Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава вторая

1

Они впервые встретились в училище, когда прибыли туда на вступительные акзамены. Геннадий Васеев приехал с берегов Волги и говорил окая, с типичным волжским акцентом; Николай Кочкин родился под Витебском, в Ушачском районе и выделялся копной ржаных, выгоревших волос («Уж не перекисью ли водорода обработал?» — пошутил Васеев); третьим был ленинградец Анатолий Сторожев — тихий, застенчивый паренек, поразивший ребят знанием древней истории и литературы. Каждый из них с детства мечтал о небе, страстно желал стать летчиком и не скрывал этого ни перед врачами, ни перед членами мандатной комиссии. Тревога за мечту о полетах — а мечта могла оборваться в любую минуту — сразу сблизила их, и они уже к концу первой недели были везде рядом: обменивались впечатлениями, делились наблюдениями и услышанным. Слухов было много: что повышены и без того жесткие требования медиков, что проверяют прошлое даже дедов и бабушек, что вопросы в экзаменационных билетах по основным предметам взяты из физико-математического института. Кочкин первым узнавал новости и спешил поделиться ими с товарищами:

— На сочинении в первой группе десять двоек!

Геннадий и Анатолий замирали с широко открытыми глазами и стояли молча до тех пор, пока тот же Кочкин не выхватывал из тумбочки учебники:

— Чего рты пооткрывали? Давайте повторять!

Экзамены они сдали успешно и, к общей радости, попали в один взвод. Жили интересно, изучали неизвестные им ранее аэродинамику и баллистику, зубрили по вечерам число Рейнольдса, формулы Жуковского, уравнение Бернулли. Времени почти не оставалось, а тут еще кроссы, упражнения на перекладине, прыжки через коня. Трудно было, но все, что требовалось знать, выучили и освоили, кроме физподготовки. Приходилось перед самым отбоем бежать на спортплощадку и виснуть на турнике. Когда же начальник физподготовки поставил возле казармы длинноногого коня и сказал, что все должны прыгать через него, Кочкин ойкнул и схватился за голову — в школе коня обходил за версту.

Васеев и Сторожев коня освоили быстро, Кочкину он не поддавался. Николай дальше других отходил от снаряда, словно готовился установить мировой рекорд по прыжкам, разбегался изо всех сил, устремляя взгляд на страшного «зверя», отчаянно размахивал руками. Но чем ближе становился снаряд, тем быстрее убывала уверенность; ему казалось, что конь приподнимается с земли, распрямляет ноги, выгибает спину, словно всем своим видом старается показать: смотри, какой я страшный и недоступный. Подбегая, Николай чувствовал, что сил для прыжка не хватит, что он непременно ударится низом живота о срез снаряда. Скорость замедлялась, Кочкин закрывал глаза, выбрасывал руки вперед, но, вместо того чтобы оттолкнуться, упирался ими и тяжело плюхался на гладкую спину коня.

Со всех сторон сыпались незлобивые подначки:

— Пришпорь, Коля, кобылку!

— Держись, а то понесет!

— Уздечку из рук не выпускай!

Кочкин краснел, стыдливо отворачивался и понуро шел к началу дорожки, чтобы еще и еще испытать позор бессилия.

Анатолий и Геннадий, как могли, поддерживали друга, показывали технику прыжка, но конь для Николая оставался таким же неприступным, как восьмикилометровая вершина Джомолунгма.

К назначенному сроку коня он так и не осилил. Начальник физподготовки спокойно сказал: «Двойка. Летать не будешь».

Оставалось несколько дней до начала полетов. Старшина эскадрильи, рябоватый, с бесцветными вытаращенными глазами, проблему «оседлания коня» решил по-своему: поставил перед входом в столовую. Кто прыгнул — заходи и ешь, кто нет — тренируйся на голодный желудок. Все курсанты, кроме Николая, прыгнули и поспешили к столам, на которых стояли миски с дымящимся вкусным борщом.

— Руки старайся опустить не на середину, — в который раз напутствовал друга Геннадий, — а на дальний конец снаряда. Представь, что нет никакого коня, есть только небольшая часть его и от этой части надо оттолкнуться руками.

Николай уныло слушал, в нем кипела злость и обида. «Другие смогли, а я нет... Надо, во что бы то ни стало надо! Летать же не дадут! Черт с ним, с обедом! Летать! Что я — хуже других? Это же настоящая трусость. А я не трус. Нет, нет!»

— Только один раз! — шутливо крикнул кто-то из курсантов. — Прыжок в стратосферу! Неповторимый и храбрый джигит Николай Кочкинадзе!

Разбег снова получился длинный, и всем показалось, что эта попытка тоже закончится неудачей: иссякнут силы до толчка.

— Руки, руки вперед! — крикнул Васеев.

Николай оттолкнулся изо всех сил, взметнулся вверх, услышал подбадривающий голос Геннадия, кинул взгляд вперед, на срез снаряда, и почувствовал, что летит.

Толчок был настолько сильным, что Кочкин пролетел через коня без помощи рук и тяжело опустился, больно ударившись пятками о твердую, высохшую за лето землю. Все еще не веря тому, что одолел неприступный снаряд, он ошалело обвел взглядом окруживших его курсантов, посмотрел на рябоватого старшину и, услышав громкий хохот, беззвучно рассмеялся сам и побежал в столовую.

Учебным винтомоторным самолетом друзья овладели за короткий срок.

Пришло время осваивать боевую реактивную машину, и учлеты не без волнения прибыли в учебный авиационный полк. В первое же воскресенье строем отправились на стадион болеть за полковую команду. Геннадий и Анатолий сразу сели на скамью, Николай же направился к группе девчат: «Пора установить контакты с местными жителями!»

Началась игра. Геннадий и Анатолий увлеченно смотрели на поле, радовались, когда кто-либо из игроков полковой команды прорывался на половину противника и с ходу бил по воротам. Они заметили, что чаще других это делал правый нападающий — крепко сложенный, подвижный игрок, на майке которого виднелась цифра «10». Геннадий поинтересовался у сидящих рядом механиков.

— Не знаете? Это же инструктор Петр Потапенко! — не без восхищения в голосе ответил один из них. — «Десятка»! И летает как бог, и в футбол играет лучше всех!

Механик наклонился к соседу, и Геннадий услышал, как он прошептал: «Новички, только прибыли».

Каково же было их изумление, когда на следующий день, во время разбивки по группам, они увидели перед собой вчерашнюю «десятку».

— Давайте знакомиться: Потапенко Петр Максимович. С сегодняшнего дня — ваш инструктор. — Капитан вынул блокнот и, называя фамилии, всматривался в лица, словно сверял биографические данные с действительным обликом каждого курсанта. Большие серые глаза его светились, будто он радовался новичкам; фуражка с голубым околышем, лихо сдвинутая на затылок, едва держалась, и Потапенко часто поправлял ее; лицо открытое, движения быстрые, размашистые.

Пожалуй, ни один офицер в авиационных училищах не вызывает столько внимания у курсантов, сколько летчик-инструктор, и если начинающий авиатор по-настоящему увлечен небом и с детства мечтает о полетах, он влюблен в инструктора. Каждый, кто страстно хочет стать летчиком, вверяет в руки инструктора и свою мечту, и свою судьбу.

Дни наземной подготовки пролетели незаметно. Ранним утром курсанты пришли на аэродром и сразу очутились в обстановке предполетной суматохи: одни подвозили длинные, похожие на сигары баллоны сжатого воздуха, другие протирали остекления машин, третья, усевшись в кабины, тренировались в выполнении разворота.

Потом приехали инструкторы, и курсанты, выстроившись у левых плоскостей самолетов, занялись предполетной подготовкой. Все было оговорено, постепенно умолкали голоса людей, двигатели спецмашин, стуки металла. Ждали начала полетов.

Раздался выстрел. Зеленая ракета пронзила прохладный воздух и с треском разорвалась на сгибе огромной светящейся дуги. Все вдруг пришло в движение: инструкторы и курсанты надевали парашюты и усаживались в кабины спарок, техники в последний раз обходили самолеты и постукивали длинными отвертками по лючкам, проверяя, надежно ли они закрыты, механики подключали к бортовым розеткам черные, похожие на извивающихся змей электрожгуты, зеленые автомобили с агрегатами запуска медленно передвигались вдоль стоянки...

Первые дни Васееву казалось, что эта, похожая на восточный базар толчея неуправляема и хаотична. Но стоило инженеру поднять сигнальные флажки, как все мгновенно останавливалось и замирало. С левого фланга, строго соблюдая очередность, один за другим выруливали самолеты, люди забирали легкие приставные лесенки и тяжелые инструментальные сумки и шли в технический «квадрат». Потом Геннадий понял, что каждый знал свое место, что любое передвижение по аэродрому регламентировано и определено. Его восхищали и точный, словно движение поездов метро, график выруливания и заруливания самолетов, и строго определенное время запуска двигателей, и четкость команд, подаваемых дежурным инженером. За внешней суматохой стояли организованность и исполнительность, железный ритм дисциплинировал людей, воспитывал в них так необходимые военному человеку точность и пунктуальность.

Геннадий первым сел в кабину спарки — двухместного учебного истребителя. Кочкин и Сторожев стояли рядом, на приставной лесенке, и помогали ему застегнуть замок парашютной системы, надеть широкие привязные ремни, подсоединить шнур шлемофона к бортовой радиостанции. Анатолий пытался подбодрить друга, но Потапенко, верный своей давней привычке не опекать учеников, сердито проворчал:

— Не мешайте — пусть побудет один, остынет, соберется с мыслями.

Он махнул рукой, показав, что пора им с Кочкиным сойти с лесенки, уступить место технику самолета. Тот бесцеремонно оттолкнул локтем Кочкина, медленно, словно нехотя, поднялся по ступенькам и наклонился в кабину.

Потапенко застегнул шлемофон и, как показалось Анатолию, не поднялся, а, взбежав по лесенке, вскочил в кабину, быстро привязался и крикнул:

— Подключить питание!

— Есть, питание! — отозвался механик, подсоединяя электрокабель агрегата запуска.

— К запуску!

— Есть, к запуску! — отозвался техник и, не спуская взгляда с Геннадия, стал помогать ему.

Накрепко привязанный к катапультному креслу, Геннадий вспотел от напряжения и кажущегося неудобства, замешкался с открытием топливного крана. Тут же сердито заурчала турбина. «Помпаж!» — успел подумать и потянул топливный кран. Рычание турбины уменьшилось, и он снова приоткрыл кран.

— Чего смыкаешь? — Техник сердито отвел руку курсанта и сам взялся за кран, но было уже поздно — голос турбины сначала сделался приглушенным, а потом и вовсе затих.

Геннадий растерянно посмотрел на строгого техника и в ожидании нахлобучки притих.

— Не торопитесь, Васеев, — услышал он голос Потапенко в шлемофоне. — Кран открывайте медленнее, не спешите брать на себя. Заурчала турбина — задержите. И не волнуйтесь — я тоже в первый раз не смог запустить двигатель.

Спокойный голос инструктора подбодрил Геннадия. Повторный запуск прошел благополучно, да и техник помог.

— Вот и научились, товарищ Васеев, мы с вами запускать двигатель! Не так уж и сложно. Правда? — Потапенко не дождался ответа и отпустил кнопку самолетного переговорного устройства — СПУ. Занятый включением различных тумблеров и фонарем кабины, Геннадий не успел ответить инструктору по СПУ, но как только подготовился к выруливанию, тут же нажал кнопку переговорного устройства и выпалил:

— Так точно!

Потапенко был доволен первыми действиями курсанта в кабине; услыхав его «так точно», улыбнулся. «Исполнительный паренек», — подумал он и взялся за ручку управления.

Пилотировал инструктор. Геннадий держался за управление неуверенно — все его внимание было сосредоточено на немногословном рассказе Потапенко.

На разбеге Васеев впервые почувствовал, как перегрузка прижала его к спинке катапультного сиденья. Вмиг отяжелели ноги и руки, голова непроизвольно коснулась заголовника, и он напрягся, чтобы противостоять ускорению. Но тело, казалось, потеряло способность к сопротивлению, и перегрузка вдавливала его в металлическую спинку сиденья, перехватывая дыхание и не давая возможности двигаться.

Толчки колес шасси о грунт стали мягче — машина обретала подъемную силу, Геннадий не успел заметить отрыва и, когда Потапенко потянул ручку на себя, задирая нос самолета, кинул взгляд вниз — земля удалялась с невероятной быстротой. Ему стало страшновато, под сердцем шевельнулся холодок.

Это не было страхом высоты или боязнью огромной скорости. Он опасался самого себя: сможет ли освоить и воспринять этот бешеный темп смены высот, скоростей, включения тумблеров, управление рвущейся ввысь машиной. «Смогу ли? Смогу ли?» — молотками стучало в висках.

Потапенко относился к курсантам ровно, как хороший учитель в классе, и если случалось, что в группе оказывался слабачок, то большая часть внимания отдавалась ему: инструктор подолгу оставался с ним в методическом городке или в кабине учебного истребителя. Геннадий не знал этого, боялся ошибиться и вызвать гнев учителя. А в гневе, знал он, не до чуткости и внимания. Ему не раз приходилось наблюдать вспышки зла у инструктора первоначального обучения, когда тот безжалостно распекал допустившего ошибку курсанта, и самому не раз доставалось от него. После такого внушения ребята долго ее могли собраться и войти в нормальный рабочий режим.

— Попробуй выполни разворот, — неожиданно услышал Геннадий и непроизвольно сжал ручку управления. «Разворот... Разворот... Увеличить крен, нажать педаль, проверить положение капота по горизонту». Он ввел машину в разворот, старательно двинул ручкой и педалью, посмотрел на горизонт и ужаснулся — нос самолета опустился ниже линии горизонта. Машина скользила к земле. Рванул ручку управления на себя и заметил, как стрелка высотомера поползла вниз. Одна ошибка следовала за другой. Пока выводил самолет из снижения, возросла скорость. Установленный инструктором режим горизонтального полета был грубо нарушен.

— Мы в спирали. Сначала уберите крен. — Голос Потапенко в шлемофоне подстегнул его, теплая ручка шатнулась против крена. — Выводим из снижения. — Ручка управления двинулась к груди. — А теперь разворачиваемся домой. Видишь аэродром?

Геннадий осмотрелся, но аэродрома не увидел.

— Ничего, это бывает. На реактивной машине уходишь далеко. Старайся запомнить все развороты, тогда будешь знать примерное направление на аэродром. — Потапенко развернул машину и передал по СПУ: — Подвернись влево и топай домой. Не спеши, но поторапливайся, как в авиации говорят, — усмехнулся он, заметив, как Васеев от излишней спешки пытался сразу, одним движением развернуть самолет на заданный курс.

Геннадий не успевал воспринимать и осмысливать навалившиеся на него обязанности по пилотированию и управлению сложными бортовыми системами. Оставшуюся часть полета он старался не «зажимать» управления и скрупулезно выполнял указания инструктора.

— Шасси... Закрылки... Обороты. Подтягиваем... Сруливаем...

Подавленный своим неумением и растерянностью перед ошеломляюще быстрой сменой различных этапов полета, перед многоцветными рычагами, кранами, кнопками кабины, Васеев едва поднялся с сиденья, медленно ступил на приставную лесенку и, поддерживаемый Анатолием и Николаем, сошел на землю. Вздрагивали мышцы рук, с лица исчез румянец, ноги стали чужими. Он ждал разноса за весь так неудачно сложившийся первый, а теперь, может, и последний полет, но Потапенко лишь коротко бросил:

— Отдыхайте. Подумайте над своими ошибками.

И направился в сторону «квадрата», обозначенного по углам скамьями и прикрытого сверху выгоревшим брезентом. Геннадий проводил взглядом инструктора, отошел к консоли и, раскинув руки, словно хотел обнять машину, бессильно опустил их на полированную поверхность крыла. «Отлетался, — думал он. — Ну что ж, поклонимся авиации и махнем в тайгу. Или еще куда-нибудь подальше. Видно, не каждый способен научиться летать на реактивном истребителе».

— Ну чего, чего ты, Гена? Оглох после полета? — Анатолий тормошил его, дергая за рукав комбинезона. — Мне лететь, скажи, как и что. Инструктор в воздухе сильно ругается?

Терзаемый обидой на самого себя, Геннадий не слышал ни оглушительных раскатов мощных двигателей, ни громких команд на заправочной линии, ни тем более голоса Анатолия. Вот так, брат! Это тебе не винтомоторный самолет «времен Очакова и покоренья Крыма», а реактивная машина. В ней шевелиться надо. И мозгами шевелить. Как это Потапенко сказал? «Отдыхайте».

— Гена! Что с тобой?

Слова донеслись издалека, словно из-под земли. Васеев невидяще посмотрел на Анатолия, провел рукой по лицу, тряхнул головой. Растягивая слова, негромко проговорил:

— Это, братцы, не самолет, а бешеный мустанг! На разбеге подхватил и понес, и понес! Я ничего не успевал делать. Аэродром потерял, куда уж дальше! Смотри в оба, иначе этот жеребец на край света унесет. — Он вяло опустил руки, задержал взгляд на Кочкине, заправлявшем топливные баки, присел на придвинутый Анатолием парашют.

— Инструктор-то как? Кричал? — не унимался Сторожев. — Ругался?

— Не-а. Спокойный он в воздухе. Инструктор — что надо.

— Вот и отлично! Чего же ты испугался?

— Не только от инструктора зависит, а и от самого. А сам-то... Да я просто не успевал за всем уследить.

Сглотнув подступивший жесткий комок, Геннадий отвернулся, долго смотрел на застывшего в раскаленном небе жаворонка. Заметив подходившего Потапенко, поднялся и отошел за высокий хвост самолета. Затем, покачиваясь, медленно пошел к зеленому кустарнику. Перешагнул канаву, раздвинул кусты, пролез между ними в глубь подступившего к аэродрому перелеска, выбрался на пахнущую мятой полянку и упал, закрыв лицо руками...

Сторожев едва отыскал его после окончания полетов, когда надо было протирать машину, мыть колеса, набивать масленки смазкой. Хорошо, техник заметил, как Васеев скрылся в кустарнике, подсказал, где искать.

— Вставай, вставай! — тормошил Анатолий друга. — Хватит киснуть. Я тоже слетал неважно. Давай лучше все обмозгуем как следует.

Геннадий нехотя поднялся, отряхнул комбинезон, и они медленно зашагали на стоянку, думая о своем первом полете на реактивном учебно-тренировочном истребителе УТИ МиГ-15.

Вечером, когда спал дневной зной, летная группа собралась в методическом городке, обсаженном со всех сторон широкопалыми кленами и густыми кустами сирени и жимолости. Здесь было тихо, говорили, чтобы не мешать другим, вполголоса. Геннадий сидел на краю скамьи и внимательно слушал неторопливый рассказ инструктора, следил за его жестами, всматривался в макет приборов, поставленный у небольшой классной доски, на которой Потапенко изобразил схему переноса внимания на взлете. Значит, вот в чем дело: нужно учиться распределять и переключать внимание. Чтобы действовать не задумываясь, автоматически. Но автоматизм — дело наживное, он дастся практикой, тренировками, полетами... Значит, еще не все потеряно?!

Вопросы Потапенко задавал редко, больше говорил сам — просто, понятно, обстоятельно.

После сигнала о завершении предварительной подготовки курсанты с инструктором направились в класс тренажеров.

2

Ребята не знали, что после полетов их инструктор, обдавшись холодной колодезной водой, помчался на стадион и вместо отведенного распорядком дня короткого отдыха допоздна носился с футболистами районной команды по футбольному полю. Лишь за несколько минут до разбора полетов Потапенко переоделся и побежал в класс, опоздав к началу занятий, за что получил очередное внушение от строгого командира эскадрильи подполковника Фурсы.

Торопясь в методический городок, Петр Максимович воспроизводил в памяти наблюдения и выводы, вынесенные с полетов. Разные ребята, но объема внимания не хватает у всех, нужны тренировки. Кочкин все схватывает на лету, ручку управления держит твердо, после показа разворот выполнил коряво, но самостоятельно. Машину чувствует, будто летал не раз, в воздухе держится молодцом, полет проанализировал правильно, все отклонения заметил. Подвижный, на замечания реагирует верно. С этим будет полегче. А вот с Васеевым, похоже, придется повозиться. Запуск сорвал из-за спешки. Старается чересчур. Не успевает выполнить все действия в кабине, ждет подсказки, боится ошибиться. Этому — тренироваться и тренироваться. Но не беда, справится. На земле строг, хорошо знает аэродинамику и самолет. Толя Сторожев другого склада характера. Отвечать не торопится. Медлителен, но точен в движениях. Уверен в себе и в своих возможностях. Начитан. Обидчив. На шутки Кочкина краснеет. Стесняется похвалы. Интересно, что кроме полетов связывает эту троицу?

В классе тренажеров в кабину Потапенко первым усадил Геннадия и стал рядом. Он скоро убедился, что Васеев теоретически хорошо знает порядок распределения внимания на всех этапах полета, и перешел к тренировкам.

Кочкин и Сторожев «слетали» удачно, и Потапенко разрешил им идти на спортплощадку; Васеев же долго оставался наедине с инструктором, то тренируясь в кабине, то подробно анализируя «полет» у огромной классной доски, испещренной формулами подъемной силы, тяги двигателя, рисунками взаимодействия сил на развороте.

— Не старайся охватить все сразу, — советовал Потапенко. — Раздели каждый этап полета на части и тренируй внимание последовательно, как в реальном полете. — Заметив испарину на лице курсанта, спросил: — Устал?

— Есть немного, — признался Геннадий.

— Тогда на сегодня конец! Иди на спортплощадку. — Потапенко показалось в полете, что на Васеева сильно подействовала смена перегрузок. — Потренируй вестибулярный аппарат. — Он наклонился в поясе, закрыл глаза и принялся вращаться то в одну, то в другую сторону. — Раз двадцать влево и столько же право. Понял? Довести до пятидесяти.

Геннадий согласно кивнул, выскочил из ярко освещенного класса и остановился — темнота стеной встала на пути. Дождался, пока привыкли глаза, и поспешил на спортивную площадку. Возле турника снял ремень, пилотку, унял дыхание и, подскочив, ухватился за прохладную перекладину. Яростно, на одном дыхании выполнил два комплекса подряд, соскочил на землю, наклонился в поясе и принялся раскручиваться, мысленно отсчитывая витки. Сбившись со счету, отошел и бессильно сел на мокрую от росы траву.

3

Николай Кочкин любил шутки, веселье, остроумные анекдоты и слыл в эскадрилье курсантов весельчаком и заводилой. Редкая встречная девушка оставалась не замеченной и не задетой им. Оставив на стадионе Геннадия и Анатолия в тот день, когда они впервые увидели инструктора Потапенко, Николай прошел вдоль трибун и задержался возле мороженщицы. Очередь двигалась медленно. Постояв несколько минут, он заметил подходившую симпатичную девушку и тут же подскочил к тележке.

— Две порции, пожалуйста, Мария Ивановна! Извините, спешу на дежурство! — выпалил Кочкин, засовывая измятые рубли в оттопыренный карман некогда белого нагрудного фартука продавщицы, имя которой случайно услышал из разговора стоявших в очереди женщин.

— Откуда вы меня знаете? — засмущалась дородная молодица, протягивая мороженое.

— Военная тайна, — прищурив глаз, шепнул Кочкин вконец сконфуженной продавщице. — Сам товарищ старшина сообщил, — на ходу соврал он, остановился рядом с девушкой и галантно протянул порцию мороженого: — Для вас! По спецзаказу из продуктов особого качества! Николай! — Кочкин сжал руку вспыхнувшей девушки и, не отводя от нее глаз, легонько подтолкнул. — Простите, не расслышал вашего имени.

— Надя, — смело ответила она. — А вы со всеми так лихо знакомитесь?

Вечером, после отбоя, когда в казарме установилась тишина, Кочкин восхищенно рассказал друзьям о своем новом знакомстве. Студентка третьего курса Ленинградского университета, будущий биолог. Приехала погостить к тетке. Красавица — глаз не отведешь. И тетка мировая. Такими варениками с вишней угостила — объедение. Две тарелки умял...

Толя Сторожев к разговору вроде бы и не прислушивался, но, когда Кочкин замолчал, попросил:

— Кочка, возьми в следующий раз меня с собой. Ужас как хочется вареников!

— Ладно, возьму, — нехотя пообещал Кочкин и затих.

Полеты начинались рано, но еще раньше поднимался стартовый наряд. Солнце еще не показывалось из-за лесопосадки, а курсанты, назначенные с вечера финишерами, стартерами и хронометражистами, стараясь не шуметь, заправляли койки, умывались, строились и шли на завтрак. Геннадий и Анатолий с завистью посмотрели на спящего Кочкина. Сторожев завидовал тому, как легко Николай знакомится с любой, даже самой неприступной девушкой, Геннадий — тому, как быстро осваивает истребитель. Ему же летная практика давалась с трудом, и Потапенко нещадно томил его на тренажах в кабине, выкраивал лишние вывозные полеты по кругу, в которых разрешал самостоятельно выполнять все элементы полета.

Усилия инструктора и учлета давали о себе знать, но не так быстро, как этого хотелось обоим. После вылетов Геннадий подходил к Потапенко, чтобы выслушать замечания, и часто видел в глазах инструктора немой укор. Уж лучше бы накричал, с тоской думал Геннадий и, заправив самолет, шел в перелесок. Потапенко смотрел ему вслед: не по возрасту ссутулившиеся плечи, тяжелая неровная походка состарившегося человека — и озабоченно чесал затылок.

* * *

Кочкин первым в летной группе успешно закончил вывозную программу и на предварительной подготовке инструктор объявил о его первом самостоятельном полете на МиГ-15. Николай долго не мог уснуть, ворочался, перешептывался с друзьями, чувствуя, как будоражит скопившаяся ожиданием радость. Зато, уснув, не слышал, как поднялся стартовый наряд, как громко заревел двигатель бортового ЗИЛа, увозившего вместе с другими Анатолия и Геннадия. Перед уходом Сторожев, поглядев на спящего Кочкина, шепнул Васееву:

— Ну и нервы у человека! Спит как сурок. Не верится, что сегодня вылетает на истребителе. Счастливец.

Кочкин проснулся оттого, что кто-то усиленно дергал за спинку его кровати.

— Вставай, Кочка! Старшина записывает — угодишь сегодня вечером картошку чистить!

Николай легко соскочил на пол, отыскал комбинезон, сунул в штанину ногу и принялся подскакивать, запутавшись в складках летного костюма. Дважды в темноте наткнулся на кого-то, получил тумак в спину и, наскоро умывшись, выскочил на улицу.

День, который еще недавно только рождался в сизом мареве, настал, и Николай ощутил приближение того Великого Мгновения, какое бывает в жизни человека один раз, когда судьба дарит ему наивысшее счастье — осуществление мечты. Правда, еще надо было пройти последнее испытание — контрольный полет с командиром эскадрильи, но Кочкин верил в себя; вылет с поверяющим не отодвигал приближение Великого Мгновения. Радость бытия охватила его, наэлектризовала каждую клеточку, и он ощутил себя бодрым и сильным. Хоть кричи на весь мир: «Люди! Как хороша жизнь! Как прекрасен мир!»

На какое-то мгновение перед глазами возник нежный овал Надиного лица, ее миндалевидные, суженные к вискам глаза, пухлые чувственные губы, и он отчетливо услышал ее приглушенный шепот: «Милый, какой же ты милый...» Когда это было? Вчера? Сто лет назад?..

Давно... Только свежесть губ и шепот оставались совсем рядом.

Вернулся грузовик, увозивший стартовый наряд, едва вместил всех курсантов и, покачиваясь на неровностях дороги, снова двинулся на аэродром. Кочкин сидел молча, думал о предстоящем вылете: мысленно «проиграл» полет от запуска до заруливания, вспоминал цифры скоростей и оборотов турбины, порядок включения тумблеров и положение рычагов.

Неожиданно с обезоруживающей ясностью Николай ощутил какую-то вину в том, что Геннадий не смог освоить расчет и посадку, и потому вылет его отодвинулся на неопределенный срок. Вчера он случайно услышал разговор Потапенко с командиром звена. Инструктор яростно отстаивал Геннадия и просил разрешения на дополнительные полеты с ним. Командир звена не соглашался и предлагал отчислить: «Нечего с ним возиться — время не ждет, надо о группе подумать, она не должна отставать от календарного плана». Потапенко сердился, спорил, пытаясь переубедить несговорчивого комзвена, но тот стоял на своем. Если об этом разговоре узнает Генка — у него руки совсем опустятся. Что же делать? Чем помочь? Попросить командира звена? Уж если он Потапенко отчитал... Какое, скажет, вам дело? Не лезьте туда, где вас не спрашивают. В учебном полку Кочкину так уже ответил раздраженный комэск, когда он попросил за Геннадия. Неужели снова все повторится?..

Подъезжая к аэродрому, Николай издалека увидел стоянку самолетов, и сразу все мысли утонули в нахлынувшем на него счастье предстоящего самостоятельного вылета.

МиГ-15 одиноко, словно редкой красоты изваяние, возвышался на левом фланге. Николай, получив разрешение комэска, спешил к нему; еще вчера здесь стояли только учебные УТИ МиГ-15, а сегодня настоящий реактивный истребитель! Кочкин шел, не чувствуя ног, из-под лихо сдвинутого назад шлемофона выпала прядка светлых волос. Он не шел, а словно летел, устремив взгляд на сверкающий в солнечных лучах самолет.

— Остынь. Успокойся. Соберись с мыслями, — последние наставления Потапенко.

Хорошенькое дело — успокойся... Легко сказать! Кто из летчиков оставался спокойным в такие минуты?

— Делай, как в вывозных полетах. Не спеши. В кабину сядешь — глубокий вдох! — Потапенко ходил рядом, поправляя лямки парашюта, помогая застегнуть шлемофон. Затем, когда Кочкин опустился в катапультное кресло, влез на приставную лесенку, проследил за его действиями в кабине. Уступая место технику, по-дружески хлопнул ладонью по плечу и соскочил на потрескавшуюся от летнего зноя рыжеватую землю.

Сквозь шум работающего на малых оборотах двигателя Кочкин не слышал людей. Видел инструктора, о чем-то разговаривавшего с Анатолием, да поднятую струей двигателя рулящего на стоянку самолета серую, медленно спадающую в безветрии полосу пыли. После широкой, просторной кабины спарки Николай ощутил себя сжатым со всех сторон теснотой окружавших его приборов, панелей включателей блоков бортового оборудования; кажущееся неудобство кабины скрашивалось тремя выкрашенными в ярко-красный цвет кнопками пушек. Вид этих кнопок заставил Николая острее ощутить особенность полета: он вылетал на настоящем истребителе, имя которого было известно всему миру со времен боев в Корее. На рулении вспомнил, что не успел как следует осмотреть самолет и, словно пытаясь исправить на ходу ошибку, глянул на открывшиеся при повороте головы скошенные крылья, задержал на мгновение взгляд на приемнике воздушного давления. Показалось, что штанга у основания ослабла и слегка покачивалась при движении самолета по неровностям. Наверное, показалось, техник обязан был осмотреть. Но обязан и летчик. Надо было все-таки самому пройти по маршруту осмотра и все, что поддается контролю, как это делает Потапенко, осмотреть, потрогать — убедиться в исправности. Конечно, внутрь фюзеляжа не залезешь, но это уже другое дело — там в ответе инженеры и техники. Деваться некуда — не заруливать же обратно на стоянку. Авось выдержит штанга один полет. Всего один полет, но какой! Первый самостоятельный...

На линии исполнительного старта Николай заметил Геннадия, стоявшего возле скамейки наблюдающих; с момента разбега машины Васеев будет неотрывно следить за его самолетом и докладывать местонахождение Кочкина инструктору. Николаю очень хотелось кивнуть другу: «Не волнуйся, все будет хорошо. Потапенко добьется своего — полетишь и ты», — но делать этого не стал — все, кто был на старте, смотрели на него.

Выждав, пока освободится для доклада эфир, Кочкин нажал кнопку передатчика и громко, словно стараясь заглушить рев двигателей всей эскадрильи, крикнул:

— Я — Сто тридцать третий! Разрешите взлет.

— Сто тридцать третий, — руководитель полетов сделал паузу, — вам взлет!

Глухо заурчал сзади двигатель — Николай двинул рычаг оборотов вперед, отпустил тормоза и почувствовал, как машина рванулась с места и помчалась по взлетной полосе. Перегрузка прижимала к спинке сиденья, но теперь натренированное полетами тело сопротивлялось ей без особых усилий. Толчки колес о неровности грунтовой полосы становились мягче; машина, словно выскочив на гладкую, выстланную отшлифованными плитами дорожку, шла ровно, без кренов и раскачивания; нагрузки на управление увеличились, будто с каждой сотней разбега кто-то навешивал на рули тяжелые камни. Кочкин тверже сжал ручку. Оторвавшись, машина повисла над землей. Краны шасси и закрылков на уборку. Один за другим послышались удары убирающихся в ниши колес, и тут же Николай ощутил, как машина, будто освободившись от земного притяжения, ринулась вверх — он инстинктивно взял ручку управления на себя. Густая небесная синь ударила в глаза, ослепила, наполнила тесную кабину, легла на приборы; казалось, что исчезли солнце и земля, и вместо них — вокруг океан, дышащий послегрозовой озоновой свежестью.

Николай беззвучно улыбался, замирая от свалившейся на него сини; в груди то холодело, то окатывало приятной теплотой. Ему захотелось запеть от радости, и он запел бы, если бы не подоспел момент первого разворота, за ним — второй, а там надо посмотреть на аэродром, проверить курс и высоту. Ах, уже и прозевал — стрелка высотомера перешагнула заданную цифру. Вот действительно мустанг! Тащит во всю силу! Он глянул вниз, отыскал аэродром. Там ребята. Смотрят. Ждут. И больше других — Генка. Переживает, мается...

4

Задание первого самостоятельного вылета завершалось, и Кочкин, выпустив шасси, повел машину на посадку. В лобовом стекле отчетливо виднелась среди зеленого массива хлебов темная посадочная полоса; расстояние до нее быстро сокращалось, и Николай, нажав круглую рукоятку, перевел кран щитков вниз; машина опустила нос и начала проваливаться, словно у нее уменьшились крылья. Кочкин тут же выбрал ручку на себя, увеличил обороты турбины и почувствовал удар по левой плоскости. Бросил взгляд на крыло и ужаснулся: длинная штанга приемника воздушного давления беспомощно, словно перебитая рука, раскачивалась у кромки. Он мельком взглянул на пилотажные приборы — их стрелки замерли в нулевом положении; приборы скорости и высоты, без которых не обойтись ни в одном полете, отказали. На какое-то мгновение страх сковал его, охватил руки, ног он не чувствовал.

Машина снижалась, теряла высоту, приближалась к земле, а пилот не мог одолеть страха, растерянно смотрел вниз, в край посадочной полосы. Если бы он, немного увеличив обороты двигателя, продолжал снижение, то наверняка посадил бы истребитель с небольшими отклонениями на полосу. Но даже кратковременная растерянность лишила Кочкина этой возможности, и, все еще цепенея от испуга, он инстинктивно передвинул рычаг двигателя вперед, взял ручку управления на себя. Не отрывая взгляда от земли, Кочкин увеличил обороты турбины до полных, перевел машину в набор высоты, выполнил все действия с оборудованием в кабине. И когда машина послушно легла на курс, почувствовал, как опасность бесприборного полета снова охватила его.

В любом полете летчик ориентируется в пространстве с помощью пилотажных приборов, определяя по ним скорость, высоту, снижение; в течение минуты он десятки раз считывает показания приборов и в соответствии с ними устанавливает обороты двигателя, режим полета, соблюдает меры безопасности. Лишенный связи с приборами, без опыта, Кочкин не мог определить нужные ему высоту и скорость и потому несколько секунд продолжал полет так, будто ничего не случилось, так, как учил его Потапенко. Но подсознательно он чувствовал подстерегавшую его опасность потери скорости; ему казалось, что самолет летит медленнее, чем обычно, что высота меньше заданной, и Николай непроизвольно вывел рычаг двигателя чуть ли не на полные обороты. Он понимал, что делает не совсем то, что надо, но изменить ничего не мог.

Самолет на большой скорости, с превышением заданной высоты несся к третьему расчетному развороту. Все, кто был в «квадрате», поднялись со своих мест и неотрывно следили за ним. Рядом с побледневшим руководителем полетов майором Зверевым стоял Петр Потапенко. Летчики слушали растерянный, сумбурный доклад Кочкина об отказе приборов и теперь вполголоса обсуждали необычную обстановку. Одни предлагали вывести курсанта в зону и приказать ему покинуть машину и спастись на парашюте. («В первом самостоятельном полете отказ приборов — да он убьется на посадке и с собой может кого-нибудь прихватить»); другие советовали завести на посадку и по радио помогать подсказом («Не чурбан — поймет, как действовать, если услышит по радио «подтяни» или «не снижайся»). Потапенко прислушивался к советам летчиков-инструкторов, ощущал на себе спрашивающие взгляды курсантов, негодующие — руководителя полетов (он вместе с инструктором — первые ответчики), сочувствующие — товарищей по инструкторской работе и напряженно думал о том, как спасти курсанта и самолет. Его лицо с заостренными скулами и темными полукружиями под глазами тревоги не выказывало, лишь изредка подергивался рубец шрама — след удара футбольной бутсы.

Все ждали его решающего слова, но Петр Максимович и сам не знал, что делать. Всякое бывало в его летной практике и инструкторской работе: один курсант заходил на посадку с невыпущенными шасси, другой по рассеянности терял ориентировку в зоне — и каждый раз он благополучно выводил их. Сегодня же — хоть тресни — ничего придумать не мог. Катапультироваться?.. С этим еще успеется, это оставить на последние минуты, а пока есть топливо, надо думать, как спасти машину.

— Что будем делать, Потапенко? — донесся до него визгливый голос руководителя полетов майора Зверева. РП — человек в эскадрилье новый, осторожничает, а тут — авария на носу. — Делать что будем, я спрашиваю? В молчанку играть?! Первый вылет — и на тебе! Не могли подготовить как следует! Решайте быстрее!

«Если бы я знал — что делать...» Потапенко потер писки, отошел в сторону. Затем резко повернулся, кого-то толкнул и подскочил к командиру эскадрильи подполковнику Фурсе.

— Нашел... Разрешите за ведущего? — Он вцепился взглядом в посеревшее лицо комэска, надвинул на голову шлемофон и, не дожидаясь разрешения (комэск не мог не разрешить), бросился к резервному самолету.

Надел парашют, вскочил в кабину, запустил двигатель и, рывком задвинув фонарь, вырулил на исполнительный старт.

После взлета, отыскивая самолет Кочкина, вертел головой так, что трещали мышцы шеи; яркие июньские лучи солнца до рези слепили глаза. Куда он запропастился? Не мог же потерять аэродром? И как это все нелепо получилось: осматривали самолет техник, курсанты, сам трогал трубку ПВД, а она — отломалась.

Увидев самолет Кочкина на развороте, Петр Максимович бросился ему наперерез, выскочил впереди курсанта и покачал с крыла на крыло, что означало: следуйте за мной.

— Видишь, я впереди справа?

— Вижу! — обрадовался Кочкин.

— Иди за мной. Устанавливаем скорость и высоту полета по кругу. — Уменьшил обороты, снизился до пятисот метров. — Я будут сзади, ты все будешь делать сам. Понял?

— Понял! — ответил Кочкин тоненьким голосочком, когда Потапенко остался позади.

— Выпускай шасси! — командовал Потапенко. Голос его был спокойным, будто ничего и не случилось — все, как в обычном полете. — Оборотики прибавь. Выполняй третий разворот, снижайся. Начинаем заход. Идешь хорошо. Молодец. Выпускай закрылки. Нос самолета в точку выравнивания. — Потапенко давал указания неторопливо, чтобы Кочкин успел сделать все необходимое.

— Проваливается! Самолет проваливается! Скорость потерял! — испуганно закричал Кочкин.

— Поддержи оборотиками! — требовательно передал Потапенко. — Идешь хорошо. Молодцом! Снижайся потихоньку.

Инструктор шел сзади, на расстоянии вытянутой руки до крыла самолета курсанта, и отчетливо видел, как Кочкин боролся с собой. Его лицо то бледнело, то покрывалось лиловыми пятнами, он то судорожно вертел головой, отыскивая машину инструктора, то сосредоточенно смотрел на землю.

— Я сзади. Идешь хорошо. — Потапенко вышел чуть вперед, чтобы его заметил Кочкин.

— Вижу вас! Вижу! — обрадовался Кочкин и закивал головой.

«Ну, вот и успокоился», — подумал Потапенко, пристраиваясь к машине курсанта.

— Взгляд на землю! — скомандовал он. — Скорость триста пятьдесят. Высота семьдесят. Сажай машину!

Он видел, как Кочкин, вытянув шею, устремил взгляд на землю и замер в этой, теперь уже привычной для него позе; отстал побольше и, не спуская глаз с курсанта, приготовился к выравниванию. Осторожно, как всегда, подвел машину к земле, выдержал и легко посадил у посадочного знака «Т». Впереди, поднимая пыль, бежал истребитель Кочкина.

Они зарулили на стоянку одновременно. Здесь собралась вся эскадрилья. Как только Потапенко и Кочкин вышли из кабин, их подхватили и начали качать под ликующие возгласы курсантов. Подброшенный вверх, Кочкин снова увидел яркую синь неба, и ему казалось, что он опускается в ее прохладные глубины. От полета этого захватывало дух, и сознание окутывало хмельным весельем.

Геннадий с осунувшимся и почерневшим лицом одиноко стоял возле крыла истребителя. К радости за друга, который чудом избежал опасности, посадил машину, примешивалась горечь за себя. «Почему мне все дается так трудно, почему? У Кочкина талант, факт, а я?.. Нет, полечу и я. Обязательно полечу!»

Он почувствовал на плече тяжелую руку и обернулся. Потапенко. Сопит, усмехается, мигая короткими белесыми ресницами.

— Не кисни, парень. Не вешай носа. И сырые дрова загораются! Придет и твой праздник, попомнишь мое слово.

5

Анатолий Сторожев вылетел самостоятельно на следующий день; спустя две недели в эскадрилье осталось четыре не вылетевших самостоятельно курсанта, и среди них Васеев. Майор Зверев на методическом совете предложил всех четверых отчислить. В план эскадрилья уложилась. Топтаться на месте из-за отстающих никто не позволит. Пора переходить к полетам в зону на пилотаж, а эти четверо будут тянуть эскадрилью назад.

Председатель методического совета комэск Сергей Степанович Фурса сидел за столом, склонив большую голову на подставленную ладонь. Из-за руки виднелся тронутый сединой висок, глубокие морщины на широком, открытом лбу. Он не хотел говорить об отчислении курсантов на сегодняшнем совете, думал обсудить эту проблему позже, через неделю. За это время можно было бы подготовить еще двух-трех человек. Но Зверев нажаловался командиру полка, и тот настоял.

Потапенко после выступления Зверева подскочил как ужаленный и принялся защищать Васеева, не обращая внимания на протестующие жесты майора.

— План выполнили! А судьба человека, который с детства мечтал о небе, вас, товарищ майор, беспокоит?

— Ведите себя как следует! — оборвал его Зверев, покосившись на командира эскадрильи. — Вам давали слово? Садитесь!

Фурса поднял голову, вскинул густые с проседью брови.

— Пусть говорит, — пробасил он. — Давайте послушаем его. Только вы, Потапенко, не кипятитесь. Спокойнее.

Потапенко перевел дыхание.

— Вы, как каждый жестокий человек, жнете, где не сеяли! — сказал он, обращаясь к Звереву.

— Ну, это уже слишком! — снова взорвался майор. — Я попрошу выбирать слова, товарищ Потапенко!

«Пора успокаивать обоих, — подумал Фурса, — иначе дела не решишь. Зверев обвинит Потапенко в нарушении субординации, тот ответит резкостью — и пойдет писать губерния. А вообще Потапенко прав — жестокость. Конечно, план есть план, но люди — это же не винтики в механизме общества, не палочки в сводном донесении за год. А может, жестоким Зверев стал недавно, после снижения в должности, когда курсант поломал на посадке самолет? Ну, сняли, а зачем обижаться на весь белый свет? И я хорош — до сих пор не выбрал времени полетать с этими четырьмя курсантами. Конечно, не каждый может стать летчиком, прав здесь Зверев, но и Потапенко прав, ему виднее. Завтра же полетаю с ними».

— Сколько дней нужно для подготовки Васеева?

— Три дня! — Голос Потапенко прозвучал звонко, почти вызывающе.

— Хорошо, — согласился Фурса. — Спланируйте мне на завтра контрольные полеты с невылетевшими курсантами! Совет окончен.

Все поднялись и направились к двери. Зверев стоял у окна и, прикуривая сигарету, ждал Фурсу. Когда остались вдвоем, спросил:

— Почему вы не поддержали меня? В добренького играете? А мне придется возиться с отстающими...

Сергей Степанович Фурса командовал эскадрильей пятый год, и за все это время никто из подчиненных не усомнился в его порядочности. Он любил летать, искал новое в методике обучения, смело шел на риск. Эскадрилья последние годы занимала ведущее место в училище, о Сергее Степановиче говорили как о перспективном, растущем командире, а начальник отдела кадров уже не раз «сватал» его на выдвижение. Начальник училища не соглашался: «Нам важнее иметь хорошего, крепкого комэска. Придет время — представим на командира полка, а пока пусть учит молодых».

— Я ни в кого не играю, товарищ Зверев, и вам советую не делать этого. — Фурса постучал костяшкам» пальцев о стол. — Остыньте от собственной обиды. Не забывайте: вы работаете с людьми, а не с оловянными солдатиками. Можно, конечно, прикрыться планом, сроками обучения, ну а с совестью как? С собственной совестью? Она ведь тоже чего-нибудь да стоит. Сломаем человеческую судьбу, отчислим курсантов — вы правы, в сроки эскадрилья уложится. А совесть? Куда ее уложить?

Зверев придавил в пепельнице окурок, взглянул на комэска и, стараясь сдержать себя, зло выдавил:

— А вам, уважаемый Сергей Степанович, не жалко лишних расходов государства на эксперименты Потапенко и ему подобных? Не хватает жилья, продуктов питания, дорог, а вы сжигаете десятки тонн высокосортного керосина, вырабатываете моторесурс дорогостоящей техники... Ради чего! Ради этих четырех слабаков. Вы... Вы обкрадываете народ!

Зверев ушел, не подав руки. Фурса удивленно смотрел ему вслед и думал о четырех курсантах, с которыми ему придется завтра летать. Взял их летные книжки, долго листал, читал характеристики. Утро вечера мудренее, подумал он и направился в методический городок, чтобы побеседовать с парнями. Ему решать их судьбы, ему отвечать за возможную ошибку. Конечно, слабаки истребительной авиации не нужны. Конечно, любого курсанта можно натаскать в полетах и выпустить, но потом, в строевой части, он или убьется, или будет мучить своих командиров до тех пор, пока не спишут в наземную службу. А кому это нужно?

Утром Фурса долго осматривал курсантов, вглядывался в их напряженные лица. Васеев понравился Фурсе — немногословный, собранный, взгляд сосредоточенный, комбинезон аккуратно отглажен, ремень затянут. Когда надел шлемофон, лицо стало почти детское, похожее на девичье, глаза следили за каждым его движением.

Комэск сел в инструкторскую кабину спарки и не выходил из нее, пока не слетал со всеми четырьмя курсантами; они выруливали и взлетали, садились и заруливали на стоянку, заправляли машину керосином и снова запускали двигатель. Потапенко попросил официантку, и та отнесла стартовый завтрак прямо в кабину. Фурса молча съел кусок отварного мяса, выпил остывший чай, вытер руки салфеткой, так ни разу и не взглянув ни на официантку, ни на курсантов, ожидавших его решения, — думал.

Завершив полеты, из кабины вылез сумрачный и хмурый; курсанты с ожиданием смотрели на него, и он отчетливо понимал, о чем они думают: на какое-то время он становился высшим судьей и для этой четверки, и для ее инструкторов. Его не пугали ни тяжелый взгляд майора Зверева, ни предстоящий отчет у командира полка о причинах затяжки с окончанием вывозных полетов. Его душу терзала мысль о том, что двое из четырех безнадежны — они не обладают своевременной, длящейся доли секунды реакцией летчика-истребителя. Они могут летать, но не на реактивных истребителях. Пусть идут в бомбардировочную или транспортную. Раз хотят быть летчиками. Там другие скорости, другая система времени. У нас — доли секунды. Доли... Интересно, а почему так спокоен Потапенко? Стоит себе в сторонке и травку перекусывает. А что ему волноваться? Васеев слетал прилично; правда, от волнения кое-что путал, но полеты как полеты, сносные полеты, особенно второй. Дать ему еще денька два-три — и готов. Васеев стоит, не шелохнется. Не дышит — ждет приговора. Волнуется больше других. Как это состояние врачи называют: эмоциональная возбудимость или вегетативная неустойчивость? К черту врачей! Из него хороший летун будет! Чистая совесть — говорит о себе и краснеет. Живет небом. Предан авиации.

Геннадий ощутил на себе взгляд комэска и поднял голову. Обо мне решает, подумал он, почувствовал, как обмерло сердце. Взгляды их встретились, и курсант разглядел притаившуюся на самом дне темных глаз комэска доброжелательность: ничего, мол, парень, не робей! Громче застучало сердце, горячая кровь ударила в лицо... Спустя три дня после удачного самостоятельного вылета Геннадий стоял возле истребителя и долго жал руку инструктору. Вспомнил вечерние бдения с Потапенко в классе тренажеров, долгие тренировки в кабине спарки перед полетами, дополнительные вывозные полеты, выпрошенные у командира эскадрильи в конце летного дня. Если бы не Потапенко... Милый вы мой Петр Максимович! Если бы можно, вот тут при всех в ноги поклонился. И не только вам, а и Фурсе, и технику самолета, и Сторожеву с Кочкиным — всем, кто поверил в меня, поддержал, помог...

Отставший от группы Васеев наверстывал полеты. Потапенко не боялся давать ему предельную норму, но, как ни старался, отставание сокращалось медленно. Не остановишь же всю группу, передав машины в распоряжение одного Васеева, есть и другие курсанты, они тоже должны летать.

Дальше других по программе вырвался Кочкин. Он закончил полеты по кругу и уже летал в зону на пилотаж. Потапенко рассказал о положении дел и развел руками: мол, сами решайте, что делать.

— Чего решать, товарищ капитан! — сказал Кочкин. — Мы пока посидим на земле, а Генка пусть летает!

— Все будут летать, а вы на земле? Не самый удачный вариант. Может, лучше по-другому. Вы будете делать по два-три полета, а Васеев — побольше. И еще, — Потапенко сорвал травинку, — давайте попросим техников, пусть попробуют сократить время заправки. Все будете делать вы, а техники — только контролировать и осматривать самолеты и двигатели. Придется поработать, но иного выхода нет. Согласны?

— Согласны.

— Пойду доложу начальству, а вы пока занимайтесь самостоятельно. — Потапенко взял планшет и вышел из методического городка.

Геннадий подошел к Кочкину и сжал его руку:

— Спасибо, Кочка! Ты — настоящий друг.

— Да чего там! — смутился Николай. — Раз надо — летай на здоровье!

6

Милая и родная моему сердцу беспокойная авиационная жизнь! О тебе писали романы и повести, рассказы и стихи, и каждый, кто брался описать эту бурную жизнь, не раз горевал: а зачем я связался с этой авиацией, в которой ни черта не понять? Рядовой летчик вдруг стыдит своего командира за то, что тот, боясь земли, рано вывел из пикирования машину, и пара не выполнила задания на полигоне; командир полка перед строем целует низкорослого, щуплого бедолагу — техника; эскадрилья летчиков вместе с солдатами откапывает из снега занесенные истребители; командир дивизии, генерал, был на рыбалке и, появившись на аэродроме, спрашивает инженера, которого вчера отчитывал за какие-то недостатки: «Спирт далеко? Промерз до костей, согреться надо». И чтобы понять все отличия и удивительные противоречия авиации, надо побыть в ней, и не наездом — полжизни, а лучше и всю жизнь, померзнуть на аэродроме или однажды зайти на посадку с горящим двигателем. Нигде, как в авиации, люди так не близки друг другу, понимают друг друга с одного жеста; нигде так не ругают свою службу, как в авиации, но когда дело доходит до перевода в другую пасть или в наземную службу, то человек, бывает, и слезами умоется, хоть не вспомнит даже, когда в последний раз плакал. Романтика юношества, соединенная с опасностью полета, рождает такой сплав человека и техники, который не боится ни огня, ни страха, ни врага, а сам человек так прикипает сердцем к самолету, что становится и его рабом, и его повелителем. Где он еще увидит густые разливы синевы на высоте двадцати тысяч метров или восход солнца, когда на стыке дня и ночи выходишь из облаков?..

Но кроме поэзии в авиации есть и проза.

В ночь перед Октябрьскими праздниками эскадрилью подняли по тревоге и приказали надеть комбинезоны. Васеев едва растолкал Кочкина: Николай поздно вернулся с танцев, потом долго писал ответное письмо Наде.

Подполковник Фурса стоял в темном углу и молча наблюдал, как при свете керосиновой лампы сонные курсанты, словно телята, натыкались друг на друга, сбивались в кучу, толкались, пока не включили свет и не подали команду «Смирно!». Рядом с ним, нахохлившись, словно старый воробей, стоял Зверев и зевал, обнажая белые зубы и большой розовый язык. От предложения Фурсы возглавить группу курсантов на разгрузке строительного леса и угля Зверев отказался, сославшись на болезнь жены; Фурса настаивать не стал, махнул рукой и приказал вызвать двух инструкторов: Потапенко и Хохрякова из второго звена.

На улице — проливной дождь и холодный ноябрьский ветер. В темноте долго усаживались в кузов ЗИЛа; поднимали воротники шинелей, глубже надвигали шапки, вполголоса ругали железнодорожников («Другого дня не нашлось — под самые Октябрьские праздники!»), ворчали на промозглую погоду. Всем хотелось спать.

Машина тронулась, когда оба инструктора поднялись в кузов; вокруг Потапенко собралась вся группа, ближе других сидели Васеев, Кочкин и Сторожев. Настроение — хуже некуда. Потапенко принялся рассказывать смешные истории из авиационной жизни, многие слушали неохотно, отворачивались, уткнувшись носами в спину соседа. Но постепенно слушающих становилось больше. Подъезжая к разгрузочной площадке, Фурса услышал из кузова дружный смех. «Поднялось настроение у ребят, — подумал комэск. — Молодец Потапенко! Таких вот надо выдвигать по службе — они и настроение людям поднять могут, и авторитетом пользуются. Жаль расставаться с Петром Максимовичем, а придется — опять рапорт написал. В школу испытателей рвется. А курсантов кто учить будет? Сердцем понимаю, что надо отпустить, а ребят на кого оставить?..»

Всех разделили на две группы. Потапенко с курсантами разгружал бревна. Он первым взобрался на верх полувагона, расставил и проинструктировал ребят и взялся за огромное бревно. К нему подскочили курсанты, приподняли кряж, сунули под ствол две жердины. Раз-два, взяли! Ни с места. Потапенко сам взял жердину и, кивнув курсантам, навалился на нее изо всех сил — бревно не двинулось. Кто-то осветил фонариком срез кряжа, прочитал сделанную углем надпись и расхохотался.

— Посмотрите, что написано!

— Читай!

Ночную темноту разорвал взрыв хохота; смеялся и Потапенко находчивости и юмору тех, кто грузил огромное, считай, в два обхвата, бревно.

Пришлось взять еще две жердины. Наконец стронули бревно с места, подкатили к краю полувагона, перевалили на опоры спуска и под радостные возгласы столкнули вниз. За ним второе, третье...

Потапенко расстегнул куртку, вытер лицо и осмотрел курсантов; одни тяжело дышали, широко открывая рты, другие, облокотившись на борт полувагона, безучастно смотрели в темноту. Он похвалил ребят и бодро вскочил на очередной вагон.

Усилился ветер, дождь сек лица и руки, стекал за воротник на шею, холодил спины. В темноте зловеще чернел последний полувагон, а у курсантов почти не оставалось сил; некоторые, не выдержав нагрузки, опустились на спекшийся шлак и отрешенно смотрели, как Потапенко взбирался по металлическим скобам наверх.

Поднимаясь, Потапенко оглянулся, и его охватило неприятное чувство. Он больше всего боялся, что его курсанты не пойдут за ним. Они должны подняться, чего бы это ни стоило, иначе зря отдавал он им свои знания, зря учил их. Страх за близких ему людей расслабил Петра Максимовича, он едва добрался до верха полувагона. «Нет, сам я не отступлю. Сам, если потребуется, буду сгружать до последней лесины, сдохну здесь, но выгружу. А они... Они-то как будут потом в глаза смотреть? Как мне с ними работать, если не поднимутся сейчас?!»

Курсанты сидели, словно окаменев. Потапенко почувствовал себя виноватым. «Что-то я, наверно, сделал не так. Не разглядел. Иначе встали бы, не дожидаясь приказа. Приказать — не фокус. Мне важно другое...»

Слезились глаза, подрагивали пальцы, стучало в висках. Он снова посмотрел вниз и почувствовал себя одиноким, как в ту ночь, когда после отказа управления спускался на парашюте над зловеще-темной, притихшей пустыней. Ни огонька, ни селения, ни дороги, только сыпучий песок, из которого едва вытащил ноги. Натерпелся тогда страху, намучился без воды... Вспомнил — и в горле пересохло. Открыл рот и начал жадно хватать капли дождя. Затем сел на скользкое от дождя бревно, сцепив руки, и опустил на грудь голову.

Очнулся Петр Максимович от стука подошв о железные скобы вагона. Медленно открыл глаза. Перед ним стоял Васеев, по скобам поднимались Сторожев и Кочкин. Он смотрел на них, испытывая чувство радости и облегчения. Все правильно, ребята. Я верил в вас. Я знал, что вы не подведете.

Геннадий едва держался на ногах от усталости. Болели спина и ноги, хотелось свалиться на теплый еще шлак и уснуть. Хоть на несколько минут, хотя бы присесть или просто опереться на что-то. Он не чувствовал ни холода, ни пронизывающего ветра, ни стекавших вдоль тела капель дождя; он видел рядом с собой Потапенко и знал, что не отступит, а если отступит — никогда себе этого не простит.

Никто не произнес ни слова. Вчетвером они начали сбрасывать бревна вниз, подолгу отдыхая после каждого поднятого ствола; испарина покрыла их лица и, перемешанная с дождем, слепила. Ребята внизу откатывали бревна дальше.

— Ребята, — сдавленным пересохшим голосом неожиданно прохрипел Потапенко, выпрямившись во весь рост. — Посмотрите на восток.

Курсанты и на полувагоне, и внизу одновременно повернули головы. Из-под темного небосвода виднелась узкая светло-розовая полоска; она ширилась, словно приподнимала тяжелый ночной небесный полог, свет становился гуще, набирал силу, прорывался сквозь бетонную толщу темноты и облаков.

— День настает. И какой день! 7 Ноября! — Петр Максимович потер негнущиеся руки. — Начнем штурм. Последний! Тут всего десятка два осталось. — Взял жердину, подошел к бревну, нагнулся. — Раз-два! Взяли!

Бревно легло на направляющие и скользнуло вниз. Потапенко напрягся, перехватил жердину поудобнее и двинул очередную лесину.

Построение было кратким. Фурса, промокший до нитки, измученный и уставший, опустил воротник, сдвинул козырек фуражки, приоткрыв лицо, и глухо произнес:

— Всем объявляю благодарность!

Строй колыхнулся, и над станционной утренней тишиной громко пронеслось:

— Служим Советскому Союзу!

Потапенко подошел к командиру эскадрильи, что-то сказал ему. Фурса согласно кивнул.

— Васеев, Сторожев, Кочкин — за мной!

Курсанты недоуменно переглянулись, вышли из строя и двинулись вслед за Потапенко. Вышли на улицу, свернули в переулок и долго шли в густом тумане.

Остановились возле крытого железом дома.

— Куда, товарищ капитан? — удивленно спросил Кочкин.

— Ко мне. Пить чай. Сегодня же праздник! — Потапенко открыл дверь, и курсанты один за другим вошли в дом через застекленную широкую террасу.

Их встретила сонная, в наброшенном на плечи халате жена Потапенко. Недоуменно посмотрела на мокрых, грязных ребят, на такого же мокрого и грязного мужа.

— Работу закончили. Намерзлись, устали. Готовь, Лиза, чай. Угощай ребят праздничным пирогом — теща не зря старалась.

Когда сели за стол, Петр Максимович не без гордости в голосе сказал Лизе и теще, кивнув на притихших ребят:

— Хорошо хлопцы поработали! — И подумал о трудной ночи. Себя победили. Дружнее и мужественнее стали. Теперь с каждым можно пойти в разведку, а подучатся — и на боевое задание, как в Отечественную. Надежные ведомые, наверняка прикроют в бою. Теперь — наверняка. Теперь в каждом уверен...

И кто знает, думал Потапенко, может, именно этой ночью в каждом родился гражданин, с теми нравственными качествами, которые издревле в народе называют совестью. И все в нем светилось радостью и чувством исполненного перед собственной совестью долга.

7

После первой встречи на стадионе Кочкин каждое воскресенье брал увольнительную и спешил на окраину станицы, где жила Надя. Он подходил к дому, ласкал мохнатого, чуть повизгивающего, доверчивого пса, помогал надиной тетке Марии Матвеевне по хозяйству. Когда Николай кончал работу, тетка усаживала его за стол и ставила полюбившиеся ему вареники. Николай не стеснялся: по курсантскому пайку вареников не готовили, больше нажимали на каши да на картошку, а тут — вареники с вишней или со свежим творогом, со сметаной. Вкуснятина!

Надя сидела рядом, вязала или рассеянно листала книгу.

Ее родители были геологами. В большой городской квартире Надя часто оставалась одна, отец и мать надолго исчезали и присылали телеграммы то из Сибири, то из Казахстана. Что они там искали, нефть или уголь, Надю не интересовало. Главное, чтобы аккуратно присылали деньги, а на деньги папа с мамой не скупились. Одной быть не хотелось. Подружки, обрадовавшись, что есть где собраться, не заставили себя долго ждать. Покупали вино, делали винегрет, включали магнитофон — веселились.

Тон в компании задавала Женя. Она была постарше, пятикурсница, с выщипанными, словно нитки, бровями. Женя уже успела выйти замуж и развестись. На жизнь смотрела легко и просто. «Живем, девчата, один раз, — любила она повторять. — Выйдем замуж, родим сына или дочку — и пошло и поехало. Пеленки, посуда, стирка, ворчливый муж («Опять сорочка не выглажена!»), коклюш, скарлатина, сумки, магазины... Да гори все это синим огнем! Повеселимся, пока молоды!» Ребята подобрались что надо, свой брат студент. Гитара, туристские песенки, шумный бестолковый трёп... Застолья участились, Черт возьми, как интересна жизнь! Мать в письмах предупреждала: того не делай, этого ве надо... Тебя, мамуля, война лишила молодости, а сейчас — мир, и мы должны жить и радоваться.

Все шло хорошо, пока один из парней не остался с Надей наедине. Пьяная была, ничего не помнила. Утром проснулась — гадко на себя в зеркало взглянуть. Словно оплеванная. Долго мылась под обжигающим душем, словно кожу с себя содрать хотела. Не сдерешь... Хорошо, каникулы начались — уехала к тетке. Скучно, конечно, после Ленинграда в глухомани. Зато забот никаких — ходи, гуляй целый день, спи сколько хочешь. А тут еще курсант этот... Николай, глядишь, и развеселит...

Когда стемнело, пошли на танцы. Надя держала Николая на расстоянии. «Недотрога, — думал Кочкин, осторожно прикасаясь ладонью к ее лопаткам. — Все красивые недотроги. Недоступные».

— Пойдем на речку, — неожиданно предложила Надя.

— Идем! — согласился Николай.

Они выбрались из толпы, взялись за руки и побежали к речке. Остановились у берега, рядом с заросшим колхозным садом. Оглушительно квакали лягушки, из сада доносился звонкий хор цикад. Над головой дырявили небо крупные, с кулак, звезды.

— Какая красотища! — не удержался Кочкин, придерживая Надю за локоть. — Речка, звезды, лягушки... Я люблю ходить на речку ловить рыбу и раков.

— Они же кусаются!

— Раки? Бери за шейку — никогда не ущипнут.

— Где ты жил? — поинтересовалась Надя.

— В Белоруссии. На Витебщине. Рек у нас, озер...

— Ясно. — Она сбросила туфли, приподняла юбку и зашлепала вдоль берега. — Хочу побродить по воде. Знаешь, не холодная. Пошли.

Кочкин разулся, засучил брюки, вошел в воду и протянул руку. Так и шли, бултыхая ногами, пока Надя не повернула к берегу.

— Постой! — Николай выскочил на траву, снял брюки. — Давай искупаемся.

— Давай! — засмеялась Надя, стаскивая через голову кофту.

Они переплыли речку. Запрокинув голову, Надя громко смеялась, брызгалась, визжала, когда Николай дотрагивался до нее.

— Ты знаешь, мне так сегодня хорошо! — сказала Надя, когда они подплыли к небольшому, заросшему высокой травой островку.

Дно было песчаное; на отмели песок за день нагрелся и еще хранил тепло. Надя легла и позвала Николая. Ей хотелось, чтобы он был рядом. Хватит, по горло сыта городскими застольями, Женькой и этим подонком с пустыми синими глазами... Насколько здесь, в станице, все проще, чище, светлее. И Николай... Ласковый, милый парень. Интересно, а если спросить его... Нет, не буду. Тот был мастер говорить о любви большой, возвышенной, а цена его разговорам... Какая она, настоящая любовь? Вздохи и ахи? К черту! Любовь — это когда человек не может и дня без другого. Когда он становится лучше, добрее. Женька говорила, что ее муж клялся в любви, а как поженились, через месяц орать начал.

Надя повернулась к Николаю. Обвила рукой шею:

— Ты... ты любишь меня?

Николай не мог от волнения говорить. Немного успокоился, когда почувствовал, что Надя отстранилась и нависла над ним копной распущенных волос.

— Не знаю. Наверно... Наверно, люб...

Надя обняла Николая и прижалась к его полуоткрытому рту...

Осколок луны вывалился из облака, высветил зеркальную гладь реки, в которой отражалась россыпь Млечного Пути, повис островком и спрятался за другое облако. Донесся хриплый, сонный лай собаки, скрип закрываемой где-то неподалеку двери, и все стихло...

Вскоре Надя уехала в город. Возвращаясь с полетов, Николай спешил к дневальному, который вручал ему очередной конверт.

— Везет тебе, Кочкин, опять письмо!

Николай широко улыбнулся: ему бы да не везло!..

Дальше
Место для рекламы