Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава вторая

1

Офицеры по команде начштаба майора Тягунова дружно поднялись и, глядя на раскрывающего красную папку командира, притихли. Горегляд махнул рукой: «Вольно, садитесь!» Подошел к трибуне. Говорить долго он не любил, совещания устраивал редко и по самым неотложным делам, чем заслужил у офицеров полка особое уважение.

— Послушайте указание! В тетрадях записей не делать!

Горегляд читал медленно, делал паузы после каждого предложения, отчего смысл прочитанного легко запоминался.

— «За последнее время участились случаи полетов иностранных разведывательных самолетов в сторону нашей границы. Военный совет обращает внимание командиров, политорганов, штабов на строгое соблюдение бдительности, сохранение военной тайны, усиление дежурных сил и средств...» — Он дочитал и закрыл папку. — Наш полк должен быть готов заступить на боевое дежурство! Это важнейшая и сложная для нас задача. Уверен, что мы с нею справимся. И — смотреть в оба, гуси-лебеди! — Степан Тарасович оглядел всех собравшихся, остановил взгляд на начальнике КП. — На командном пункте пересмотреть возможные варианты наведения для новой машины. Товарищ Кочкин здесь?

— Так точно! — Николай встал, вытянувшись, готовый отвечать на вопросы командира.

— Вам на курсах дали новые приемы наведения?

— Изучали, товарищ полковник!

— Вот и добро! Помогите начальнику КП переделать схемы, произвести новые расчеты. У вас есть что сказать? — Горегляд обратился к сидевшему за первым столом Северину.

Тот поднялся:

— Политработников, секретарей и членов партбюро прошу остаться.

Северин оглядел сидевших и произнес:

— Какие же выводы следует сделать партийному активу? На мой взгляд, необходимо эту вот обеспокоенность Военного совета фактами попыток нарушения государственной границы довести до каждого коммуниста, до всего личного состава, обсудить на заседаниях бюро задачи, непосредственно стоящие перед подразделениями. Парткому начать подготовку партийного собрания полка. Вам, Игорь Дмитриевич, — обратился Северин к поднявшемуся из-за стола Выставкину, — надлежит вместе с другими членами комитета оказать помощь парторганизациям, и прежде всего эскадрилье товарища Пургина — она первой заступает дежурить.

2

— Я вот что думаю, — сказал Сторожев, когда все трое вышли из штаба. — Чего это вдруг нас переводят на дежурство? В мире вроде бы грозой не пахнет, а мы — дежурить. Как вы-то думаете?

— Спроси, Толич, о чем-нибудь полегче, — ответил Кочкин. — Тут вопросы большой политики. Нам, рядовым служителям неба, их не вспахать и наружу не вывернуть. Не наше это дело разбираться отчего и почему. Наше дело выполнять задачу.

— Не согласен я с тобой, Кочка, — возразил Васеев. — Наше это дело понять обстановку, разобраться в ней, сделать для себя правильные выводы. Недавно я летал на учебную разведку и увидел в горах новую стройку, ту самую, о которой год назад говорили прилетавшие из центра инженеры.

— Ну и что? — пожал плечами Кочкин.

— Так вот, стройка, видимо, завершена — подъемные краны убраны, площадка обезлюдела, поток машин на дороге заметно уменьшился. Может, эта точка имеет особо важное значение? — загадочно произнес Васеев, хитровато сощурив карие, чуточку суженные к переносице глаза. — Может, именно она привлекает внимание чужих самолетов? — Сам-то он догадывался, что скрывается за словом «точка», но говорить о своих догадках не стал.

— Я где-то читал, — сказал Сторожев, — что есть научные открытия, которые человечество ставит себе на службу лишь спустя много лет. Резерфорд открыл деление ядра, но вряд ли он предполагал, что его работа станет не только открытием века, но и угрозой человечеству. Земной шар в недалеком будущем будет остро нуждаться в источнике электроэнергии. Уже сейчас ученые работают над этой проблемой. Помните, академик Курчатов выступал со статьей об управлении термоядерной реакцией и принципе создания МГД — магнитогидродинамического генератора?

— Уж не думаешь ли ты, Толич, что в горах поставили этот самый МГД? — воспользовался паузой Кочкин.

— А почему бы и нет? — откликнулся Анатолий. — Зачем рыть и бетонировать огромные котлованы, устраивать биологическую защиту — здесь все это есть. Выдолби в скале определенного диаметра отверстие, ставь туда технический объект, запускай и наблюдай по дистанционным приборам за его работой.

— Что ни говори, Толич, а ты у нас голова! Ну прямо Кибальчич, Бернулли, Циолковский, Курчатов — все вместе. — Кочкин улыбнулся. — А спутники зачем? — Большие серые глаза его расширились, толстые, розоватые ноздри хищно зашевелились.

— Ты мне, Коля, друг, но...

— Но истина дороже, — перебил Сторожева Кочкин. — Правда, недавно я другой афоризм слышал: «Истина мне дороже, но Платон — мой начальник».

Все трое рассмеялись.

— Я не о том, Кочка. Я удивляюсь твоей неосведомленности — разве можно со спутников разглядеть все до булавочной головки.

— Тоже мне нашел булавочную головку. Генка котлован видел, а не булавку.

— В данном случае спутник бессилен — нужна сверхчувствительная аппаратура для записи на пленку проникающей сквозь скалы, но сильно ослабленной энергии. Она-то и устанавливается на самолетах-разведчиках. Кроме того — пробы воздуха, по ним можно определить степень радиации, напряженность магнитного поля. А частоты радиолокационных станций? Теперь-то понял? — Сторожев вопросительно посмотрел на Кочкина.

— Да уж, понял, — обиделся тот, ища сочувствия у молчавшего Геннадия. — И откуда ты все это знаешь? Книги вроде бы читаем одни и те же, а знаний у тебя — хоть пруд пруди. Быть тебе ученым. Собирайся, брат, в академию, с твоей-то головой грех тут загорать.

— Вот на следующий год Генку проводим, а уж потом и мы с тобой об учебе подумаем. Ты куда?

— На КП. А вы?

— Сдавать зачеты по технике Горегляду.

— Погоняет он вас.

— Для дела, — отозвался Васеев.

Близящееся окончание испытаний и подготовка к дежурству увлекли всех настолько, что никто не помышлял ни об отдыхе, ни о рыбалке, ни о поездке в город. Полеты чередовались с предварительной подготовкой или занятиями в учебной базе. Техники и механики ТЭЧ трудились в две смены, еду им привозили прямо на стоянку; на аэродром, по указанию Северина, переехала и библиотека с радиоузлом; газеты из почтового отделения доставляли в эскадрильские домики, в «высотку», на СКП, на пункт управления инженера. Заседания парткома полка и партбюро эскадрилий проводились на аэродроме, выступления коммунистов были сжатыми, решения — краткими и конкретными.

Горегляд, осунувшийся и почерневший, носился на запыленном газике от штаба на стоянку, сам вникал во все мелочи. Утром, после ночной смены, его видели в офицерской рубашке; на занятиях по изучению самолета — в техническом костюме; к вечеру, когда начинались полеты, — в летной куртке. Его энергия и трудолюбие подбадривали всех. Он старался сохранить напряженный ритм работы, улавливая чутьем и многолетним своим опытом короткие, неожиданные сбои в большом коллективе, которые нет-нет да и давали о себе знать. Больше всего он боялся бестолковщины и зряшной траты бесценного времени и прилагал все силы к тому, чтобы ни одна минута не прошла даром, ни один человек не ждал задания, ни одна машина, выведенная на полеты, не простаивала на заправке. За каждое нарушение ритма и графика работы виновника распекал беспощадно. И чем меньше дней оставалось до назначенного комдивом срока, тем жестче становился Горегляд, тем непримиримее был он к таким, кто допускал ошибки или работал не в полную силу.

Возвращаясь из ТЭЧ, Горегляд заметил, что на площадке списывания девиации магнитных компасов одновременно стоят два самолета. Техники и механики сидели на порыжелой траве и о чем-то разговаривали.

Горегляд вышел из газика, громко хлопнул дверцей, и, насупив брови, подошел к техникам. Те вскочили.

— В чем дело? — грозно спросил Горегляд, уставившись на одного из техников эскадрильи Пургина. — Почему на площадке две машины?

— Мне приказали отбуксировать к шестнадцати ноль-ноль, — ответил техник первой машины.

— А вам?

— Мне к пятнадцати ноль-ноль.

— Какого же черта вы здесь вылеживаетесь? — загремел командирский бас. — Кто должен списывать девиацию?

— Капитан Васеев.

— Где он?

— Не знаем, — дружно ответили техники.

— Кто-нибудь из вас удосужился позвонить в штаб эскадрильи и узнать?

Техники молчали.

— Сейчас же позвоните, выясните причину задержки и вечером доложите мне. Поняли?

— Так точно!

Сев в кабину газика, Горегляд бросил шоферу:

— К Пургину!

Он почувствовал себя усталым. «Да, да, последние две недели как в аду, — подумал он. — Ни дня ни ночи. Надо успеть закончить все дела к сроку. Люди тоже устали. Вот и Васеев. Тоже сдавать начал. Забыл. Завертелся в суматохе. Все равно спрошу по всей строгости...» Сжатая внутри злость постепенно, как пружина давно не заводимых часов, слабела, и он почувствовал облегчение. Какое-то время не слушал шума работающего мотора газика, не ощущал толчков, не видел серых плит бетонки. Очнулся, когда газик остановился возле штаба эскадрильи. «Задремал. Спать на ходу стал. Устал, Степан, устал. Осталось немного. Заступим на дежурство, завершим переучивание — отдохнем трошки. Эх, на рыбалку бы махнуть! Что-то Сосновцев не показывается. И у него хватает забот. Не одни мы».

Пургин сидел в маленькой, увешанной схемами и графиками комнате и записывал в летной книжке оценки вчерашнего полета со Сторожевым. Увидев командира полка, он поднялся.

— Где Васеев? — спросил Горегляд.

— Проводит занятия с летчиками. Изучает инструкцию.

— Хорошо, — едва сдерживая себя, произнес Горегляд. — А кто должен списывать девиацию на двух машинах?

— Васеев, — ответил Пургин, догадываясь о приближающейся грозе.

— В чем дело? Почему две машины ждут одного человека, разрази вас гром!

— Неувязка вышла, — виновато ответил Пургии.

— Когда кончатся эти неувязки? Обе машины спланированы на полеты, а их подготовка почти сорвана. Что это за безобразие? — Горегляд терял власть над собой, голос его становился громче, жесты размашистее, а взгляд суровее и жестче. — Что у вас за порядки в эскадрилье? Один человек в одно и то же время и занятия проводит, и девиацию списывает... Что за безалаберность? У вас есть расписание занятий?

— Вот оно, — Пургин кивнул в сторону висевшего в рамке расписания.

Неожиданно открылась дверь, и на пороге показался Васеев. Спросил разрешения, медленно вошел в комнату и остановился, скользнув взглядом по покрасневшему Пургину и мрачно-строгому Горегляду.

— Явление Христа народу! — пробурчал Горегляд, разглядывая насторожившегося Васеева. — Почему простаивают две машины на площадке списывания девиации?

Геннадий помнил о времени прибытия на списывание девиации, но, вернувшись из столовой, Пургин дал ему новое указание: заняться изучением инструкций. Это сразу вытеснило из его головы все остальное. Он поспешил в штаб за учебными пособиями, потом, пока летчики были в столовой, листал тонкую брошюру, восстанавливая в памяти порядок подготовки и несения боевого дежурства.

— Говорим об исполнительности, о порядке, о высокой организованности, а сами допускаем вопиющую неорганизованность! — сверлил взглядом Пургина и Васеева Горегляд. — Кто виноват?

— Я! — вскинул голову Васеев в ожидании упрека или наказания.

— Тем хуже. Почему это произошло?

— Виноват. Закрутился.

Горегляд, едва сдерживая гнев, сказал Пургину:

— А вы где были? Занят Васеев, пошлите другого летчика.

— Забыли. Занялись летными книжками — оформляем допуск к дежурству, — робко пытался оправдаться Пургин, которого мучило сознание собственной вины, «Я же послал Васеева, я приказал проводить занятия с летчиками. Может, сказать об этом? Васеев всю вину взял на себя, а я... Теперь поздно».

— Немедленно отправляйтесь на площадку! — сказал Горегляд Васееву. — Возьмите мою машину.

Геннадий рванулся к двери, но его остановил окрик полковника:

— И предупреждаю в последний раз! Буду наказывать за спячку и неорганизованность! Строго наказывать!

3

На исходе третьей недели после совещания в дивизии в кабинете Горегляда собрались командиры эскадрилий, Северин, Тягунов, Брызгалин, Черный, Выставкин, командир батальона обеспечения Колодешников, секретарь комитета комсомола Ваганов. Каждый доложил о готовности к дежурству.

Горегляд ходил по кабинету легко, какой-то особой, пружинистой походкой, и весь его вид выказывал собравшимся, что настроение у полковника праздничное, дела в полку идут хорошо и главные задачи решены в срок. Что и говорить, приятно сознавать победу, которая далась нелегко. Степан Тарасович остановился возле стола и оглядел собравшихся. Усталость проглядывала в глазах у многих, лица потемнели, у Северина и Черного заострились скулы. Много пришлось поработать. Много. Но никто не пожаловался на чрезмерную нагрузку, а командиры эскадрилий Федя Пургин и Сергей Редников вчера даже предложили для полетов с молодежью использовать сегодняшнюю ночь, оставленную на отдых. Скажи сейчас им, сидевшим в притемненном кабинете, всему личному составу части, что поступила новая команда, — все до единого пойдут за своими командирами и будут трудиться столько, сколько нужно.

Из штаба Горегляд и Северин шли пешком, обсуждая все то, что сегодня особенно волновало их обоих, — завершение войсковых испытаний и переучивания, совпавшее с заступлением на боевое дежурство. Несколько раз Горегляд повторял одни и те же слова: «Успели. Полеты». И довольно потирал руки.

О полетах Горегляд говорил как о самых счастливых событиях в своей жизни. Летчик красен полетом. Уверенно летает, красив почерк — и человек хорош. В полет он вкладывает свою душу, это его работа, как плавка у сталевара. С душой человек у печи работает — и сталь светится, нет в ней ни примесей, ни пережога; спустя рукава — и сталь холодная, шершавая, в язвах. Человек в любое дело должен душу вкладывать, только тогда оно будет прекрасно.

— Завтра, как условились, подведем итоги испытаний и переучивания в полку, а послезавтра — снова на вахту. — Горегляд тяжело вздохнул — ни дня на передышку.

Неожиданно в вечерней темноте раздались тревожные завывания. Ревун долго сотрясал тугой, напоенный осенней влагой воздух. И тут же громко захлопали двери домов. Летчики, техники, механики торопливо выскакивали на улицу и бежали в сторону аэродрома.

— Видно, начало учений, — сказал Северин.

— Давненько не тревожили, — глухо ответил Горегляд и взглянул вверх. Звезд на небе стало меньше, с юга-запада подползали темные облака. — И погода против нас: вечером простые метеоусловия, а сейчас «сложняк». Правда, теперь и он не помеха: справимся!

Возле казармы остановились и увидели, как в темноте запрыгали яркие лучи фар мчавшегося газика. Шофер заметил их, резко затормозил, лихо развернулся и, остановив машину, открыл дверцы. Газик рванулся в темноту, и, пока он, подпрыгивая на неровностях дороги, мчался на аэродром, полковник молчал — мысленно представляя себе, кто и в какой очередности уйдет в воздух. «Теперь силенок хватит, — думал он. — Успели молодежь подготовить. Полк — в строю! Да и новые машины удачные: и ракеты есть, и пушка...»

Газик выскочил на рулежку. Внезапно в свете фар вырос часовой с автоматом.

— Вот те раз! — сказал полковник, открывая дверцу. — Горегляд я, сынок. Полковник Горегляд!

— Кругом! Здесь пост, товарищ полковник. Не могу! — Часовой упрямо стоял перед капотом газика, давая понять, что на пост он никого не пустит.

— Я выйду, Степан Тарасович. — Северин щелкнул ручкой и открыл дверцу.

— Добро, Юрий Михайлович. Я — на командный пункт, а ты останешься здесь, на стоянке. Уточню задачу, вернусь на СКП. На всякий случай готовься в воздух.

Северин выскочил из машины и захлопнул дверцу. Газик, сердито рыкнув, помчался обратно и тут же исчез.

«Все вроде бы предусмотрено и отработано, — подумал Северин, — а вот одновременно с сигналом тревоги снять с поста часовых и выставить дежурного по стоянке забыли. Надо Тягунову подсказать». Он постоял в темноте, поежился от прохлады, поглубже надвинул фуражку и зашагал к караульному помещению.

Первым на перехват вылетел майор Сергей Редников. Когда он садился в самолет, к нему подошел Северин и хотел было спросить о дочери, но раздумал. Несколько дней назад жена и пятилетняя дочь Редникова вернулись из Евпатории. И надо же такому случиться, — думал Северин, — отец и мать вон какие крепыши, а девочка больна. До сих пор еще не ходит — ножки не держат. Куда только ее не возили: и в Москву, и в Ленинград, каким только ученым не показывали, а результата нет. Может, перерастет, говорят одни; другие советуют операцию. На операцию Редниковы не соглашались, боялись худшего.

Северин помог Сергею надеть привязные ремни, подал кислородную маску, посоветовал:

— За молодежью присмотри — в азарт боя войдут, не остановишь.

Редников согласно кивнул и включил тумблеры радиостанции. В воздух его поднимали первым: он и цель раньше других обнаруживал, и тактический маневр «противника» разгадывал быстро. Хороший пилот, думал Северин. Садился не раз в таком «сложняке», что другие летчики с завистью и одобрением головами покачивали: рваные облака чуть ли не до земли, а он на расчетной глиссаде идет, словно по тополиной аллее. Судьба испытывала его не единожды, но Сергей одолевал ее. Дважды ему вручали ценные подарки от командующего и даже от самого главнокомандующего, а их за красивые глаза не дают. И эскадрилья подобралась — все летчики один к одному, все с высшим образованием. Правда, Брызгалин на них косится, посмеивается. Однажды написал на классной доске: «летчик — инженер», а прочитал: «летчик минус инженер». Мастер обижать людей, особенно молодых, Редникова, Васеева, Сторожева. То ли их молодости завидует, то ли добротной подготовке? А может, побаивается? Глядишь, обгонят... Высшее училище открыло перед ними широкие пути-дороги. Кто знает, может, со временем ребята станут полками командовать, дивизиями, а он, Брызгалин, дальше заместителя командира полка уже не вырастет.

Северин проводил взглядом взлетевшую машину Сергея Редникова и пошел вдоль стоянки.

Редников шел на перехват цели на сверхзвуковой скорости и не слышал, как за его самолетом неслись звуковые скачки, похожие на выстрелы из орудия большого калибра. На земле они походили на раскаты грома, и люди, выглядывая в окна, думали о грозе, с которой обычно приходили и шумные ливни.

Самолет шел ровно, точно мчался поверх речной глади, едва касаясь своим днищем полированной поверхности воды. Сергей почти не видел приборов — он смотрел только на экран бортовой радиолокационной станции, стараясь быстрее отыскать среди светящихся всплесков отметку цели, но увидеть светлую крупинку не мог. Отворачивал машину то в одну, то в другую сторону, надеясь, что бортовой локатор зацепит цель своими электронными щупальцами, однако время шло, а цель на экране не появлялась.

К его радости, в наушниках зазвучал голос штурмана наведения Кочкина. «Наконец-то, — облегченно подумал Редников. — Новый курс и высота цели известны, будем искать. Экран сильно засвечен — то ли облака, то ли помехи. Крупинка, словно спичечная головка, где она?.. В левом углу нет, возле засветки не видно. Скорость увеличить. Теперь сближение быстрое. Так и есть: спичечная головка, высветилась. Довернем чуть-чуть. Атака! Захват! Пуск!»

После атаки Редников получил новое указание, развернулся и впился взглядом в силуэт самолетика авиагоризонта: вокруг кабины висела кромешная облачная тьма, пилотирование шло только по приборам. Почувствовал, как под рубашкой и кожаной курткой мокнут лопатки...

Экипаж второй цели, видно, заметил на экране бортового локатора атаку истребителя и повел бомбардировщик круто вверх с изменением курса. Редников, увлекшись пилотированием, увидел маневр цели поздно. Другой бы, может, и не смог исправить такой ошибки, Редников же, не спуская глаз с приборов, крутанул такую восходящую спираль, что видевший-перевидевший летчик бомбардировщика ахнул: перехватчик в одно мгновение оказался в задней полусфере и тут же атаковал.

Горегляд, получив задачу от командира дивизии, вбежал на СКП, схватил микрофон и начал выпуск истребителей в воздух. Он едва успевал давать разрешение летчикам на взлет. Командование потребовало поднять в воздух весь полк. Летчиков группы Васеева вслед за Редниковым полковник направил на перехват. Получили боевые задачи и другие эскадрильи. Через несколько минут аэродром огласился ревом двигателей. Самолеты один за другим стали выруливать на взлетную полосу. Не отрывая взгляда от планшета воздушной обстановки, Горегляд держал микрофон возле рта.

Постепенно шумный говор в эфире затухал.

Редников, а вслед за ним и остальные летчики, перехватив цели и закончив барражирование, подходили к аэродрому. Напряжение боя пошло на спад, и Горегляд позволил себе отвлечься до первого доклада из эфира. Через несколько минут летчики, будто по сигналу, один за другим начали заходить на посадку. Самолеты вываливались из облаков, с грохотом врывались в луч прожектора, касались бетонки и скрывались в темноте.

Редников сел последним. Горегляд положил микрофон на стол и откинулся на спинку вращающегося кресла.

— Можно, не сходя со своих мест, немножко отдохнуть. Открыть форточки. Курящим разрешаю сжечь по одной цигарке.

Поднялся, подошел к небольшому вертикальному планшету с нанесенной на нем границей ответственности полка и задумался. На СКП установилась непривычная тишина. Приемники радиостанций молчали, уставшие люди притихли, и даже метеорологи, которые обычно назойливо «выколачивали» по телефону погоду с соседних метеостанций, сейчас молча наносили на карты синоптическую обстановку.

Полковник долго водил взглядом по схеме района полетов, запускал пальцы в густые волосы и потирал затылок. Стоявший рядом начальник связи подумал: «Как командир выдерживает — шестнадцать часов без отдыха...»

— Погоду на час ночи! — потребовал Горегляд.

— Нижний край облачности, — доложил метеоролог, — шестьсот метров, верхний — две с половиной тысячи. Видимость шесть километров. Влажность воздуха восемьдесят восемь процентов. Температура двенадцать градусов. Ветер под шестьдесят градусов, скорость пять метров в секунду.

— Хорошо, — кивнул Горегляд и подумал о новом налете «противника». Проиграл варианты подъема в воздух истребителей ночью. Надо испытать молодежь, если очередной налет будет на рассвете. Надо лейтенантам дать проверить себя на учении, в обстановке, когда цели идут со всех сторон, а эфир забит десятками команд. Пусть каждый ощутит напряжение боя. Ночь есть ночь, думал Степан Тарасович. По себе знал, как растет уверенность в своих силах, когда во время учения ему, двадцатилетнему пилоту, доверили барражирование над аэродромом при вылете полка по тревоге.

Надо поднять, решал он. Только посоветоваться с Брызгалиным, Севериным, Редниковым и Пургиным: что они скажут? Может, рано?

— Соедините меня со стоянкой, пусть позовут к телефону Северина, Редникова, Пургина и подполковника Брызгалина.

Он назвал заместителя по летной подготовке по званию — тому не нравилось, когда его, единственного в полку подполковника, называли, просто по фамилии. «Теперь и замполит в том же звании ходит, — подумал Горегляд. — Но Северин — человек не обидчивый, а Брызгалин чуть что — не так назвали его светлость, не так обратились...»

— Подполковник Брызгалин у телефона. — Телефонист протянул Горегляду трубку и отошел в сторону.

Степан Тарасович рассказал о своей задумке и плотно прижал трубку. Брызгалин длинно и нудно объяснял, когда можно выпускать молодых летчиков, а когда нет. Это злило Горегляда. Понял, что от него поддержки не дождешься. «Без тебя этой азбуки не знаю, — зло подумал он. — С этим ясно... Что скажет замполит?»

Северин, как всегда, говорил звонко и уверенно. Сам называл фамилии лейтенантов, давал каждому короткую характеристику, завершая ее одним и тем же словом: «справится». Редников с радостью поддержал предложение командира. Пургин долго колебался, но в конце концов согласился и он.

— Хорошо. Передайте: всем, кроме дежурных, спать! Поняли?

— Поняли! — раздался в ответ довольный голос Пургина.

Горегляд повернулся к расчету СКП:

— Можно отдыхать на своих местах.

Он расправил плановую таблицу, взял карандаш и начал вычерчивать условные знаки. «Поднять-то поднимем, — думал он. — А как сажать будем, если «железный» минимум придет? Погода подвести может. Одно дело, когда лейтенанты летают в облаках по одному, по известной схеме захода на посадку. И другое, когда в воздухе много машин. Да... Уравнение со многими неизвестными. — Горегляд растирал затылок, всматривался в знакомые фамилии молодых летчиков и мысленно представлял каждого из них в кабине истребителя. — Этот справится. Летал с ним в зону... Этот молчун летает хорошо... Дальше, Донцов. Пилотирует аккуратно. Подшибякин. Робкий с виду, застенчивый. Кажется, с ним недавно летал Северин. Хвалил...»

За свою долголетнюю летную практику Степан Тарасович многим молодым летчикам дал путевку в небо. Случалось, и огорчался, когда ошибался в летных качествах человека. Без риска в этом деле нельзя. Как без риска воздушного бойца воспитать? В тепличных условиях крепкого дерева не вырастишь.

4

Решение поднять в воздух молодых летчиков Горегляд принял перед рассветом и сразу сообщил об этом по селектору начальнику штаба.

— Командирам эскадрилий готовить вариант номер два: на перехваты пойдет и молодежь!

За толстыми стеклами СКП постепенно прояснялась и ширилась у горизонта светлая полоса. Сквозь посветлевшие облака пробивались первые лучи света. Хотелось вздремнуть. Горегляд поднял голову. В молчавшей радиостанции вдруг послышался шорох, и в комнату управления полетами ворвался голос оперативного дежурного дивизии:

— Первой эскадрилье — готовность...

«Началось», — облегченно подумал Горегляд. Летчики истомились ожиданием. Хуже нет, если всю ночь ждешь подъема в воздух, а к утру вдруг отбой.

Спустя несколько минут на экранах локаторов появились цели.

— Паре Васеева — воздух! — скомандовал Горегляд.

Вылетали попарно. Ведомыми шли лейтенанты. Довольно потирая покрытый легкой испариной лоб, Горегляд следил, как пара в тесном боевом порядке утыкалась носами в облака и исчезала в сером мареве.

В воздух ушли все, кроме резерва.

Взлетавшие летчики переходили на другие каналы радиостанций, устанавливая связь с командным пунктом. Сюда же, на СКП, медленно вползала тревожная тишина. Горегляд увеличил громкость приемника радиостанции, работающей на частоте КП, приложил щеку к холодному металлу корпуса динамика и жадно ловил каждое слово; там, в воздухе, разыгрывалось маленькое сражение, которое он готовил не один месяц. В эти минуты повлиять на исход этого сражения он уже не мог — летчиками управляли командные пункты полка и дивизии. Он же теперь мог только слушать, запоминать и представлять себе отрывочные картинки боя, чтобы после вылета подробно разобрать каждый перехват. Степан Тарасович с досадой хлопал себя по колену, узнав, что летчик не смог добиться победы и докладывает о висящем на его хвосте «противнике»; когда же кто-то из пилотов сообщал об успешной атаке, он молча улыбался: «Хорошего пилота вырастили. Не зря керосин жгли».

Первыми на посадку заходили молодые летчики. Руководитель полетов зорко следил за каждым, помогал выйти на глиссаду снижения, слушал команды офицера радиотехнической системы посадки, подсказывал ему, когда тот, замешкавшись, медлил.

Облака темнели и медленно опускались над аэродромом.

— Метеоролог! Нижний край? — спросил Горегляд.

— Триста метров.

— РСП! Внимательнее следите за Сто тридцать четвертым — у него малый остаток топлива! — И подумал: «Сжег керосин на форсаже — долго гонялся за целью. Теперь лоб мокрый от напряжения». Перед глазами выплыло чуть бледноватое лицо юноши с большой родинкой на щеке. Его так летчики и звали — Родимый.

— Сто тридцать четвертый! Идете нормально, — подбодрил Горегляд пилота, не спуская взгляда с экрана локатора. — Снижайтесь. Вертикальная десять.

— Понял. Я — Сто тридцать четвертый.

— Метеоролог! Как с ветерком? — спросил Горегляд, наблюдая, как светящаяся точка самолета медленно сползает с посадочного курса.

— Ветер справа под шестьдесят! Пять метров в секунду.

— Сто тридцать четвертый, ветерок справа. Довернитесь!

— Доворот вправо десять. Сто тридцать четвертый! — потребовал офицер РСП.

— Выполняю. — Голос молодого летчика прозвучал глухо.

«Волноваться начал, — подумал Горегляд. — Успокоить надо».

— Сто тридцать четвертый! Снижение вертикальная семь. Ветерок справа.

— Еще вправо десять! — тут же раздался в динамике голос офицера РСП.

— Понял.

«Не тот голос, бодрость и уверенность растерял, — подумал Горегляд. — Стрелки приборов разбежались после доворота, вот и волноваться начал». Много приходилось летчику держать в голове цифр и указаний. И надо уметь сосредоточиться, разложить их по разным местам. Здесь цифры скоростей, дальше — высоты, в углу — все, что касается двигателя: обороты турбины, давление масла и топлива, температура выходящих газов; глубже — данные навигационных расчетов: курс, снос, упреждения, довороты. И все это великое царство цифр надо отчетливо представлять, согласовывать заданные с реальными, непрерывно вести пересчеты и уточнения. Конечно, руководитель полетов на земле, но и ему дел хватает. Попробуй удержи в памяти все самолеты. Два на посадочном курсе, третий ждет очереди в зоне, четвертый на подходе, у пятого — горючего в обрез, и его надо сразу же завести на посадку. А куда его воткнуть? Все места заняты. Кого-то надо угнать снова в зону. Кого? У кого нервы крепче, выдержка посильнее.

Горегляд, занятый управлением полетами, вслушиваясь в неугомонный говор эфира, по интонации голосов определял состояние летчиков при пробивании облаков или на пилотаже в зоне, результаты перехвата и стрельб на полигоне. И как только замечал, что в голосе исчезала бодрость, спешил на помощь — тут же отыскивал летчика в эфире и вел разговор только с ним до тех пор, пока тот не выходил на аэродром и не производил посадку. Не было в его жизни случая, когда бы он не распознал состояние летчика, попавшего в особо усложненную обстановку.

— Высота Сто тридцать четвертого? — не оборачиваясь, спросил Горегляд офицера посадки.

— Шестьсот! — услышал он в ответ.

Еще успеет выправить курс, лишь бы не растерялся.

— Облачность?

— Двести восемьдесят, — уточнил метеоролог.

Сидевший слева от Горегляда помощник руководителя полетов посмотрел наверх. Нерешительно предложил:

— Может, на второй круг Родимого?

Горегляд резко бросил:

— А про горючее забыли?

— Товарищ полковник! — раздался из динамика голос офицера РСП. — Пора Сто тридцать четвертого подворачивать на посадочный курс.

— Управляйте смелее! — отозвался Горегляд.

— Сто тридцать четвертый! Доворот влево до курса сто шестьдесят!

— Крен не более пятнадцати! — не удержался Горегляд и не без опасения подумал: «Шасси и щитки выпущены, аэродинамическое качество уменьшилось. Не заметит увеличения крена и заскользит к матушке-земле».

К его удивлению, летчик отозвался без задержки:

— Понял. Крен пятнадцать, курс сто шестьдесят.

Остались самые трудные метры. Горегляд поднялся со стула и посмотрел в ту сторону, где в облаках молодой лейтенант боролся со сносом и своими нервами. Выдержит сейчас — еще один хороший летчик родится. Главное в летном деле — не дать нервам взять власть над человеком, не допустить растерянности. Потеряет летчик в воздухе уверенность, растеряется, уйдет на второй круг и будет с малым остатком топлива спешить зайти на посадку. А спешить ему никак нельзя. Хотелось подбодрить парня, напомнить о высоте, но удержался. Теперь это лишнее. Должен видеть сам. Вспомнил, как два года назад садился с невыпущенной ногой шасси. Что только тогда в зоне не делал: и бочки крутил, и в пикирование загонял машину, и предельные перегрузки создавал, чтобы сорвать стойку шасси с замка. Самый безопасный путь — ноги на подножки кресла, голову к бронезаголовнику, рычаг катапульты вверх и — за борт. Но машина? Она же — в куски при ударе о землю. Как ее бросишь? Надо садиться без ноги. Не разрешают: возможен пожар от трения о каменистый грунт. По радио убеждал руководителя полетов Брызгалина до хрипоты. По инструкции не положено.

Снова в зону ушел, и опять перегрузки. Кости трещали, металл скрежетал от перегрузок, а нога шасси на месте, словно ее автогеном приварили. Взмок так, что соль от пота на кожаной куртке выступила. Спасибо дежурному: доложил Кремневу и тот разрешил посадку. На планировании увидел сбоку полосы пожарную машину и санитарную, на всякий случай Брызгалин выставил. Выровнял, подвел к земле и подумал о пожаре. На себя надеялся — самое главное, уменьшить скорость до минимальной. А это от летчика зависит. Держать машину на ручке управления. Пусть летит, пока скорость не упадет до предела. Сердца своего не слышал, только — чирк по грунту. Держал, пока рули действовали, двигатель выключил на выравнивании. Машина проползла на животе и замерла. Царапинами отделалась, летала через два дня. Кремнев прилетел на вертолете, прямо к кабине, помог выйти и расцеловал при всех... Так что, товарищ пилот, на бога надейся, а сам не плошай. Подгребай к посадочной посмелей, нервы в кулак и — садись. Садись, будь ласка...

На СКП все смотрели туда, где снижался в облаках самолет. Слышались лишь стук хронометра да редкие щелчки контактов радиоаппаратуры.

Все, кто был в воздухе, сразу почувствовали скопившееся в эфире и на СКП напряжение. Каждый шестым чувством догадывался о большом сносе, облаках, опустивших свою непомерную тяжесть на ветви деревьев, и о том, что баки самолета молодого пилота вот-вот станут пусты.

— Высота? — негромко произнес Горегляд.

Все посмотрели на оператора. Тот от неожиданности втянул голову в плечи и часто заморгал.

— Двести пятьдесят, — едва слышно ответил оператор и уткнулся в экран локатора.

Горегляд, готовый дать любую команду, прижал раструб микрофона к лицу и замер; глаза его были неподвижны, бескровные, побелевшие губы сжаты в одну линию; рука, сжимавшая микрофон, бугрилась потемневшими венами.

— Дальний прошел, — прохрипел динамик.

— Идете хорошо. Потихоньку снижайтесь. — Горегляд не видел самолета, но по молчанию офицера РСП и своему помимо его воли начавшему уменьшаться беспокойству определил, что летчик вот-вот вынырнет из облаков.

— Полосу вижу! — Радостный голос летчика разнесся по СКП.

Горегляд молча достал сигарету из пачки и тяжело опустился в кресло.

— РСП! Заводите экипажи на посадку! — Он прикурил от зажигалки, взял микрофон в руку и, потирая затылок, снова вслушивался в короткие спокойные доклады летчиков...

После заруливания на стоянку последнего самолета Горегляд объявил по селектору об отбое тревоги, приказал выключить локаторы и приводные радиостанции, положил голову на руки и устало смежил веки.

Спустя полчаса Северин поднялся на СКП, увидел спящего командира, пригрозил расчету пальцем и шепотом произнес:

— Не будите — пусть поспит полчасика. Телефоны переключите на КП.

Осторожно, стараясь не шуметь, он спустился в комнату дежурных пилотов, снял трубку телефона прямой связи с КП дивизии и доложил Кремневу:

— Товарищ генерал! Все летчики на земле. Начинаем послеполетную подготовку самолетов и обработку материалов перехватов.

— А где Горегляд? — спросил Кремнев.

— Уснул прямо в кресле, — тихо ответил Северин.

— Пусть отдохнет. Вашему полку отбой по учению. Будем воевать без вас. Людей зря на стоянках не держите. Какой распорядок дальше?

— Заправим самолеты, быстренько поспим и на подведение итогов.

— Начало подведения?

— Шестнадцать ноль-ноль.

— Мы с начальником политотдела будем у вас, если закончатся учения.

— Понял.

5

— Хорошо ты, Степан Тарасович, итоги подвел! Хорошо! — довольно произнес Кремнев, выходя из штаба. — И о трудностях не забыл, и о настойчивости в освоении и испытании машины, а главное, доброе слово людям сказал. — Он остановился и посмотрел на Тягунова: — Подготовьте проект приказа о поощрении. Часть личного состава поощрит командир полка, других — командир дивизии.

Кремнев подошел к большой, врытой в землю, удобной скамье и предложил сесть.

— А самых достойных, — продолжал он, — представим для поощрения командующему округом. И первым — тебя, Степан Тарасович. Перед всеми скажу: не каждый смог бы справиться в этой сложной обстановке. Не каждый.

Горегляд смутился и неловко поднялся.

— Садись, садись. — Кремнев потянул его за рукав. — И ему, — кивнул на Северина, — спасибо сказать хочется. Молодец, комиссар! И с людьми поработал, и сам на перехват слетал.

Северин встал и почувствовал, как кровь ударила в лицо.

— Садись, Юрий Михайлович. Знали бы ваши дети, какие у них замечательные отцы... К сожалению, редко мы об этом говорим. По случаю дня рождения... За заботами времени не хватает. Только и слышишь: «И то надо сделать. И это успеть!» Так и ваш полк: все сделали, все успели. Молодцы! Спасибо вам, друзья дорогие!

Поборов внезапно подступившую расслабленность, Кремнев еще долго сидел молча. Ему хотелось говорить хорошее о каждом, кто сидел рядом, и о тех, кого здесь не было.

— Спасибо. Если вопросов нет, свободны, — глухо произнес Кремнев. Все дружно поднялись. — Ты, Степан Тарасович, останься. И Северин тоже.

Горегляд и Северин встали. Встал и Кремпев.

— Я хотел посоветоваться с вами. Люди много и хорошо работали, и их надо поощрить. Как думаешь, Степан Тарасович, кого из руководства полка?

Горегляд ответил не сразу. Какое-то время он шумно вздыхал, поправлял фуражку.

— Ты не согласен?

— Согласен. Только у меня на этот счет другое мнение имеется. Разрешите?

— Говори, — вскинул брови Кремнев.

— Вот вы, товарищ командир, только что нас поблагодарили. Спасибо вам. Не часто командира полка благодарят, чаще стружку снимают. Но я не о себе. Конечно, полк трудился много и напряженно, как ни один год. Всем досталось. Вы, я так понял, считаете, что поощрить надо чуть ли не всех. А я, Владимир Петрович, по-другому мыслю. Что-то мы в последние годы уж больно много поощряем. Подходит праздник — приказ о поощрении, провели учение — снова приказ, слетали на другие аэродромы — жди благодарности. Недавно я был в соседнем совхозе на торжественном собрании. Гляжу из президиума — глазам не верю. У многих на груди по два-три ордена. Спрашиваю директора о плане, а он головой качает: «Еле вытянули». А прошлый год как с животноводством? «Убыточно», — отвечает. Я это к чему, Владимир Петрович. — Горегляд откашлялся. — Курить хочется. Разрешите?

— Кури.

— Так вот я к чему. Не увлеклись ли мы награждениями и грамотами? Наш комсомольский секретарь Ваганов, — Горегляд взглянул на Сосновцева, — в прошлом году получил пять грамот и подарков. Хороший он парень, ничего плохого сказать не могу. Много работает, и помощь его ощущается. Вы и меня хвалили. «Хорошо работал». А я по-другому не могу работать. И Северин тоже. Это норма для коммуниста. С каких это пор за то, что человек нормально исполняет свои обязанности, ему благодарности и премии? Хвалят многих без удержу. Я так думаю, — Горегляд откашлялся, — хорошо работать — это наш долг, наша честь. И уж если поощрять, то самых лучших — отличившихся не в один день, а постоянно работающих с огоньком и с особым усердием. Так я думаю. Горегляд редко выступал на собраниях и совещаниях, не спешил вносить предложения в беседах с вышестоящими командирами, но, когда речь шла о людях и боеготовности полка, он не молчал и не раз своими вопросами и советами ставил в затруднительное положение тех, к кому обращался.

— Прав ты, Степан Тарасович, но не во всем, — отозвался Кремнев. — Порой много поощряем за то, что должно делаться хорошо по служебным обязанностям, согласен. Но разве нормально, когда ты, командир полка, летавший почти на всех типах истребителей и летающий на самом новом, не имеешь даже медали «За отвагу»? Не раз попадал в такие передряги, что можно было, согласно инструкции, катапультироваться, а ты спасал машину и приводил ее на аэродром. Сколько ты народных денег спас?! Достоин ты ордена?

Горегляд потер затылок:

— Раз не награжден, значит — нет.

Кремнев покачал головой:

— Ладно, мы с начальником политотдела этот вопрос обсудим где надо. — И подумал: «А я тоже виноват — не добился в свое время. Застряло где-то представление». — А сейчас идите отдыхать, завтра у вас трудный день.

— Ты спроси, а были ли у них легкие дни? — Сосновцев посмотрел на Горегляда. — Не было и не будет!

Кремнев улыбнулся:

— Это точно, легче им не будет. Труднее — наверняка.

Северин воспользовался паузой и обратился к Кремневу:

— Разрешите, товарищ командир?

— Что у тебя?

— Вы обещали побывать в нашей «Третьяковке». Приглашаем.

Кремнев посмотрел на Сосновцева:

— Как ты смотришь на это приглашение?

— Думаю, что побывать надо. Первый гарнизонный вернисаж.

— Тогда не будем терять времени. Пошли.

У входа в клуб Кремнев остановился, заложил руки за спину и принялся рассматривать портреты Героев Советского Союза — воспитанников полка. Он переходил от портрета к портрету, всматриваясь в лица изображенных на холсте молодых летчиков, разглядывал награды Героев, изредка покачивал головой, читая короткие пояснительные тексты.

— Пашкову — двадцать один год, Гражданинову двадцать три, Исаеву — двадцать два. И другим примерно столько же. В такие годы становились Героями. — Кремнев обернулся, спросил Северина: — Юрий Михайлович, все знают о подвигах летчиков полка в годы войны?

— На этой площадке, товарищ генерал, проводим полковые вечерние поверки, тут принимают присягу молодые воины. Тут же и пионеры собираются. Недавно с ветеранами полка встречались.

Вышел начальник клуба, доложил:

— Товарищ генерал! В клубе демонстрируется кинофильм. Экскурсия школьников осматривает художественную выставку!

— Выставку и мы посмотрим.

— У нас есть специалист, товарищ генерал, энтузиаст своего дела, капитан Бут. Сам рисует. Организатор вернисажа.

В фойе клуба их встретил Валерий Бут, представился.

— Наша выставка довольно скромная. На ней представлено около двадцати работ офицеров, прапорщиков и солдат: картины, цветные и черно-белые фотографии, чеканка, модели самолетов. Остальное — репродукции и копии картин известных художников.

Северин подошел к небольшой картине.

— Это полотно, — сказал он, — написано Валерием Бутом. Оно и вот это, соседнее, отобраны на областную выставку.

Кремнев и Сосновцев одновременно повернулись и посмотрели на сконфуженного Бута.

— Как точно схвачен момент! — не удержался Сосновцев, когда они с Кремневым отошли назад и всмотрелись в полотно. — Решительный, сосредоточенный взгляд, выдвинутый вперед подбородок, напряженное лицо... Летчик внешне сдержан, и в то же время ощущаешь, как он волнуется в момент ночного пуска ракеты.

— Верно, — согласился Кремнев. — И вот что интересно: общий тон картины темный — ночной полет, а лицо летчика будто озарено светом. Так мог изобразить только летчик — сам испытал, сам видел.

Кремнев подошел к Буту, поздравил с успехом.

— Признаюсь, не знал, что вы так здорово владеете кистью. Эта картина производит впечатление. Спасибо!

— И кистью, и ручкой управления владеет капитан, — улыбнулся Северин. — Летает хорошо, инструктор во всех условиях.

— Я в искусстве дилетант, — признался Кремнев, — но, когда видишь хорошее полотно или удачную чеканку, — он показал на отливающий медью прямоугольник, — хочется постоять, посмотреть, подумать. Скажите, — Кремнев обратился к Буту, — ваше увлечение, или, как сейчас говорят, хобби, не мешает летной работе?

Бут ждал этого вопроса и сразу ответил:

— Нет, товарищ генерал. Искусство, литература, общение с природой помогают мне отдыхать, восстанавливать силы. Моя мать — художница. В детстве она брала меня с собой на этюды, учила видеть прекрасное в обыденном...

— А почему вы не стали профессиональным художником, как ваша мать? — поинтересовался Сосповцев.

— Брат мамы в войну был летчиком, он часто рассказывал мне о воздушных боях, о дружбе летчиков, о радости, которую испытывает человек, поднявшись в небо. Вы сами знаете, как действуют такие рассказы на мальчишек. А когда полетал, понял, что главное для меня — авиация.

— Кроме вас в полку есть еще любители живописи? — спросил Кремнев, разглядывая Бута.

— Еще трое — два летчика и техник.

— Молодцы.

Кремнев, а за ним и остальные двинулись вдоль стены. Возле полотна, на котором были изображены горы и самолеты над ними, Кремнев остановился, прочитал: «А. Ильин. В стратосферу» — и задумчиво сказал:

— Здесь небо удивительного цвета. Таким оно бывает ранним утром, когда вылетаешь перед самым рассветом.

— Верно, — согласился Бут. — Ильин рассказывал, что этим оттенкам он учился, глядя на полотна Рериха. Ему долго не удавалось их воспроизвести. Видел на высоте, когда шел в стратосферу, а положить на холст не мог. Раз десять переписывал, а все-таки нашел.

После осмотра выставки Сосновцев сделал запись в книге посетителей и вслед за Кремневым вышел на улицу. Он, как и комдив, был обрадован увиденным и не скрывал этого.

— Хорошее дело сделали, товарищи. Спасибо вам.

— Ты, Виктор Васильевич, — посоветовал Кремнев, — прибереги эмоции до очередного совещания, расскажешь остальным командирам и политработникам. А может, осенние сборы проведем на базе Соснового? Тут и покажем им полковую «Третьяковку».

— Очень хорошо! — одобрительно отозвался Сосновцев. — Пусть посмотрят. Может, и у них есть свои Буты да Ильины.

— А ты, Степан, что-то все молчишь? Или не согласен с чем? — спросил Кремнев. — Вернисаж-то удался!

— Может, и нужное это дело, только времени оно много забирает.

— Не жалей, Степан Тарасович, на это дело времени, — сказал Сосновцев, — не жалей. Оно сторицей окупится. Командир прав: не роботов готовим, которым только на кнопки нажимать, людей, воинов, патриотов. Человек, ощутивший, как прекрасна земля, на которой он родился и вырос, как бесценны сокровища, которые нам оставили Пушкин и Толстой, Чайковский и Мусоргский, Репин и Рерих, будет драться за них до последнего дыхания.

Дальше
Место для рекламы