Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава четвертая

1

Надя приехала в Сосновый после свадьбы. Сыграли свадьбу на их даче, под Ленинградом. За столами было тихо, словно на поминках. Ученые, геологи, говорили длинные тосты, расхваливали родителей Нади, желали молодым счастья и успехов. От Николая приехали мать и старшая сестра, но, посаженные в дальний угол, сидели они тихо и незаметно. Мать порывалась поговорить о сыном, да не решилась: уж больно все торжественно, чопорно. Лишь назавтра спросила:

— Коль, милый, как же быть-то? Родня ждет вас, мы ведь тоже готовились.

Николай развел руками — не хочет Надя ехать в деревню, на юг, к морю ее тянет. Теперь на следующий год. Не обессудьте...

Надя получила диплом. Больше ее и Николая в Ленинграде ничто не удерживало.

Молодоженам по распоряжению Горегляда выделили однокомнатную квартиру рядом с Васеевым. До женитьбы Николая он и Анатолий занимали комнату в трехкомнатной квартире, где жили Васеевы; с уходом Кочкина Анатолий настоял на «великом переселении»: сам ушел в детскую — маленькую угловую комнатку, а сыновьям Васеевых, к их неописуемой радости, отдал большую и светлую. Пусть ребята резвятся — там хоть есть где побегать.

Лида помогала молодоженам устроиться: расставить выделенную домоуправлением казенную мебель, повесить на стены большое зеркало и две художественные миниатюры («Одну папе подарил сам Рерих, другую — Рокуэлл Кент», — похвасталась Надя). Лида советовалась с Надей:

— Может, лучше вот сюда картину повесить, тут больше света?

Та пожимала плечами, словно ей все эти домашние хлопоты были безразличны. В углу будет стоять стол или посредине — какая разница? Лиду это задевало, но она помалкивала. Наконец не выдержала:

— Тебе здесь не нравится?

— Мне говорили, что у летчиков большие квартиры, — вздохнула Надя. — Конура! Самая настоящая конура. Нам с Колей подарили на свадьбу гарнитур, вот-вот придет контейнер, а куда мы его денем?

— Расставим! — засмеялась Лида. — Не бойся, ничего не выбросим. Найдем место!

— В нем шестнадцать предметов! Лида, о чем ты говоришь!

Наде были чужды и теснота, в которой порой еще жили офицеры, и неустроенность отдаленного гарнизона, и бедноватость военторговского магазина. Когда Николай сказал, что скоро будет закончен еще один дом и им дадут квартиру побольше, Надя оборвала его:

— Будет, будет! А жить сейчас надо, сегодня.

Николай обнял жену, прижался щекой к густым распущенным волосам:

— Зачем ты так, Надя? Не надо. Все уладится. Мы ведь еще молодые, успеем. Вон ребята на гражданке годами по частным углам мыкаются, и ничего, не хнычут, и тут все-таки квартира...

Надя успокаивалась медленно, скупо отвечала на его ласки, громко вздыхала. Не нравилось ей здесь. Она была красива: стройная, гибкая фигура, живые, цвета спелой смородины глаза, вьющиеся каштановые волосы... Мужчины задерживали на ней восхищенные взгляды, и это нравилось Наде. Представление о своей исключительности постепенно разъедало ее, отчуждало от людей; все, что она делала, ей нравилось, ее мнение по любому поводу всегда казалось Наде правильным и бесспорным. Знания, полученные в университете, начитанность помогали ей спорить с мужем, Сторожевым, Васеевым, и летчикам не раз приходилось отступать: у них не было столько свободного времени, и ленинградских библиотек не было, и театров, и музеев — всего того, что так щедро украсило Надину юность. Но в Сосновом — маленьком военном городке — эти знания, эта бившая через край энергия не находили применения: сколько же можно спорить... Да и специальность у нее была редкая — биолог-эколог. Через год после приезда Надя потеряла надежду подыскать работу по душе, и это было хуже всего.

На какое-то время ее увлек драматический кружок при офицерском клубе. Она получила главную роль и так загорелась репетициями, подготовкой спектакля, что перестала замечать отсутствие мужа, пропадавшего день и ночь на аэродроме, раздражающую тесноту квартиры, вечернее одиночество. Играла она роль советской разведчицы. Публика, не избалованная приезжими знаменитостями, ладоней не жалела. Надя почувствовала себя счастливой.

Вечером после премьеры Надя возвращалась с Николаем и его друзьями домой. Они медленно шли по тихому притемненному городку, мужчины шумно обсуждали, как ловко провела Надя гестаповцев, как свободно и естественно она держалась на допросе. И ее неотступно Преследовала мысль о сцене. А что, если позвонить маме, чтобы устроила встречу с кем-нибудь из режиссеров? Пусть посмотрят, оценят. Если есть хоть капелька таланта, можно пойти на курсы или в театральную школу. А возраст? Что возраст? Рано прощаться с молодостью. Не все же пришли на сцену в двадцать лет. Зачем тогда училась в университете? Увлеклась биологией. Черт с ней, с биологией! Главное — интересно и красиво жить. Пусть об экологии, о природе и ее взаимоотношениях с человеком думают другие...

Услышав по телефону о новом Надином увлечении, мать пришла в замешательство. Столько учиться — и все бросить! Такие проблемы с бухты-барахты не решаются. Но Надя стояла на свои: «Поговори». Мать вздохнула: «Ладно, попробую. Обожжешься — пеняй на себя».

Спектакль о разведчице показали в соседнем поселке, в районном центре, на вагоноремонтном заводе, и везде Наде сопутствовали успех и аплодисменты зрителей. Это наполняло ее сердце гордостью, вселяло уверенность, что встреча с режиссером пройдет хорошо.

Николаю о своем решении Надя не говорила: знала, будет против. Получив сообщение, что ее ждут, сказала, что заболела мама, и в тот же день вылетела в Ленинград...

2

В театр Надя шла, не чувствуя земли. Робко, словно школьница, переступила порог служебного входа. Не помнила, как отвечала на вопросы известного режиссера. Но когда он предложил прочесть монолог из пьесы о разведчице, взяла себя в руки. Режиссер слушал и хмурился. Дал другое задание, третье. Встал, потер руки. Сухо сказал:

— У вас, извините великодушно, нет профессиональных данных. Вы не знакомы с основами сцены, с ее азами. Все, что вы показали, — самодеятельность.

— А если в школу-студию?

— Что ж, — поднял брови режиссер, — попытайтесь. Может, что-то получится. Вы кончали биофак? Почему вы не хотите работать в биологии? Это ведь так интересно...

Надя хотела ответить, но, заметив в холодных глазах режиссера равнодушие и скуку, прикусила губу.

Поскучав дома неделю, Надя взяла билет на самолет. Но вечером ей позвонила подруга по школе. Узнав, зачем Надя приезжала в Ленинград, предложила вечером встретиться. Подруга работала на киностудии.

Через несколько дней Надя написала Николаю, что снимается в художественном фильме.

Она поднималась чуть свет и тащилась через весь город на съемочную площадку; несколько часов длилась подгонка париков, костюмов, обуви, накладка грима, репетиции отдельных сцен — и все это в какой-то торопливости, в крике помрежей и распорядителей. Наде после скучной жизни в Сосновом нравилась эта суматоха. Незаметно для себя она втянулась, стала, как и все, тоже куда-то торопиться, суетиться, нервничать. Часам к двенадцати приезжал режиссер, и тут-то оказывалось, что кто-то что-то перепутал, изменил, откуда-то не прибыли лошади. Снова ругань, препирательства и угрозы. Надя стояла неподалеку от режиссера, завороженно смотрела на него, вслушивалась в его слова; они казались ей исполненными высокого смысла и значимости. Затем первые впечатления потускнели, на смену им пришла скука. Ей уже начали надоедать повторяющиеся каждый день перебранки и переносы съемок, затяжные ожидания и многократные, нудно-однообразные дубли.

Надя была занята в крохотном эпизоде. Ей предстояло в платье крестьянской девушки, с виду красивой и статной, появиться перед камерой, расплакаться и убежать в поле. Но как же трудно все это далось! То, услышав команду, замешкается, то выбежит не туда, куда следует, то не плачется, хоть убей. Режиссер со своими помощниками нещадно ругал ее, дубли следовали один за другим, но дело двигалось медленно. Она уже хотела бросить все и уехать, но удержало самолюбие: неужели не сможет справиться с этой чепухой? Справилась. Ей поручили еще несколько небольших эпизодических ролей в других фильмах.

В перерывах между съемками Надя летала в Сосновый. После Ленинграда и крымских пляжей городок казался глухим и неустроенным и вызывал желание быстрее уехать. Только Колю было жалко: Надя видела, как остро и горько он переживает ее отъезд, ее новую, чужую и непонятную ему жизнь.

Семейные дела Кочкина вызывали тревогу и у его друзей. Они видели, что Николай страдает, что все валится у него из рук. Совсем недавно веселый и непоседливый говорун и забияка, он стал мрачным и замкнутым; вернувшись с аэродрома, сидел дома; несколько раз Васеев и Сторожев замечали, что от него попахивает вином.

...Надя жила в Сосновом уже три дня. Поздно вечером она с Николаем пришла к Васеевым. Поздоровалась, расцеловалась с Лидой. Уселись пить чай. Поговорили о неудачах наших футболистов и успешных выступлениях фигуристов. Николай в разговоре почти не участвовал, сидел нахохлившись, изредка бросая взгляды на друзей и жену. Он остро завидовал Геннадию. Вот у кого жена — настоящий друг, опора, самый близкий человек. Его заботы, его служба — все ей интересно и важно. А Надя... Даже не спросила ни о полетах, ни о службе. Только о себе, о съемках, о своих новых именитых друзьях. Не было — тосковал, звонил, ждал встречи, приехала — и поговорить не о чем, словно чужая. Все эти телеграммы и коротенькие письма: «скучаю, люблю, жду встречи» — не от сердца, а так, по обязанности. Был бы ребенок, глядишь, пошло бы все по-другому, но детей уже не будет... Спросил вчера: «Может, хватит по белу свету мотаться?» Вспыхнула: «Хочешь меня, как вон ту козу, — показала в окно, — на колышек привязать?»

— Ты, Надя, меня извини, — сказал Геннадий, отставив пустую чашку. — Конечно, это дела семейные, вмешиваться не следует, но Николай нам не чужой. Он мне вместо брата, так что... Долго ты будешь мотаться по жизни? Сегодня — здесь, завтра — там. Ты — жена летчика. Посмотри, он уже извелся весь. Надо что-то делать, Надя, перед людьми неудобно.

Николай вобрал в плечи голову, сцепил руки, чуть побагровел. Он знал, что Васеев или Сторожев начнут этот разговор, ждал его и боялся. Все правильно — надо что-то делать...

— Вы меня прорабатывать пригласили? — Красивые глаза Нади сузились, вздрогнули уголки маленького рта. — Ты, Геночка, в судьи записался? Ну так слушайте! Никому ничего объяснять я не собираюсь. Поймите, мне нужна интересная работа, чтобы душа к ней лежала! Дайте мне такую работу, дайте! Молчите, друзья дорогие! Так-то вот. Прозябать здесь не собираюсь. Пусть Колю переводят в такое место, где есть и для меня дело. Не получается? Ну что ж, тогда поживем отдельно. Мама с папой тоже часто в разных геологических партиях работают. И — ничего. Любят друг друга. Жили надеждами на встречи. Поэтому и меня назвали Надеждой. Кстати, я на шее мужа не сижу — сама зарабатываю. Ты, Лида, не косись на меня. — Надя повернулась к Лиде. — У тебя одно, у меня — другое. Эмансипация родилась не сегодня. Ленин, Луначарский, Клара Цеткин не раз о ней говорили. И я — не клушка и клушкой быть не собираюсь. Я — личность... понимаете?

— Все это распрекрасно, — сказал Геннадий, — но каково ему, твоему мужу? Придет с полетов — дома пусто, унты посушить, рубашку постирать некому, словом перекинуться не с кем. От кого же нашему брату ждать ласки и заботы, внимания, если не от жены? Конечно, эмансипация... Личность... Но ведь еще и жена! Друг, помощник, спутник — так, что ли...

— Все это у него есть! — Надя обняла мужа, звонко чмокнула в щеку. — Ну пусть не каждый день, зато уж потом...

— Деток бы вам, — вздохнула Лида. — Одного, а лучше — парочку, вот как у нас. Они сразу всю болтовню об эмансипации с головы на ноги ставят. Есть семья, есть забота, ответственность. Хорошо ощущать себя личностью, но разве это мешает быть женой, хозяйкой, матерью, Наденька?! А работа... Конечно, нам, офицерским женам, с работой часто трудновато, да что делать? Кому-то надо и в Сосновом служить, и на Камчатке, и в горах, и в пустынях... Мы ведь знали, на что шли. Кстати, В школе нет учителя биологии. Сниматься в кино, наверное, интереснее, однако... И драмкружок без тебя закис...

— Ну и пусть киснет. — Надя достала из сумочки сигареты. — И в школу не пойду, чего я там не видела! А дети... Не надо об этом, Лида. Мы с Колей сами как-нибудь разберемся...

— А ты, Толич, чего помалкиваешь? — спросил Геннадий.

— Мне, старик, как-то не с руки быть советчиком, — смущенно улыбнулся Анатолий. — Надя в общем-то, по-моему, права: сами разберутся. Очень это тонкое дело, взаимоотношения в семье, тут обсуждениями да советами можно больше навредить, чем помочь. Не дети, им жить, им и решать. Только я лично так не мог бы... Ну, чтобы по три-четыре месяца не видеть жену. От тоски, наверно, спятил бы.

Николай встал и молча вышел.

— Спасибо, милые друзья, поговорили! — зло сказала Надя и решительно поднялась из-за стола.

3

Был еще один человек, которого глубоко тревожили взаимоотношения Николая и Нади, — Юрий Михайлович Северин. Он уже давно заметил, что с Кочкиным происходит что-то неладное: отличный в недавнем летчик быстро терял класс.

Замполит знал: не ладится семейная жизнь и у некоторых других ребят. Городок маленький, все на виду, ничего не скроешь. У одного жена томится без работы, не может устроиться по специальности. У другого никак не поймет, что военная служба — не служба в какой-нибудь конторе: почему поздно приходишь?! У третьего... А ребята молодые, на аэродром приезжают хмурые, издерганные, невыспавшиеся. Далеко ли до беды?! Реактивный истребитель — такая машина, что не прощает даже самых незначительных ошибок. Конечно, только на жен кивать — глупость, и мужья виноваты, однако что-то делать надо. Но что? Ох, если бы знать что...

Северин решил собрать женщин и сводить их на аэродром. Что они знают о работе своих мужей? Да почти ничего. Это ведь на первый взгляд и не работа даже — летать. Не на себе же самолет возят. Нажимают на кнопки, поворачивают ручки — работа!

Надя, узнав о собрании женщин, идти наотрез отказалась.

— Чего я там не видела?

— Нет, ты пойдешь! — угрюмо сказал Николай. — Я Северину обещал.

— Я не военнослужащая, и мне никто не прикажет!

— За руку отведу!

— Ах вот как! Принципиально не пойду.

После долгих препирательств, ссор и слез Надя сдалась: принарядилась, накрасила губы и отправилась в клуб.

Женщины встретили ее шумно, дружелюбно, здоровались, спрашивали о фильмах, в которых она снимается, приглашали принять участие в новом спектакле. Надя не обещала и не отказывала — скучала. Собрание... «Женщина и безопасность полетов» — обалдеть можно.

Подъехал автобус. Из него вышел Северин, показал на открытую дверь:

— Прошу.

— А собрание? — с недоумением спросила председатель женсовета.

— Будет и собрание, — весело ответил Северин, присаживаясь рядом с Надей. — Только чуть позже.

Пока ехали на аэродром, он расспрашивал Надю о житье-бытье. Она отвечала односложно, неохотно, смотрела в окно. Наверное, Генка с Лидой ему пожаловались — реагирует. Господи, как смешно и... грустно! Еще один опекун. Все знают, как мне жить, одна я почему-то ничего не знаю. Надоело, нужно быстрее уезжать».

Автобус прошуршал по взлетной полосе и остановился у крайнего истребителя. Женщины дружно выпорхнули на бетонку, окружили замполита и, перешептываясь, направились к самолету. Лида Васеева и Надя шли вместе. Из-за хвоста истребителя появился командир второй эскадрильи Сергей Редников. Широко улыбаясь, вскинул к козырьку руку.

— Новое пополнение? Очень рад. Так вот, милые дамы, на этих керосинках мы и летаем. Ежели интересуетесь, могу рассказать и показать.

«Милые дамы» заинтересовались. Редников приосанился — ну чем не профессор! — и начал рассказывать о конструкции самолета, двигателе, заправке топливом. Затем попросил Надю подняться в кабину и усадил в катапультное кресло. Вместе с Севериным и техником Муромяном помог женщинам встать на приставные лесенки-стремянки, на крылья, чтобы лучше было видно. Несметное количество приборов, кранов, выключателей, кнопок привело зрителей в изумление.

— Господи, как же их все запомнишь?

— Да еще в такой теснотище! Руки некуда положить!

— А мой Алешка со всем этим справляется? Век не подумала бы! Ну молодец...

Лида Васеева задумчиво покачала головой:

— Как же летчик успевает со всем этим хозяйством управиться?

— Так и успевает. — Северин сошел со стремянки. — Ценой огромного напряжения, тренировками, учебными полетами, занятиями. Иначе говоря, постоянным трудом и потом. Вот темп, в котором работает современный летчик: только за одну минуту его взгляд более двухсот раз обращается к пилотажным приборам. Представляете? Более двухсот раз в минуту. А кроме пилотажных еще есть приборы контроля работы двигателя, прицел. Приборов-то всевозможных три сотни с гаком. И за всеми надо не просто смотреть, но управлять машиной, вести радиообмен, отыскивать и уничтожать цель. Одним словом, работать.

Надя сидела, боясь пошевелиться: того и гляди что-нибудь заденешь, а поди узнай, что из этого получится... Надо полагать, самолет не взлетит, но все-таки...

— Что такое перегрузка? — осторожно спросила она.

— Перегрузка — это отношение подъемной силы к весу, — ответил Редников. — Другими словами — воздействие центробежной силы на организм. Например, говорят: перегрузка пятикратная. Это значит, что на данном участке полета вес человека в пять раз больше обычного. Если исходный вес семьдесят килограммов, при пятикратной перегрузке — триста пятьдесят. Значит, руки, ноги, голова, кровь — все в пять раз тяжелее. Поднимаешь руку, а она как каменная. Тяжелее сердцу, большие нагрузки на нервную систему, особенно при ведении воздушного боя. Даже изменяется состав крови, о чем тут говорить! Так-то вот, милые девочки, — пошутил Редников. — «Берегите мужчин!» — это ведь в первую очередь про нас, про летчиков-истребителей, сказано. Нас и впрямь ох как беречь надо...

Он помог Наде выйти из кабины и пригласил желающих. Женщины одна за другой садились в катапультное кресло, привязывались ремнями, рассматривали оборудование и не переставали удивляться.

Осмотрев кабину, растерянные, ошеломленные женщины молча столпились вокруг Северина. Пока Редников готовил истребитель к запуску, Юрий Михайлович рассказывал о происшествиях, которые нет-нет да и случаются, когда летчик за доли секунды обязан принять решение покинуть машину и спастись на парашюте или бороться из последних сил, чтобы посадить самолет на аэродром, как это сделал, например, Геннадий Васеев.

Услышав имя мужа, Лида зарделась, опустила глаза и поспешила спрятаться за чью-то спину. Ей было приятно и радостно, что Геннадия хвалят, но недавно пережитый страх за него снова остро кольнул сердце.

— Геннадий спас горящую машину, потому что у него прекрасная выучка и крепкие нервы. И мы глубоко убеждены, что среди тех, кто помог ему не растеряться, не допустить ошибки, были не только его инструктор по авиационному училищу, руководитель полетов, товарищи, во и Лида Васеева. Она берегла его нервы, не дергала по мелочам, заботилась о нем. — Северин подошел к Лиде, поцеловал ей руку. — Спасибо вам, Лида! От всех летчиков спасибо! — Он обвел женщин теплым взглядом, и Надя невольно съежилась, почувствовав молчаливый упрек замполита.

Двигатель недовольно заурчал и сразу вышел на обороты. Редников дал знак всем отойти в сторону и вывел турбину на полную мощность. Вокруг буйствовал взорванный воздух, больно бил по барабанным перепонкам, вызывая неприятную дрожь. Оглушенные ревом двигателя, женщины прижались друг к другу и, зажав ладонями уши, ждали, пока утихнет турбина. «От грохота никуда не укроешься, не убежишь в лес, — думала Надя, отойдя в сторону. — И для летчика это не две минуты, как сейчас, а все время, вся жизнь».

Выключив двигатели, Северин и Редников вместе с женщинами направились к «высотке». Грохот еще отдавался в ушах, и женщины молчали до тех пор, пока не вошли в зал высотного снаряжения. Их встретил полковой врач Владимир Александрович Графов. На шкафчиках были написаны знакомые фамилии: Горегляд, Северин, Брызгалин, Редников, Пургин... Надя остановилась у шкафчика мужа.

— А что там? — спросила она у Графова.

— Посмотрите. — Он открыл шкаф Кочкина и показал летные ботинки, комбинезон, шлемофон, защитный шлем. — А вот это, — Графов снял с вешалки сшитый из плотной синтетической ткани цвета хаки высотно-компенсирующий костюм, — ВКК вашего мужа. — Он подал Наде волглый, не успевший еще высохнуть после ночных полетов костюм, шлемофон с темной от пота шелковой подкладкой. Надя провела рукой по костюму — сколько же усилий приходится прилагать летчику, если ткань пропотела насквозь... Растерянно перебирая шнуровку и металлические застежки, она смотрела, как, выворачивая назад плечи и руки, с помощью Графова надевал костюм Редников, слышала, как тяжело вздыхают женщины, мысленно представлявшие своих мужей в высотных полетах, когда те, «упакованные» в ВКК и гермошлемы, не могут сделать ни одного лишнего движения, и лишь одного ей хотелось: побыстрее отсюда уйти.

Лида взяла ВКК и гермошлем Геннадия, отошла к окну. Почувствовала знакомый запах родного, близкого человека, лицом прижалась к плотной ткани. «Значит, вот что помогает тебе кометой уноситься в стратосферу, где ни капелюшечки земного воздуха, земного тепла...»

Редников в высотном костюме и гермошлеме выглядел пришельцем с другой планеты: его стянутое металлическим ободом с резиновым раструбом лицо побагровело, возле бедер с обеих сторон свисали короткие трубки с наконечниками; на спине, вдоль рук и ног бугрились шланги. Северин подключил к ВКК прибор, открыл вентиль, и все увидели, как наполненные газом шланги стянули тело комэска, а на руках и ногах у него вздулись продолговатые подушки. Неуклюжий, сгорбившийся, Редников попытался нагнуться, но сделать этого не смог. Приподняв руки, он долго смотрел на женщин, потом короткими шажками подошел к жене и попытался обнять ее, но и этого сделать ему не удалось.

— Ни обнять, ни поцеловать, — пошутил Северин. — Только работать. — Он повернул маховичок прибора, газ с шипением вышел, и Редников, облегченно вздохнув, с помощью врача начал снимать гермошлем и высотный костюм.

Эра Брызгалина, стройная, миловидная женщина, жена заместителя командира полка, смело шагнула к Северину:

— Разрешите попробовать?

— Пожалуйста! — согласился Северин и вместе с Графовым помог ей надеть ВКК и гермошлем.

— Шнуровку сзади придется отпустить, — пошутил Редников. — Кое-что не помещается.

— Товарищ Редников, у меня фигура отвечает мировым стандартам! — насмешливо отрезала Эра Брызгалина, застегивая замки-»молнии».

«Упакованная» в высотное снаряжение, она прошлась по залу, попробовала присесть. Из-за толстого лицевого щитка гермошлема напряженно глядели ее глаза. Костюм снимала торопливо.

— Ну, девочки, — Эра поправила прическу, — ни вздохнуть, ни повернуть головы! Такое ощущение, будто тело в плотном резиновом мешке. И как это в нем люди летают?

Северин стоял в дальнем углу и наблюдал. Женщины еще долго шептались между собой, подходили к Графову, спрашивали его о чем-то. «Вот и хорошо, — думал замполит. — Пусть поспрашивают, убедятся, как нелегко приходится летчикам. Может, некоторые подобрее станут, побольше будут о мужьях заботиться...»

К Северину подошла председатель женсовета.

— Юрий Михайлович, а как же собрание?

Северин улыбнулся:

— Считайте, что собрание состоялось.

Северин поблагодарил Редникова и Графова и помог женщинам сесть в автобус.

4

На следующий день, вернувшись с полетов, Николай увидел на столе письмо: «Коля, милый, прощай! Я не могу больше так. Завязнуть в Сосновом, всю жизнь ждать тебя с полетов — не могу! То, что я увидела на аэродроме, помогло мне все взвесить. Я недостойна тебя — это главный вывод. У тебя есть цель, я же потеряла ее, у тебя есть вера, у меня ее нет, ты живешь надеждой, я... Блажен, кто верует... Я принесла тебе немало неприятностей, и тем не менее я всю жизнь буду помнить наши первые встречи, гул самолетов, тебя, пропахшего чем-то аэродромным. Я уезжаю навсегда. Прости, если можешь, не поминай лихом... Целую, Надя».

Николай тяжело опустился на стул, обвел комнату помутневшим взглядом. Вокруг следы торопливого отъезда: открытые ящики шкафа, разбросанное на полках белье, чемодан с открытой крышкой... Вышел на кухню, достал из холодильника бутылку водки, налил полный стакан и выпил залпом; закурил, почувствовал, что пьянеет, вернулся в комнату и, не снимая куртки и летных ботинок, грохнулся на кровать...

Внешне Николай старался оставаться, как всегда, бодрым и веселым. Но однажды не выдержал: тайком ушел в соседний поселок.

Анатолий и Геннадий вернулись с ночных полетов поздно. Заметив свет в квартире Кочкиных, вошли. Николай сидел на табуретке посреди кухни в расстегнутой форменной рубашке, с сигаретой, прилипшей к нижней губе, и бросал в печку титана чьи-то письма. С каждым листком огонь усиливался, подсвечивая его вздрагивающие пальцы и впалые щеки.

— Ты что делаешь? — обеспокоенно спросили оба.

Николай поднялся, потрогал титан ладонью и ответил, едва выговаривая слова:

— Тихо, вот душ... Душ хочу принять, водичку грею. Не желаете?

Он умолк и шумно вздохнул; взгляд его стал сосредоточеннее, в глазах появилась неприкрытая тоска.

— Не желаете, други мои, согреться первой любовью? Вот этими... моими душевными признаниями... — Николай разжал руку, и на пол полетела россыпь конвертов.

Анатолий нагнулся, подобрал письма, тихо произнес:

— «Не перечитывай писем, где почерк любезной подруги! Старое тронет письмо самый незыблемый дух. Все их сложи — против воли сложи! — в горящее пламя. Вот погребальный костер страсти несчастной моей».

Николай поднялся и шало посмотрел на Анатолия.

— Сам сочинил?

— Нет. Овидий. Древний Рим, — ответил Анатолий и обнял друга за плечи.

Николай тяжело опустился на табурет и провел ладонью по лицу.

— Пытался переубедить — не вышло. А ведь любил. И еще как!.. — Он поднялся и, пошатываясь, прошел к титану. Нагнулся и подобрал несколько конвертов. — Много писал я ей. И какие слова в этих письмах! — Бросил конверты в печь. — Вот, кажется, и все. Но им, — Николай зло погрозил кулаком в темное окно, — им никогда не прощу!

— Кому это? — спросил Геннадий.

— Женщинам!

Геннадий вздохнул: перемелется, мука будет. А вот то, что Николай выпивать начал, — плохо. Ох как плохо! Даже подумать страшно, чем это может кончиться.

5

Шурочка Светлова работала в промтоварном отделе магазина. В гарнизоне она появилась несколько лет назад, окончив торговый техникум. Жила в небольшой комнате в одном доме со своей сестрой Леной — женой техника Муромяна. По-детски доверчивая, Шурочка отвечала вниманием каждому, кто проявлял к ней интерес. Она быстро освоилась с работой, подружилась с продавцами других отделов, стала выступать в гарнизонной художественной самодеятельности.

Первым, кто пригласил ее на танцы, был техник Федор Мажуга. Шурочка любила танцевать. Мажуга весь вечер лихо вальсировал с нею. Встречались они часто, и Шурочке казалось, что Федор по-настоящему любит ее.

В тот вечер они долго стояли на берегу небольшой реки. Вечерняя тишина, близость Федора, его ласковый, вкрадчивый голос наполняли сердце Шурочки тихим счастьем и тревогой. Федор смотрел на нее. При тусклом свете луны она различала его беспокойно блестевшие глаза, чувствовала, как тяжелеет взгляд. Взволнованный голос Мажуги перешел в шепот, на плечи легли его руки, и Шурочка вдруг ощутила себя беспомощной и обессиленной. Запоздало вскрикнув, она рванулась из его объятий и ощутила, как губы Федора впились в ее губы...

Они встречались чуть не каждый вечер, хотя Федор больше о женитьбе не заговаривал. А Шурочка и сама не знала, согласилась бы теперь выйти за него замуж или нет. Через месяц-другой она заметила, что Мажуга избегает ее. По магазину прошел шепоток, что техник завел себе новую подружку.

Как-то Мажуга пришел к Шурочке домой; обдав водочным перегаром, полез обниматься. Шурочка решительно оттолкнула его.

— Уходи! И чтоб больше твоей ноги здесь не было!

Мажуга, пошатываясь, вышел. А Шурочка перестала ходить на танцы, замкнулась, затосковала. Она и не замечала, как подолгу топчется в ее отделе Сторожев, как робко и застенчиво поглядывает на нее, не решаясь заговорить.

Заметила это Лида Васеева.

— Толя, неужели тебе не наскучило быть одному? — как-то спросила она.

— Один-то я почти и не бываю, — усмехнулся Анатолий. — Дома — Кочка и Генка, на работе, сама знаешь, меньше, чем звеном, не остаемся, в воздухе — парой...

— Парой, да не той, — вздохнула Лида. — Пора тебе иной обзаводиться...

В тот же день она уговорила Шурочку прийти на танцы в офицерский клуб.

— Хватит киснуть, — сказала Лида, — молода ты еще, чтоб старуху из себя корчить. Приходи, с парнем познакомлю. Отличный парень.

— Да ну их всех! — отмахнулась Шурочка. — Надоели.

Но в клуб, принарядившись, пришла.

На первый танец Шурочку пригласил Геннадий. Он танцевал легко, шутил, рассказывал о проказах своих сыновей. Шурочка улыбалась, удивляясь в душе тому, как быстро забыла о своих недавних огорчениях.

Музыка стихла, Геннадий поблагодарил Шурочку и проводил к свободному креслу. Туда же подошли Лида со Сторожевым. Познакомила их, ушла с Геннадием в буфет.

Анатолий Шурочке не понравился.

«И чего стоит, словно аршин проглотил? — подумала Шурочка. — И так на душе тошно, а тут еще он. Наслушался, поди, сплетен, тоже надеется на легкий успех...»

Анатолий приглашал ее на каждый танец. Танцевал он старательно, словно упражнения спортивные выполнял. С трудом дождавшись перерыва, Шурочка быстро прошла к двери, дернула массивную ручку и выскочила в темноту. И уже там заплакала громко, навзрыд.

Домой идти не хотелось: снова сиди одна, а на улице первая весенняя теплынь, люди... Зайти к сестре? Лена, наверное, спит. Да и чего заходить? У нее своих забот хватает...

Шурочка медленно побрела по улице, опустив руки. Анатолий шел за ней, то скрываясь за деревом, то уклоняясь в темноту от света редких уличных фонарей. Неожиданно он услышал ее всхлипывания. Может, подойти, спросить? А если прогонит? Какое кому дело до чужих слез? Иди своей дорогой, не лезь в душу.

Шурочка вышла на освещенную аллею, обернулась и заметила возле дерева Анатолия.

— Прячетесь-то зачем? Выходите. У вас сигарет нет? — Ей вдруг захотелось закурить. Угостили однажды на вечеринке подруги — понравилось.

— Я не курю, но сигареты сейчас принесу.

— Не надо! Поздно, где возьмете?

— Не беспокойтесь, — ответил Сторожев. — Мой друг Кочка дымит, как паровоз. У него найду. — И скрылся в темноте.

«Быстрый, — подумала Шурочка. — Не успела глазом моргнуть — и след простыл».

Анатолий примчался домой, взял со стола пачку сигарет, спички и бегом кинулся назад, в конец аллеи. Перед Шурочкой он вырос так неожиданно, что она вздрогнула. Подал сигареты и спички. Она закурила. Красный вздрагивающий огонек то и дело вырывал из темноты ее подпухшие губы, напряженные, заплаканные глаза.

— А вы в любовь верите?

Анатолий опешил. Он ожидал вопроса, но не этого. Чего это ей о любви захотелось поговорить? О любви молчат.

— Конечно, — растерянно ответил Анатолий.

— А откуда вы знаете, что она есть?

— Из книг.

— Ах из книг! — зло засмеялась она. — В книгах что хочешь придумать можно. А в жизни вы ее встречали, настоящую?

— Пока не довелось.

— То-то же. Нет сейчас настоящей любви и не будет! Увидит парень девушку — у него одна мысль: как побыстрее руки в ход пустить. И поговорить с ним не о чем. Пойдешь с таким в кино, а он до конца сеанса не может высидеть. К выходу тянет. «Пойдем ко мне, пока соседа по комнате нет...» Любовь!..

— Зачем вы так? — сокрушенно сказал Анатолий. — Неправда это. Возьмите хотя бы Васеевых, Лиду и Генку! Любят ведь друг друга, по-настоящему любят.

Шурочка ничего не ответила, круто повернулась и зашагала к своему дому. Взбежав на крыльцо, нащупала за наличником ключ, открыла дверь и вошла в темный коридор, оставив дверь открытой.

Сторожев остановился, не зная, что делать: идти ли вслед за нею или возвращаться домой. «Характерец», — подумал он и услышал голос Шурочки:

— Куда же вы?

Она стояла на крыльце с бутылкой вина и двумя стаканами.

— Держите!

Шурочка сунула ему стаканы, налила вина, поставила бутылку на перильце, достала из кармана костюма две конфеты.

— Зачем это? — строго спросил Анатолий, — Уберите.

Шурочка, казалось, не слышала его.

— Давайте выпьем за любовь! За людей, которые верят в нее! — Выпила, хрипло засмеялась. — А теперь ступайте.

— Зачем вы так? — сказал Анатолий. — Глупо это, слышите?! Не надо этого...

Шурочка поцеловала его в щеку и скрылась в темном проеме двери.

Сторожев постоял возле крыльца и медленно побрел домой. Он не ощущал наступившей ночной прохлады, зябкого весеннего ветерка, спустившегося с заснеженного темного пригорка. Радостный и возбужденный, шумно распахнул дверь квартиры и увидел Лиду и Геннадия.

— А, вот и Толич! — воскликнул Геннадий. — Молодец! Как говорит наш замполит, не оставляй любовь на старость, а воздушные бои на осень. Проходи, проходя. Мы собрались чаи погонять. С каким вареньем хочешь?

— Подожди о чае. Пусть доложит, откуда так поздно явился. Когда это было, чтобы летчик Сторожев возвращался домой в первом часу ночи? — Лида встала между Геннадием и Анатолием, глаза ее смеялись. — Лед тронулся! Какому богу помолиться? — Она одобрительно похлопала Анатолия по плечу и принялась разливать чай. — Давно бы так.

Первую чашку Лида подала Анатолию. Подвинула розетку с вареньем, сахарницу.

— Пирог пробуйте. С яблоками.

— Пирог с яблоками и крыжовенное варенье — лучшее, что есть на свете, утверждал Пушкин, — сказал Геннадий.

Анатолий попробовал пирог и засмеялся:

— Вкуснятина! Знал Александр Сергеевич толк в пирогах. Знал!

6

Тревога подняла людей на рассвете. Геннадий спросонья никак не мог понять, почему Лида так трясет его. Лег спать позднее обычного: долго сидели у Николая — тот снова вернулся домой навеселе. Николай оправдывался: пригласили в компанию, отказаться не мог. Обычно Лида старалась защитить Николая — горе у человека! Но теперь и она понимала, что его надо остановить, пока не поздно. Ее упреки Николай выслушал молча, густо побагровев, но в его глазах стыла тоска.

Геннадий знал цену «разговорам по душам». Нужно было что-то покрепче. Как командир звена, как друг и заместитель секретаря партбюро эскадрильи, он был обязан поставить в известность руководство полка: у Кочкина дела плохи. На этом настаивал и доктор Графов, который в тот вечер привел пьяного Николая домой.

— Гена, тянуть дольше нельзя, — сказал Графов. — Ему нужны не увещевания, а основательная встряска. Горегляд и Северин его еще остановить могут, вы, Лида и Сторожев — нет.

— Я согласен с вами, Владимир Александрович. Завтра пойду к Северину, — с горечью ответил Геннадий.

Он вспомнил об этом разговоре, когда бежал вместе с Анатолием к поджидавшему летчиков автобусу: они едва достучались до Кочкина, едва подняли его о постели. Ждать отставших комэск Пургин не стал.

Автобус остановился возле «высотки». Летчики выскакивали из него и бежали в зал высотного снаряжения переодеваться в летное обмундирование. Горегляд и Северин о чем-то переговаривались между собой; Геннадию показалось, что говорили о нем. Он переоделся и направился в класс предполетной подготовки. В дверях столкнулся с Николаем; лицо у него было припухшее, глаза слезились, веки набухли.

Когда летчики собрались, в класс вошли Горегляд, Северин и Брызгалин. Начальник штаба Тягунов подал команду «Смирно!»; Горегляд махнул рукой, и все сели. Он подошел к вывешенной на стене карте района полетов, что-то на ней отыскал. Задачу ставил кратко и сжато, поглядывая на часы.

— Звенья Пургина и Васеева наносят удар по переправе в излучине реки. — Горегляд показал на карте. — Эскадрилья Редникова прикрывает наземные войска в этом районе. Остальные — в резерве командира дивизии. Проложить маршруты, произвести расчеты. О готовности доложить. Вылет по моей команде. Пургин и Васеев — ко мне, остальные готовятся к вылетам под руководством подполковника Брызгалина.

Горегляд, Северин, Пургин и Васеев направились в соседнюю комнату. Горегляд усадил летчиков за стол, сам ходил по классу, выслушивая доклад Пургина.

Геннадий мысленно готовился к вылету. Тревога за Николая не давала покоя. Лететь он не может, хотя сам думает по-другому. Во всяком случае, об этом надо докладывать. Дальше оттягивать нельзя. Задание очень сложное, а Кочкин явно не в форме.

— Как твое звено? — услышал он голос Горегляда я поднялся. — Чего задумался?

— Звено не готово, товарищ полковник. — Геннадий знал, что сейчас начнет действовать суровый закон армии об ответственности. — Кочкин лететь не может.

— В чем дело? — посуровел Горегляд, остановившись против Васеева. Он знал о дружбе этих летчиков и потому был застигнут врасплох. — Болен Кочкин?

— Здоров. Точнее, почти здоров, — невнятно ответил Геннадий, ощутив на себе требовательные взгляды командира полка и замполита. — Кочкин в последнее время, после отъезда жены, злоупотребляет спиртным. — Сказал и замер, ожидая командирского гнева.

— Лететь не может? — переспросил Пургин, изменяясь в лице. — Почему не доложил раньше?

— Пытался сам воздействовать. — Геннадий стоял вытянувшись, не спуская глаз с Горегляда. Волнение, охватившее его, не оставляло. Он понимал свою ответственность и готов был понести наказание, понимал и трудное положение, в которое поставил Николая.

— Ну и что же? Помогало? — Горегляд в упор смотрел на Васеева, сжав кулаки и поигрывая желваками.

— Пока нет.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Черт бы вас побрал! — взорвался Горегляд. — Лучшее звено в полку! — Горегляд повернулся к Северину. — Не знаем мы с тобой, комиссар, людей! Хвалим не тех, кто достоин!

— Не совсем так, — спокойно, словно сдерживая гнев командира, отозвался Северин. — Звено Васеева — действительно лучшее в полку уже два года. У Кочкина — беда, жена уехала. С ним и Васеев, и Графов, и я беседовали не раз. Летать Кочкину пока нельзя, Васеев прав! — Северин не стал уточнять подробности встреч и бесед с Кочкиным. Обстановка уже накалена, Горегляд взвинчен, на критических углах — до срыва недалеко, его понять можно. А летчикам вылетать на задание, у них нервы должны быть в порядке. — Я думаю, командир, им, — он кивнул в сторону Пургина и Васеева, — надо готовиться к заданию, а о Кочкине поговорим вечером, после полетов.

Горегляд посмотрел на Северина. Молодец, комиссар. Умеет обстановку разрядить. Не выскажись, глядишь, и с тормозов... Теперь надо о деле говорить, о вылетах.

— Задание очень сложное. — Горегляд начертил на классной доске характерный изгиб реки, нанес условные знаки, взял указку. — Танковые колонны «противника» на подходе к реке. По данным разведки, будут наведены переправы. Не исключено, что одна из них — ложная. Вылет по моей команде. Ведомым к Васееву назначьте, товарищ Пургин, резервного летчика. Старший лейтенант Васеев! — Геннадий поднялся, Горегляд махнул рукой: садись. — Ты, брат, хорошенько подготовь его, проинструктируй, проведи тренаж «пеший по-летному». Подвеска вооружения — штатная. Бомбометание с кабрирования. И еще, по секрету: в район учения на вертолете прибыла группа генералов. Глядите в оба, гуси-лебеди!

Звено Васеева вылетело вслед за четверкой Пургина. Летчики прижались к ведущему — шли в режиме полного радиомолчания и обменивались лишь скупыми жестами, покачиванием крыльев.

* * *

Геннадий изредка бросал взгляд сквозь лобовое стекло, сверяя маршрут полета на карте с местностью. За ним неотступно следил Анатолий. По мере приближения к цели четверка уменьшила высоту; под крыльями проносились островерхие верхушки сосен, лесные полянки, овраги. Пилотировать стало труднее — взгляд только на землю, а она все ближе и ближе. Главное — укрыться в складках местности от локаторов «противника», думал Геннадий. Подойти к линии «фронта» незамеченным. Еще на земле, задолго до вылета, он мысленно составил план полета: на предельно малой высоте пройти последний участок маршрута, обнаружить цель, отвлекающим маневром уйти в сторону, будто ничего не заметили, и ударить из тыла «противника». Не ошибиться бы в определении цели. Переправа с высоты — карандаш, не более. Искать танки, а от них и остальное. Танки, конечно, упрятаны на лесных дорогах. Попробуй их заметить, когда в глазах все мельтешит: деревья, перелески, речушки, холмы — сплошная желто-зеленая лента. И она — совсем рядом, крыло вот-вот чиркнет по верхушкам деревьев.

Геннадий вытягивал шею, стараясь заглянуть за горизонт, обшаривал взглядом местность, высчитывал мысленно пройденный и оставшийся путь. Спросить у Анатолия нельзя, глухая тишина, посоветоваться не с кем. Один за все в ответе. И пилотирование. И поиск цели. И безопасность полета. И штурманские расчеты. А машина в минуту проскакивает пятнадцать километров.

Где-то у горизонта блеснула фольга реки. Разворот, ребята! Машины — крыло в крыло, будто связаны невидимыми нитями. Выходим в тыл. Теперь — искать танки. До рези в глазах. Дорога и танки. Где они? Можно подняться повыше — «противник» наверняка заметил, поднимает или уже наводит перехватчики. Не прозевал бы Редников, он прикрывает. Что это? Сторожев выскочил вперед и повел группу за собой. Увидел первым — молодец, Толя! Вижу! Разомкнись в боевой порядок!

Неожиданно его охватил страх — не ложная ли переправа? А секунды летят. Взгляд словно маятник: влево — вправо, влево — вправо... Танки. Где они? Еще секунда — и в атаку... Он заметил серую полоску переправы. Но где танки? Ага — вот и макеты танков. Включил вооружение и, довернув, потянул ручку управления на себя, ввел машину в крутой угол кабрирования. На мгновение перегрузка вдавила в сиденье, не повернешь ни рук, ни головы. Не допустить крена. Машина должна идти точно — вдоль прочерченной мысленно нити, и ни на градус в сторону. Он слился с машиной и чувствовал ее каждым первом. Считал секунды, градусы крена и тангажа, выверял путь самолета. Яркий всплеск сигнальной лампы. Сброс! Кнопку вдавил до упора. Щелкнули замки держателей — бомбы пошли по определенной его полетом траектории. Раз, два, три... семь... десять... Взрывы. Правый крен, взгляд вниз. Попадание! Теперь дело за ведомыми. Снова взрывы.

Его охватил азарт боя. Еще атака — хвостатые ракеты понеслись туда, где карандаш переправы перечеркнул реку. Четверка закончила атаки, собралась и со снижением исчезла за лесом.

Ни Геннадий, ни Анатолий, ни их ведомые не знали, что внимательно наблюдавший за боем министр обороны сказал:

— Машина достойна похвалы. Летчики подготовлены отлично. Ведущему — звание досрочно, ведомым — именные часы.

7

Николай стоял посреди командирского кабинета, в котором собрался весь руководящий состав полка, — решалась его судьба. Он не знал, что до его прихода Горегляд выслушал Северина, Графова, Брызгалина, Пургина. Теперь слушали его. Но чем он мог оправдать свои проступки? Особенно последний — узнав, что не летит в четверке Васеева, пошел домой. Полк радовался успеху звена, он радость топил в водке. Не может он летать. К мнению Пургина присоединились Брызгалин, Северин.

Николай клялся, ловил в глазах Горегляда огонек сострадания, отворачивался — ему казалось, что полковник чувствует запах перегара.

Горегляд молчал. В душе ему хотелось, чтобы это вынужденное совещание закончилось в пользу Кочкина. Пусть останется парень в строю. Сделает выводы, друзья помогут, остепенится. Не знает, поди, дурачок, сколько прекрасных людей утонуло в водке. Надеется победить ее — завтра, послезавтра. Вот выпью последний раз и завяжу. А сил больше нет — она одолела тебя, а не ты ее. Ты уже не смотришь людям в глаза честно и открыто. Нет, как ни тяжело, а все-таки побудь на земле. Одумайся. Все взвесь. Тогда и поговорим.

— От летной работы отстраняю. Будешь назначен в наземную службу.

— Товарищ командир, я...

— Не надо! — предупреждающе, в упор посмотрел Горегляд. — Не надо заверений, ты их уже давал. Теперь у тебя будет время во всем разобраться. Иди.

Кочкин сгорбился, опустил плечи и медленно, волоча ноги, вышел.

Горегляд смотрел ему вслед. «Жестокое решение, ничего не скажешь. Но в авиации по-другому нельзя. Служба наша сурова и ошибок никому не прощает. Жаль парня. В серьезном деле эмоциями надо вдохновляться, а не руководствоваться. Только так можно удержать тебя и спасти. Одумаешься — вернем в строй. Комэск Пургин... Ведь часть и твоей вины в этом есть. Ты же опытнее их всех: Кочкина, Сторожева, Васеева... Опытнее... Так ли? Переправу не обнаружил, а Васеев нашел и уничтожил. Первую бомбу, ракету, снаряд — в цель! Теряешь, Федор, свой опыт, рано стареть начал, округлился, работать над собой перестал. Да и сам я виноват: мало требовал с Пургина, надеялся на него. Мне наука. Как говорится, век живи, век учись...»

* * *

— Друг называется! — Николай нервно ходил по комнате. Глаза его вызывающе блестели, щеки пылали нездоровым румянцем. — Ты же мог не докладывать! Слетал бы на переправу, и все было бы нормально. Ты же предал меня, предал!

— Замолчи! — крикнул Анатолий. — Старик поступил правильно! «Слетал бы...» Это еще вопрос. С пьяных глаз можно в лес идти, а не в кабину истребителя!

— Я был трезв! Чувствовал себя нормально. Перестраховщики — вот вы кто. Ну выпили с Мажугой немного. Ему — ничего, а меня... от полетов... Эх, вы!..

— С кем ты себя сравниваешь? — спросил Анатолий. — С Мажугой. Знаешь, что говорил Ювенал? «Воронам все сходит с рук, голубям — никакого прощения». Понял?

— Пошел ты со своим Ювеналом! — Николай сунул в рот сигарету, долго не мог прикурить, трясущимися пальцами ломал спички. Прикурив, сделал несколько глубоких затяжек, сел в кресло и уставился в темное окно.

— Ты был трезв... Мы тебя по тревоге еле растолкали! — горячился Анатолий. — С вечера так набрался. Стыдись, дубина стоеросовая!

Геннадий подошел к Николаю, обнял за плечи.

— Уймись, Коля. Мы с Толичем тебя знаем лучше других. Ты отличный летчик, мы все у тебя учились, но так дальше нельзя. Да, беда... Да, развалилась семья. Горько, конечно, но жизнь продолжается! — Геннадий достал из планшета конверт. — Вчера письмо от Петра Максимовича Потапенко получил. О тебе спрашивает. Что я ему отвечу?

— Напиши о себе, — зло огрызнулся Николай. — Похвастайся: капитана досрочно дали.

— Хватит! — сказал Анатолий. — Ты чего на Генку злишься? Сам себя подвел — сам и отвечай! Нечего куражиться! — Анатолий взял у Геннадия конверт, вынул письмо. — Послушай лучше: «Дорогие Лида, Геннадий, Толя и Николай, здравствуйте! У меня — радость! Вчера закончил первую самостоятельную серию испытаний! Знали бы вы, как я счастлив! Исполнилась моя давняя мечта! Теперь...»

Раздался стук в дверь. Геннадий пошел открыть. На пороге стояла Лида.

— Ребятки, баиньки пора — двенадцатый час. — Она посмотрела на всех троих и с тревогой спросила: — Что случилось?

— Достукался. — Анатолий показал на Николая. — Списали сизого голубя в наземную службу.

— Неужели? — огорчилась Лида. — Что же теперь делать?

— Посиди, — сказал Анатолий, — я дочитаю письмо Петра Максимовича. «Теперь, ребята, дело за вами. Летайте, учитесь, может, когда-нибудь в школе испытателей встретимся. Недавно почему-то вспомнил, как мы с вами разгружали вагоны с лесом. Помните, как нам не поддавалось последнее бревно? Сил нет, а надо поднять. Так и в жизни: еще одно усилие — и вот она, цель! Как наша Лида? Как сыновья? Из письма узнал, что Надя уехала... Коля, не падай духом, держись! Как у тебя идут летные дела? Ведь ты здорово летал! Жму ваши руки. Ваш Петр Потапенко».

Анатолий сложил письмо, отдал конверт Геннадию и подошел к Николаю.

— Будешь писать ответ ты. Понял?

Николай взял письмо, положил его на стол, закрыл за друзьями дверь.

Ему не спалось. Лежал и думал о полетах, как о чем-то теперь далеком и потерянном. Отоснились утренние малиновые сны. Серые остались, нудные, с осенними дождями, с грустным, одиноким осинником, покрытым хрупкой стеклянной наледью...

Вскоре Кочкина назначили штурманом наведения на командный пункт. Он долго еще не верил, что уже не летчик, и по привычке часто садился с летчиками в автобус. Спохватывался, когда подъезжали к летной столовой, выходил из автобуса и торопливо шел назад, на КП. Новую специальность осваивал неохотно, тосковал по небу, пил, таясь от друзей. Они ругали его, стыдили — с Николая все было как с гуся вода. Он хотел начать жить по-новому, но не мог...

— Возьми себя в руки, — не единожды советовал Геннадий. — Нельзя же так! Ты раскис. Но ты обязан это бремя отлучения от неба преодолеть. Трудно, но тем не менее надо! Пойми, дурья твоя голова, нынешние обязанности очень ответственны. Штурман наведения — первый помощник летчика. Тебе, летчику, больше, чем кому-либо, известны скрытые особенности перехвата, а потому ты должен наводить лучше остальных!

— Тебе легко проповеди читать! — взорвался Кочкин. — Посмотрел бы я на тебя в моей шкуре! Вы с Анатолием на полеты, а мне плакать хочется от обиды!

— Ты чего кричишь? — вмешался Анатолий. — Успокойся. Подыши по системе йогов! Старик прав, а ты выпендриваешься. Сам во всем виноват! — Анатолий в упор посмотрел на друга. — Молчишь? Так слушай, когда тебе дело говорят. Пора кончать с водкой! Сделай для себя правилом: ничего сверх меры! Алкашом можешь стать, дубина! Секретарь парткома Выставкин опять тебя видел в поселке. Говорит, ты был навеселе.

— Думаете, мне легко все это слушать? Я же хочу, хочу жить по-другому, но... — Николай развел руками. — Не получается.

— Мало просто хотеть. — Анатолий обнял друга, — Надо еще бороться!

Кочкин отвел глаза в сторону, вздохнул и подошел к окну. Из смурного, набухшего влагой обволочья неба сочился нудный, обложной дождь. Капельками оседал на деревьях, подоконнике, крышах домов, вызывая у Кочкина подавленное, гнетущее настроение...

* * *

О секретаре парткома майоре Выставкине прибывший в полк Северин узнал из рассказа начальника политотдела дивизии Сосновцева. Почти всю свою службу Выставкин провел на стоянке: был техником самолета, звена, избирали в партбюро эскадрильи, в партком полка. Человек скромный, уважительный, он пользовался в полку авторитетом. Но одно дело быть членом парткома, другое — секретарем. Выставкин так и остался «технарем»: если среди коммунистов-техников по линии парткома немало делалось, то к летчикам секретарь парткома идти опасался. Почти не занимался анализом летной работы. И не потому, что не хотел, — не мог.

А тут — летчик на крючок попался: увидел Выставкин Кочкина в поселке навеселе. Утром вызвал в партком и Кочкина, и его начальника Васеева.

— Пьянствуете, товарищ Кочкин? — Выставкин для солидности постучал карандашом по столу. — Так, так. Докатились! Живете рядом, товарищ Васеев, и не видите?

— Вижу, — холодно ответил Геннадий.

— Это же не впервой? Надо ударить побольнее.

— Уже ударили. — Васеев взглянул на Выставкина, не увидел в его глазах ни сочувствия, ни жалости, ни заботы. Словно речь шла не о человеке — о чурке. — Отстранили от летной работы.

— А выводы Кочкин сделал? Нет. Будем выносить на партком.

Геннадий не выдержал.

— Зачем вы пугаете парткомом?! Да, Кочкин виноват! И я вины с себя не снимаю. Мы помогаем ему, надеемся, что он возьмется за ум. Не надо спешить, товарищ Выставкин. С людьми ведь дело имеете, не с гайками и болтами.

— Вы... вы почему кричите? — В голосе Выставкина звучал металл. — Обоих на партком за такое поведение!

Разговор получился тяжелый, Выставкина еле успокоили. Николай встревожился не на шутку — вызов на партком ничего хорошего не сулил. Начинать нужно было с нуля: вовремя подниматься, делать зарядку, ходить на тренажи, сидеть над учебниками. Служба наведения для него, летчика, вдруг приобрела острый интерес. Не хватало времени: пока обдумает приказ, пока соберется передать его на борт — поздно.

После очередной неудачи Кочкин сидел на рабочем месте штурмана в классе и вяло листал учебник, стараясь отыскать причину срыва, когда услышал скрип открываемой двери. Вошли Васеев и Сторожев.

— Чего засиделся? Пошли домой, — предложил Анатолий, но, заметив мрачное, озабоченное лицо Кочкина, подошел ближе. — Опять хандра?

— Какая хандра! — огрызнулся Николай. — Не получается, хоть кричи! Какая-то непонятная медлительность. Боязнь ошибки.

Геннадий посмотрел на часы, снял китель и включил аппаратуру.

— Толич — на контроль с хронометром. — Стал позади Николая. — Вводная номер один: отказ генератора!

Тренировки и дежурства, дежурства и тренировки.

Постепенно Кочкин стал чувствовать, что он нужен людям в кабинах. Не раз летчики, стараясь быстрее обнаружить в темных облаках цель, просили у него помощи. Кочкин мучительно искал цель среди хаоса всплесков света, до рези в глазах вглядываясь в экран локатора. Находил едва заметную крупинку, спешил сообщить экипажу курс и высоту. И однажды в непроглядной ночной темноте, помогая молодому летчику среди плотных облаков выйти на аэродром, Николай почувствовал, что черная головка плотно прижатого к губам микрофона и небольшой, величиной с фуражку, полный сполохов экран локатора и впрямь заменили ему ручку управления в приборную доску самолета. Работать стало легче. Когда же сердце просило скорости, он шел на аэродром, находил укромное, скрытое от чужих глаз местечко в кустарнике и следил за взлетающими самолетами.

Дальше
Место для рекламы