Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть третья


Быть человеком — это значит чувствовать, что ты за все в ответе.

Антуан де Сект-Экзюпери

Глава первая

1

До начала открытого партийного собрания эскадрильи Пургина оставалось более получаса, а ленинская комната была полна людей — бюро пригласило беспартийных офицеров и прапорщиков.

Васеев нетерпеливо ждал появления Северина. Это было первое открытое партийное собрание в его секретарской должности, которую ему доверили, когда секретарь партбюро, а им был заместитель командира эскадрильи, с повышением уехал в другую часть.

Горегляд и Северин, встреченные у подъезда Выставкиным и Бутом, вошли в ленкомнату и поздоровались. Говор в комнате постепенно стих.

— Пора за красную скатерть, товарищ секретарь, — негромко произнес Северин.

Васеев поднялся, подошел к столу, окинул взглядом собравшихся и объявил о начале собрания.

Президиум коммунисты избрали единогласно, и к Васееву присоединились Горегляд, Северин и Муромян.

Выступал Северин. И каждый мысленно представлял себе незримую, прочерченную в воздухе границу, за которую он в ответе перед всем народом. Об этом и говорил Северин, вглядываясь в лица своих товарищей, стараясь донести до каждого личную, непосредственную ответственность за нашу границу.

— Как же можно говорить о завершении переучивания и испытаний, о подготовке к учению и заступлению на боевое дежурство, когда некоторые машины оказались до сегодняшнего дня непристреляпными? Кто виноват? Коммунист Выдрин и офицер Мажуга. Кстати, о товарище Мажуге. Он здесь присутствует. У него провалы и в работе, и в поведении. Очередная выпивка в городе, снова комендатура. Неужели коллектив эскадрильи не может помочь своему товарищу, спросить с него?!

— Какая ему помощь нужна? — не выдержал Муромян. — Совесть Мажуга потерял!

— Помощь? Ремнем пониже поясницы!

— Зальет глаза — к самолету боязно подпускать!

Реплики раздавались одна за другой, и Васеев на какое-то время растерялся — мешают докладчику. Но тот молчит, улыбается. Может, радуется тому, что попал в цель?

Северин дождался тишины и продолжал:

— Медленно идет ввод в строй молодых летчиков. Зачастую страдает планирование: топчемся на месте, повторяем одни и те же упражнения. Партийное собрание не может снять ответственности с коммунистов. В этом есть вина и наша — полковых руководителей.

Выступая, Юрий Михайлович изредка поглядывал в сторону Горегляда. Казалось, что полковник не имеет никакого отношения к тому, о чем говорил замполит. Глаза полузакрыты, тяжелые веки опущены, морщины на лбу выровнялись. Но вот лицо передернулось: услышал о полковых руководителях; глаза — нараспашку, густые брови сошлись к переносице. Наверное, подумал, стоило ли на открытом собрании эскадрильи говорить об упущениях руководства полка. Другое дело, если бы полковое собрание...

Горегляд и впрямь подумал об этом. И о том, что теперь выступать надо. Тут еще Мажуга рядом — с ним надо поговорить...

Первым попросил слова инженер эскадрильи Выдрин. Геннадий мельком взглянул на замполита: Северин, слегка наклонив голову, что-то писал в тетради. Лицо его, как всегда, было сосредоточенным и задумчивым. Васеев даже почувствовал себя увереннее, словно завидное спокойствие Северина передалось ему.

— Что ж получается, товарищи? — возмущенно вопрошал Выдрин. Глаза его блестели, слипшиеся темные волосы свисали на изрезанный морщинами покатый лоб. — Слушая доклад, можно подумать, что в эскадрилье ничего хорошего и нет: там недоделали, там не успели, там пушки не пристреляны! А эскадрилья летает и днем и ночью и по праву занимает первое место в полку. Имеются, конечно, у нас недостатки, но, как говорится, на солнце и то пятна есть. У кого нет недостатков? У того, кто не работает. А мы, — Выдрин взглядом поискал поддержки среди присутствующих, — мы вкалываем порой по шестнадцать часов в сутки. Наш секретарь, — он повернулся к Васееву, — не даст соврать, он с нами всю дорогу вместе. В этом году эскадрилья налетала больше, чем другие подразделения, технический состав полностью обеспечил этот налет. Только одних двигателей совместно с ТЭЧ полка сколько заменили да регламентных работ наберется изрядно.

— Почему о Мажуге ни слова? — спросил кто-то из присутствующих. — Покрываете его пьянки.

Выдрин не ожидал вопроса и какое-то время, словно загипнотизированный, смотрел в текст выступления. Когда же понял смысл вопроса, замялся, покрутил головой. Что отвечать? Разобрались, говорили, стыдили, а он опять за свое.

— Мажугой мы занимаемся, — неопределенно ответил он, выждал мгновение и с достоинством вышел из-за трибуны, но ощутил на себе взгляд замполита и тут же обернулся.

— А все-таки, товарищ Выдрин, что конкретно сделано по подготовке к учению? — спросил Северин.

В комнате наступило оживление: Выдрин растерялся. Все, что у него было припасено для собрания, он высказал. Говорить больше не о чем. Вот подзалетел так подзалетел!

— Я отвечу. — Он поперхнулся, закашлялся и, проходя между рядами, едва слышно добавил: — Отвечу попозже.

Васееву стало досадно за нелепое хвастовство Выдрина. Ему казалось, что все смотрят только на него, обвиняя его, секретаря парторганизации, в том, что первое же выступление на его первом собрании оказалось бестолковым, что во всем случившемся виноват он, Васеев.

Васеев увидел, как вскинул руку командир эскадрильи, и ему захотелось, чтобы Пургин выступил остро и задиристо, как это он часто делал в прошлом.

Пургин шел к трибуне медленно, вперевалочку. Увалень, мог бы побыстрее, подумал Васеев, глядя на комэска. Выступление пора бы начать, а он в своих листочках разбирается да на зал посматривает. Начинать же пора, чего тянуть! Комэск поначалу говорил бойко, не отрываясь от написанного заранее текста. В комнате вновь начали шушукаться, шелестеть лежащими на столах подшивками газет.

Геннадий досадливо отвернулся. И этот туда же: все хорошо, основные задачи решены. Неужели надо было собирать столько людей, чтобы лишний раз побахвалиться? Пора говорить о боевом дежурстве, об учении, о тех, по чьей вине еще есть недостатки. Ну, вроде бы дошло...

Пургин поднял голову, сложил бумажки.

— Подготовка летчиков почти завершена. В ближайшие дни выполним оставшиеся упражнения, и эскадрилья будет готова заступить на боевое дежурство.

— А молодежь?

Горегляд не сдержался, хотя обещал себе реплик не подавать. Да и попробуй сдержаться, если комэск уходит от главного: как добиться, чтобы молодежь летала не хуже опытных летчиков?!

Пургин сконфуженно мялся возле трибуны:

— С подготовкой молодежи к учению туго, товарищ полковник.

— Вы, товарищ Пургин, не мне, а партийному собранию докладывайте.

Горегляд ожег сердитым взглядом комэска и отвернулся.

Из всех выступлений Северину понравилось два — Васеева и Муромяна. Васеев говорил о более тщательном планировании подготовки каждого летчика, особенно молодежи; Муромян резко критиковал организацию работы на стоянке.

Из-за стола встал Горегляд:

— Товарищи! Я должен проинформировать вас о всей работе по подготовке к учению и заступлению на боевое дежурство. Сегодня командование полка рассмотрело этот вопрос, и я принял меры по ускорению подготовки молодых летчиков, переоборудованию командного пункта, подготовки помещений.

Горегляд был озабочен той легкостью, с какой некоторые давали обещания. Он принял часть вины на себя, не искал оправдания ни себе, ни другим.

— Надо сегодня же, завтра подробно разобраться с подготовкой каждого летчика, самолета, прицела, призвать на помощь комсомольцев, всю нашу молодежь.

Я прошу вас и в то же время обещаю, что командование полка окажет вам всяческую поддержку!

Расходились медленно, группами. Раздосадованный Пургин увел за собой командиров звеньев и инженера. Выставкин попросил остаться в ленкомнате членов партбюро. Горегляд, пригласив с собой Мажугу, вышел на улицу, под фонарь, закурил, обвел довольным взглядом усеянное яркими звездами темное небо. Погода, хоть и осень наступила, установилась хорошая: бабье лето — летай да летай. Летай, если бы не такие вот Мажуги. С ним, что с малым дитем, возятся, а он, сукин сын... Нет такого права, а то снял бы штаны да крапивой... Вот ведь человек — и глазом не моргнет. Наобещает — на словах хоть выспись, а назавтра — вновь за старое.

Пока полковник курил, Мажуга поправил фуражку, привел в порядок комбинезон, застегнул пуговицы. Как только командир бросил окурок в урну, приблизился к нему, опустил руки и в ожидании вопросов замер.

— Что вы опять натворили?

Мажуга путано и торопливо рассказал о пристрелке самолетов, о занятости тира, о капризах новых пушек. Горегляд слушал внимательно, не перебивал, но, когда Мажуга начал ловчить, взорвался и дал волю расходившимся нервам.

— Вы не выполнили приказа командира! Понимаете, о чем идет речь? Если не хватило времени или не было выделено достаточного количества спецаппаратуры, вы обязаны были немедленно доложить майору Чижкову! Так, я вас спрашиваю?

— Так, — согласился Мажуга.

— Поднимут эскадрилью по тровоге — и в бой... Тогда что вы скажете, если хоть один самолет не будет пристрелян? Молчите? Сказать нечего. А почему слова своего не сдержали? В комендатуре оказались... Почему, я вас спрашиваю?

Мажуга стоял с опущенной головой. Оправдываться не имело смысла — он уже не раз давал командиру обещания.

— Виноват, — выдавил он из себя. — Пригласили ребята, поехал в город...

— Вас, как телка, куда ведут, туда вы и идете! Плохо служите, Мажуга! Очень плохо! Посмотрите на себя — лицо желтое, помятое, руки дрожат. Вам же чуть больше тридцати, а выглядите хуже шестидесятилетнего. Не я ваш отец, а то задал бы вам трепку...

Горегляд заметил, что голос его стал слишком громким, и подумал: «Зря, наверное, ругаюсь — кожа у него толстая, голосом не пробьешь. А может, и не зря...»

Полковник смерил техника суровым взглядом, громко, чтобы и другие слышали, сказал:

— Судить вас будем! Судом офицерской чести...

2

Северин у тумбочки дневального задержался, снял с аппарата трубку и позвонил домой. Рая ответила тихим сонным голосом. Валерик едва заснул, ждал папу. И она ждет. Скоро ли придет домой? Ужинал ли? Северин, прикрыв трубку ладонью, отвернулся к стене и шепотом проговорил:

— Я сейчас приду. Мы выходим. Жди! — Положил трубку и мельком посмотрел на дневального: слышал ли тот? У дневального каменное лицо — не слышал; ну и хорошо. Вышел на улицу и остановился у порога. После яркого электрического света он не видел людей, а только слышал их голоса, среди которых выделялся командирский бас. Постепенно зрение вернулось к нему, и Северин различил Горегляда и стоявшего навытяжку Мажугу. Затем Мажуга вяло повернулся и зашагал в темноту. Замполит приблизился.

— Чем закончился разговор с Мажугой, Степан Тарасович?

— Все тем же... Расплакался, прощения просил. Обещаний целый короб надавал, веры ему нет.

— Какое же вы приняли решение?

— «Решение, решение»!.. — все больше раздражался полковник.

— Из дивизии звонили, — вмешался Выставкин.

— Они что предлагают? — спросил Северин.

— Повременить, говорят, надо. Конец года, предварительные итоги уже доложены, а вы с этим судом чести.

— Звонок — звонком, Степан Тарасович, а отвечать за боеготовность и дисциплину руководству полка в первую голову.

Из темноты вынырнул газик и, заскрипев тормозами, остановился. Горегляд направился к автомобилю, но услышал голос замполита:

— Может, пройдемся, Степан Тарасович, пешочком?

Погода преотличная, да и врачи утверждают, что надо больше ходить.

— Согласен. — Он приказал шоферу ехать в гараж. Прикурив очередную сигарету, подошел к Северину. Тот, запрокинув голову, рассматривал звезды. — Что ты, Юрий Михайлович, там увидел?

— Гляжу на звезды и удивляюсь масштабности Вселенной. Человек вроде бы песчинка во всем мироздании, и в то же время от него многое зависит.

— О чем это ты?

— О нашей повседневности. Один трудится в поте лица, другой — вполсилы, третий — в четверть... А за всем этим — интересы эскадрильи, полка. Не удалось нам пока поднять уровень ответственности. Чтобы каждый чувствовал себя за все в ответе.

— Сложновато... — мотнул головой Горегляд.

— И еще. От уровня сознательности зависит самокритичность.

— Это ты о выступлении Выдрина?

— Не только. Самодовольство и бахвальство некоторых одолевают. А надо, чтобы люди постоянно испытывали неудовлетворенность.

— Ты предлагаешь видеть только недостатки?

— Нет! — резко ответил Северин. — Мы иногда ограничиваемся полумерами, не требуем полного выполнения приказов. Полумеры разлагают людей. Надо же так, как говорил поэт: «И защищать по-русски правду. И бить по-русски в морду ложь». Надо, чтобы человек чаще чувствовал себя неудовлетворенным и искал причину этой неудовлетворенности у себя и у других.

— Надо... — проворчал командир. — Ладно, пошли.

3

Голубое, перепоясанное из конца в конец снежной тесьмой инверсий небо нежно светилось; ночью оно раскалывалось от грохота взлетавших истребителей, плавилось, обжигаемое хвостатым пламенем работающих на форсаже двигателей, а сейчас, ранним утром, казалось, отдыхало. Из подступившего к стоянкам редколесья доносились птичьи голоса; где-то на противоположном конце аэродрома проурчал мотор автомобиля, и все стихло.

У связного самолета на расстеленном выгоревшем чехле сидели Горегляд и Северин. Их вызвали в штаб дивизии, но вылета пока не разрешали. Рядом присел на корточки с блокнотом в руках начальник штаба Тягунов. Полковник перед отлетом давал указания на тот случай, если он с замполитом вернется поздно.

— Группе анализа закончить обработку материалов перехвата. Отдыхать до двенадцати ноль-ноль. Потом обед и предварительная подготовка к полетам. Завтра ночью летает только молодежь. Поставьте задачу Редникову. Нам нужно за три-четыре ночи, — Горегляд посмотрел на пепельное от надвигающихся издалека облаков небо, — благо «сложняк» на подходе, закончить подготовку молодых летчиков. Тренажи системы Васеева продолжать.

Тягунов записывал и одобрительно кивал. Ему нравилась манера командира полка скрупулезно, словно взвешивая, отбирать фразы и слова, отчего его указания походили на параграфы приказов. Уточнив возможные варианты предстоящих полетов, Тягунов ушел.

— Скажи, будь ласка: как тебе удается узнавать о семейных делах в полку? — спросил неожиданно Горегляд у Северина. — Не успеет кто-то из пилотов с женой повздорить, как ты уже там. Или среди женщин у тебя приближенные есть?

— Есть. Женсовет. А иногда и сам узнаю. Информации от людей немало, и она порой отнюдь не бесспорна. Надо проверять самому, и тем не менее я ею пользуюсь.

— Что же, к тебе прямо обидчик или обидчица так и идут?

— Случается, идут. Чаще идут обиженные.

Горегляд вздохнул, повернулся на бок и закрыл глаза:

— Что-то нам в дивизии скажут, как ты думаешь?

Северин не ответил: он тоже не раз возвращался в мыслях к этому же вопросу.

— Чего молчишь?

— Думаю.

— Ну думай. А может, подремлешь? До вылета полтора часа.

— С удовольствием.

Поднявшееся солнце разморило Северина. Обрадованный неожиданным предложением полковника, он закрыл глаза и вскоре уснул. Задремал и Горегляд.

Разбудил их перед вылетом дежурный метеоролог, принес метеобюллетень. Горегляд открыл кабину самолета, уселся на правое сиденье, кивнул Северину:

— Веди эту агрегатину, а я подумаю о докладе в дивизии. С мыслями собраться надо.

Северин запустил мотор, вырулил на взлетную полосу, проверил показания приборов при пробе двигателя и отпустил тормоза. Самолет быстро разбежался и повис в воздухе. Воздух успел прогреться, и восходящие потоки то и дело подбрасывали легкокрылый самолет. Чтобы отвлечься от воздушной болтанки, Северин и Горегляд продолжали начатый на земле разговор о предстоящей «встрече в верхах». Но и эта тема скоро наскучила, и тогда Северин, поглядывая на пакеты, которые сунул им начштаба для передачи в дивизию, начал рассказывать:

— Был у нас в училище инструктор по фамилии Варанов. Флегматик, каких на свете не сыщешь, да к тому же холостяковал долго. Однажды уехал он на море отдыхать. Только устроился — извещение: доплатная бандероль. Идет, ног под собой не чует: что это может быть? Разорвал обертку, видит — стопка книг и брошюр: «Пьянству — бой!», «Телефонная книга города Калуги», «Пособие по уходу за пылесосом», «Лечение чесотки у животных» в двух томах. Разозлился наш Баранов — дальше некуда! Проходит неделя — еще одна доплатная бандероль. Набор книг по уходу за пчелами. И пошло и поехало — что ни бандероль, то дороже и объемистей...

Горегляд хохотал, сотрясая легкий перкалевый самолетик то смехом, то надрывным хриплым кашлем.

Болтанка не утихала. Самолетик то проваливался в невидимую яму, то неожиданно взмывал. Из фюзеляжа и крыла доносилось похожее на стон поскрипывание узлов: натянутые, как тетива лука, расчалки словно жаловались на усталость. Скрип усиливался, когда восходящий поток нагретого воздуха приподнимал машину на броском, а постепенно, словно выдавливая ее из себя, отчего расположенное козырьком над головой крыло заметно изгибалось.

— Рассказать, как я курсантом чуть в ящик не сыграл? — усмехнувшись, спросил Северин.

Горегляд заворочался в кресле, устраиваясь поудобнее.

— Расскажи...

В одном из самостоятельных полетов на самолете Северина не вышло шасси. Стояла июльская жара. На небе ни облачка. В кабине — под шестьдесят градусов. Северин несколько раз ставил кран шасси на выпуск, но безрезультатно — давление в гидросистеме ноль: лопнула трубка, и гидросмесь выбило наружу. Надежда на аварийную систему. Вообще-то ничего опасного, в аварийной давление пятьдесят. Отвернуть вентиль, и сжатый воздух выдавит поршень цилиндра выпуска шасси. Внизу, под крылом, «квадрат». Сквозь остекление кабины видно, как летчики, техники и курсанты, задрав головы, смотрят в небо. «Ладно, смотрите, сейчас покажу...»

Северин вывел машину на прямую, чтобы выпустить шасси в горизонтальном полете над стартом. Кран вниз на выпуск. Теперь открыть вентиль. Потная рука скользнула по металлу. Сдавил сильнее. Еще! В ладонь впились ребристые выступы вентиля. Пот застилал глаза. Завернутый крепкой рукой техника вентиль не поддавался, может, вибрация затянула до предела. Ответил по радио причину задержки. «У вас сил нет?» Есть, конечно, но вентиль словно вварен в металл. Командир эскадрильи отдал приказ наземным службам готовиться к катапультированию. Санитарная машина, врач, группа поиска... А Северин вновь зашел над стартом. Сорвана с ладони кожа, не разгибаются пальцы. Взгляд на прибор — топлива осталось маловато. Что делать? Запросил посадку на живот, без шасси. Ответ отрицательный. Готов ли к катапультированию? Готов. А машина?! Новенький МиГ-15бис — что от него останется?.. Чем бы стукнуть по вентилю? Попробовал кулаком. Не помогло. Сбил окровавленную руку. А если сапог? Тяжелый кирзовый сапог. Ручку управления придержал коленями. Никогда не думал, что так трудно снять сапог в кабине. Не повернешься. Отстегнул привязные ремни, пяткой уперся за выступ, рукой придержал носок. А, черт! Машина клюнула и понеслась вниз — ручку случайно отклонил коленкой. Вытер рукавом пот. Сапог в руке. Удар. Вентиль ни с места! Еще!

Он бил долго, с остервенением, сбивая о металл ногти, срывая кожу. Земля снова требует готовиться к катапультированию. Люди беспокоятся. Их можно понять: главное — жизнь человека, машину можно сделать и другую.

С упорством дятла Северин долбил сапогом вентиль, пока не заметил, как дрогнула стрелка манометра: сжатый воздух ринулся в цилиндр, выпуская шасси; под полом кабины стукнули замки выпущенного положения стоек.

После посадки вырулил на стоянку, выключил двигатель, открыл фонарь. Выйти не смог — все силы остались там, в воздухе. Осмотрел кабину. На панели лежал кирзовый сапог с отбитым каблуком и следами крови...

— История... — помолчав, сказал Горегляд. — Юрий Михайлович, а знаешь ли ты, кто первым узнает о неудачных перехватах?

— Конечно, фотолаборант. Проявил пленку — и все как на ладони.

— Нет! — засмеялся Горегляд. — Повар, вот кто!

— При чем здесь повар, Степан Тарасович?

— При том. Не удались перехваты — настроение у пилотов скверное. Ходят чернее тучи. А раз настроение плохое, аппетит и того хуже. Поковыряются в тарелках, выпьют чай или компот — конец завтраку или обеду. Не замечал сам-то?

— То, что некоторые летчики иногда плохо едят, замечал, а вот причины видел разные.

— Будешь теперь знать. Я часто таким манером определяю качество полетов.

— А сегодня как?

— Не успел до столовой добраться, к телефону поспешил. Потом с тобой встретился, о вызове в дивизию стал больше думать — не заметил.

* * *

В штабе дивизии их встретил дежурный и сразу же повел в кабинет командира, где уже собралось все руководство. Из приоткрытой двери доносился негромкий голос комдива, разговаривающего с кем-то по телефону. Когда Горегляд в Северин вошли, генерал Кремнев положил трубку, шагнул им навстречу, пожал руки:

— Прошу садиться.

Сели они у окна, рядом со столом комдива, но сидеть долго не пришлось — генерал предложил доложить о делах полка по переучиванию, о подготовке к учению. Поднялись оба, хотя говорил один Горегляд. Его доклад длился недолго, доводы были убедительными, и Степан Тарасович обрадованно подумал: «Отстрелялся с первого захода». Но облегченно вздохнуть так и не успел — из угла напротив раздался голос Махова:

— Что же это ты, Горегляд, с ночной подготовкой молодежи у Редникова затянул? Учения приближаются, каждый летчик на счету будет.

Горегляд нахмурился и, выдвинув тяжелый подбородок, ответил:

— В нашем распоряжении месяц. Думаю, что ночную подготовку у Редникова подтянем. Что касается эскадрильи Пургина, то я уже говорил: испытания будут закончены в срок или даже на недельку раньше.

— Почему же налет идет в основном в простых метеоусловиях? Чему летчиков учишь?

— Летчиков в полку готовят для боя, — сказал Горегляд. — Они должны самолетом и оружием владеть играючи, легко и в то же время умно. Овладеют в простых условиях, а мы на пороге этого, пойдут в облака, ночью, при самом минимуме погоды. «Сложняк» на подходе, долго ждать не придется.

— Сколько времени, — поднялся из-за стола Кремнев, — необходимо для завершения подготовки остальных летчиков и окончания войсковых испытаний?

— Две-три недели.

— Мы вас сюда пригласили, чтобы, во-первых, послушать о ваших делах и, во-вторых, объявить о том, что полк скоро будет нести боевое дежурство на новых машинах. Готов?

Комдив и Горегляд посмотрели друг на друга, словно оценивая, и оба оценкой остались довольны. Генерал знал Горегляда давно и не раз предлагал назначить его своим заместителем, но поначалу командир полка не приглянулся высокому начальству из-за резкого, чересчур прямолинейного характера, а потом отказали по возрасту — устарел... Жаль Степана. Хорошо бы с ним работалось. Теперь будут такие вот ретивые, как Махов, жилы из него тянуть, пока сам не положит рапорт на стол.

— Когда заступать, товарищ командир?

— Через месяц, Степан Тарасович. Успеешь подготовиться?

— Спасибо за высокое доверие! Заверяю вас, что полк будет готов.

Кремнев подошел к Горегляду и тихо сказал:

— Спасибо, Степан! Я так и доложил командующему. Погода портится, на маршруте повнимательнее. На рожон не лезьте. В случае чего — возвращайтесь.

Горегляд и Северин надели фуражки и, попрощавшись, торопливо вышли из кабинета командира дивизии.

На обратном пути самолет вел Горегляд. По дороге на аэродром в черной генеральской «Волге» он мурлыкал какой-то мотив, стучал в такт толстыми пальцами по панели машины, вертел головой, рассматривал аккуратные, выкрашенные яркими красками домики местных жителей. В воздухе он продолжал напевать вполголоса песенку из кинофильма о летчиках: «Земля не может, не может не вращаться, пилот не может, не может не летать!», постукивая ногой по педали управления, поглаживая топорщившиеся волосы.

— Знаешь о чем я сейчас подумал? — набрав высоту, обернулся он к Северину. — О счастье.

— О счастье? Рад послушать.

Горегляд достал сигарету:

— Хоть понюхать, коли курить нельзя. Вот агрегатина — кругом бензином так и тянет. Я считаю, что самые счастливые люди на земле — это мы, летчики. Знаешь почему? Вот сейчас небо темное, свинцовое. Облака чуть не до земли, солнца не видно. И такая хмарь может стоять неделю, месяц и больше, и на земле люди все это время не видят солнца, не чувствуют его тепла. А мы, летчики, пробьем облака — и вот оно, родное! Как-то снял перчатку, пощупал, щека горячая — сквозь остекление кабины солнце пригрело. Небо голубое-голубое. И так — всю жизнь! Жизнь рядом с солнцем и небом! Чего же еще можно человеку пожелать? Ничего! Потому-то мы и есть самые счастливые люди на земле. Диалектика!

— К счастью, говорят, привыкают.

— Это так. Привыкают. Счастье поначалу заметно, а потом с ним роднишься и не замечаешь. Вот горе — другое дело. К горю не привыкнешь. В одиночку с ним бороться трудно. Помощь нужна, чтобы друг был рядом.

В кабине было относительно тихо: по-стариковски глухо стрекотал мотор да содрогалась от тряски металлическая ферма фюзеляжа, вызывая еле слышные поющие звуки. Небо темнело. Облака бились о высоко торчащий хвост самолета. Свежий воздух врывался сквозь открытую форточку, неся в тесную кабину желанную прохладу.

Чем ближе становился аэродром, тем ниже стлались сумрачные облака.

— Все, как по заказу: нам нужен «сложняк» — вот он и пожаловал! — От удовольствия Горегляд громко причмокнул. — Хлопцы в облаках полетают вдоволь!.

— А инструкторов на вывозку хватит?

— Брызгалина руководить полетами усажу, два комэска, Васеев и мы с тобой.

— А спарки?

— Вот о них только подумал. Сегодня полдня, ночь, завтра полдня — успеем на двух машинах двигатели заменить. Весь техсостав поднимем на ноги! Объявим ударными эти дни. Люди нас поймут. Как думаешь?

— Хорошие в полку люди! Мажуга и два-три его дружка не в счет.

Горегляд глянул вперед, поверх капота, вытянул по-гусиному шею, заметил узкую серую полоску бетонки и перевел самолет на снижение.

4

Проводив Горегляда и Северина, Кремнев подошел к сейфу и вынул из него бланк телеграммы.

— Ознакомься, Виктор Васильевич.

Сосновцев взял телеграмму и прочитал вслух:

— «Полковника Махова откомандировать Москву распоряжение начальника управления».

— Каково? — раздраженно спросил Кремнев. — Делает «увильман» товарищ Махов.

Сосновцев положил телеграмму на стол.

— Значит, перемещается... Вроде бы и не выдвигали. — Постоял молча. — А может, к лучшему: от личного состава подальше. Не станет дергать людей, заниматься показухой.

— Он и на новом месте начнет пускать пыль в глаза.

— Партийную характеристику прочтут — узнают ему цену.

— До сих пор полк Горегляда выправляет его «новшества». Зато о почине где надо услышали и автора заметили. А он теперь умывает руки. Так-то вот...

— Махов знает о телеграмме?

— Еще нет. — Кремнев нажал кнопку, в дверях неслышно появился дежурный. — Пригласите полковника Махова.

Махов вошел в кабинет, вытянувшись, застыл возле стола командира. Кремнев поднялся:

— Хочу сообщить вам приятную новость. Возможно, вы о ней уже наслышаны.

— Какую новость?

— О вашем переводе.

— А, — улыбнулся Махов, — слышал. Ребята позвонили. Спасибо за доверие и поддержку, товарищ генерал!

— Я тут ни при чем... — Кремнев принялся разглядывать что-то в окне. — Бог с ним, с переводом, не будем об этом. Я бы хотел перед отъездом высказать вам некоторые свои соображения. Может, и начальник политотдела добавит. Один товарищ, узнав о вашем отъезде, сказал: «От радости летчики тепловоз целовать будут».

Махов стиснул зубы, отвел холодные глаза. Хотел в ответ произнести что-нибудь резкое, но сдержался. Конечно, Кремнев ему теперь не начальник, но все же... А вдруг позвонит кому-нибудь! Нет уж, лучше стерпеть.

— Вы, Махов, — продолжал Кремнев, — не чувствуете вины в том, что ваш «поточный метод полетов» дорого обошелся людям. Полк едва-едва выбрался из того омута, куда вы его толкнули. Конечно, заманчиво наскоком решить сложнейшие задачи, но вы-то знали, что ваши наскоки приносят только вред. Разве вы не замечали, как неприязненно относятся к вам люди? Можно обмануть одного, двух, даже десять человек, но остальные-то рано или поздно разберутся...

— Я никого не обманывал! — побледнел Махов. — Я заботился об интересах дела. Требовал в интересах дела.

— Слишком часто заботами об «интересах дела» прикрываются карьеризм и показуха, — жестко сказал Сосновцев. — Каждый из нас почаще должен себя спрашивать: «Кто я? Зачем я? Что останется после меня? Все ли я сделал для других, во имя других?» Мой вам совет, — Сосновцев смерил Махова продолжительным взглядом, — какой бы вы пост ни занимали, помните: все мы служим людям, и все наши заботы о них. Люди решают и судьбу наших планов, и судьбу приказа, и судьбу войны.

Кремнев и Сосновцев сухо попрощались с Маховым, и он вышел на освещенную улицу. «Умники! Воспитывать вздумали. Видали мы таких воспитателей! — зло подумал он. — Скорее, скорее уехать отсюда, не слышать и не видеть их. Я еще покажу себя! Я вам еще припомню этот разговор...» Он сел в машину, откинулся на спинку и, кивнув шоферу, закурил. Облегчения не наступило. Махову казалось, что Кремнев и Сосновцев рядом. Он даже слышал их голоса. Впервые в жизни он ощутил себя одиноким, брошенным кем-то в пути, и это одиночество, рожденное ощущением чьей-то неправоты, перехватывало дыхание, не давало отвлечься ни на минуту.

Отъехав от штаба, Махов посмотрел на часы. Жены еще дома нет. Одному в квартире делать нечего. Давно не был у директора совхоза. Тот всегда рад встрече. Вместе служили, был инженером эскадрильи до шестидесятого года, уволили при сокращении. Парень волевой, сельхозинститут окончил... Посидим, поговорим...

— В совхоз давай! — бросил водителю Махов.

Водитель молча принялся выкручивать руль в противоположную сторону.

— Останови. — Махов вышел из газика. — Сядь на правое сиденье. Сам поведу.

— Нельзя, товарищ полковник! — возразил водитель. — Нас предупреждали...

— У меня права есть, — оборвал его Махов. — Ты же знаешь. — И сел за руль.

Промелькнула последняя освещенная улица города, и они выехали на уходящее в темноту шоссе.

Через полчаса Махов, сокращая путь, свернул на проселочную, хорошо укатанную дорогу. Он любил быструю езду и, несмотря на небольшие неровности, скорости не снижал, лихо крутил руль на поворотах.

Притихший водитель вдруг завертел головой, вытянул шею, словно отыскивая что-то в темноте.

— Под «кирпич» проскочили! — выкрикнул он и схватился за поручень.

— Тут и раньше знак стоял, — пробурчал Махов, не сбавляя скорости.

— Не было раньше знака, товарищ полковник! — не успокаивался водитель. — Давайте остановимся. Впереди река!

Привыкший командовать, Махов редко прислушивался к чьим-то советам...

Из темноты неожиданно выросли два столба с тонким шлагбаумом и знаком запрета движения. Махов хорошо знал эту дорогу и даже не думал, что здесь могут быть какие-то ограничения и запреты. До него донесся треск, звон разбитых стекол фар. Водитель закричал: «Стойте!» Рывком открыл дверцу и вывалился в темноту.

Махов успел нажать на педаль тормоза, но газик, рыча мотором, рухнул вниз, с обрыва, ударился левой дверцей о бетонный столб и медленно погрузился в темную воду...

Махов не знал, что несколько дней назад мост через реку разобрали для ремонта.

5

Горегляда и Северина встречали Тягунов, Черный и Выставкин. Выслушав доклады о проделанной работе и ходе предварительной подготовки, Горегляд спросил инженера полка:

— Двигатели к спаркам подвезли?

— Звонил начальник техснабжения, к обеду обещал доставить на склад.

— Какой склад? О чем, Олег Федорович, вы говорите? Со станции прямо в ТЭЧ! А вас прошу создать две бригады, укрепить их техниками и механиками эскадрилий и, не откладывая ни на минуту, начать замену двигателей. Срок — сутки!

— Сутки? — удивился Черный.

— И ни часа больше! Завтра ночью обе спарки должны летать!

Инженер надвинул фуражку на самые брови. Он не раз сталкивался со сжатыми сроками, но чтобы за сутки заменить два двигателя, опробовать все системы, облетать самолеты и выдать их на плановые полеты — такого еще не было. Черный чувствовал, что сделать это необходимо, но представлял и все трудности, а главное — всю опасность спешки. Сроки почти нереальные, неизбежны ошибки и огрехи. Нельзя так! Надо немедленно и решительно отказаться.

— Никак нельзя за сутки, товарищ командир! Снять старые и поставить новые двигатели, опробовать их на земле и в воздухе... Никак. Это же не МиГ-17.

Он сгорбился, приготовившись, в который раз, испытать силу командирского гнева.

— И тем не менее — надо! Понимаешь, друг ты мой любезный, надо! — Горегляд обнял Черного за плечи, усадил на густую траву и сам сел рядом. — Надо!

Голос у командира был негромкий, добрый, уважительный. Черный удивился: ждал разноса, а тут — просьба. Непривычно... Он вздохнул. Конечно, можно попробовать, отчего ж... Раз надо...

Чем больше говорил Горегляд, убеждая его в крайней необходимости заменить двигатели за сутки, тем бодрее и решительнее становился главный инженер полка.

— Убедили, товарищ командир!

— Прекрасно! Прошу тебя, Олег Федорович, немедля отправляйся в ТЭЧ и готовь бригады. Из эскадрилий возьми лучших техников и механиков. Не забудь о ночном освещении. Мы с замполитом перекусим и подъедем к тебе, поговорим с людьми, попросим их.

Черный поднялся и заспешил к ангару, мысленно прикидывая план работ.

Из столовой Горегляд и Северин отправились в ТЭЧ. Подъезжая, они увидели перед ангаром две группы одетых в комбинезоны людей. Черный заканчивал инструктаж.

Завидев командира и замполита, он негромко подал команду «Смирно!» и доложил Горегляду.

Горегляд заговорил неторопливо и рассудительно, расхаживая вдоль строя и сцепив руки. Казалось, в нем ничего не было от начальника, и даже ровные шеренги строя выгнулись, образовав полукруг. Горегляд не учил Стоявших перед ним людей, как лучше организовать работу, это они знали сами; он просто надеялся на всех, он был уверен, что каждый сегодня, когда усложнилась обстановка, поработает за двоих, и от этой его уверенности у механиков и техников светлели глаза.

— Товарищ полковник, мы все поняли. Хочу сказать вам, что каждый потрудится на совесть. — Муромян еще что-то хотел добавить, но не смог. Досадуя на себя, виновато заморгал глазами, ссутулился и шагнул на свое место, во вторую шеренгу.

— На таких вот, как Муромян, готов во всем положиться, — произнес Горегляд, полуобернувшись к замполиту. — С ними не только двигатели за одну ночь сменишь — горы свернуть можно!

Северин утвердительно кивнул.

Черный подошел к Горегляду:

— Будем начинать?

Тот, казалось, не слышал. Потом, будто очнувшись, заторопился:

— Да, да, Олег Федорович, начинайте!

Подготовку к летной смене Горегляд и Северин завершили поздно, когда над гарнизоном повисла темная ночь. Выйдя из штаба, оба уселись в газик и, растолкав уснувшего шофера, двинулись к ангару. По дороге на стоянку оба молчали и заговорили лишь после того, как вышли из машины и Горегляду доложили оба руководителя бригад.

В ангаре было светло, люди не суетились, работали молча и сосредоточенно. Во всем чувствовался порядок, Горегляд обошел обе машины, заглянул в кабины и, довольный тем, что увидел, вышел на улицу, в темноту.

— Надо бы чайком погреть людей. Лучше бы приварок какой, да где его взять? Пусть подвезут хлеба и по куску сала, — вслух подумал он, прикуривая сигарету, — Как думаешь, комиссар?

— Дельное предложение.

— Давай-ка вместе позвоним комбату — пусть своего начпрода заставит ночь побыть здесь, в ТЭЧ. Да чтобы приехал не с пустыми руками.

Степан Тарасович подошел к висевшему на стене ангара телефону, попросил соединить его с квартирой командира батальона обеспечения Колодешникова.

— Не спишь? Спал? Рано ложишься, комбат. А мы с Севериным звоним тебе из ТЭЧ. Что случилось? Ничего особенного. Просто сотня людей рядом с нами трудится. Пора заканчивать, говоришь? Рано. Им всю ноченьку вкалывать придется. Ты нам не нужен, отдыхай. Пришли лучше, будь ласка, своего начпрода с харчами. Где взять? А летчики на ужине редко бывают, да и у тебя в загашнике кое-что есть, сам недавно хвалился. Так мы ждем. Сколько людей? — Горегляд вопросительно посмотрел на Черного, тот тихо ответил: «Сто пять человек». — Сто пять, понял? Ну, спокойной тебе ночи! — Положив трубку телефона, Горегляд ухмыльнулся. — Уговорил комбата, покормит. — И, обращаясь к Черному, предложил: — А может, ночью двухсменку ввести: одни работают, другие часика три пусть поспят?

— Разумно, товарищ командир. Сейчас мы со старшими бригад распределим людей по сменам.

— Ну и добро! Есть еще ко мне вопросы? Нет. Тогда мы с комиссаром поедем домой. Завтра всю ночь летать, надо хорошенько выспаться.

Он пожал офицерам руки, сел в газик. Сказал шоферу:

— Домой. Устал как черт. Только не спеши, полегоньку. Надо мозгами поворочать, чтоб завтра легче работалось.

Машина катилась ровно, без подскоков и рывков, и Горегляд, откинувшись на спинку сиденья, молчал. А думал он о днях, которые остались в его распоряжении до того часа, когда он перед строем полка доложит командиру дивизии о готовности к боевому дежурству. Он придирчиво взвешивал все ресурсы полка и мучительно искал скрытые резервы, которые надо немедля пустить в дело. Надо еще разок проверить технику, засадить людей за изучение материальной части самолета, двигателя и оборудования. Без знания техники далеко не улетишь. До первого крутого поворота. Техника, техника...

С этой мыслью он попрощался с замполитом и лег спать, с ней же и проснулся рано утром и, как только увидел Северина, поспешил поделиться с ним своими задумками:

— Дадим задание составить в эскадрильях расписания занятий по изучению техники. Начинать рабочий день и завершать изучением самолета. Сегодня, перед тем как сесть в инструкторскую кабину, начну беседу с летчиком проверкой его знаний по технике; закончу полет — снова вопрос по самолету. Тебе тоже советую. Объявляем в полку декаду техники! А тебя прошу позаботиться о гласности и наглядности. Смелее показывай лучших и отстающих. Соревнование развернуть...

— Короче, десять дней, которые потрясут полк... по технике!

— Правильно! Именно потрясут!

Горегляд взялся за дело горячо. По полку пополз слух, что он поставил низкую оценку по знанию систем самолета даже Брызгалину. Летчики и техники, подготовившись к полетам, спешили в учебную базу, где работал консультационный пункт, дежурили инженеры, с утра и до позднего вечера работала техническая библиотека.

После той памятной ночи, когда в ТЭЧ за сутки были заменены двигатели на спарках, утром к Горегляду в кабинет зашел Брызгалин. Горегляд не знал, что недавно Эра Брызгалина категорически заявила мужу:

— В этой дыре я больше жить не собираюсь! Твой Махов — болтун. Поеду к папе, он нам поможет.

Брызгалин пытался успокоить жену, но ему это не удалось. Спал плохо, и когда появился перед Гореглядом, тот окинул его внимательным взглядом.

— Спарки облетывать под облаками нельзя! — решительно произнес Брызгалин.

— Вы правы, но мы и не собираемся на этих спарках летать выше пяти тысяч метров. Установится погода, сразу же облетаем.

— Это нарушение, — упрямо твердил Брызгалин.

— Мы вынуждены пойти на облет по неполной программе, ибо ждать белых мух не можем! Нам скоро заступать на боевое дежурство. Формально вы правы, а по существу — нет. Неужели вас не волнуют интересы полка?

— Волнуют, Но волнуют и недостатки. Вы сегодня дали указание проводить одну предварительную подготовку к двум спаренным летным дням. Это опять нарушение существующей методики.

— Вы читаете газеты и журналы? Читаете. Хорошо. В одном из номеров авиационного журнала опубликована статья с изложением опыта более чем годовой работы полка по новой методике: одна предварительная подготовка на два летных дня. Экономия времени?

— Журнал — еще не официальный документ. Это во-первых. А во-вторых, вы-то сами представляете всю опасность такого новшества?

— Никакой опасности не вижу! — отрезал Горегляд.

— Техсостав раньше готовил самолеты каждый день, а по вашей методике — один раз на два дня сразу. Отлетали, залили топливо, зачехлили и — по домам. Утром сбросили чехлы — летите, голуби! Что случится, голову снимут!

— Мне в первую очередь и вот ему, — Горегляд кивнул в сторону Северина, — во вторую, а может, обоим одновременно. По поводу того, что отлетали, залили топливо — и домой, не правы. После полетов инженеры и техники проведут тщательный осмотр самолетов. — Он подробно объяснял новый метод подготовки техники и людей, но чувствовал, что Брызгалин не слушает. «А, черт с тобой! — раздраженно подумал Горегляд. — Хоть на голове кол теши, а ты все свое. Не переубедишь. Лишь бы ответственности поменьше...»

После ухода Брызгалина какое-то время оба молчали.

Горегляд ходил по комнате, насвистывал мотив старинного вальса, закурил, разгоняя рукой клубы дыма. Северин смотрел в окно на удаляющегося подполковника.

Первым нарушил молчание Горегляд:

— Помощничек, разрази его гром! Только и знает, палки в колеса ставить! И главное: формально прав. Вот в чем вся загвоздка! Всего нового боится, а вроде бы прав...

— Ничего она не стоит, его правота, — сказал Северин. — Гавнодушие к делам и заботам полка за нею, душевный холод. О чем он заботится? О своем покое. К чему идти на риск из-за трех-четырех молодых летчиков... Хорошо они будут летать, плохо — его не волнует. А нас не может не волновать, вот в чем дело.

Дальше
Место для рекламы