякого Мирона свои приемы. Так нельзя.

Когда вошел Васеев, Горегляд недовольно спросил:

— Почему Подшибякину спланирован комплексный вылет на групповой воздушный бой?

Васеев вынул из планшета два томика в серой и синей обложках, раскрыл нужные страницы и вслух прочитал содержание параграфов.

— Таким образом, — закончил он, — этот вылет можно планировать.

Горегляд полистал обе книжки, бросил короткий недовольный взгляд на Брызгалина. Повернулся к Васееву:

— По-вашему, здесь нет нарушений соответствующих требований?

— Нет. Учитывая хорошую подготовку летчика Подшибякина, его налет, упражнение спланировано законно. Этот вылет окрылит молодого пилота, придаст ему уверенность в собственных силах!

— А если завалится на «косой петле»? Будет тогда «уверенность»?! — не удержался Брызгалин, заметив, что доводы у Васеева основательные и Горегляд готов с ними согласиться.

— Подшибякин справится о заданием. Я уверен!

Голос Васеева был твердым и настойчивым. Горегляд понимал его стремление дать молодым летчикам возможность больше летать, и не просто «утюжить воздух», а оттачивать технику пилотирования, но в решении Васеева был и определенный риск. С этим тоже нельзя не считаться. Конечно, в авиации без риска не обойдешься. С одной стороны, хорошо, что молодежь растет не в тепличных условиях, а с другой — смотреть надо и определять, где эта самая грань, после которой риск становится ненужным и опасным. Попробуй выбери золотую середину. Подсказать может только вера в человека, а для этого надо быть с ним рядом, видеть его в деле. В авиации не скажешь: «Стой! Отставить! На исходное положение — марш!» Здесь после взлета любая ошибка может стать первой и последней. Кто бы ни допустил ее: будь то безусый лейтенант или маршал авиации. Здесь и спрос — самый строгий. Иначе нельзя — жизнь человеческая у нас бесценна...

Васеев к летчикам был ближе других, и потому Горегляд решил поддержать его. Принимать решение полковнику пришлось в той самой неопределенной ситуации, когда «можно» и «нельзя» оказалось поровну. Если все пройдет нормально, об этом вылете забудут на следующий день, а если молодой летчик с заданием не справится, первый же прибывший инспектор спросит: «А почему выпустил в воздух? Не лучше ли было его оставить на земле до тех времен, когда «можно» значительно превысит «нельзя».

В кабинет вошел Северин. Горегляд обрадовался.

— Хотел позвать — сам пришел. Телепатия у нас с тобой. — Вызвал по селектору Редникова и развернул плановую таблицу эскадрильи Васеева: — Вот что, товарищи! Летом молодые пилоты летали регулярно, а сейчас их стали придерживать. Это вредно! Иногда некоторые руководители, опасаясь происшествий в воздухе, идут по самому легкому пути: начинают плодить бумаги, перестраховывают себя на всякий случай, и мы начинаем прятаться за эти бумаги. Летчик, вместо того чтобы побольше побыть в кабине и тренажере, поупражняться в работе с прицелом, сидит и заполняет рабочую тетрадь жеваными-пережеванными параграфами, внося в нее «откровения» наподобие: «взлетаешь — смотри вперед». Я требую подготовку молодых летчиков на первый класс у Редникова и Васеева не сворачивать! Вам, товарищ Брызгалин, взять этот вопрос под контроль. Командирам эскадрилий докладывать мне о ходе подготовки в пятницу на летучке. Всё. Свободны.

2

Предварительная подготовка летчиков первой эскадрильи началась необычно: офицеры во главе с Васеевым отправились на аэродром. Каждый летчик садился в кабину истребителя, получал от командира звена вводные и решал их тут же, в самолете. После этого шел в класс тренажеров и лишь потом садился за оформление документации, вычерчивание схем вылетов. Васеев смело пошел против прежней, утвержденной Брызгалиным методики, когда летчик самое лучшее время отводил бумаге и лишь к вечеру получал возможность побывать на тренажере и в кабине самолета.

Узнав об этом, Брызгалин отменил распорядок, установленный Васеевым. Васеев не согласился с ним и доложил Горегляду.

— Да, я сознательно пошел на это, — твердо заявил Геннадий командиру полка. — С утра все усваивается лучше. Люди в сборе, техники работают старательнее — машина готовится к полетам с участием командира экипажа. По старой же методике в тренаже участвует лишь часть летчиков. Да и тренажеров не хватает: до обеда бездействуют, а к вечеру — максимальная нагрузка.

Горегляд, нахмурившись, слушал Васеева, изредка косился на Брызгалина. Устало обронил:

— Можете идти, Васеев. Ваше решение утверждаю. Геннадий вышел. Горегляд повернулся к заместителю.

— Его доводы основательны. Что вам в них не понравилось?

Брызгалин сидел молча и, казалось, безразлично смотрел в окно. Сжатые в кулаки руки лежали поверх летного планшета, на них синевато бугрились набухшие вены. Лицо страдальчески морщилось.

— Сегодня Васеев изменил методику предварительной подготовки, завтра это сделает Редников, — наконец глухо произнес он. — Что же получится? Полк один, а в нем каждый комэск со своим уставом?

— Может, это и хорошо, Дмитрий Петрович. — Горегляд намеренно назвал Брызгалина по имени-отчеству. — Пусть молодежь ищет новое. Видимо, устарела методика предварительной подготовки, и надо изменить. Редников поддержал Васеева. Значит, нам надо это дело изучить, обсудить на методическом совете и внедрить. — Ему почему-то стало жалко своего заместителя.

«Выработался, — подумал он, глядя на Брызгалина. — Ничего нового признавать не хочет. Стареем потихоньку. Когда тебе за сорок — за собой смотри и смотри. Не расслабляйся. Не распускай нервы. Не будь брюзгой и ворчуном...»

* * *

Вылет звеном прошел успешно, и Подшибякин, выйдя из кабины, с восторгом рассказывал молодым летчикам:

— Ну и дела, братцы, ну и полет! Я летел ведомым у Сторожева справа, а тут же, рядом со мной, — пара нашего звена. Ни влево, ни вправо — зажат с двух сторон. Ох и повертел головой! Шея от напряжения болит. Как черт в рукомойнике — ни туда ни сюда! А когда перешли на вертикаль — совсем невмоготу стало: и цель не упусти, и за ведущим смотри, чтобы в него не вмазать...

Подшибякин долго делился с товарищами впечатлениями от только что проведенного группового воздушного боя. «Это хорошо, — размышлял Васеев. — Сам покрепче станет, да и другие на его опыте быстрее уверенность обретут. А в нашем деле вера в свои силы — половина успеха».

Возле «высотки» собрались почти все летчики полка — ждали задержавшегося где-то автобуса. Поначалу разговор шел о сегодняшних полетах; особенно усердствовала молодежь — как и Подшибякин, все, кто участвовал в групповом воздушном бою, были переполнены впечатлениями. Особняком держались пилоты постарше — в разговор не вмешивались, но слушать слушали.

Листая авиационный журнал, Сторожев заметил заголовок: «Еще раз о таране», громко прочел его. Стоящие рядом заинтересовались, и Сторожев начал читать статью вслух. Вскоре все, кто был возле «высотки», прервав разговор, сгрудились поплотнее вокруг капитана.

Северин подошел к летчикам, когда Анатолий закончил чтение.

— Что интересного? — спросил он.

— «Специалисты» по тарану появились, — сказал Сторожев. — Один автор ссылается на то, что журналист Лисовский в годы войны беседовал с маршалом авиации Новиковым о таране. Маршал будто бы заявил ему, что таран, как прием боя, устарел, это удел одиночек и о нем вроде бы пора забыть. А вот ответ маршала Новикова: он никогда о таране с журналистами не беседовал.

— Что же это получается? — возмутился старший лейтенант Донцов. — Форменная липа, а!

Замполит молча взял журнал, бегло просмотрел статью и, подняв глаза, негромко ответил:

— Действительно, липа...

Между молодыми летчиками разгорелся спор, каким крылом сподручнее бить: левым или правым. Вмешался Васеев:

— Поспорьте лучше, откуда ближе до созвездия Пегаса: от Калуги или от Алма-Аты... Смотря как сложится ситуация. Удобно бить левым — бей левым. Вот что надо: успеть сократить скорость сближения до минимальной.

— Крыло не выдержит, — возразил Редников. — Тонкое, как бритва.

— Все зависит от условий. Главное — уничтожить врага, — твердо сказал Васеев.

Скрипнув тормозами, к высотному домику подкатил автобус. Разговор о таране угас сам собой. При выходе из автобуса Северин сказал Васееву:

— Наконец-то пришел вызов из училища на сержанта Борткевича.

Геннадий вспомнил, как замполит показывал ему письмо в Москву. Экзамены Борткевич сдал неплохо, но недобрал два балла. Конечно, у тех, кто поступал в училище прямо после окончания средней школы, знания посвежее, у них и балл повыше, чем у солдат и сержантов. Вот и откомандировали Борткевича обратно в свою часть. Переживал Михаил, людей стыдился. Замполит написал письмо главкому.

— Прекрасно! — обрадовался Геннадий. — Борткевич знает?

— Еще нет. Ты с Бутом хорошенько продумай, как будем провожать его из полка. Лучший механик. Я Ваганова на помощь пришлю.

Из штаба Васеев возвращался поздно. Возле дома к нему подошел старший лейтенант Мажуга. Поначалу в темноте Геннадий не узнал его, а узнав, удивился:

— Вы ко мне?

— К вам.

— Что-нибудь случилось?

— Разрешите в воскресенье отлучиться из гарнизона? Дела личные имеются, надо уладить.

— Пургин не раз уже отпускал вас для этих самых личных дел.

— Не все довел до конца.

Васеев стоял в нерешительности: с одной стороны, с Мажугой возились и комэск, и замполит, и сам Горегляд, а с другой — может, и в самом деле ему очень нужно? Северин как-то говорил, что у него новое увлечение. Может, остепенится?..

— Ну а все-таки, какие это личные дела? Не жениться ли надумал, а?

— Вроде бы что-то наклевывается.

— Пора.

— Рад бы в рай, да грехи не пускают.

— Вид-то у вас больно затрапезный — невеста не узнает.

Мажуга не ответил.

— Предупреждаю о спиртном, товарищ Мажуга.

— Ясно-понятно. По одной, не больше. Без кайфа нет лайфа. Разрешите идти?

— Приедете из города, доложите мне по телефону.

Мажуга исчез в темноте сразу, будто провалился, и Геннадий ощутил едва заметное чувство тревоги. Нельзя не верить человеку — слово дал, успокоил он себя.

Прежде чем войти в подъезд, он долго стоял и смотрел на звезды. Как на картине Ван Гога «Звездная ночь». Такие же ослепительные и большие, на небе будто свободного места нет — везде звезды. Красота. И — тишина. Только верхушки сосен между собой перешептываются.

Лида, услышав скрип двери, поднялась навстречу, чмокнула мужа в щеку, помогла раздеться.

— Тебя Анатолий заждался, у него новость.

— Мажуга возле дома перехватил. В город просится.

— Отпустил? — Анатолий отодвинул чашку с недопитым чаем. — Напрасно. Подведет.

— Пообещал.

— Нашел кому верить! Обещаний воз может надавать. У него один принцип: без кайфа нет лайфа.

— Поверим еще раз. — Геннадий сел за стол, залпом выпил стакан остывшего чаю. — Какая у тебя новость?

— Завтра Шурочка отмечает день рождения. Вы все приглашены на семнадцать ноль-ноль.

— У меня в это время инструктаж суточного наряда, — с сожалением сказал Геннадий. — Тем не менее приду. Лида, как насчет подарка?

— Уже сообразила от всего нашего экипажа. Приемник. Вернее, радиола.

Анатолий встал:

— Доброй ночи.

— Доброй ночи, — ответили Геннадий и Лида.

— Трудный день? — участливо спросила Лида, положив руки на плечи мужа, когда они остались на кухне вдвоем.

— Очень! А главное, завтра легче не будет. Тяжела шапка Мономаха! Ох тяжела...

Лида обняла мужа и прижалась лицом к его щеке.

— Колючий ты, — прошептала она. — Родной мой. Я тебе сейчас молочка дам. — Взяла с полки термос, налила молока в стакан. Геннадий обхватил стакан ладонями, подержал его и начал пить редкими небольшими глотками. Лида, не отрываясь, смотрела на мужа. Она видела, как постепенно менялось строгое, застывшее лицо его, светлели большие глаза, розовела смуглая кожа, выравнивались темные морщины на открытом лбу.

Геннадий отдыхал. Близость Лиды, ее мягкие, добрые руки, стакан теплого молока вернули ему силы, душевное спокойствие. Он наслаждался вечерней тишиной и домашним уютом.

Около полуночи зазвонил телефон. Геннадий взял трубку, выслушал доклад дежурного. «Как можно! — с горечью думал он. — Ни стыда, ни совести. Слово давал...»

— Что случилось? — сонно спросила Лида.

— Мажуга снова напился и попал в комендатуру.

3

Чествование именинницы началось ровно в пять. Муромян предложил подождать Геннадия, но Николай, назначенный Шурочкой тамадой, объявил:

— Старик просил не ждать. Он будет через полчаса. С Мажугой разбирается. Садитесь, дорогие гости. В тесноте — не в обиде. Уплотняйтесь, притирайтесь, усаживайтесь. — Кочкин подождал, пока приглашенные усядутся и утихнут. — Прошу наполнить бокалы. Шампанское, как видите, по спецзаказу, с медалькой, дамы могут принять участие в дегустации этого редкого напитка. Не вижу «пепси-колы»! А, вот оно что! В последний момент «пепси-кола» заменена местным лимонадом под названием «Рябина красная».

Он посмотрел на Шурочку. Ее большие глаза искрились радостью, на щеках алел румянец. Легкое нежно-голубое платье (любимый цвет Анатолия!) с золотой бабочкой красиво облегало ее стройную фигуру.

— Дорогая Шурочка! — торжественно сказал Николай. — Наш домашний авиагарнизон поздравляет тебя в день твоего появления на свет и желает тебе всего светлого, радостного, много счастья и любви, эскадрилью детишек, крепкого здоровья, хороших и верных друзей!

Все поднялись. Шурочка протягивала свой бокал, чокалась и благодарно наклоняла голову. «Да, да... — безмолвно говорила она. — Спасибо! Я счастлива! Я очень счастлива! И впереди у нас с Толей только счастье, огромное и яркое, как солнце...» Анатолий, сдавленный с двух сторон, смущался, краснел и молчал. Он чувствовал плечо Шурочки, каждое ее движение.

Николай умело руководил застольем: развлекал гостей, предлагал произносить тосты. Когда очередь дошла до Сторожева, Анатолий сказал:

— Говорят, Каин убил своего брата Авеля за длинные тосты и старые анекдоты. Опасаясь своего друга, — он кивнул в сторону Кочкина, — я буду краток. Философ и поэт Эмерсон говорил: «Единственный способ иметь друзей — это самому быть другом». За дружбу!

Все дружно захлопали в ладоши.

— Мы еще не раз столкнемся с мудростью моего друга, — засмеялся Кочкин, — поэтому, дорогие женщины, приберегите часть своих восторгов на будущее.

— Есть предложение потанцевать, — предложил Муромян.

Мужчины осторожно отодвинули стол к стене — образовалась маленькая площадка, на которой могли уместиться лишь две-три пары.

— Опробуем новую радиолу! — Николай поставил пластинку. После короткого вступления послышался знакомый голос: «А где мне взять такую песню и о любви, и о судьбе? Но чтоб никто не догадался, что эта песня о тебе...»

Диск вращался медленно, так же медленно разливалась по комнате песня. Николай какое-то время стоял, не шелохнувшись, но, когда Анатолий и Шурочка вышли на пятачок, поспешил к Лиде.

Лида стояла в стороне, о чем-то разговаривала с Леной Муромян. Увидела Николая, протянувшего руки, радостно шагнула навстречу. Он держал ее бережно, едва касаясь. Танцевал медленно, почти не двигаясь; ему хотелось просто стоять рядом с Лидой и слышать ее дыхание, чувствовать в своей ладони ее руку.

Диск остановился. Николай хотел было поставить пластинку еще раз, но в дверь постучали, и на пороге показался Геннадий. Он был в черном костюме и в рубашке стального цвета. Раскланявшись, вручил Шурочке букет ярко-красных роз, поцеловал в щеку.

— Давайте — и воздастся вам! — пошутил Николай. — Лида, ты на всякий, случай бдительности не теряй! А ты, старик, не забывай древнего мудреца: «Мужчина прощает и забывает, женщина только прощает».

— Умная женщина не будет долго сердиться, Кочка, — ответил Геннадий, проходя к столу.

— Мне бы хотелось предложить тост вот за что. Здесь, в родном полку, мы стали летчиками. Здесь, на земле и в воздухе, мы обрели настоящих друзей. Здесь мы мужали, закаляли волю, вырабатывали характер. За родной гвардейский полк! За дружбу! — Геннадий поднял бокал с шампанским, чокнулся и выпил. Поманил к себе Николая. Тот подошел и наклонил голову. — Радуйся! Только что пришло разрешение отправить тебя на медицинскую комиссию в Москву.

Николай резко выпрямился, ошалело поглядел на Геннадия, обнял его:

— Ну, старик, за такую новость...

— Перестань. Спиртному конец. Понял?

— За всю осень — два бокала сухого вина.

— Ну и молодец! Давай веди вечер — тебя ждут!

Николай выпрямился, обвел всех взглядом, полным радости, и громко произнес:

— Прошу наполнить бокалы. Были тосты за именинницу, за ее друзей. Теперь предлагается авиационный тост. — И, дождавшись тишины, запел на знакомый мотив:

Давайте выпьем мы горилки
За то, чтоб век наш устранил
Все катастрофы, предпосылки,
Да чтоб порядок в небе был,
Да чтоб никто не заикался
Об аварийности и зле
И чтобы каждый взлет кончался
Посадкой мягкой на земле!

Все засмеялись, зааплодировали. Николай снял со стены гитару:

— Слова известного поэта, музыка собственная! Поем все!

Николай начал тихо, едва перебирая струны:

Мне бы успокоиться, молча посидеть,
Мне бы в чисто полюшко долго поглядеть,
Затаив дыхание посреди веков
Последить за таяньем белых облаков.

Подпевали только Геннадий и Анатолий: они стояли рядом с Кочкиным, остальные, видимо, не знали слов.

Самым тихим голосом мне бы не спугнуть
Сонный шепот колоса, что решил вздремнуть.
Мне бы вспомнить пройденный путь, что невелик.
Снова в слове «Родина» услыхать родник.
А в безмолвном пении малых родников
Услыхать кипение будущих веков.
Вот и чисто полюшко — ясный синий цвет.
Мне бы успокоиться, да без неба — нет.

...В окнах потемнело — на гарнизон опустился вечер. Все отправились в офицерский клуб. Тополиная аллея была полна людей: одни спешили на осенний бал, другие на прогулку, третьи возвращались со службы.

Шурочка шла об руку со Сторожевым. Прохожие посматривали на нее и будто не узнавали. Ее румяное лицо было чистым и ясным, плавные линии платья подчеркивали статную женственную фигуру. Что-то новое появилось во взгляде: в нем плескалась радость.

* * *

Спустя два дня провожали Кочкина. Николай выглядел, как всегда, бодрым и веселым, шутил, вызывая взрывы смеха.

— Ну Кочка, возвращайся побыстрее с одним диагнозом: здоров!

— Постараюсь, старик! А вы готовьте спарку — год неба не нюхал! По ручке ух как соскучился!

— Приготовим, не сомневайся.

— Ох, братцы, и летать хочется! Никогда в жизни так не тянуло в кабину! Нет, наверное, горшего наказания, чем лишить летчика неба. Первая любовь! А первая любовь не ржавеет.

Лида стояла молча, прислушиваясь к разговору. Когда он заговорил о небе, подошла поближе, тихо проговорила:

— В дороге старайся не думать о медкомиссии. Когда много о чем-то думаешь, невольно начинаешь волноваться.

— Спасибо, Лида, за совет. А что ты мне пожелаешь?

— Господи, ну конечно: «Годен без ограничения», как пишут в летных медкнижках.

— Спасибо!

Николай попрощался с друзьями, сел у окна и, пока автобус медленно отходил, махал рукой.

4

В новые обязанности Васеев вживался медленно. Не так быстро, как ему хотелось, приобретались в будничной текучке уверенность в своих действиях и опыт. Однако — приобретались. Особенно хорошо шли дела, когда актив помогал. И партийный и комсомольский. Постигая мудреную командирскую науку, он не раз обращался к Северину и всегда уносил от него дружеские и нужные для дела советы. Учись, говорил ему Северин, хорошо мыслить, хорошо говорить, хорошо поступать. Прежде чем принять решение, посоветуйся, поговори, создай должный настрой у людей, а уж потом отдавай приказ. Учись слушать людей, не давай повода думать, что ты умнее других. Будь снисходителен к подчиненным. Снисходительность — сестра доброты. Это не означает, что в отношениях к людям ты должен быть только добрым. Нужна и требовательность, без нее нельзя руководить воинским коллективом.

Все шло хорошо, если бы не новый проступок Мажуги.

Узнав о нем, Горегляд не мог сдержать раздражения.

— Хватит с меня! Прав был замполит: судить этого гуляку давно надо было! Я тогда, дурень, не соглашался! Да еще эти защитнички! — Степан Тарасович покосился на телефон. — Полк, видите, им жалко — на первое место выходит! А вы, Васеев, почему отпустили Мажугу в город? На каком основании, доложите!

Васеев стоял вытянувшись, с бледным и осунувшимся лицом.

— Он сказал, что для решения личных дел. Я даже подумал, уж не собрался ли жениться.

Горегляд стукнул кулаком по столу.

— Святая простота! Сколько я в полку, столько Мажуга собирается жениться! Он обвел вас вокруг пальца!

— Возможно, — согласился Васеев. — Но какие у меня были причины для отказа? Никаких. Мне верят, и я привык верить людям.

— Это хорошо, что вы верите людям, — сказал Северин. — Но Мажуга всем нам так часто лгал...

— Хватит. Довольно о Мажуге! — Горегляд тяжело хлопнул ладонью по столу. — Решение такое: судить. Начштаба, подготовьте приказ! А вам, Черный, как председателю суда офицерской чести — к производству. Срок — пять дней!

Офицерский товарищеский суд чести собрался на свое заседание в клубе. Возле сцены, за длинным, покрытым зеленым сукном столом сели судьи: Черный, Редников, Выдрин, Муромян. На отдельной скамье, между рядом и столом суда, понуро опустив плечи и склонив голову, сидел Мажуга. Передние ряды заняла ветераны, опытные, много лет прослужившие в части офицеры, позади них расположилась молодежь. Лейтенанты сидели кучно, настороженно — на суде первый раз в жизни.

В зале была тишина: никто не перешептывался, не скрипел стульями — все выжидательно смотрели на Мажугу. Давно суд чести не собирался — поводов не было.

Черный встал, постучал карандашом по графину. Задержал взгляд на Мажуге:

— У вас к составу суда отводы есть?

Мажуга вскочил, вытянул руки, негромко ответил «нет» и продолжал стоять по стойке «смирно». Его редко видели аккуратно одетым и подтянутым, сегодня же он пришел в тщательно отутюженных брюках, новой рубашке и новом кителе. Галстук тоже был неношеный. Весь его вид, казалось, утверждал, что с прошлым покончено и он готов измениться к лучшему. Для него это не просто собрание офицеров. Доверят, простят — всех дружков в сторону, за дело — по-настоящему...

— Согласно решению командира полка, — начал Черный, — на рассмотрение офицерского товарищеского суда чести выносится дело о проступке начальника группы обслуживания старшего лейтенанта Мажуги Федора Николаевича. Обстоятельства следующие: офицер Мажуга получил разрешение на выезд из части у исполняющего обязанности командира эскадрильи капитана Васеева...

Услышав свою фамилию, Геннадий от неожиданности вздрогнул. Ему вдруг показалось, что в случившемся виноват и он: не отпусти в тот вечер техника в город, ничего, возможно, и не произошло бы. Он почувствовал на себе осуждающие взгляды десятков людей, и от этих взглядов его бросило в жар. Щеки и уши вспыхнули, высокий открытый лоб покрылся испариной. Дела-а...

Председательствующий подробно перечислил нарушения дисциплины, совершенные Мажугой до последнего проступка, назвал взыскания, наложенные на него за последние годы. Голос его звучал громко и осуждающе. Вспомнил и «утиную охоту».

Мажуга стоял не шевелясь. Какое-то время он держался прямо, но чем больше нарушений перечислял Черный, тем большим грузом они ложились на его плечи.

— Состав суда предлагает перейти к заслушиванию объяснений офицера Мажуги.

Черный посмотрел на техника подчеркнуто официально. Мажуга торопливо и испуганно поднялся.

Он говорил тихо и неразборчиво.

— Погромче! — потребовал Черный.

Мажуга откашлялся, голос его зазвучал отчетливее, хотя говорил он путаясь и сбиваясь. И говорить-то не о чем. Все сказано-пересказано. Сам виноват. Прилипла эта проклятая бутылка, весь свет застила. Отец, мать... Все это верно. С них, может, все и началось: Федька — в магазин, Федька — по маленькой... В училище отучили. И здесь в полку все шло хорошо: звание дали, начальником группы назначили. А потом — эти дружки из поселка. Не устоял. Начались неурядицы на работе, посыпались замечания, выговоры... А остановиться уже не мог — не хватало воли.

Он не оправдывался. Говорил словно не о себе — о постороннем, уныло глядя под ноги. Все уже привыкли к его покаянным речам и знали им цену, но сейчас чувствовали, что это не то, что решается судьба офицера; было трудно, неловко, словно все вместе были в ответе за нелепую, никчемную его жизнь.

Первым выступил Выдрин. За Мажугу Выдрину доставалось особенно часто: даже взыскание от командира полка получил, когда пушки своевременно не пристреляли.

— В наше время в авиации резко возросла роль каждого человека, — сказал Выдрин. — Значит, увеличилась и ответственность каждого за общее дело. А что же получается у Мажуги? За ним смотри да смотри. Скажешь — сделает, не сказал — будет на чехлах сидеть весь день да табак смолить.

Мажуга слушал выступавших офицеров, и вместе с чувством вины у него росла обида. Все говорили только о его проступках, а неужели не было ничего хорошего в его службе? Было, да только никто не замечал. Как не замечали? А звание? А должность? Значит, замечали.

— Есть люди, которым кажется, что они живут сами по себе и коллектив их не касается. — Черный с горечью посмотрел на Мажугу и поправил галстук. — Их не интересуют заботы и дела эскадрильи, трудности коллектива. Они равнодушно смотрят на техников самолетов, у которых часто не хватает времени даже на обед. Они не торопятся, когда надо поехать на склад и привезти исправный агрегат, ждут, что за них это сделает дядя. Речь не только о Мажуге — он у меня давно в печенках сидит, а и о других таких же равнодушных и беспечных. А беспечность в нашей работе — сестра преступления. Мало таких, единицы, и тем не менее они в нашем коллективе есть...

Мажуга почувствовал, как у него стали потными руки, и полез в карман за платком. Ну что ж, давайте топчите до конца, чего уж тут... Говорите что хотите и что хотите делайте, только поскорей бы все кончилось.

Но тут Черный вспомнил, как он, Мажуга, трудился на полевом аэродроме, и Федор поднял голову. Да, было времечко! Один, оставаясь за инженера эскадрильи, с горсткой механиков, готовил машины к вылетам на полигон с боевыми стрельбами. Где там поесть — покурить некогда было. Муромян небось тоже помнит, вместе пахали! О чем это он? А-а, все о том же! Хороших людей сторонишься, связался с пьянчужками... Будто я сам этого не знаю. Знаю, да ничего изменить не могу. Или — не мог?..

К Муромяну Федор относился с уважением. Главным в его жизни была работа, к каждому полету он готовил машину так, будто она шла выполнять самое сложное задание. Все в ней выверит, осмотрит до винтика, пощупает каждый агрегат. Он любит свою работу, а работа любит его — не потому ли так уверенно и спокойно звучит его голос? Ну а ты? Ты любишь свою работу? Конечно, люблю. Да, у меня до черта накладок, промахов, но забери у меня эту работу — и что от меня останется? Как, чем жить?..

Он посмотрел в зал и увидел сосредоточенные лица офицеров. Не презрение — обида была в их взглядах: ты ведь и нас подвел. И Мажуге стало легче — все-таки не сторонятся, не отталкивают, добра желают. Спасибо и за это. А взыскание — уж как решат. Видно, строго накажут, ну да поделом... И эта мысль о товарищах по полку была ему приятна. Все-таки хорошо, что полк такой дружный, что такие в нем люди: беспокойные и добрые.

— Суд удаляется на совещание.

Черный встал, за ним поднялись остальные члены суда, закрыв папки, вышли из зала.

Объявили перерыв. Офицеры дружно двинулись к выходу. Федор продолжал сидеть. Тревога все больше и больше заполняла его. Что решит суд? Только бы не выгнали из армии, только бы не выгнали... Куда тогда? Кто поможет, кто от беды отведет? На гражданке сопьюсь, тут есть присмотр, а там? Надо бросать пьянки, а как? Сам понимал, что водка к добру не приведет. Надо что-то делать... А что? Что с собой сделать?

— И вы подышите свежим воздухом, — услышал Мажуга голос Северина. Встал, вытянулся, затем вновь опустился на скамью. Выходить не хотелось, вообще ничего не хотелось. В постель бы — и заснуть. Проспать часов двадцать, встать бодрым, веселым, словно ничего не было, и — на аэродром, работать. До ломоты в костях, до испарины — работать!

— Встать! Суд идет!

В зале снова установилась напряженная тишина. Приговор суда офицеры слушали стоя.

Федор вскинул глаза на Черного. Он старался стоять ровно, и поначалу ему это удавалось, но когда зазвучал ледяной голос старшего инженера, Мажуга прикусил губу и ссутулился. Ноги не слушались, спину согнуло, лицо стало землисто-серым.

Офицерский товарищеский суд чести постановил возбудить ходатайство о снижении техника Мажуги в воинском звании на одну ступень.

После суда чести Северин, Бут и Васеев долго ходили с Мажугой и говорили о его жизни. Они ждали, что Федор назовет хотя бы одного близкого, товарища, которому можно было бы поручить помочь ему, но друзей у него не оказалось. С тех пор, как он начал частенько выпивать, от него отшатнулись даже те, кто раньше разделял с ним редкие свободные вечера.

— Скучно стало мне жить, — пожаловался Мажуга. — Все дни один на другой похожи. Серые, как облака осенью. Пропал интерес к службе. Невезучий я...

— Насчет «невезучий» вы зря, — заметил Северин. — Да и по поводу счастья... Счастье от самого человека зависит. К сожалению, порой мы не замечаем его. А ведь все просто: блеснул солнечный луч, засмеялся ребенок, получилось какое-то дело, над которым ты долго ломал голову, — и все это счастье. Пусть маленькое, а ведь счастье... — Северин остановился и задумался, припоминая что-то. — В детстве я просыпался и думал: а что интересного сегодня ждет меня? Встреча с любимой учительницей, поход в лес с ребятами, интересная книга. Попробуйте начать с этого. Восстановите душевное равновесие. Кончился день — мысленно переберите его, остановитесь на тех минутах, когда вы испытали радость от выполнения какой-то работы, от интересного разговора с товарищами, от прочитанной книги. Ощутите себя счастливым. Кому-то вы помогли, кому-то сделали хорошее, кто-то помог вам... Без всего этого человеку не прожить.

Мажуга угрюмо молчал. Обычные, давно приевшиеся слова сегодня почему-то задевали за живое. Спросив разрешения, он козырнул и ушел в темноту — хотелось побыть одному.

После ухода Мажуги Северин сказал:

— Трудно с ним. Многое упущено. Плохо, что не было и нет у него друга настоящего.

— «Не добро быти человеку едину», — сказал творец и создал Еву. А у Мажуги и Евы, к сожалению, нет, — горько пошутил Васеев.

— А кто же та, к которой он в город ездит?

— Некто в сером, как говорится, — ответил Бут.

— Побывать у нее надо! Поговорить. Женщина в такой ситуации куда больше нас может сделать. Поручим-ка эту операцию товарищу Буту. Так?

Тот согласно кивнул.

— Ох, братцы, хлебнем мы еще с этим Мажугой горя.

— Встряску он сегодня получил хорошую, — сказал Васеев. — Задумается. Не мальчишка же...

— Не мальчишка. Но одной встряски мало. Ты пригляди за ним, Геннадий. Не дергай, не опекай — пригляди. Не скупись на доброе слово, на внимание, оно ему сейчас всего нужнее. То, что с ним случилось, — и наша общая беда.

— Товарищи, а я знаю человека, который может помочь Федору, — сказал Бут. — Это Муромян. Они ведь все время вместе, и Мажуга с ним вон как считается, хотя и старший по должности. К тому же у Муромяна семья хорошая. Может, он возле них душой отогреется, а?

— Хорошая мысль, — согласился Северин. — Ну что ж, будем жать всем миром, авось парень и выпрямится...

5

Васеев давно намеревался пойти в эскадрилью Сергея Редникова и расспросить его обо всем, с чем столкнулся в должности комэска и что, словно айсберг из тумана, каждый день вырастало перед ним. Встретиться с опытным командиром ему не раз советовали Горегляд и Северин, но он никак не мог выкроить для этого времени.

Поняв, что со временем и впредь будет туго, Геннадий отложил все дела и отправился в штаб второй эскадрильи.

— Ты и до академии командиром звена был, и с эскадрильей хорошо управляешься, — сказал он Сергею, — опыт у тебя большой.

— Не то чтобы большой, — уточнил Редников, — но, как говорится, кое-что есть. Что тебя интересует?

Высокого роста, светловолосый, он чем-то напоминал Геннадию инструктора Потапенко, и эта схожесть как-то сразу сблизила его с майором, расположила к откровенности. Он старался уловить в рассказе опытного комэска те приемы, которыми Редников пользовался в самом начале своей командирской деятельности, когда у него, как у Васеева, еще не было четкого представления о каждодневных обязанностях.

— Тону в текучке. Уже по грудь. Так и тянет за ноги.

— Ясно. И меня тоже когда-то тянула. — Редников выдвинул ящик стола и вынул сложенный вчетверо лист. — Этот «Кодекс» висел в приемной Совнаркома. Послушай: «Никогда не делай того сам, что могут сделать твои подчиненные. Если ты будешь хвататься за детали дела, то не сумеешь обозреть всего дела... Благороднее и полезнее подобрать и воспитать умелого подчиненного, способного самостоятельно решать вопросы его компетенции. Доверяй своим подчиненным. Это повышает их сознательность и чувство ответственности за дело». Каково? Мудро! Будто для нас с тобой написано. Слушай дальше. «Никогда не используй власть до тех пор, пока не убедишься, что все остальные средства воздействия не эффективны».

Геннадий достал тетрадь и принялся делать записи. Редников остановил его.

— Не надо, я дам на время — перепишешь. Смотри, как толково сказано: «Без особой надобности не делай подчиненному замечаний в присутствии третьего лица, чтобы его не унизить». А сколько раз мы видели, как Махов распекал перед личным составом Горегляда, Черного, Северина... Или вот еще: «Если ты пришел к выводу, что отдал подчиненному ошибочное распоряжение, признай перед ним свою ошибку, и вместо недоброжелателя ты приобретешь друга». Часто ли мы слышим подобные признания? Нет. Сами мы признаемся в своих ошибках перед подчиненными? Не приучены, а надо бы.

Беседовали они до позднего вечера, и Сергей предложил вместе пройти до летной столовой и по пути продолжить разговор. Васеев согласился, и оба летчика поспешили покинуть штаб.

— Смелее доверяй решать многие вопросы командирам звеньев. Ничто так не окрыляет человека, как доверие. Только от одной мысли, что ты сам решил какой-то вопрос, сразу силы прибавляются. Распределили между ними эскадрильские заботы. Сторожеву — дежурных, начальнику штаба — казарму и службу войск. Замполит у тебя опытный, и ему не забывай ставить задачи, а уж работать с людьми он может не хуже нас. И еще — ты больно часто разъясняешь простые, понятные вещи. Придерживайся главного, на мелочи себя не растрачивай. Вот, к примеру, работа на тренажере, или, как теперь говорят, на «тренажере Васеева». — Редников подтолкнул Геннадия локтем. — Чего краснеешь? Хороший тренажер, сам убедился. Так вот. Раньше я организовывал тренаж сам, теперь — командиры звеньев.

Почувствовав на себе испытующий взгляд Редникова, Геннадий улыбнулся.

— Чему это ты радуешься?

— Вспоминаю, как первые дни распределял механиков по самолетам. Теперь-то знаю, что это дело инженера. А тогда мне казалось, что без меня не справятся, не поделят по справедливости.

В столовой к Васееву подошла официантка:

— Вас вызывают к телефону!

Васеев удивленно пожал плечами и снял трубку. Телефонистка соединила его с Гореглядом.

— Завтра к нам приезжают соседи. Командир танковой дивизии проводит сборы. Нам приказано ознакомить их с техникой и учебной базой. На вас возлагается показ дежурства. Встретить гостей как положено. Хорошенько все продумайте и утречком мне доложите. Лады?

— Ясно.

— Не было заботы, — пожаловался Васеев Редникову. — Гидом батя назначил. Танкисты приезжают завтра.

— С чем и поздравляю! — засмеялся Редников. — Давай ужинать, что-то я проголодался.

6

Серое, мглистое утро еще висело над аэродромом и из похожих на парусину облаков, повисших над взгорьем, тянуло прохладой, когда к дежурному домику подъехали зеленые автобусы. Из раскрытых дверей вышли танкисты, закурили. Васеев направился к старшему по званию — коренастому, с моложавым лицом полковнику, но из-за угла домика вынырнула черная «Волга» и, резко затормозив, остановилась между ним и прибывшими офицерами. Из «Волги» вышли генерал-танкист, Горегляд и Северин. Выслушав доклад Васеева, они поздоровались. Горегляд взял под локоть генерала и подвел к Геннадию.

— Оставляю вас на попечение вот этого красавца. Он у нас сейчас в трех лицах: исполняет обязанности командира эскадрильи, и исполняет их, смею доложить, неплохо, секретарь парторганизации и капитан волейбольной команды. В прошлое воскресенье вручил ему переходящий приз. А меня, — Горегляд показал на часы, — прошу извинить — у нас завтра полеты. Если будут вопросы, их решит наш комиссар.

Северин что-то вполголоса сказал Горегляду, и тот, откозыряв танкистам, сел в машину.

— Начинайте. — Северин слегка подтолкнул Васеева и отступил назад, оставив его в центре образовавшегося полукруга.

Геннадий поправил куртку, взял указку и подошел к расчехленному истребителю. Он рассказал об устройстве и конструкции самолета, назвал скорости и высоты полета, ознакомил с бортовым вооружением. Танкисты слушали его с нескрываемым любопытством, часто задавали вопросы, интересовались самочувствием летчика при полете на сверхзвуковой скорости.

— Основное оружие — ракеты. Я так понял? — спросил коренастый полковник.

— Точно. Но для ведения маневренного воздушного боя и атак наземных целей имеется пушечное вооружение.

— А в воздушном... как это вы сказали?

— Маневренном...

— Да, в маневренном бою ракеты применять трудно?

— Нелегко. Особенно на больших перегрузках.

— А для чего на самолете пушка, если есть такое грозное оружие, как ракеты?

— Любое новое оружие какое-то время остается неуязвимым, но потом на всякий яд находят противоядие, — усмехнулся Васеев. — Поначалу ракеты и впрямь были неуязвимы и эффективны: что ни пуск — прямое попадание. Но затем появилось то, что назвали «радиоэлектронными помехами». В луч наведения пущенной ракеты врывается чужое магнитное поле, оно мешает ракете, уводит ее в сторону. Противоракетный маневр самолетов также оказался довольно эффективным средством. Поэтому вернулись к пушкам.

Полковника ответ удовлетворил, и он, спросив разрешения, поднялся в кабину.

— Садитесь, садитесь! — радушно предложил Васеев.

— А катапульта? Не выстрелит?

Все рассмеялись.

— Не выстрелит. Катапульта имеет три вида блокировки, случайность исключена, — пояснил Васеев и стал рядом на приставной лесенке. По бокам кабины на специальных стремянках разместились остальные.

— Мать моя родная! — удивился полковник. — А что творится в кабине! Приборов — руки негде положить! Надо наших орлов сюда привезти. А то ленятся как следует изучить полтора десятка приборов и рычагов!

Согласно плану занятий Васеев усадил в кабину старшего лейтенанта Донцова, и тот начал готовить машину к опробованию двигателя и систем.

— К запуску! — Голос молодого летчика прозвучал резко и требовательно.

— Есть, к запуску! — ответил техник Муромян.

Еще до запуска Васеев, объяснявший порядок контроля работы двигателя и систем, показал офицерам низенькую, стального цвета машину, от которой к самолету тянулся толстый, покрытый пленкой жгут.

— Это наша подвижная испытательная лаборатория. С ее помощью техник проверяет работу двигателя и всех систем самолета. Вот сюда, — он протянул указку к боковой панели лаборатории, — на эти приборы выдаются основные параметры работы двигателя и самолетных систем. Кроме того, здесь же происходит запись этих параметров на специальную пленку, которая тут же обрабатывается и подшивается как документ к журналу подготовки самолета. Ошибся человек, недоглядел — аппаратура все запишет и выдаст на сигнализацию.

Рев двигателя нарастал. Офицеры сгрудились вокруг Муромяна и с интересом рассматривали показания многочисленных приборов.

Донцов выключил двигатель.

— А можно запустить двигатель от бортового аккумулятора? — спросил полковник.

— Можно, — ответил Муромян.

— И зимой?

— В любое время.

— А где же вы храните аккумуляторы? Если электролит в них замерзнет, они не дадут стартовой мощности.

— Аккумуляторы стоят на борту самолета и обогревают сами себя. Вот посмотрите.

Муромян предусмотрительно открыл люк и показал укутанные стеганым зеленым чехлом аккумуляторы.

— В чехлах — тонкая, подогреваемая током спираль. Расход энергии незначительный, и аккумулятор быстро подзаряжается при работающем генераторе.

— Нам бы зимой такие аккумуляторы! — мечтательно произнес полковник. — Сколько бы времени сэкономили, когда надо привести полк в боевую готовность!

— Будут, будут и у вас скоро такие аккумуляторы, — успокоил стоявший рядом генерал.

Неожиданно послышался сигнал боевой тревоги.

— Паре капитана Сторожева — готовность...

Из дежурного домика, поправляя на бегу высотные костюмы и придерживая лицевые щитки гермошлемов, выбежали Сторожев и Подшибякин. Вскочили в кабины, пристегнули привязные ремни. Сторожев запустил двигатель. Истребитель вырулил на взлетную полосу, опустил нос и, взревев, помчался по бетонке.

Васеев смотрел на часы.

— Уложился? — полюбопытствовал генерал.

— Сократил на 15 секунд, — не без удовлетворения ответил Васеев.

— Вы слышите, товарищи офицеры? — обратился генерал к танкистам. — Сократил на 15 секунд! Секундами авиация время измеряет. Секундами!

Васеев предложил войти в домик дежурных, и группа направилась к открытой двери. В комнате было тихо, лишь из приемника изредка доносились голоса взлетевшего капитана Сторожева и штурмана наведения.

Возле шкафов с летным обмундированием танкисты задержались. Они трогали высотные костюмы, рассматривали металлические защитные шлемы и кислородные маски.

Зазвонил телефон. Северин снял трубку, выслушал доклад штурмана наведения и объявил:

— Сторожев приближается к аэродрому. Предлагаю посмотреть посадку.

Танкисты заспешили к выходу.

Из посветлевших облаков плавно вынырнул истребитель. Он увеличивался в размерах и сначала походил на распластавшуюся птицу, но чем ближе, тем яснее угадывались его строгие, резко обозначенные стремительные формы.

Обдав аэродром грохотом ревущего двигателя, машина взмыла вверх, крутанулась через крыло и тут же исчезла в облаках.

— Вот это истребитель! — восхищались танкисты, пока Сторожев в облаках строил маневр для захода на посадку.

На посадку самолет снижался медленно; машина теряла высоту плавно и величаво, слегка покачиваясь с крыла на крыло. Над срезом бетонки она выровнялась, незаметно подняла нос и, выпустив из-под колес облачко сизого дыма, легко опустилась на полосу. Позади машины вспыхнул огромный бутон тормозного парашюта.

Подъехал Горегляд. Взял Северина за локоть, отвел в сторону:

— Новость, комиссар. Точнее, две. Первая: командирам эскадрилий и их заместителям повысили штатные категории. Теперь Федя Пургин подполковника получит.

— Прекрасно! — не удержался Северин. — Не зря, значит, мы столько писали об этом.

— Не зря. Вторая новость — сватают на новую должность.

— Куда, Степан Тарасович?

— Туда, где мы с тобой переучивались.

— Интересная работа. Новая техника, новая тактика.

— Советуешь? — Горегляд спрашивающе посмотрел на Северина.

— По-моему, надо соглашаться.

— С полком жалко расставаться. Столько труда вложено...

— Рано или поздно приходится расставаться с полком. Закон отрицания отрицания.

— Диалектика! Да и подустал я на полку за шесть с лишним лет. На много ли хватит? — Горегляд закурил. — Конечно, там тоже не малина, но все-таки не будет каждодневной нервотрепки. Значит, поддерживаешь?

— Конечно.

— А командиром кого предложишь? — поинтересовался Горегляд.

— Редникова. Мы с тобой на эту тему говорили как-то.

— Редникова... — Горегляд добродушно улыбнулся. — Влюблен ты в него! Тебе же трудно будет. Сегодня он твой подчиненный, а завтра — командир.

— Думаю, что мы поймем друг друга.

Заметив направившегося в их сторону генерала, оба замолчали.

— Спасибо, Степан Тарасович. Дежурство мы посмотрели. Здорово! Теперь учебную базу покажите. Много интересного мои танкисты увидели, будет что рассказать личному составу. — Генерал взглянул на часы: — Ну, что ж, пора прощаться. Большинство наших офицеров впервые у вас, для них это посещение особенно ценно. Спасибо вам, товарищи! Прямо скажу: нелегкий у летчиков хлеб.

Место для рекламы