Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава вторая

1

Будильник, как обычно, зазвонил в шесть. Геннадий поднялся первым и разбудил крепко спавшего Анатолия, затем вышел на площадку, постучал в квартиру Николая.

— На зарядку выходи строиться! Курсант Кочкин, подъем! Чего тянешься — накажу. В субботу рабочим по кухне!

Геннадий так удачно подражал старшине эскадрильи в училище, когда тот приходил на подъем, что обоих с постелей словно ветром сдуло.

Поеживаясь, друзья выскочили на улицу и трусцой побежали по тропинке в лес. Утренний холодок легко проникал сквозь тренировочные костюмы.

Остановились на полянке, сделали зарядку. Геннадий неожиданно подскочил к Николаю, обхватил его, приподнял над землей и, подержав в воздухе, опустил на траву. Николай схватил Геннадия за ногу и с силой дернул. Тот не ожидал подвоха и словно подкошенный повалился на землю. Друзья долго тормошили друг друга, катаясь по росистой траве, шумно дышали, пытались вырваться из крепких объятий друг друга.

— Время! — крикнул Анатолий, надевая спортивный свитер.

Геннадий и Николай поднялись, отряхнулись и направились домой.

Утро выдалось тихое и безветренное. Вершины пирамидальных тополей уже опушились клейкими зелеными листьями. Летная смена обещала быть удачной, погода безоблачная, видимость «миллион на миллион». Геннадий и Анатолий радовались погоде, и на душе у них было празднично. Николай хмурился — ему не летать. Он пообещал Геннадию и Лиде исполнить давнюю просьбу их сыновей — привести ребят на аэродром, Геннадий остановился, запрокинул голову и опытным взглядом окинул небосвод. Подернутое сизой дымкой, начавшее синеть светло-голубое небо казалось ему рыхлым и мягким, будто было отгорожено от земли тонкой, белесой вязью приподнятого тумана. Вязь плавилась и таяла на глазах, словно открывая летчикам огромные ворота в небо.

Анатолий же поглядывал на финский дом в конце аллеи — уж очень хотелось, чтобы Шурочка вышла на крыльцо и хотя бы одним только взглядом проводила его на аэродром, как это делала Лида.

— Порулили, а то опоздаем, — сказал Геннадий.

Анатолий с досадой перекинул планшет в другую руку и надвинул фуражку на брови. Неожиданно он почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. Словно подслушав его мысли, на крыльце и впрямь стояла Шурочка. Он хотел было помахать ей рукой, но постеснялся — вдруг показалось, что весь городок смотрит на него. Молча кивнул и кинулся догонять друзей.

В столовой их встретила официантка, усадила за стол, предложила меню. Геннадий заказал на всех, окинул взглядом пустой зал. Официантка принесла завтрак, они торопливо поели и заспешили к автобусу, нетерпеливо пофыркивавшему за окном.

В автобусе летчики беззлобно посмеивались над болельщиками армейской футбольной команды, занявшей в прошлогоднем чемпионате страны чуть ли не последнее место.

— Слушай, Сторожев, как же так можно играть в футбол? — вопрошал комэск Федор Пургин. — Бьет твой центр нападения с пяти метров — и выше ворот! За что им хорошую зарплату выдают?! Бегают одиннадцать здоровенных бугаев полтора часа по полю, и никто ни разу не может попасть в ворота! Это же умудриться надо!

Анатолий пытался как-то оправдать промахи любимой команды, но противники заглушали его голос.

— Давай, Сторожев, договоримся так: или ты пишешь письмо футболистам и особенно другу твоему — защитнику, или я тебя не планирую на ночные полеты. Будешь ходить со вторым классом еще год. Скоро осень, тебя на первый класс готовить пора. Учти и уговор наш помни. Ежели меня немножко потренировать, даже я наверняка с пяти метров попаду в ворота, а твои мастера не попадают.

Пургина перебил командир эскадрильи майор Сергей Редников.

— Ты, Федор Иванович, — обратился он к Пургину, — не в форме, промахнешься.

— Это почему же? — возразил Пургин.

— «Подвесной бачок» помешает, жирку поднабрал, — под хохот летчиков ответил Редников.

Редников окончил академию два года назад. Высокий, по-армейски подтянутый, стройный, розовощекий, со светлыми, коротко подстриженными волосами, он выглядел, как лейтенант после выпуска. Фуражку носил с креном на левый висок, прикрывая едва заметный шрам — след первого прыжка с парашютом. Затянуло в штопор, стропы основного парашюта перепутались, одна резанула по виску, выдрав лоскут кожи и волосы. Сергей растерялся: земля наваливается, а что делать — забыл, страх память отшиб; стропы и лямки перед глазами мельтешат, в ушах воздух свистит, руки оцепенели. Так бы и падал, запутавшись в стропах, словно щука в сетке, если бы кто-то из курсантов не крикнул: «Запасной выпускай, раззява!» Рванул кольцо запасного, и опять невезение: надо было полотнище в сторону от себя отбросить — не смог. Падал и распутывал лямки да стропы. У самой земли купол наполнился. Ударился здорово, месяц лежал в госпитале. Ноги посинели, распухли, что колоды. Списать хотели — стойкое нарушение кровообращения ног. Массажи помогли, и врач полка отстоял.

Сергей любил летать. Истосковавшись в академии по полетам, он с такой жадностью набросился на них, что Горегляд и Северин ахнули: комэск планировал себе максимальную норму да еще инструкторскую программу в придачу! Быстро влетался, форму восстановил. Тут-то Горегляд с Севериным и поняли, что и Редников — прирожденный летчик, летная косточка! Первым на разведку погоды, на перехват, на маршрут с посадкой на другом аэродроме. Редников потерял счет дням. Уставший после полетов, спешил в спортзал; вдосталь наигравшись в баскетбол, шел к молодым летчикам и усаживал их в кабины тренажеров. Пургин подтрунивал: «Сергей, смотри, жена разлюбит: ночью на полетах, днем в классе тренажеров, вечером в спортзале. Чем больше энергии отдаешь, тем меньше остается». Редников улыбался: «Хватает пока!» Северин тоже поднагрузил. По его предложению членом парткома избрали, а в парткоме — заместителем секретаря. Да лекцию поручил подготовить. Наконец Редников взмолился: «Помилосердствуйте — суток не хватает». Замполит взял за локоть. «Большому кораблю большое плавание. Академия знаний дала — отрабатывай». Похвалил Редникова Горегляду. Тот потер затылок. «Хвали погоду вечером, а мужчину, когда борода вырастет».

...Когда смех над Пургиным утих, Редников обратился к Северину:

— Юрий Михайлович, сегодня ваша очередь.

По пути на аэродром по установившейся традиции летчики рассказывали об интересных, чаще смешных эпизодах.

— Раз моя, слушайте. Был у нас в селе дед Авдей, по прозвищу Сохатый. Говорили, что в молодости Авдей пошел с ружьем на лося, но то ли бык оказался матерым и хитрым, то ли стрелок никудышным, только нашли Авдея на второй день на дереве, куда загнал его раненый лось. С тех пор Авдея стали звать не иначе как Сохатый. Дед был жадным, каких свет не видывал, — зимой снега не выпросишь. Весь год в одной шапке ходил. Особенно одолевала его жадность осенью, когда сады ломились от яблок. Сохатый ни одного яблочка никому не даст. На землю падают, гниют, а он с берданкой сад сторожит.

И решили наши ребята его пугнуть — может, добрее станет. Деревенский заводила Павел Чугунов, мы звали его Пашка Дикий, слыл мастером по разрядке мин и снарядов. Их в Подмосковье в послевоенные годы в лесах, оврагах, а то и в колхозных сараях много оставалось.

Разрядил Пашка Дикий несколько мин. В поленьях отверстия просверлил, в них взрыватели вставил и положил поленья в поленницу деда Авдея. Утром Сохатый вышел на улицу, взял охапку дров. Мы залегли вдоль дощатого забора, наблюдаем в щели. Вот серый дымок над трубой показался. И вдруг как загрохочет! Выбежал на крыльцо Сохатый, лицо залеплено, с волос лапша свисает, рот раскрывает, глаза выпучил, а сказать ничего не может. Мы перепугались и деру. А Пашка ни с места. Растерялся. Сохатый как закричит не своим голосом: «Люди, ратуйте! Граждане, помогите! Бомбы в печи!» И трусцой к соседу, дедушке Митрию. Народ начал собираться. Пашке бы и уйти подобру-поздорову, а он стоит возле забора, ухмыляется. Сохатый все-то и понял.

«Ах ты, нехристь проклятая! Я тебя, сучьего сына, щас жизни решу!» И в дом. Выскакивает с берданкой, затвором клацает и дуло прямо на Пашку. Тот струхнул и в толпу. Обступили люди Сохатого, успокаивают. А он — ни в какую. «Нехристь поганая! — орет. — Собрался, опять же, лапшицы с петушком сварить. Бабка в город к дочке укатила. Дай, думаю, пока ее нет, опять же, калориев себе прибавлю, а ентот изверг...» Дед чертыхнулся, смачно сплюнул и, нащупав в волосах длинную лапшицу, со злостью рванул ее и бросил на землю.

«Авдей, а петушок куда делся? Может, пойти поискать? — язвительно улыбаясь, предложил дед Митрич. — Давно курятинки не ел. Страсть как опробовать хочется!»

«Там, Митрич, и петушок-то был с кулак, опять же. Не боле».

«Это не тот, что горло по утрам драл? Красноватый с черным хвостом?»

«Он самый».

«Так в ем весу — кила на три потянет!» — радовался дед Митрич.

«Опять же, сварить-то негде, печку надо наладить». Сохатый закинул на плечо берданку и пошел от греха в избу. А то ведь и вправду петушком делиться придется...

— Посмеялись и хватит, — раздался недовольный голос Брызгалина. Он вышел и направился к «высотке». За ним потянулись остальные.

К полковому врачу Владимиру Александровичу Графову для предполетного медицинского осмотра входили по одному: начинала сказываться возрастная и служебная субординация. Первым зашел Брызгалин. За здоровьем своим Брызгалин следил неусыпно, за что Графов не раз ставил его в пример молодежи.

— Ну как, Дмитрий Петрович, дела? Как здоровье?

— Спасибо, Владимир Александрович, не жалуюсь.

— А движок как? — Графов постучал указательным пальцем по левой стороне широкой груди Брызгалина.

— Нормально. Стучит.

— Не покалывает?

— Давно не было.

— Прекрасно, Дмитрий Петрович. Давление в норме: сто тридцать на восемьдесят. Летайте на здоровье.

— Спасибо, Владимир Александрович, будем стараться.

Брызгалин встал, надел летный костюм и довольный вышел из комнаты.

Вошел Северин, поздоровался, разделся, опустился на «прокрустов стул» — так окрестили летчики стул в кабинете врача. Графов стал измерять давление.

Давление должно быть в норме. Большое — плохо, малое — еще хуже. Если у кого-то давление «зашкаливало», приговор врача бывал суров и беспощаден: от полетов летчик отстранялся. Сердце в полете несет самую большую нагрузку, а потому и работать должно без сучка и задоринки; случись секундная задержка на пилотаже или в воздушном бою на огромной перегрузке — быть беде.

Графов быстро нажал несколько раз резиновую грушу, взглянул на прибор и удовлетворенно произнес:

— Как всегда, Юрий Михайлович, сто двадцать пять на семьдесят пять. Полковой эталон! Молодцом!

Когда перед Графовым появилось пухлое лицо Федора Пургина, врач внимательно осмотрел его и задержал взгляд на округлившемся животе.

— Пора, Федор Иванович, начинать борьбу с лишним весом. Иначе осенью врачебно-летная комиссия в медкнижку запишет. Торопитесь. Да и кровяное давление вот-вот зашкалит. На пределе давление.

Васеев и Сторожев вошли в кабинет врача одновременно и одновременно вышли, широко улыбаясь, — все в порядке, можно лететь.

2

Указания Горегляда на предполетной подготовке были, как всегда, коротки. После доклада метеоролога о прогнозе погоды он спросил:

— Как вы оцениваете орнитологическую обстановку?

— Благоприятная. Крупных птиц в районе аэродрома не предполагается.

— Хорошо. У кого есть еще сообщения?

Поднялся Черный:

— На шестнадцатой спарке после двух полетов оканчивается ресурс, а поэтому третий и четвертый вылеты сорвутся. Может, заменим машины?

— Никаких замен! Работаем строго по плану. Командир и инженер третьей эскадрильи живут одним днем. Вперед заглянуть недосуг, времени не хватает. Свободны!

Северин отвел в сторону замполитов, уточнил планы, поинтересовался готовностью к летному дню, узнал о заданиях партийному активу и в конце беседы, укоризненно посмотрев на пытавшегося оправдаться замполита третьей эскадрильи, резко заметил:

— Инженер занимался... Как говорится, на бога надейся, а сам не плошай! Тебе надо знать положение дел с материальной частью. Командир с инженером случайно просмотрели, ты будь начеку. Главное в политической работе — человек. Двадцать три ему или сорок семь, женатый он или холостой, коммунист или беспартийный, отличник или середняк — все его радости и заботы — твои заботы и радости. Тогда и глазами моргать не придется, как сегодня.

Из «высотки» Северин и Васеев вышли вместе — им предстояло вести маневренный воздушный бой, и оба летчика на ходу еще раз уточняли особенности вылета, жестикулируя, договаривались о начале атаки. Подходя к выстроившимся в ряд истребителям, увидели подъехавший командирский газик.

— Чуть было не забыл, — сказал Горегляд, выходя из машины. — Последний этап боя проведете над аэродромом — надо показать молодежи маневренные качества новой машины. Бой вести, как разыгрывали вчера, точно по заданию. Ниже тысячи метров не снижаться. Под занавес пройдете над аэродромом плотным строем на малой высоте. Смотрите у меня, гуси-лебеди, в азарт не входить! Голубые канты из брюк повыпарываю!

Горегляд добродушно погрозил обоим огромным кулаком и, согнувшись, полез в газик.

Геннадий подошел к самолету, поздоровался с техником. Муромян недовольно ворчал:

— Понаделали всяких служб, каждый смотрит только то, за что отвечает. Один покрутился у самолета с каким-то чемоданчиком и ушел, другой сунется в кабину и тут же спешит к следующему самолету. А ты, техник, за все в ответе. Они убежали, а ты остаешься, ты самый главный, ты летчику докладываешь, в кабину усаживаешь, глаза его последним видишь...

— Ничего не поделаешь, старина. — Геннадий положил руки на плечи техника. — Не ворчи, рано состаришься. Машина другая, сложнее, одному технику не управиться.

— Это я понимаю, командир. Но раньше было лучше. Я отвечаю, я со всех спрашивал. Теперь все проверяют, все контролируют, а отвечаю я. Иногда у некоторых для проверки и времени нет. Как говорится, на охоту ехать — собак кормить. Примчится начальник группы за пятнадцать минут до вылета — и дым коромыслом...

— Ладно, поговорим после полетов. Все готово?

— Все в норме. Можно лететь, — ответил Муромян.

* * *

Подъехав к СКП, Горегляд вспомнил предложение Махова о сроках испытаний и скривился, словно от зубной боли. Неторопливо вышел из машины, принял доклад своего помощника о готовности личного состава группы руководства полетами и поднялся на остекленную со всех сторон вышку с пультом и креслом посредине. Слева находился дежурный штурман полетов, чуть сзади — солдат-хронометражист, справа — оператор радиолокатора, в соседней крохотной комнатке — метеоролог.

Горегляд снял кожаную куртку, удобно уселся во вращающееся кресло, расправил лежащую на столе плановую таблицу полетов, сверил свои часы с хронометром и задержал взгляд на стоянке.

Он любил эти быстротечные минуты раннего утра, когда к полетам все готово. Вокруг устанавливается короткая тишина. Скоро-скоро она взорвется грохотом турбин.

Сквозь большие стекла СКП хорошо виднелась обрамленная тополями и молодыми дубками стоянка самолетов; листья на деревьях не шевелились, словно тоже ждали сигнала; небо расцвело васильковым отливом; в раскрытую форточку из леса доносилась заливистая трель соловья да далекое кукование одинокой кукушки.

Полковник постепенно отключался от внешнего мира, все глубже погружаясь в тишину; седеющая голова опустилась на грудь; широкие ладони обхватили слегка поднятое колено. Он сидел и обдумывал свои нелегкие командирские заботы.

Тишину нарушил тихий предупреждающий голос дежурного штурмана:

— Пора, товарищ командир. Время!

Горегляд раскрыл глаза, будто очнулся от короткого сна, посмотрел на хронометр и коротко бросил:

— Ракету!

Помощник нажал кнопку — с фронтона СКП сорвался зеленый шипящий комок, стремительно понесся в небесную голубизну и там с треском хлопнул, рассыпавшись на множество ярко-зеленых искр. Со стороны стоянки донеслись пронзительные завывания пусковых электроагрегатов, вслед за ними оглушающие металлические вздохи турбин.

Первыми на старт вырулили Северин и Васеев. Истребители на мгновение замерли, опустили продолговатые носы, словно стараясь перед разбегом ухватить побольше свежего воздуха, прогрохотали включенными на полную мощность форсажами и помчались вдоль взлетной, испещренной квадратами бетонных плит полосы. Машины, будто связанные невидимыми нитями, бежали рядом, крыло в крыло. Оторвавшись от бетонки, на какое-то время повисли, словно бабочки, на одной высоте над землей и, задрав носы, ринулись в бездонную слепящую синеву. Грохот мощных двигателей еще долго метался в сосняке, подбрасывая в воздух стаи вспугнутых птиц.

Горегляд обернулся к помощнику — голубоглазому лейтенанту в новенькой, скрипящей кожаной куртке, недавно прибывшему из училища, что с завистью глядел на взлетавшую пару, — и негромко произнес:

— Взлет — пять с крестом! Учитесь у этих пилотов, лейтенант! Вам в жизни еще взлетать да взлетать! Так-то вот, гуси-лебеди! — Поднес черную головку микрофона к губам, дождался запроса очередной выруливающей пары и разрешил взлет.

Машина была послушна Васееву; он не ощущал нагрузки на рулях управления при разворотах и удерживал дистанцию и интервал до ведущего майора Северина легко, коротко нажимая на податливые педали и ручку управления. Пара истребителей шла ровно, будто управлялась одним человеком.

К Геннадию это умение пришло не сразу. В училище инструктор Потапенко долго учил его так сосредоточивать внимание, чтобы в поле зрения оставался только впереди идущий самолет. Потом, когда курсанты научились определять в воздухе расстояние между самолетами до полуметра, инструктор начал тренировать их видеть не только ведущего. В бою этого мало. Нужно коротким, в доли секунды, взглядом скользнуть по приборам, осмотреть воздушное пространство и снова увидеть знакомый до каждой заклепки самолет старшего пары.

Васеев управлял машиной и непрерывно следил за воздушной обстановкой, чтобы упредить «противника», вовремя распознать задуманный им маневр и всегда быть готовым не только выйти из-под удара, но и самому успеть нанести удар. Он знал, что Северин проводит бой не по шаблону, не боясь отступить от инструкций, дерется настойчиво, старается быстро овладеть инициативой и навязать «противнику» свою волю. Короче говоря, дремать в воздухе не давал.

С Севериным любили летать все летчики полка, и особенно молодежь: замполит умел точно показать любое упражнение, будь то обыкновенный полет по кругу или ночью в облаках при «железном» минимуме погоды, когда не видно ни зги.

Обрадовался и Васеев, когда узнал, что бой ему спланировали с Севериным. К полету он готовился основательно, не раз мысленно проигрывал схему боя, изучал возможные варианты. В зоне пилотажа его охватило то самое, длящееся секунды беспокойство, которое возникает каждый раз, когда летчик приступает к наиболее сложному упражнению в воздухе, перед входом в темные, неспокойные облака или когда самолет подходит к полигону и надо изготовиться к резкому броску на мишени. Геннадий ощутил, как напряглись мышцы рук и ног, как обострилось зрение. Он затаил дыхание, сжался, будто приготовился к опасному прыжку через пропасть. Все в нем замерло, притихло, словно он копил силы, чтобы потом расходовать их не думая, пока не переведет двигатель на минимальные обороты турбины.

Голос Северина в шлемофоне был, как всегда, спокойным, но Васеев уловил в нем оттенок скрытого азарта. Замполит, начиная бой, казалось, предлагал: «Ну что, давай померяемся силушкой. Посмотрим, кто крепче, кто ловчее». И когда машина ведущего рванулась в противоположную сторону, Васеев был готов к этому и круто развернул истребитель навстречу Северину. Он нашел серебристую точку ведущего на срезе бирюзового горизонта и устремился за нею, стараясь как можно быстрее догнать круто уходящую в высоту машину.

Форсаж включился сразу, и Геннадий почувствовал сильный толчок в спину — начала расти скорость. Потянул ручку управления на себя, оказался над Севериным и по-ястребиному кинулся вниз, чтобы с близкой дистанции сразить цель.

В овальном отражателе прицела отчетливо виднелся силуэт самолета Северина. Васеев начал доворачивать истребитель, но Северин опередил его — он только и ждал этого момента. Его машина ринулась в набор высоты; ввинчиваясь в голубизну, она шла все выше и выше, забираясь, казалось, к самому солнцу, чтобы там, в его ярких и ослепительных лучах, скрыться от настырного ведомого.

Северин не ждал легкой победы в этом бою: Васеев не первогодок, и потому старался держаться подальше, выжидая той минуты, когда напарник увяжется за ним в сторону солнца. В зеркале задней полусферы он видел преследовавший его самолет. Довольный тем, что ведомый все-таки клюнул на приманку и пошел за ним вверх, Северин надеялся на скате гигантской горки резко развернуть машину и атаковать Васеева, подпустив его поближе, чтобы сбить первой очередью. Но, глянув через мгновение на то место, где только что висел самолет Васеева, он ничего не увидел. «Что за наваждение! Только что был. Не испарился же. Где-то там, в хвосте», — успокоил он себя, осматривая воздушное пространство.

Но сколько Северин ни вертел головой, сколько ни шарил глазами по всей задней полусфере, он так ничего и не увидел. Да и увидеть не мог. Васеев разгадал замысел замполита и тут же отошел в сторону. Не теряя из виду «противника», пошел вверх, чтобы там, на вершине, когда замполит начнет разворот, нажать гашетки кинопулемета.

Не зря крутил головой Северин. Не зря — хоть и шея болит, будто полопались мышцы. Он все-таки увидел подкравшегося со стороны Васеева и тут же ввел машину в крутой вираж. Васеев не пошел за ним. «Молодец», — подумал Северин и выполнил переворот.

Опрокинувшись на крыло, Васеев подтягивал ручку ближе к груди, увеличивал перегрузку до предельной. Почувствовал, как противоперегрузочный костюм сдавил икры ног, железным обручем обхватил живот; сцепил зубы, удержал машину на той же высоте, что и Северин, закручивая фигуру на спирали и надеясь, что точка прицеливания вот-вот будет наложена на кабину ведущего.

От огромной перегрузки перед глазами замельтешили белые мухи, все вокруг постепенно застилала темная пелена. Казалось, от напряжения лопнет сердце. Геннадий наклонил голову к приборной доске и, изменив положение тела, увидел самолет Северина под прицельной меткой. Дал длинную, сколько смогли выдержать онемевшие пальцы, очередь и уменьшил перегрузку. Капроновые мешки противоперегрузочного костюма спали, в ногах появилось легкое приятное покалывание — знакомые с детства ощущения, когда, «отсидев ногу», чувствуешь, как в нее вонзаются тысячи иголок. Затем накренил истребитель, посмотрел на выходящий в горизонтальный полет самолет ведущего, Он был доволен и, выжидая, пока Северин начнет бой на вертикали, улыбался, словно видел, как замполит недовольно сводит брови — Северин сводил брови каждый раз, если что-то не удавалось или кто-то омрачил его плохой вестью.

Не знал Геннадий, что Северин мог выйти из-под атаки, но не вышел, а дал возможность капитану ударить по нему очередью из кинопулемета — уж больно ловко он держался на вираже с предельным креном. Какой-то особый у него вираж на самом что ни на есть пределе машины и человека. Пусть порадуется, с другими летчиками поделится своим, не таким еще богатым опытом. Пусть. Хватка у него есть. Растет не по дням, а по часам, раньше своих сверстников первый класс получил. Летному делу учится настойчиво. А насчет того, чтобы не зазнавался, так это проще простого — на вертикали долго не продержится, тут его снять можно — ну, если не первой, то второй атакой обязательно.

— Пошли на вертикаль!

— Понял!

Голос Васеева показался Северину глуховатым, спекшимся. Видно, устал на вираже с предельной перегрузкой. Ничего. Полетает побольше — закалится.

Машины опрокинулись на спину, провалились к земле. Северин увеличил скорость и посмотрел в зеркало — сзади на большом удалении виднелась точка; она на глазах росла, приближалась, приобретая контуры знакомого самолета. Как только точка превратилась в маленький силуэт истребителя, он потянул ручку на себя, задрав нос машины почти вертикально вверх. Огромные глыбы сини, сорвавшись откуда-то сверху, сразу навалились на него, и Северин почувствовал, как камеры противоперегрузочного костюма охватили его чуть ниже груди.

Дышать стало тяжелее. Северин подумал о Васееве; там, внизу, на изломе гигантской петли, ему еще горше. И отпустил ручку. В зеркале самолет ведомого еще не появлялся. Отстал, значит, запоздал закрутить машину на вертикаль, а теперь нелегко: пока создашь угол кабрирования да пока отыщешь цель, время-то и упустишь. Вяловато начал Васеев. Растянуто. После полета напомнить надо.

Самолет напарника появился в зеркале неожиданно. Северин его еще не ждал, но, как только увидел, тут же перевел машину в боевой разворот, да такой, что с плоскостей сорвались белесые струи поджатого воздуха. Этот маневр он выполнил так четко и умело, что Васеев, не сумев мгновенно закрутить траекторию полета, оторвался и остался в стороне — больше он ничего сделать не мог. Северин довернул машину в его сторону и в тот самый момент, когда самолет Васеева на мгновение повис в центре отражателя прицела, хотел было нажать кнопку кинопулемета, но ведомый резким маневром выскочил из-под удара и, блеснув в солнечных лучах полированными консолями крыльев, вошел в пикирование. Северин удивленно сдвинул брови и, удерживаясь в хвосте машины Васеева, перевел самолет в кругов пике. «Как вышел из-под огня! Ну, право, мастерски! Молодец!»

Машины то стремительно неслись к земле, то, уткнувшись острыми носами в васильковое небо, надолго скрывались из глаз, унося с собой грохот работающих на максимальных оборотах турбин.

3

Горегляд следил за парой замполита, восхищенно покачивая головой. Командира радовал тактический рисунок боя этой пары. И ведущий, и ведомый не копировали поднадоевшие приемы, не ждали очередной фигуры — оба постоянно использовали те самые оттенки боя, которые на первый взгляд даже не заметны. На каком-то участке петли отходили от траектории в сторону, сорвав атаку прицелившегося «противника», на другом — внезапно уменьшали скорость в самом начале виража, и «противник», не успев среагировать, выскакивал вперед, подставляя себя под огонь бортового оружия.

Летевший по кругу молодой летчик Донцов запросил по радио посадку. Горегляд ответил недовольным скрипучим голосом — чего, мол, мешаешь любоваться боем; потом повернулся к планирующему на посадку самолету и проследил за ним, пока тот не выпустил на пробеге тормозной парашют. Донцов сел с высокого выравнивания, с «плюхом». Горегляд раздосадованно проворчал:

— Трояк с двумя хвостами за посадку! Садится — как коза на крышу мостится!

Успокаивался медленно; фамилию летчика записал в журнал нарушений. Завтра на разборе полетов надо будет подсказать пилоту или его командиру, а может, и на спарке провести по кругу. Пусть посмотрит, примерится к аэродрому, получше приноровится к расчету.

Глядишь, и схватит профиль посадки. Главное — не упустить вот сейчас...

— Ноль третий! Заканчивайте и поближе к аэродрому. Ниже тысячи метров не снижаться, — напомнил Горегляд замполиту, положил микрофон на стол и посмотрел вверх. Серебристая вязь инверсий затейливыми узорами перекинулась через всю синь неба, словно невидимый художник размашисто нанес замысловатые широкие мазки, среди которых мельтешили две яркие точки истребителей. Как раз вовремя — вся молодежь на земле. Пусть посмотрят настоящий бой, а то в училище ведь как учат — потише и повыше. Теперь надо дальше шагать, храбрости набираться. Хороший летчик быстро не рождается. Его растить надо...

— Понял! — Голос Северина прозвучал приглушенно, словно из-под земли — он в это время настиг Васеева. Сдавливаемый шестикратной перегрузкой, едва удерживая на силуэте самолета прицельную метку, он с силой нажал указательным пальцем на гашетку кинопулемета. Сказал Васееву: — Выхожу вперед. Снижаемся.

По команде Горегляда все летчики собрались на полянке возле «высотки» и ждали появления пары Северина. Многие, сняв кожаные куртки, легли на траву, другие стояли группой и вполголоса вели между собой разговор о полетах. Самые молодые пилоты окружили Анатолия Сторожева и задрали головы в поднебесье.

— Северин на первом вираже в хвосте ведомого будет, — сказал Редников.

— Васеев тоже не из робкого десятка. Не так-то легко ему в хвост зайти, — отозвался Пургин. — Пилотирует чисто, стрелки приборов не дрогнут.

— Да разве дело только в пилотаже? — возразил Редников. — Можно в зоне узоры рисовать, а в воздушном бою собьют на первом вираже.

— Хватит базарить! — прикрикнул Брызгалин и, увидев расходящиеся в разные стороны самолеты, поднял планшет и прикрыл им, словно козырьком, от солнца глаза.

Северин сначала перевел машину в вираж с небольшим креном, затем, когда Васеев удобно расположился сзади, увеличил крен до предельного, положив самолет почти на крыло. Турбины обоих истребителей издавали резкий, пронзительный звук, он то проносился стороной, то накрывал весь аэродром. Машины кружились одна за другой, и с земли трудно было разобрать, кто атакует, а кто обороняется.

Северин находился в хвосте у Васеева и беспрерывно атаковал его, вызывая восхищение у всех, кто наблюдал за боем, Васеев перевел машину на вертикаль, замысловато крутанул поворот на горке и оказался напротив самолета Северина — истребители с огромной скоростью мчались навстречу друг другу.

Смелая атака длилась недолго — истребители разминулись по высоте и снова закрутили карусель. Преимущество Северина было очевидным, и Горегляд дал команду о конце боя.

Васеев пристроился к ведущему.

— Подходим! — услышал он предупреждение Северина.

— Понял!

Васеев уставился взглядом в срез крыла ведущего и прижал машину вплотную к его фюзеляжу. Казалось, не два истребителя оглашали округу грохотом ревущих двигателей — в воздухе стремительно мчалась гигантская стрела с двумя парами коротких, острых крыльев.

Машины лихо прошли над стартом, круто взвились ввысь и, разойдясь в стороны, крутанули по две восходящие бочки, вызвав у всех наблюдавших за ними чувство восхищения.

После посадки Северин сказал Горегляду:

— Васеев здорово закручивает самолет вокруг собственного хвоста. И как это ему удается так чувствовать машину на критических углах атаки? Смело! Да и пилотирует отменно. На малой скорости так лихо изменил направление — завидки берут. Маневр запомнился сразу. Это не лихость или, как говорили во времена Чкалова, не воздушное хулиганство. Это необходимый для настоящего боя маневр. Валерия Павловича за пилотаж на малой высоте на гауптвахту отправляли, а он не унимался и снова крутил виражи да петли возле земли. Далеко смотрел великий летчик — как нужны были эти самые малые высоты нашим штурмовикам в годы войны! Только не малыми высотами их надо называть. Чкаловские высоты они, а никакие не малые.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что почерк Васеева похож на чкаловский? — усмехнулся Горегляд.

— А что ж, и скажу. Не ему ведь говорю — тебе. Его манера выполнять форсированные виражи, закрутить машину так, чтобы тут же оказаться в хвосте... Может, и она когда-нибудь станет оружием в воздушных боях, как пилотаж Чкалова на малой высоте...

* * *

К аэродрому Кочкин с детьми Васеева Игорем и Олегом подходил в тот момент, когда пара Северина зашла на посадку. На стоянке возле истребителей суетились техники и механики. Покачиваясь из стороны в сторону, грозно рыча моторами, неуклюже двигались серые керосинозаправщики. Между самолетами сновали юркие Газики и машины с кислородом. Изредка из висевшего на столбе громкоговорителя раздавались команды дежурного инженера. Группы механиков подвешивали длинные, похожие на сигары матовые ракеты под плоскости боевых машин.

Игорь и Олег в страхе жались к летчику. Ребята не успевали следить ни за людьми, ни за автомобилями. Когда большущая машина, с грохотом выбрасывая из-под колес клубы черного дыма, попятилась назад, в их сторону, младший, Олег, обхватил Кочкина за колени и громко заревел; Игорь попытался успокоить брата, но тот и смотреть не стал в его сторону. Кочкин взял Олега на руки, легонько подтолкнул Игоря и пошел к высотному домику. Олег доверчиво обхватил загорелую мускулистую шею Кочкина, отыскал глазами брата и успокоился.

У «высотки» было потише: сюда почти не доносился рев керосинозаправщиков и тягачей. На зеленом пригорке в окружении чапыжника и жимолости сидели летчики, рядом беспорядочно лежали вороха летного обмундирования: шлемофоны, высотно-компенсирующие костюмы, белые металлические защитные шлемы.

Кочкин поздоровался с летчиками, закурил, сел рядом с Анатолием и усадил ребят, которые получили в руки по шлемофону и тут же начали примерять их.

— Куда летал?

— На высоту с ведомым.

— Вижу, что кислородом надышался вдоволь, аж губы побелели. — Потрогав высотный костюм, посочувствовал: — Насквозь вымок. Видать, досталось: в кабине жарко, а за бортом минус пятьдесят шесть?

— На четыре градуса выше, — ответил Анатолий.

— Куда летишь?

— На полигон. По упражнению — ракетные пуски и стрельба из пушки. А вот и Геннадий. — Сторожев кивнул в сторону подъехавшего газика, откуда выходил Васеев. Игорь и Олег мигом бросились навстречу отцу. Васеев поцеловал сыновей, подошел к друзьям и присел возле Кочкина и Сторожева.

— Ну, что командир сказал? — спросил Анатолий. — Как оценил бой?

— Нормально. А вызвал меня вот зачем. — Он достал из летного комбинезона наколенный планшет и прочитал: — «Приказом командующего от двенадцатого июня номер сто шестьдесят четыре капитан Васеев назначен заместителем командира авиаэскадрильи».

— Ну, дружище, поощрения на тебя сыплются, как золотой дождь на Данаю: и звание досрочно, и должность! — Анатолий приподнялся и обнял Геннадия.

Николай оттер друга и крепко сжал руку Геннадия:

— Поздравляю, Гена! Давай двигай до маршала авиации!

— Тихо! Горегляд на построении полка приказ объявит, а пока никому ни-ни. Поняли?

— Подождем? — Кочкин подмигнул Сторожеву.

— Придется подготовить напиток Зевса, — согласился Анатолий.

— Кое-что уже припасено, — не удержался Геннадий.

— Хоть ты теперь и замкомэска, а не знаешь, что напиток Зевса — это всего лишь смесь козьего молока с медом. Им угощали победителей, чтобы не испортила слава.

— Спасибо, что просвещаешь нас. Теперь об одном деле хочу с вами посоветоваться. Я предложил Горегляду провести тренировки в работе с прицелом по вертолету. Помнишь, мы весной пробовали?

— Ну и что?

— Прошу помочь.

— Готов хоть сейчас!

— Я тоже подрулю, — откликнулся Кочкин.

— После полетов подходите к газовочной площадке. Ну а теперь надо показать самолет будущим пилотам.

Геннадий подвел сыновей к самолету с бортовым номером «тридцать семь». Покрепче приладил приставную лесенку, помог Игорю подняться в кабину, усадил на парашют и пристегнул подвесной системой. Младший, Олег, пытался взобраться сам, но Кочкин ухватил его и посадил на полированную раковину фонаря — оттуда была видна кабина.

Игорь осторожно трогал черную, с множеством кнопок ручку управления, восторженно смотрел на приборы.

— Ну, сынок, хватит. Дай побыть в кабине и Олегу, — сказал Геннадий.

Игорь поднялся с неохотой, долго рассматривал через толстое стекло кабины серые бетонные плиты. Ему не хотелось вылезать из кабины.

— Пап, пусть Олежка там и сидит, а я еще посмотрю приборы! А? Пап?!

— Хорошего понемножку, Олежке тоже хочется посидеть в кабине.

— Ну как? — спросил Кочкин Игоря. — Будешь летчиком?

— Конечно! — ответил тот, вылезая из кабины. — И буду летать высоко-высоко. До самых звезд. Или хотя бы до Луны.

Олегу кабина не понравилась: тесно, непонятно. Он тут же допросился на землю.

4

В ожидании вылета летчики, среди которых были комэски Федор Пургин и Редников, говорили о современном воздушном бое. Увлечение так называемыми типовыми атаками, когда цель идет ровно, не меняя курса, и ее легко сбить ракетой, привело к тому, что маневренный воздушный бой, которым широко пользовались наши летчики в годы Великой Отечественной войны, оказался незаслуженно забытым. Этому во многом способствовали статьи известного авиационного деятеля о необходимости усиления ракетного вооружения за счет обычного, пушечного. Считалось, что самолетам придется вести лишь дальний бой с помощью ракет. Однако это было неправильно. И когда появился новый истребитель, вооруженный ракетами и многоствольной скорострельной пушкой, летчики обрадовались.

— Хотелось бы мне посмотреть на того деятеля, который предложил строить истребители без пушек, в тот момент, когда ракеты выпущены, а цель летит, — возмущался Федор Пургин. — Бессильным себя чувствуешь! Хоть из рогатки стреляй! Интересно, о чем он сейчас пишет?

— О необходимости комплексного вооружения истребителей, — засмеялся Редников. — Одного не пойму: погорел на ракетных симфониях, молчать бы ему теперь ан нет! Жив курилка! Снова его фамилия на страницах журнала.

— Теперь пусть пишет, — отмахнулся Пургин. — Лишь бы машину быстрее запускали в серию.

— Не согласен! — возразил Редников. — Нечего спешить с серией. Машину надо хорошенько испытать, погонять ее на всех режимах, а уж потом — в серию.

— Ну вот, опять будем тянуть кота за хвост! — возмутился Пургин. — Истребитель удачный, а отдельные недоделки можно устранить и позже, в эксплуатации.

— Коротка у тебя память, Федор Иванович! Забыл, как маялись с первым сверхзвуковым? Забыл, конечно. Майор Выставкин наверняка помнит — техником был. — Редников посмотрел на секретаря парткома. — Сколько неожиданностей нас подстерегало чуть не на каждом шагу, сколько сложностей! А все объяснялось лишь одним — спешкой. Тогда это можно было оправдать — первый сверхзвуковой, время неспокойное... А теперь спешка ничего, кроме вреда, не принесет.

Пургин поднял с травы высотный костюм, придирчиво осмотрел его и попросил Кочкина помочь надеть.

— Подсох чуток, а после полета — хоть выжимай.

— Воды, Федор Иванович, пьете много, оттого и потеете в стратосфере.

— Что вода, Кочкин. Тело противится этому проклятому капрону-нейлону, не дышит тело в скафандре. Сидишь, как в резиновом чехле, от шеи до пят мокрый.

— Похудеть тебе надо, — посоветовал Редников.

— Мой знакомый говорит так: «Запас карман не тянет».

— Карман, может, и не тянет, а вот в костюм скоро не поместишься.

— Поместимся, не беспокойся, Сергей Иванович, — бросил Пургин, окидывая взглядом худощавого рослого Редникова.

Сидевшие на траве Игорь и Олег не спускали глаз с одевающегося Пургина; только что он был, как и все летчики, в обычном комбинезоне, а теперь стал похож на пришельца с другой планеты. Длинные зеленые шнурки начинались от плеч и тянулись до самых пяток; из боковых карманов торчали изогнутые трубки с металлическими наконечниками.

Пургин нагнулся за гермошлемом.

— Надеть бы конструктору на голову этот чугунный котелок. Пусть бы поносил часа два-три, почувствовал бы, что это такое. Неужели нельзя сделать гермошлем легким, удобным? Думать не хотят. Разве это нормально, что высотно-компенсирующий костюм надевать трудно, теряешь время...

— Последователи Сен-Симона, — вмешался молчавший до сих пор Сторожев, — носили специальные жилеты, которые нельзя было ни надеть, ни снять без посторонней помощи. Эти жилеты напоминали о необходимости постоянной взаимопомощи, взаимовыручки.

— Твой Сен-Симон в тех жилетах не летал, — пробурчал Пургин.

Кочкин взял металлический обод с длинной резиновой юбкой, натянул на голову Пургину, надел сверху каску, пристегнул замки и подал лицевой щиток.

— Опять же щиток! — не унимался Пургин. — Днем еще более-менее, а ночью — дает блики.

Он громко кряхтел, шумно дышал, нагибаясь, чтобы поправить камеры противоперегрузочного костюма; лицо его, стянутое резиновой маской гермошлема, покраснело. В стратосферу Пургин летал ровно столько, сколько предписывал курс подготовки, и всякий раз долго ругал высотное обмундирование.

Подошел лейтенант Донцов, ведомый Васеева.

— Как летается, лейтенант? — спросил Кочкин.

Донцов застеснялся, вопросительно поглядел на Васеева.

— Пилотирует в воздухе неплохо, — сказал Васеев. — Только профиль посадки пока не постоянен: то подведет машину к земле тютелька в тютельку, то подвесит метра на два. Вот и решили с комэском проверить технику пилотирования в зоне и провести по кругу на двухместном. Покажу на спарке распределение внимания на посадке, правильный профиль, а потом сам выполнит парочку полетов по кругу. Так, Донцов?

— Так точно, товарищ капитан, — ответил Донцов.

Махнув на прощание сыновьям шлемофоном, Васеев направился к спарке. За ним пошел Донцов. Неожиданно Геннадий остановился и запрокинул голову — в синеве заметил жаворонка. Птица то медленно опускалась к земле, то устремлялась вверх, то зависала на одной высоте. Сверху лились ее звонкие серебристые переливы. Геннадий послушал, полюбовался и, обращаясь к Донцову, тихо проговорил:

— Один жаворонок, а целый мир музыки!

После ухода отца Игорь и Олег пошли к кустарнику, откуда доносился беспокойный птичий писк. Игорь раздвинул кусты и полез в заросли; там было прохладнее и тише.

Писк стал громче, будто птичка была совсем рядом. Затаив дыхание, Игорь раздвинул густую высокую траву. Птичий крик донесся откуда-то сверху. На сухой ветке сидела небольшая пичуга, заметив мальчика, она затревожилась еще больше. Игорь никак не мог понять, почему она так беспокойно себя вела. Сбоку снова раздался писк. Пищала не одна птичка, а две или даже три. Приглядевшись, Игорь заметил небольшое, похожее на круглую серую корзиночку гнездо. В нем, раскрывая желтоватые клювики и прижимаясь друг к другу, сидели пушистые черноглазые птенцы. Игорь хотел было высокими стеблями прикрыть гнездо от чужих глаз, но раздумал: в любое время в эти кусты могут случайно заехать похожие на чудовищ автомобили с большущими черными колесами и раздавить птичий домик.

Что же делать?

Кочкин, вызвавшийся присмотреть за мальчишками, подошел поближе.

— Гнездо? — удивился он. — Вот так фокус! И угораздило же мамашу вывести птенцов в таком неудачном месте!

— Может, отнести в лес? — предложил Игорь.

— Пока не надо. Оставим на месте. Отнесем, когда птенцы подрастут, оперятся.

— А через сколько дней они вырастут?

— Дней через десять — двенадцать.

Их разговор услышали отдыхавшие на полянке летчики и один за другим, вытягивая шеи, вошли в кустарник.

— Осторожно! — остановил их Кочкин, предостерегающе подняв руку. — Здесь птенцы.

— Не уцелеет семейка, — произнес кто-то из молодых летчиков, с жалостью глядя на гнездо.

Подошел замполит.

— Чего это вы в кустах потеряли?

— Там, товарищ майор, Кочкин гнездо птичье обнаружил.

Северин пролез сквозь кусты. Летчики расступились, и он присел над гнездом.

— Совсем маленькие, — удрученно покачал головой Северин. — Тут же их могут запросто раздавить керосинозаправщики. Шоферы сдают назад без опаски, что им кусты! Надо вот что сделать. — Он подозвал дежурного по стоянке: — Предупредите шоферов, чтобы никто дальше линии кустов не заезжал. Скажите, что там гнездо.

— А может, лучше это место оградить заборчиком? — предложил Кочкин.

— Дельная мысль! Сегодня же поручу ребятам из батальона обеспечения это сделать. — Северин помолчал, усмехнулся каким-то своим мыслям. — Ну разве это не чудо? Грохочут моторы, снуют машины, ходят люди, а птица свила гнездо и вывела малышей, хотя вон какие леса рядом стоят. Каждое живое существо к человеку тянется. Зима тяжелая была, снежная, птицам негде было кормиться, и они летели туда, где человек. А зимой здесь стояла теплушка для обогрева. Тут же механики и ужинали. Ребята хлеб клали на крышу теплушки, тем и спасли птиц от бескормицы. Вот и стало для них это место родным. Тут доброту человеческую они почувствовали.

Кочкин согласно кивнул, посмотрел на часы и заспешил:

— Через пять минут вылет Васеева. Хочу показать ребятам их папу на взлете.

Он повел братьев к высотному домику, откуда хорошо просматривалась взлетная полоса.

Игорь и Олег взялись за руки и впились глазами в начало взлетной полосы. Они впервые видели так близко взлетающий самолет, и этим самолетом управлял их папа. Самолет бежал ровно, устремив длинный острый нос в голубой небосвод, слегка покачиваясь с крыла на крыло, и ребятам показалось, что вот-вот кончится аэродром, а их папа останется на земле. Но, грохоча на всю округу, самолет побежал быстрее, блеснул в лучах солнца и повис в воздухе. Ребята обрадованно запрыгали, замахали руками.

— Ура! Папка взлетел! Папка взлетел! Ура!..

Машина Васеева легко отошла от земли, незаметно подобрала под себя лапки-шасси и, словно сбросив тяжелый груз, стремительно рванулась вперед. Она быстро растаяла в ослепительной голубизне, вызвав восхищение и у детей, и у Кочкина.

Кочкин усадил Олега на плечи, взял Игоря за руку и осторожно спустился к рулежной дорожке, от которой начиналась тропинка в сторону жилого городка.

— Вот и все, ребята. Пошли домой.

Дальше
Место для рекламы