Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава седьмая

1

Контроль за выполнением директивы о переходе на «поточный метод полетов» был возложен на Махова. Он собрал руководителей полка, начертил на классной доске схему распределения летных смен между эскадрильями и подробно объяснил суть нововведения:

— В понедельник и вторник летает днем эскадрилья Пургина, ночью — Редников, среда — Пургин переходит на ночь, четверг — Редников летает днем, Пургин идет на ночь и так далее. В субботу предварительная подготовка людей и техники, в воскресенье доделываете то, что не успели за неделю. ПМП дает возможность полностью использовать самолеты и особенно спарки, которые работают пять летных дней. — На слове «полностью» Махов сделал акцент, выдержал паузу. — От техники мы берем все ее возможности!

— А когда же проводить политическую подготовку, занятия по тактике и технике, партийные и комсомольские собрания, углубленные осмотры самолетов и двигателей? — недоумевая, спросил Редников.

— А пристрелку пушек и списывание девиации?

— Люди тоже не железные...

Махов поднял руку:

— Я ждал этих вопросов. Отвечаю: время для всего этого изыскивайте сами! Главное — полеты! А полеты — это налет часов. А налет — это сокращение сроков испытаний — задача государственной важности.

По классу пополз недовольный шепот, люди задвигали стульями, зашевелились, доставая из планшетов рабочие тетради с вычерченными графиками и расчетами.

— Хватит базарить! В конце концов это — приказ! — крикнул Махов и с укоризной посмотрел на Горегляда: «Вот оно, твое воспитание. Цыганский торг, а не служебное совещание!» Пусть пошумят. Теперь никуда не денутся. Директиву надо выполнять. Хотят или не хотят — теперь это не имеет значения.

Горегляд сидел молча, обхватив голову руками. Это же настоящий аврал. Люди видят. Нельзя же их, опытных командиров, политработников, инженеров, считать за дошколят: сделай или в угол пойдешь.

— Раз приказ, будем выполнять, не о чем гово... — Горегляд осекся на полуслове. — Начнем планирование.

Махов всматривался в лица сидевших в классе людей, въедливо прощупывал их глазами, ждал, пока стихает встревоживший его недовольный шумок в классе. Уверенность, с которой он вошел в класс, медленно, словно песок сквозь пальцы, просачивалась куда-то, оставляя его один на один с тяжелыми взглядами людей. Им уже не владела долго вызревавшая в нем скрытая сила; все вроде бы оставалось на месте, а бодрость и сила таяли.

Нельзя расслабляться, потребовал он от себя, иначе все, конец. Люди сразу заметят. Держаться уверенно, жать до последнего. На карту поставлено все твое будущее. Может, теперь и рад был бы отступить, да некуда. Значит, надо идти до конца.

Первые же смены «поточного метода полетов» дали большой налет. ПМП внедрялся во все подразделения. Над аэродромом висел непрерывный гул и днем и ночью; тяжелые керосинозаправщики, подвижные агрегаты запуска, кислородные машины, полевые проверочные лаборатории беспрерывно сновали по стоянкам; перекачивающая станция едва успевала подавать топливо на заправочную. Учебно-боевые самолеты — спарки летали все смены подряд, и их техники от усталости валились с ног. Горегляд был вынужден за каждой спаркой закрепить по два техника, остановив боевые машины. Командир батальона обеспечения Колодешников жаловался Горегляду на то, что водители заправщиков и спецмашин спят по три-четыре часа, технические осмотры автомобилей проводить некогда. Горегляд посоветовал доложить об этом Махову, но Колодешников лишь испуганно замахал руками. Ничего не добьешься, а обругает на чем свет стоит.

К концу недели половина спарок выработала межрегламентный ресурс, и по приказу Махова учебные машины отбуксировали в ТЭЧ. Начальник технико-эксплуатационной части доложил Черному. Тот пошел к Махову.

— Не умеете работать! — встретил Махов инженера полка. — Ваш начальник ТЭЧ ищет лазейки! Я сам займусь ТЭЧ, если вы не можете навести там порядка!

Махов и Черный направились к высокому зданию. В ангаре были три машины с раскрытыми люками и расстыкованными фюзеляжами. Возле ангара на газовочной площадке стояли, ожидая очереди, еще два истребителя. Обойдя машины и бегло осмотрев ангар, Махов выговаривал начальнику ТЭЧ:

— Не умеете работать! Люди копошатся, как сонные мухи!

— Регламентные работы проводим в точно установленные сроки, — оправдывался начальник ТЭЧ.

— Везде перекрывают сроки!

— Опыта у людей еще недостаточно — машина новая.

— Опыт, опыт... — недовольно ворчал Махов. — Ищите новые методы регламентных работ!

— Возможности ТЭЧ используются в полном объеме, — попытался сгладить накалившуюся атмосферу Черный.

— Нет! — прервал его Махов. — Возможности гораздо больше!

— Мы работаем в две смены и ускорить время регламентных работ можно только за счет качества, — пояснил начальник ТЭЧ.

— Работайте хоть в три смены, а я не, позволю, чтобы образовалась стоянка небоеготовых машин! Спарки сделать к понедельнику! — потребовал Махов и сел в газик.

Начальники групп вместе с Черным двое суток не уходили со стоянки, но завершить регламентные работы в срок не смогли.

В понедельник примчался Махов и устроил разгон:

— Вы не выполнили моих указаний! Начальнику ТЭЧ объявляю строгий выговор! Если он и дальше не будет справляться, снимем с должности! А вы, товарищ Черный, — он зло зыркнул глазами на инженера полка, — вы, если не отладите работу ТЭЧ, будете строго наказаны.

— Я еще раз вам докладываю, — угрюмо сказал Черный, — что ПМП требует увеличения штатной численности ТЭЧ, создания второго комплекта.

— Я не главный штаб! — оборвал Черного Махов. — И штатами не занимаюсь! Надо обходиться тем, что есть! Люди должны напрячь все силы. Все будут поощрены после окончания испытаний!

2

Сосновцев появился в полку, когда Махов был в воздухе, а Горегляд руководил полетами. Северину о его приезде дежурный по стоянке доложил после того, как машина начальника политотдела остановилась у ТЭЧ. Сосновцев выслушал доклады начальников групп регламентных работ, обошел расстыкованные машины, побеседовал с техниками и механиками, ознакомился с технологическими картами, подробно расспросил о расстановке людей. Самым узким местом оставались спецслужбы, никакие рывки и авралы здесь помочь не могли. Нужны новые группы, нужен второй комплект специалистов. А их нет и взять неоткуда. Горегляд усилил группы за счет личного состава эскадрилий. Одни дыры латаем, другие оголяем. Работа организована в две смены, а спецслужб — даже в три, с коротким перерывом на сон. «Поточный метод полетов» выматывал людей. В авиации авралы никому пользы не приносили. Северин прав: ТЭЧ — на пределе. Все держится на тонкой нитке. Она может лопнуть в любую минуту. Где-то недосмотрят, что-то проверят кое-как — и все.

Вечером Сосновцев встретился с Маховым. Разговор был долгий и крутой. Налет часов вскружил Махову голову. ПМП — это достижение, это прогресс. А недостатки, так они есть везде. «Поточный метод полетов» уже дает положительные результаты. Это факт.

— Но налет превратился в самоцель...

— Согласен, — кивал Махов. — На какое-то время — да. Потом все вернется на круги своя. Главное — вырвать два-три месяца.

— Слишком дорого они нам могут обойтись. — Сосновцев остановился возле методического городка. — Почему вы, Вадим Павлович, не любите людей? Грубы с ними?

— Жалуются? — не без удивления спросил Махов. — Я это, честно вам говорю, отношу к высокой требовательности. Никому не нравится, когда с него строго спрашивают. Проблема резкого увеличения налета — это крепость, и ее можно взять лишь с помощью высокой требовательности.

— Любую крепость взять можно. Но мудрый полководец, прежде чем дать команду на штурм, людей выслушает, все рассчитает, выберет лучший вариант и лишь после этого определит направление главного удара. Другой же ради быстрой победы и громкого рапорта будет брать крепость с ходу, невзирая ни на что. Сейчас настало время точного расчета, анализа и научного предвидения. Современный руководитель должен уметь считать все: от снаряда и ракеты, морального духа людей до количества топлива на операцию. Все должно быть учтено. Тот, кто умеет считать, тот и добьется победы. К сожалению, этого-то еще многие не поняли и к научной организации труда относятся скептически. «Это не для армии, — заявляют они. — Пусть НОТ внедряют на производстве». А теперь вернемся к тому, с чего начался разговор. О человеческом отношении к людям. Вместо того чтобы посоветоваться — совещание с разносом. Коллектив в полку крепкий, с ним можно горы свернуть. К сожалению, вы этого так и не поняли, решаете сложные задачи наскоком, силой данной вам власти. Хороший руководитель остается во главе коллектива, а не возвышается над ним. Вы увлеклись администрированием, обвешали офицеров взысканиями. У начальника ТЭЧ — хорошего, честного партийца — от вас два взыскания. Накалить обстановку нетрудно, а сделать ее рабочей сможет не каждый. Люди работают очень много, Вадим Павлович, к ним надо быть подобрее, позаботливее.

3

О своих намерениях Сосновцев сказал только замполиту эскадрильи Буту; тот организовал материальное обеспечение задуманной «операции». «Заговорщики» действовали скрытно, и, когда полковник Горегляд доложил Сосновцеву о служебном совещании в воскресенье, начальник политотдела сказал:

— Совещание переносится на шестнадцать ноль-ноль. Вам, Степан Тарасович, и Северину быть в пять ноль-ноль возле гостиницы. Форма одежды — комбинезоны. Прошу не опаздывать.

Горегляд переглянулся с Севериным. Тот пожал плечами и удивленно поднял брови.

Утро выдалось тихое и росистое; из соснового бора неслись неумолчные птичьи хоры; с голубой высоты на землю падали милым перезвоном песни жаворонка; от озера тянуло прохладой и свежим запахом скошенного тростника. И необыкновенная тишина, нависшая на вершинах бронзовоствольных сосен, и птичьи голоса, и шелест вымахавшего в человеческий рост камыша, и прозрачный, звонкий воздух — все это кипение и утверждение жизни наполняло грудь стоявшего у порожка Сосновцева. Он запрокидывал голову, стремясь отыскать сквозь редкую крону хвои трепыхавшийся в васильковом мареве неугомонный серый комочек жаворонка, вслушивался в шелест ножевидных листьев камыша, вглядывался в подернутую тонкой кисеей тумана озерную даль и радовался всему этому, скупо улыбался, беззвучно шевеля губами.

Подошли Горегляд и Северин, поздоровались, настороженно глядя на начподива. Горегляд предполагал, что предстоит внезапная проверка всей караульной службы (вахта с четырех до семи утра недаром называется «собачьей» — больно в это время спать хочется, часовым трудно преодолеть желание сомкнуть глаза). Северин думал, что Сосновцев зря людей дергать не будет, раз вызвал, — значит, в этом есть острая необходимость. Оба стояли навытяжку, в отглаженных комбинезонах и начищенных ботинках, ждали очередного срочного задания. Но полковник словно не замечал их и продолжал всматриваться в небесную голубизну, восхищенно цокая и покачивая головой. Наконец отвлекся, окинул взглядом Горегляда и Северина:

— Задание будет следующим. Достаньте карты.

Горегляд и Северин щелкнули кнопками планшетов, вынули карты.

— В квадрате 3460, — официально и сухо продолжал Сосновцев, — находится спецобъект.

— Так это же озеро! — вырвалось у Северина.

— Точно так. Начинаем выдвижение в квадрат 3460.

Втроем двинулись по тропке в сторону озера. Шли молча, вытянувшись в цепочку. «Что надумал начподив? — Может, Северин знает, но помалкивает? Нет же. Спрашивал, когда шли к гостинице. Подвох какой-то. Спецобъект. Карты. Тут что-то не так, — думал Горегляд. — Сосновцев неспроста держит все в секрете».

Приближаясь к озеру, почувствовали прохладу, услышали звонкий комариный писк, пронзительный свист проносившихся над головами стрижей. На берегу озера остановились.

— Теперь карты убрать. Планшеты снять, — предложил Сосновцев. — Докладываю обстановку. Ввиду более чем двухмесячной работы без выходных есть решение, — он заговорщически подмигнул обоим, — сегодня выйти на рыбалку и отдохнуть!

— Ну, Виктор Васильевич, — Горегляд облегченно вздохнул, — гора с плеч! Шел и мучил себя: а что, что задумал полковник Сосновцев? Спецобъект, карты, квадрат...

— Разве вас, чертей упрямых, вытащишь на рыбалку обычным путем? Нет! Вы и командующему пожалуетесь, что вас отрывают от работы. Пришлось таким вот манером. Извините, если нечаянно заставил поволноваться.

Сосновцев свистнул. Из-за скалы вышел капитан Валерий Бут. В руках снасти, свертки, противокомариные сетки.

— И ты, Бут! — засмеялся Северин. — Заговорщики! Все в глубокой тайне. Я тебе покажу! — шутливо пригрозил он замполиту эскадрильи.

Сосновцев и Бут сели на весла, Горегляд и Северин — на корму лодок. На берегу остался радист с переносной радиостанцией и ракетницей: в случае необходимости подаст сигнал.

Встав на якорь, огляделись, размотали лески, нацепили червяков, закинули снасти. Горегляд следил за поплавками, изредка бросая беспокойный взгляд в сторону берега — не появились ли над камышами яркие дуги сигнальных ракет.

Рыбалка удалась на славу. Клев был все утро, и донья обеих лодок были устланы серебром плотвиц, зелеными спинами окуней, оранжевыми плавниками красноперок. Пока из лодок выбирали рыбу, Бут, по просьбе Северина, сбегал в жилой городок. Вскоре появились жены Горегляда, Северина и Бута. Женщины принялись готовить завтрак.

Уху готовила Рая Северина — она слыла мастерицей в этом деле; рыбу на становище чистили все; потом жена Бута мыла ее в озерной воде. Горегляды готовили специи по заданию Раи; сам Северин вместе с Бутом налаживали костер, подвешивали огромную черную кастрюлю, с треском ломали пересохший хворост.

Мужчины завершили свои хозяйственные дела и, отмахиваясь от наседавшего комарья, уселись в густую прибрежную траву; потянуло дымком разведенного Бутом костерка. Дым пощипывал глаза, отгонял стаи комаров, сизой кисеей стлался вдоль берега, нависал на кустах бузины и свесившихся к воде ветках плакучей ивы.

— До чего же хорошо у вас! — Сосновцев окинул взглядом начавшую блестеть в лучах поднявшегося солнца озерную даль. — Не гарнизон, а райские кущи! У бога за пазухой живете!

— Некогда радоваться всему этому, Виктор Васильевич! — устало пробасил улегшийся на траву Горегляд. — Почаще к нам приезжайте и, как сегодня, вытаскивайте нас на природу.

— Непременно буду! — пообещал Сосновцев и вслед за Гореглядом улегся на зеленый ковер. — Душой отдыхаю у вас. Человеку иногда покой необходим. Для разрядки.

От костра вместе с дымком аппетитно потянуло запахом вареной рыбы. Бут сходил к лодкам, вернулся с сеткой пивных бутылок. Сосновцев открыл бутылки, разлил пиво.

— Хорошее пиво. Свежее. Угощайтесь.

Пили не спеша, наслаждаясь вкусным, прохладным напитком.

— Посоветовал бы, Юрий Михайлович, Мажуге пользоваться пивом вместо водки.

— Черт бы побрал этого Ма... — Горегляд поперхнулся и долго откашливался, багровея лицом. — Чего только ему ни советовали, чего ни говорили, да толку нет! От него все отскакивает, как горох от стенки.

Помянули Мажугу недобрым словом и Северин с Бутом. В семье алкоголиков вырос парень. Дед и отец пьяницы, и мать выпивала. Пьянство — это беда не только самих пьяниц, но и последующих поколений, беда общества. Сколько сил и времени оно тратит на таких, как Мажуга...

Рая помешивала вкусно пахнувшее варево и вслушивалась в мужской разговор. Вот всегда так, соберутся и о своих служебных заботах. Есть же и другие темы: книги, воспитание детей, искусство. Нет — полеты, дисциплина, люди, политработа. Сыновья и те порой спрашивают отца: чего грустный такой, опять самоволки? Особенно старший. Любит Юрия, может, и догадывается, что не родной, но молчит, никогда ни слова. «Папочка, папка, папуля».

— Товарищи мужчины! — наконец позвала она. — Мойте руки и готовьте тарелки! Кто раньше — тому погуще!

Первым отведал ухи Сосновцев. Похвалил:

— Ну и ушица! Давно такой не едал! Янтарная уха, скажу вам, друзья-товарищи! Высший сорт!

Уха понравилась всем, все охотно подставляли миски для добавки, хвалили поварих. Рая краснела, отмахивалась: чего уж там, уха как уха. Взглянув на Сосновцева, сказала:

— Беру обязательство в следующее воскресенье приготовить уху еще вкуснее! Приезжайте, Виктор Васильевич, не пожалеете!

— Спасибо за приглашение! — отозвался Сосновцев. — Непременно буду. И Кремнева приглашу.

После короткого отдыха принялись мыть посуду, укладывать снасти, собирать одежду.

Вечером после совещания, усаживаясь в «Волгу», Сосновцев сказал Горегляду:

— Следующее воскресенье объявите выходным днем. Пусть люди отдохнут, побудут с семьями в лесу, пособирают грибы, половят рыбу.

— Махов сказал, что в воскресенье будет день технической подготовки.

— С Маховым я улажу. А вы с Севериным планируйте отдых.

4

У поворота, где МАЗ ударил газик, Кремнев попросил остановить машину.

— Здесь?

— На этом месте, — ответил Васеев. Напоминание об аварии тут же отозвалось в ноге тупой болью.

Приехали на завод. Северин скрылся в проходной. Вернулся с секретарем парткома Стукаловым.

— Знакомьтесь.

Кремнев и Стукалов обменялись рукопожатиями.

— Как ваши подшефные? — поинтересовался Кремнев. — Не обременяют вас?

— Что вы, Владимир Петрович! — ответил Стукалов. — Они нам больше помогают, чем мы им.

Вчетвером направились к последнему, стоявшему на отшибе возле железнодорожных путей зданию из бетона с высокой застекленной крышей.

Кремнев шел первым твердой, уверенной походкой. Возле цеха остановился, одернул китель. Медленно открыл массивную дверь. Перед ним простирался длинный пролет цеха с прямой линией станков. Отовсюду доносился ровный металлический гул. Оглядевшись, Кремнев направился вдоль станков. И тут же увидел, как из залитой светом глубины цеха ему навстречу вразвалку, широко расставляя ноги, идет высокий, плечистый, о копной темных волос мужчина. Так размашисто в полку шагал только один человек — механик Иван Устякин. Кремнев отчетливо видел его продолговатое, с редкими, круглыми оспинами лицо, расширенные, полные удивления глаза, приоткрытый рот. Ну конечно же, это он при ярких вспышках разрывов бережно укладывал под куртку Кремнева свернутое знамя полка!

Устякин узнал Кремнева, едва тот вошел в цех. Перед ним стояла его юность, словно воскресшая из прошлого, шагнувшая к нему прямо с войны. Иван Макарович заспешил, едва не побежал на встречу с самим собой, помолодевшим сразу на четверть века...

— Володя! — осипшим от волнения голосом крикнул Устякин и шагнул в распахнутые руки Кремнева. — Володька! Ты ли это? — Он тормошил генерала, крепко сдавливал его в своих объятиях.

— Ваня! — охрипшим от волнения голосом произнес Кремнев.

Они обнялись и притихли, сдерживая неровное дыхание.

Люди молча смотрели на них потеплевшими глазами. Никто не разговаривал; те, что постарше, неловко прятали глаза, вздыхали, вспоминая друзей и товарищей, не вернувшихся с войны.

— Радость-то какая для нашего Макарыча! — нарушил тишину Стукалов.

— Повезло Устякину, — ответил стоявший рядом рабочий. — Считай, в свой полк попал. Есть что вспомнить. И как это пересеклись их пути-дороги? Столько лет не виделись, а тут судьба свела.

Вокруг фронтовиков начали собираться рабочие.

Стукалов обеспокоенно посмотрел на часы — конец смены. «Можно и гуртоваться», — облегченно подумал он и жестом пригласил остальных, выжидательно смотревших на Кремнева и Устякина.

— Ты совсем не изменился, — говорил Устякин. — Сними генеральские погоны, надень лейтенантские — и прямо в полк, на левый фланг. Туда, где новичков в войну ставили.

— А седина? — потер виски Кремнев. — Ее, как погоны, не снимешь. Она тоже — пять баллов.

— Тут ты прав. Седину не спрячешь.

— Давай, Ваня, рассказывай по порядку. Что произошло после вылета? — попросил Кремнев. — Тебя долго искали, но не нашли.

— И не могли найти. Как только ты пошел на взлет, гитлеровцы перенесли огонь на ангар. Наверное, думали, что из него и другие самолеты взлетать будут. Вокруг взрывы, вспышки, свист снарядов. Куда податься?

Позвонил в штаб — молчат: наверно, провод перебило. Смотрю, писари ящик тащат. Командир полка, говорят, приказал под твою ответственность и охрану штабные документы. Сами обратно к штабу. И вдруг рядом разрыв. Обожгло ногу. Подполз ближе к стене, ящик подтащил, кое-как сделал перевязку. — Устякин отдышался, положил руку на колено Кремневу. — На рассвете пришли наши штурмовики. Ну, думаю, это Володя Кремнев долетел и сообщил кому надо. «Горбатые» за полчаса так прочесали опушку леса, где укрылись гитлеровцы, что там живого места не осталось. Со стороны шоссе пехота наша появилась. Поднялся я, хотел было ящик с документами подальше в ангар затащить. Тут-то меня как ахнет взрывной волной о ворота! Очнулся — весь в гипсе. Как в колоде деревянной, год лежал. Потом отпустила контузия, на поправку пошел. Уволился по чистой. В полк писал не раз, но ответа так и не получил. Видно, в другое место перелетели. Ну что ж, молодость свое взяла — стал на ноги. Теперь вот на заводе. Сын в армии действительную служит. На здоровье особенно не жалуюсь, работаю в полную силу. В прошлом году орденом наградили. — Он оглядел собравшихся, словно спрашивал подтверждения. — Ты-то как тогда долетел? Я на земле, а ты в воздухе, там тяжелее.

— Долетел... — Кремнев посмотрел на фронтового товарища, на парней в спецовках, обступивших их, и сказал: — Смотрю на нашу молодежь и завидую ей. Жизнь вокруг такая интересная. Мне другие ребята вспомнились. Те, кого война обожгла. Было это в сорок четвертом. Наш полк тогда базировался в Белоруссии, на окраине деревни. Самой деревни не было — гитлеровцы дотла спалили ее при отступлении. Оставшиеся в живых жители ютились в землянках, пухли от голода. Летчики и техники часть пайка детям отдавали. — Кремнев потер виски, сузил глаза, лицо его потемнело. — В тот день погода с утра установилась нелетная: плотный туман. Собрали нас возле стоянки истребителей. Задачу сам командир корпуса поставил. Ты, Ваня, — Кремнев повернулся к Устякину, — помнить тот день должен.

— Как не помнить! Генерал тогда два вылета на моей машине сделал.

— Так вот, сидим, ждем, пока распогодится. Слышим, замполит о концерте объявляет. Полуторка с опущенными бортами подкатила, сцена готова. Сначала наши доморощенные артисты: кто с баяном, кто с гитарой, кто стихи читает. И вдруг появился на сцене парнишка лет четырнадцати, худой — кожа да кости, на ногах разбитые, обмотанные проволокой ботинки. С ним сестренка — заморыш, лет десяти. Щеки ввалились, ручонки тонкие, бледные. Притихли все, замерли. Мальчик читал «Мцыри» Лермонтова:

Я ждал, схватив рогатый сук,
Минуту битвы — сердце вдруг
Зажглося жаждою борьбы
И крови... Да! рука судьбы
Меня вела иным путем...
Но ныне я уверен в том,
Что быть бы мог в краю отцов
Не из последних удальцов.

Он звал на борьбу с другим зверем — фашистским, и мы чувствовали, как каждое слово мальчика отзывалось в наших сердцах. Гляжу, командир корпуса подзывает интенданта и что-то шепчет ему. Тот вскоре вернулся. А девочка петь начала. Голос тоненький, протяжный. «Во поле березонька стояла... Во поле кудрявая стояла...» А у ребят слезы на глазах закипают.

Концерт окончился. Генерал поднялся на сцену, подошел к мальчику: «Разувайся!» Парнишка не понял, испуганно поглядел на генерала.

«Снимай, говорю!»

Сел он на пол грузовичка, раскрутил проволоку, стащил с ног развалившиеся парусиновые полуботинки, размотал мокрые рваные портянки.

«Держи, сынок, новую обувку, — протянул ему генерал армейские ботинки самого малого размера. И портянки дал. — Только одну пару нашли, — развел руками. — Все обыскали. Хотели и сестренку твою обуть. Дадим ей сладкого. А ну, хлопцы, — генерал обратился к нам, — давайте свои запасы сюда!»

Мы шарили по карманам, в полевых сумках, вытаскивали куски сахара, дольки шоколада, галеты, несли к грузовику. Девочка пряталась за спину брата, зверьком смотрела на нас. «Бери, бери!» — генерал подал ей кулек.

Она доверчиво протянула сухонькие ручонки и бережно взяла кулек, а следом и остальное, что собрали летчики.

«Спасибо! — шептала она бескровными губами. — Спасибо!» Генерал поднял руку и показал на голубые окна в облачности. Все притихли.

«Мать этих детей гитлеровцы повесили за связь с партизанами. Фашисты жгут города и села. Сейчас мы пойдем в бой. За детей наших! За слезы матерей! И пусть каждый помнит этих сирот!»

«По самолетам!» — крикнул командир полка. Бросились мы к машинам и — на взлет. Как сейчас, помню те вылеты. Восемь «юнкерсов» и три «мессершмитта» сбили в тот день. Держишь в сетке прицела хвост бомбардировщика, а сирот — парнишку с сестренкой — с собой рядом видишь. Ни один бомбардировщик в тот день не прорвался на нашем участке к линии фронта, ни одна бомба не упала на наши войска... Товарищей своих в боях терял, — продолжал Кремнев. — Дым пожарищ до слез глаза разъедал — горько смотреть на печные трубы и остывшие головешки. Но видеть страдания детей, их слезы, распухшие от голода лица и просящие глаза — пытка, хуже не придумаешь.

— Так-то, — поднялся Устякин. — Слушайте и запоминайте. Не дай бог, как говорится, увидеть и десятой доли того, что мы пережили. — Он наклонился к Кремневу и предложил: — Пойдем — цех покажу.

Кремнев попрощался с рабочими и, взяв Устякина под руку, пошел вдоль цеха.

— А ты, Володя, о себе ничего не сказал. Как дальше служба твоя шла?

— Долетел я тогда едва-едва. Ранили после отрыва. Крови много потерял. Отлежался в госпитале. За тот полет орденом Красного Знамени наградили. Потом летал. Реактивные машины освоил, академию окончил. Теперь на дивизии. Сын тоже летчиком стал — на Севере служит. Вот и вся биография.

Они шли по цеху вдвоем, рабочий и генерал: оба ладные, рослые, со смуглыми, порозовевшими лицами, тронутыми сединой висками. Люди смотрели на них и радовались вместе с ними счастью встречи. Тяжелые военные испытания породнили их, судьба раскидала в разные стороны, но время не затронуло в них главного — верности фронтовой дружбе.

— Сейчас-то как наша авиация? — нарушив затянувшееся молчание, спросил Устякин.

— Считай, вровень идем. Машины новые получаем, знаешь. Читал, наверное, мировые рекорды на них установили.

— Сам-то как? Летаешь, говорят?

— Летаю, Ваня. Но земных забот много. Хожу иной раз по аэродрому и спрашиваю себя: «А все ли мы сделали, чтобы дивизия крепче стала? Чтобы каждый летчик настоящим бойцом стал?» Этим, брат и живу.

Устякин поднялся по ступенькам готового к отправке вагона и потянул за собой Кремнева.

— Как? — спросил он.

— Красиво.

— Кстати, люди из твоего полка помогли нам усовершенствовать очистку вагонов перед покраской. Пылесос аэродромный дали на время. Теперь мы свой сделали. Твой Васеев помог. Хороший, скажу тебе, парень. Очень тонко он нашим ребятам о летной работе рассказал и об армии в целом, какие она задачи решает. Да, — спохватился Устякин, — мы должны его отблагодарить за нашу с тобой встречу. Он нас свел. Оказывается, твой Васеев — сын Сашки-оружейника.

— Какого оружейника? — спросил Кремнев.

— Из нашего полка.

— Запамятовал, Ваня.

— Летчики больше дружили с механиками, а Сашка — оружейник. Чернявый такой. Оружие знал назубок. В том последнем бою помогал нам.

Они вышли из вагона. Кремнев задумался, мельком бросил взгляд на Васеева и, словно спохватившись, обрадованно воскликнул:

— Вспомнил! Глаза, как антрацит, черные с блеском. Его глаза! — Он кивнул на Геннадия. — А где... — Кремнев хотел было спросить о Васееве-старшем, но Устякин опередил его:

— Погиб в том ночном бою.

В наступившей тишине слышалось лишь мерное гудение электромоторов да дыхание людей. Кремнев обвел взглядом стоявших рядом, положил руки на плечи Устякина и Васеева и тихо сказал:

— Давайте вспомним всех, кто не вернулся с войны. Почтим их память.

Стукалов вскинул голову:

— Остановите моторы!

Один за другим утихли электромоторы сушильных агрегатов, станков, вентиляторов, и в цехе установилась редкая для завода тишина. Люди окружили Кремнева и Устякина и вместе с ними стояли молча. Стукалов снял трубку заводского телефона, набрал номер.

— Дайте гудок! — сказал срывающимся голосом.

В ту же минуту в воздухе разнесся могучий протяжный голос ревуна.

Когда вышли из цеха, Устякин предложил:

— Зайдем ко мне. Посидим, повспоминаем.

— В другой раз, Ваня, извини, — отозвался Кремнев. — Мне с высоким начальством разговор через час предстоит. А может, ты со мной в гарнизон поедешь? А?

— Ловок ты! Я тебя первым пригласил в гости, а ты меня к себе зовешь. Нехорошо, Володя, ей-ей, нехорошо.

— Не обижайся, Ваня. Мы с тобой еще на рыбалке должны побывать, по лесу побродить. Надо, пойми, надо ехать немедля.

— А что все-таки произошло? Что тебя гонит, если не секрет?

— Понимаешь, Ваня, есть еще люди, которые ради своего благополучия, ради славы или карьеры готовы на все. Кто из нас на фронте думал о своем благополучии? Никто. Если и попадались одиночки, то жизнь их отбрасывала в сторону. Помнишь одного младшего лейтенанта, как он бросил звено и вернулся на аэродром. «Мотор барахлит». Проверили — все нормально. Суд и — рядовым в штрафбат. Вот так было на фронте. А теперь сложнее... Ну, Ваня, — Кремнев обнял Устякина, — я очень рад нашей встрече. Поговорил с тобой, ровно в родном полку побывал.

Они подошли к Васееву.

— Спасибо тебе, Геннадий, за нашу встречу, от души спасибо. — Устякин расцеловал Васеева, пожал ему руку. — Выздоравливай побыстрее.

Геннадий покраснел и смущенно опустил глаза:

— Не за что меня благодарить. Так уж получилось...

— Есть за что! — улыбнулся Кремнев. — Должники твои мы с Ваней. Ты нам такой подарок преподнес, вовек не забудем. Спасибо.

На обратном пути Кремнев спросил Геннадия:

— Что теперь вы думаете, товарищ Васеев, по поводу сокращения сроков испытаний?

— Обстановка изменилась. «Поточный метод полетов» не дал того, чего от него ждали. Сократили объем испытаний, ТЭЧ забита самолетами. Единственное, что улучшилось, это налет. Вал вырос. Получилось не так, как предполагал полковник Махов. Настаивая на сокращении сроков, я, видимо, ошибся.

Кремнев молчал. Да, получилась элементарная показуха. Теперь всем ясно, что ПМП при современной сложнейшей технике не пригоден. Надо добиваться, пока не поздно, отмены директивы. А это сложно. Решение принято, и его вряд ли без боя отменят.

5

— Связь хорошая? — озабоченно спросил Кремнев у Горегляда, переступив порог его кабинета.

— Нормальная, — успокоил его Горегляд и подал трубку телефона.

— Прошу командующего, — сказал Кремнев, усаживаясь за стол.

Кремнев волновался: разговор с командующим предстоял нелегкий. По опыту он знал, что нет ничего труднее, как убеждать начальство. Чувствуешь, что ты прав, однако противоположная сторона стоит на своем. Хорошо, если начальник выслушает, отступит, поняв, что ошибался, но бывают такие, что хоть лбом бейся о стену — ничего не докажешь, стоит на своем.

В трубке щелкнуло. Кремнев насторожился, сузив заблестевшие глаза и наморщив от напряжения лоб.

— Здравия желаю, товарищ командующий! Докладывает генерал Кремнев.

— Подожди, Кремнев, Москва на проводе.

— Понял. Жду.

— Что там у тебя? — через несколько минут устало пробасил командующий.

— Я по поводу сроков у Горегляда.

Он подробно рассказал обо всем, что волновало его и других, — о трудностях в связи с резко сократившимся запасом моторесурсов, о симптомах штурмовщины.

— Где же ты был раньше, когда директивные указания по этому вопросу готовили? — недовольно спросил командующий. — Натрепались, наобещали Москве, а теперь на попятную? Не пойдет, дорогой мой, не пойдет!

— Я был в командировке по вашему приказу. Здесь оставался Махов. Он-то и ввел вас и Москву в заблуждение. Я бы не допус...

— Что ты оправдываешься? — перебил его генерал. — Разберись со своим Маховым и накажи, если надо, но передокладывать в Москву я не буду! — В голосе командующего зазвучало плохо скрытое раздражение. — Наделали дел и разбирайтесь сами! Махов говорил, что его идею в полку поддерживают.

— Кое-кто поддержал...

— Вот видишь... Да... Шумим, братцы, шумим. Заварили кашу. Слушай, Кремнев, у меня не один полк Горегляда. Разберись сам с ним.

— Я разобрался, — уверенно ответил Кремнев. — Докладываю, что допущена ошибка и необходимо вернуться к срокам, которые были установлены в начало года.

— Если Москва согласится, я не возражаю.

— Разрешите слетать самому?

— Лети. Потом доложишь. А Махову шею надо намылить! Кстати, на него запросили характеристики для нового назначения. Подбирай себе заместителя.

— Как же можно, товарищ командующий? Махов здесь без меня за месяц наворочал столько, что никак не разберусь. Пусть сначала дело поправит, а потом убывает.

— Не знаю, не знаю. Его не повышают в должности, а переводят в центр. У тебя все?

— Все.

— До свидания.

Кремнев подержал трубку в руке и положил на телефон. Дверь открылась, на пороге показался Северин.

— Заходи, Юрий Михайлович, — пригласил Кремнев.

Северин вошел и, спросив разрешения, сел рядом с Гореглядом.

— Слышал? — Кремнев взглянул на Горегляда.

— Слышал, — нахмурившись, ответил Горегляд. — Что же вы собираетесь предпринять?

— Лететь завтра в Москву. Как говорится, со щитом иль на щите.

— Завтра воскресенье.

— Вечерним рейсом улечу. В понедельник позвоню на завод, а потом пойду убеждать. Вот так, Юрий Михайлович, разговор состоялся.

— Кое-что удалось?

— Именно «кое-что».

Северин положил на стол бланк телеграммы.

— Что это? — спросил Кремнев.

— В понедельник Васееву в Москву на прием к профессору.

— Значит, полетим вместе. Я тебя попрошу, Степан Тарасович, подготовить справочные материалы. Там, где я буду, словам не верят — надо доказать документально. Пусть штаб и инженеры сравнят основные параметры летной подготовки до прихода директивы и после. К утру вся документация должна быть готова.

6

Геннадий вошел в просторный холл института точно в назначенное время и, предъявив в окошко направление и телеграмму, огляделся. Стены и потолок светились белизной, вокруг столиков с журналами и газетами удобные кресла, у окон керамические плошки с цветами. Людей на приеме было мало.

Он сел в кресло и взял первый попавшийся под руку журнал. Пошелестев страницами, положил обратно — не читалось. Поймал себя на мысли, что думает только о предстоящей встрече с профессором. Все другое отодвинулось куда-то в глубь сознания и растворилось там.

— Товарищ Васеев, — донесся до него женский голос. — Входите.

Он вскочил с кресла.

— Налево, — подсказала женщина.

— Спасибо, — робко произнес Геннадий и постучал в плотно закрытую дверь. Ответа он не расслышал и хотел было постучать снова, но дверь неожиданно открылась, и перед ним выросла высокая фигура мужчины в белом халате, с крупной седой головой и зоркими прищуренными глазами.

— Здравствуйте, товарищ профессор, — негромко произнес Геннадий и вошел в светлый кабинет, залитый солнцем.

— Здравствуй, летун, здравствуй! — проговорил профессор глухим грудным голосом. — Ну-с, что у тебя? Садись и показывай свою болячку.

Профессор полистал медицинскую книжку Геннадия, вынул из конверта рентгеновский снимок и долго рассматривал его. Положив снимок, он повернулся к Геннадию:

— Где это тебя угораздило?

Геннадий рассказал.

— Пьяный шофер? Развелось у нас пьяниц! М-да...

Профессор долго ощупывал ногу, изредка спрашивая: «Не больно?» Возле незаживающей ранки надавил сильнее. Геннадий непроизвольно отдернул ногу.

— М-да, голубчик, не повезло тебе, не повезло. Но ничего, — успокоил он. — Попробуем.

Поднялся, тщательно вымыл руки, сел за стол и начал снова листать медицинскую книжку.

— Чем же лечили? Так, так. Примочки, антибиотики, УФО, массаж. Хорошо... Теперь многое зависит от тебя... — Профессор закрыл медкнижку и, надев очки, прочитал на обложке фамилию: — Товарищ Васеев. Крыльев не складывать! Бодрости побольше. Зарядка и все такое прочее. — Профессор что-то написал в истории болезни, поднялся из-за стола и, дождавшись, пока Геннадий наденет повязку и ботинок, подошел к нему. — Будем лечить, летчик! Будем! И ты нам помоги. Через три дня мне покажешься. Пока поживи у нас. Милости прошу. — Он открыл дверь, попрощался с Геннадием и, вызвав дежурного врача, сказал ему: — В третью палату. К нашему дальневосточнику. Он ему расскажет, каким был и каким стал. В мою группу.

— У вас уже больше нормы, Сергей Сергеевич.

— Ничего, ничего. Летчик же. Летает на сверхзвуковых истребителях. Звонили из Политуправления, рассказали, что парень тяжело переживает. Почаще с ним беседуйте. К нему пускать всех, кто бы ни пришел, и в любое время суток. Он не должен замыкаться! Не должен.

Геннадия поместили в третью палату. Большое трехстворчатое окно выходило в уютный сквер, с цветниками и рядами молодых лип и кленов; в углу комнаты стоял телевизор, ближе к двери — небольшой холодильник, по обеим сторонам, возле стен, две деревянные кровати. Сосед Геннадия — пожилой, с продолговатыми залысинами и редкими седыми волосами инженер-портовик то и дело вскакивал с кресла и помогал Геннадию. Он обрадовался его приходу и старался услужить ему — видно, устал от одиночества.

— Тут, у Сергея Сергеевича, почувствовал, что еще поживу, — не скрывая радости, рассказывал он Геннадию, когда тот разложил вещи, туалетные принадлежности и книги. — Чуть не зарезали в райбольнице. Не заживает шов — хоть плачь. Полгода мучился. Исхудал, нервным стал. Привезли сюда, ходить не мог, обессилел. Профессор — цены ему нет, золотые руки — вылечил, на ноги поставил, к жизни, можно сказать, вернул. А мне еще пожить надо, внуков вырастить. Какие у меня внуки, если бы вы знали! — Глаза у инженера стали мечтательными. — Красавцы! Двойнята! Крепкие, как дальневосточные дубки, а уж умные — представить себе трудно. Дочка у меня ученая, специалист по морским животным, рыбам, ну, в общем, по всему, кто в воде живет.

Геннадий слушал сначала рассеянно, подолгу задерживал тоскующий взгляд на выходящем в сквер окне, в котором виднелось светло-голубое небо, мысленно возвращался в полк и видел взлетающие машины. Когда же дальневосточник начал восторженно рассказывать о том, как профессор вылечил его, Геннадий насторожился и сосредоточился. Спустя полчаса он уже думал только о надежде на благополучный исход, так взбодрил его рассказ соседа. Счастье светилось в начавших выцветать глазах портовика; оно звенело в его помолодевшем голосе, улавливалось в уверенных скупых жестах топких, перевитых синеватыми венами рук. Геннадий почувствовал, как постепенно приобщается к этому счастью, как оно перетекает из переполненного сердца дальневосточника в его, Геннадия, размякшую от обиды душу, растапливая лед тоски по небу.

Геннадий не знал, что профессор умышленно поселил его с дальневосточником, который успешно прошел курс лечения и теперь готовился отбыть в свой родной край. Сергей Сергеевич давно, еще с тех пор, как впервые, в годы войны, встретился с Маресьевым, был твердо убежден в правоте древнего мыслителя — врача, который утверждал, что лечить надо не только болезнь, но и душу больного. Каждый раз, заходя в третью палату, он усаживался рядом с Геннадием, клал свою широкую мягкую ладонь на его плечо и громко спрашивал:

— Ну-с, как дела, молодой человек? Как твоя нога? — Сам снимал повязку, отбрасывал ее в подставленный сестрой тазик, принимался ощупывать припухлость и сам же отмечал: — Хорошо, хорошо идут дела! Красноты поубавилось. Витаминчиков ему не жалейте!

Геннадий заглядывал через плечо профессора, стараясь увидеть то место, где «красноты поубавилось», но не находил — припухлость и краснота по-прежнему виднелись от щиколотки до пальцев.

Как-то сестра меняла Геннадию в перевязочной повязку. Вошел Сергей Сергеевич.

— Что вы ему, сестричка, прикладываете? — поинтересовался он и, прочитав название мази, сказал пришедшему с ним главврачу: — Принесите-ка тот тюбик с красивой этикеткой!

Главврач вскинул брови:

— Последний наш резерв. Самому Всеволоду Семеновичу оставили.

Сергей Сергеевич резко повернулся к главврачу и крикнул:

— Сам найдет, если надо будет! Привыкли мы с вами, черт бы нас всех побрал, самое лучшее — начальникам! А надо ему вот, летчику, — в первую очередь! Он летать еще будет и нас с вами охранять! Послушал бы ваш Всеволод Семенович, узнал бы, в каких передрягах уже побывал этот молодой человек, он бы сам ему отдал тюбик. Советую и вам, милейший, выбрать время и поговорить с ним. Знаете, на каких машинах он летает? Мне показывали одну такую штуковину. Посмотрел в кабину — в глазах рябит, свободного места нет. Кругом приборы, рычаги, стрелки. Я и подумал тогда: какими способностями надо обладать, чтоб все это знать, и какой выдержкой, чтобы летать вдвое быстрее звука! А вы, милейший, тюбика для него пожалели!

Профессор принялся шагать по перевязочной, бросая взгляды на главврача. Тот бесшумно вышел и вскоре вернулся с тюбиком в руках. Сестра выдавила желтоватую мазь на марлевую повязку и, приложив ее к ранке, принялась бинтовать ногу. Она не заметила, как к ней подошел профессор.

— Снимите повязку! — потребовал профессор и нагнулся над забинтованной ногой Васеева. Увидев полоску мази на марле, он взорвался: — Вы видите, как выполняют мои и ваши указания? Я же потребовал втирать мазь, а не просто прикладывать! Втирать! А она, — он указал на медсестру, — боится поцарапать ранку своими огромными когтями и делает по-своему! Наказать и объявить всему персоналу! А летчика готовьте к барокамере. Начнем применять гипербарическую оксигенацию.

Профессор с силой толкнул дверь и, тяжело дыша, вышел в коридор. За ним поспешил и главврач.

Ранка после применения нового лекарства начала затягиваться, припухлость и краснота уменьшились, и Геннадий воспрянул духом. Вечерами, когда на город опускалась темнота, он делал небольшие пробежки в дальнем углу сквера: зарядку начинал с приседаний, число которых ежедневно увеличивал. Боли становились приглушеннее, и он часто не замечал их. Утром спешил к киоску, набирал множество газет и журналов, усаживался на скамейку и, стараясь не пропустить ни одного интересного события, читал до тех пор, пока не наступало время перевязки.

Во время одной из перевязок Геннадий неожиданно увидел, что краснота вокруг свища стала гуще и угрожающе расползлась по всей ступне. Он спрашивающе посмотрел на медсестру:

— Что это? Припухлость появилась.

Медсестра растерянно развела руками:

— Не знаю...

Геннадий слышал от полкового врача Графова, что гангрена ног начинается с красноты и припухлости. При виде распухшей ступни ужас холодком пополз по телу, и он, не в силах сопротивляться ему, сжался. Что-то саднящее застряло в голове и мешало думать. Он не слышал, как медсестра позвонила главврачу. Тот явился тут же, приподнял ногу Геннадия и, покачивая головой, долго щупал ее. Затем бросил сестре:

— Начинайте вводить антибиотики. Назначение я запишу в историю болезни.

В глазах главврача Геннадий заметил беспокойство и, стряхнув с себя оцепенение, глухо спросил:

— Что это, доктор?

Занятый историей болезни, тот не ответил.

— Что случилось? — переспросил Геннадий.

— Ничего особенного, — успокоил его врач, не поднимая глаз. — Небольшое обострение.

— Я вас спрашиваю, доктор, что произошло? Я же вижу...

Главврач поднялся из-за стола, закрыл историю болезни и подошел к Васееву.

— Инфекция, Геннадий Александрович, — глухим, упавшим голосом произнес он и виновато развел руками.

— Откуда же она взялась? — хрипло спросил Геннадий. — У вас в клинике стерильная чистота.

— Может, шприцы плохо прокипятили, а может, при втирании мазей. Вы не волнуйтесь, — попытался успокоить Геннадия главврач, видя, как потемнело его лицо, — это мы устраним быстро. — Кивнул и вышел из перевязочной.

Геннадий присел на стул и сдержанно попросил сестру:

— Наложите, пожалуйста, повязку, и я пойду.

Сестра втерла мазь в ранку, забинтовала стопу и, увидев, что Васеев собрался уходить, настороженно спросила:

— А уколы?

Голоса сестры Геннадий не услышал.

7

Выйдя в коридор, Геннадий повернул к лестнице, оперся о перила и, хватая воздух пересохшими губами, шагнул на ступеньку. Шагал неуверенно, не выпуская из рук перил. Ему хотелось быстрее добраться до палаты.

«Вылечили, нечего сказать, — горько думал он. — Занесли инфекцию. Теперь все — прощай, небо. Хваленая медицина... Лучшие врачи...»

Палата была пуста. Геннадий отрешенно постоял возле тумбочки и, не удержав слез, упал на кровать...

Через полчаса он поднялся, надел спортивный костюм, вышел из здания и направился к дальнему забору, где больные проделали лаз и пользовались им при случае. Шел с единственной мыслью — хоть на час забыться после всего, что произошло в перевязочной. Оставаться в палате он больше не мог. Все, что связывало его с клиникой, оборвалось сразу, как только прошло озлобление.

Вернулся через час выпившим. В палате снял спортивный костюм, надел байковые брюки и куртку и подошел к окну. Неожиданно, впервые за последнее время, почувствовал голод. Хоть бы ломоть хлеба! Вынул из тумбочки пакет с яблоками и принялся есть.

В дверь постучали, и на пороге выросла дежурная медсестра.

— Вас просит главврач.

— Врач? — спросил Геннадий и посмотрел на сестру.

Не прошло и минуты, как вошел главврач, нагнулся над сидевшим на кровати Геннадием.

— Что это такое, Васеев? — чуть не выкрикнул он. — Вы где находитесь? В клинике или в кабаке?

— В-вот именно, д-доктор, — заикаясь, ответил Геннадий. — Где я нахожусь? — Держась за спинку кровати, он медленно поднялся и подступил к врачу. — Вы меня с-спрашиваете, а я вас.

— Прекратите разговоры! Я сейчас же напишу докладную директору института, и вас завтра же уберут отсюда. Что за распущенность!

Лицо Геннадия покрылось алыми пятнами, выгоревшие брови опустились и прикрыли неподвижные пустые глаза. Пошатываясь, он держался за спинку кровати.

— Р-распущенность? А как называется, доктор, то, что сказали вы утром? Что мне в свищ занесли инфекцию? И где? В известной на всю страну клинике! Да, я не сдержался... Обида, понимаете! Я почувствовал себя бессильным после всего, что произошло со мной здесь, в клинике. Скажите, вы верите, что я вылечусь?

— Вас ведет сам Сергей Сергеевич, этот вопрос поставьте перед ним.

— Что ж, и поставлю. — Он сел на кровать, провел рукой по лицу. — Я летать хочу, летать...

Оставив Васеева, главврач тотчас направился к профессору. Тот выслушал его и рассмеялся.

— Правильно сделал этот летчик! На его месте, коллега, может, и я бы так поступил. Лечение идет медленно, надежд особых нет. Палец поранишь и то подчас гундишь. А то нога! Да у кого? У летчика, для которого полеты — это жизнь. Я имел счастье в конце войны быть врачом авиационного полка. Сколько среди летчиков я увидел удивительно цельных, чистых, преданных своему делу людей! Отчаянная, скажу вам, публика. Представьте себе картину: в землянке живут четверо. Утром вместе поднимались, брились, шли в столовую, бежали по тревоге к самолетам — и вдруг двоих нет... Койки пустые. А наутро снова вылеты. Так-то вот, коллега. А дружили как пилоты — позавидуешь. За всю жизнь не встречал дружбы крепче.

Профессор встал из-за стола, снял очки и принялся ходить по кабинету. Неожиданно он улыбнулся:

— Смешная история приключилась в те дни. — Профессор остановился возле кресла, постоял, подумал, взглянул на часы. — Так и быть, расскажу. Были мы уже в Германии, и наш авиационный полк базировался на аэродроме рядом с небольшим аккуратным городком, Кто-то из офицеров раздобыл фляжку спирта. Погода стояла нелетная — туман, вылетов не предвиделось, и ребята решили выпить. Налили в стаканы — запах не тот, подозрительный. Решили попробовать жидкость на собаке. Была в полку дворняга по кличке Шарик. Макнули хлеб в спирт, дали. Та понюхала, съела. Дали еще. Опять съела, помахала хвостом и выскочила из землянки. Решили пить. Выпили, закусили, начали переодеваться, подворотнички пришивать. Один из летчиков предложил зайти в столовую. Вышли из землянки и обмерли — Шарик бездыханно распластался на земле. Самый младший из пилотов — девятнадцатилетний Костя Ярцев струхнул и бегом в санчасть. Остальные за ним. Вбежали и прямо ко мне: — «Шарик сдох! Помогите! Мы, наверное, выпили какую-то дрянь». Я тоже перепугался. Шутка ли — отравились четыре боевых летчика! Каждому по графину марганцовки приготовил, клизмы очистительные, как положено при отравлениях... У самого зуб на зуб не попадает. Что мне было — чуть больше лет, чем летчикам. Решил доложить командиру полка. Тот услышал и тотчас же явился. Бледный, глаза таращит, кулаком грозит. Пилоты лежат молча, ждут смерти. Позвонил я врачу дивизии. Тот тоже перепугался. Трибуналом попахивает. Приказал сделать им уколы адреналина для улучшения работы сердца, а сам выехал к нам. Младший лейтенант Костя Ярцев сел писать прощальное письмо матери. Слезы, конечно. Сестры с ног сбились, плачут, с обреченных глаз не сводят.

Светать стало — всю ночь глаз не сомкнули. Решил на улицу выйти, свежим воздухом подышать. Выхожу и вижу — что б вы думали?

— Дивизионного врача, наверное.

Профессор рассмеялся:

— Какого там врача! Шарик под ноги мне кинулся. Я от удивления и радости шага сделать не могу. Кричу командиру:

— Шарик-то цел!

— Какой Шарик? — удивился командир.

Я подхватил собаку и влетел в санчасть.

— Вот он! Жив курилка! — закричал я и принялся тормошить летчиков. Те глазам своим не верят, оторопели. Ярцев бросился ко мне, целовать начал.

— Я-то, говорю, при чем! Ты Шарика благодари!

Главврач расхохотался. Профессор взглянул на него и тоже рассмеялся.

— Хороший народ летчики! И воевали храбро, и друзей теряли, а без юмора жить не могли...

С того дня главврач ходил в перевязочную каждый раз, когда Геннадию делали уколы или накладывали на свищ повязку. Вскоре опухоль начала уменьшаться.

— Пора в барокамеру, — сказал главврач, — начнем новый курс лечения.

— Барокамера? — недоуменно спросил Геннадий. — А это зачем? Я столько раз бывал в ней во время медосмотров...

— Дело в том, что при сепсисе — заражении крови — микробы, попадая через ранки или свищи, бурно размножаются в организме. В борьбе с ними помогали антибиотики, но стафилококки освоились в антибиотиковой среде. Вот тут-то на помощь пришел метод гипербарической оксигенации, применение кислорода под давлением. Он особенно помогает при гнойных инфекциях. Весь курс проводится параллельно с медикаментозным лечением. Эх, — со вздохом произнес врач, — если бы во время войны были такие установки! Тысячи людей были бы спасены...

Он рассказал о порядке лечения, о поведении больного во время процедуры.

— Лечение длительное, — предупредил врач.

— А нельзя ли еще увеличить давление в барокамере, чтобы кислород быстрее проникал в организм?

— Не торопитесь, Васеев. Всему свое время. Избыток кислорода может нанести вред. Лечение строго индивидуально. Посмотрим, как вы будете переносить оксигенацию. Начнем с завтрашнего дня.

Утром Геннадий не без опаски подошел к установке, прочитал инструкцию, выслушал рекомендации врачей я, вздохнув, шагнул к люку. Пахло озоном и свежестью. Сел, вытянул ногу и положил ее на аппарат...

После нескольких процедур он почувствовал себя лучше. Бегал каждое утро, приседал, прыгал, увеличивая нагрузку на больную ногу.

Геннадий приобщился к небольшой, но шумной группе болельщиков и часто подолгу сидел возле телевизора в холле второго этажа. Он не пропускал ни одной трансляции матча армейской команды, восстановил таблицу розыгрыша, которую не заполнял, оказавшись в госпитале.

В один из дней позвонил генерал Кремнев:

— Прибыл на очередную медицинскую комиссию. Дела в полку пошли лучше. Ждут тебя. Да, чуть не забыл. Твой тренажер в управлении боевой подготовки хвалили. Предложили чертежи и расчеты выслать в Москву. Короче, побыстрее лечись и — в полк! Летать тебе надо! Лечись на пять баллов!

Свищ постепенно закрывался, ткань порозовела — кислород делал свое дело. Геннадий стал еще больше заниматься физкультурой. Вспотевший, усталый, валился на кровать. Сосед нахваливал его:

— Молодец, Гена, молодец! Болезнь — она духа человеческого боится. Чем крепче дух, тем быстрее болезнь сдастся. По себе знаю. Гони ее, проклятую, из себя, гони, Гена!

Отдохнув, Геннадий снова отправлялся в сквер и подолгу ходил по притемненным аллеям: после больших нагрузок расхаживал ногу спокойной ритмичной ходьбой до самого отбоя.

Месяц спустя Геннадия вызвали в кабинет Сергея Сергеевича. Накануне выписали соседа-дальневосточника — его тоже приглашали на беседу с профессором, и потому Геннадий подумал, что скоро выпишут и его. Он шел к профессору с какой-то скрытой тревожной радостью — там, за массивными дубовыми дверями, решится его судьба. Боялся одного — записи в медкнижке об ограничении в летной работе. Возьмет ли профессор на себя смелость без переосвидетельствования центральной военно-медицинской комиссии допустить его к полетам? Запишет или нет? Всякое может в воздухе случиться — поди потом докажи, что больная нога ни при чем. Был в институте, лечился, имел травму. По всем параметрам выходило так, что профессор вряд ли решится поставить свою подпись о его годности к летной работе без военно-врачебной комиссии. Стоял в нерешительности, долго переминаясь с ноги на ногу, пока из-за двери не услышал зычного профессорского голоса:

— Где этот летун? Найти не можете?

Геннадий открыл дверь.

— Входи, летун, входи живей! — Не поднимаясь, профессор протянул пухлую руку и кивком указал на кресло. — Как настроение? Как нога? Ну-ка, покажи... Что ж, все идет хорошо. Правда, медленно. — Он выпрямился, вымыл руки и, напевая какой-то бодрый марш, сел за стол. Геннадий поднял глаза и встретился с его взглядом. — Осталось немного. Надо вот что сделать. Сколько лежал в госпитале?

— Почти месяц, Сергей Сергеевич.

— Да у нас столько же. Так... так... — Он поднялся, прошел по кабинету и остановился против вытянувшегося Васеева. — Медицина сделала свое дело. Теперь ей нужна помощь. Что вы улыбаетесь? Да, да, именно помощь. Нет ли у тебя чего-то такого, что бы могло встряхнуть, испугать, что ли? Другими словами, нужен положительный стресс. А?

Геннадий не ожидал подобного вопроса и стоял, не спуская с профессора глаз и недоуменно пожимая плечами.

— Ну, может, пойти на охоту и убить кого-нибудь?

— Зайца? — поспешил уточнить Геннадий.

— При чем тут заяц? — Профессор недовольно сдвинул брови. — Медведя или кабана!

— Я, к сожалению, не охотник, да и у нас там нет ни медведей, ни кабанов. А что, если прыжок с парашютом? — спросил, довольный неожиданной находкой, Геннадий.

— А нога? — Профессор посмотрел на пол. — Нога выдержит? Не разлетится на кусочки? Не пойдет! Какие занятия приносят наибольшее удовлетворение?

— Полеты, конечно! — заулыбался Геннадий.

— Вот и прекрасно! Садитесь на самый маленький самолет и летайте пониже и потише. Вам надо встряхнуть организм! На какой-то участок нервной системы, если так можно выразиться, произвести направленный взрыв! Понимаете? Как говорил древний мудрец: «Исцелися сам».

Геннадий согласно кивнул. Профессор еще что-то говорил, но он не слушал. Оглушенный радостью, он безмолвно, широко раскрытыми глазами смотрел на Сергея Сергеевича, а видел крохотный взлетающий самолет и улыбающееся лицо Лиды. «Не запишет! Не запишет в медкнижку!»

После ухода Васеева профессор долго ходил по кабинету и нервно теребил пуговицу белоснежного халата.

— Не помогли, коллега, мы парню! — укоризненно сказал он главврачу. — Не помогли... Теперь вся надежда только на него самого. Не победит — инвалидом может остаться.

Место для рекламы