Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава девятая

Все еще спали, когда в землянку первой эскадрильи в сопровождении посыльного вошел начальник штаба Петельников в плащ-палатке, забрызганной дождем и грязью. Осторожно откинув с головы капюшон, Петельников стряхнул на дощатый пол брызги, потом тихо разбудил Султан-хана.

— Товарищ капитан! Вставайте. Надо вылетать.

— Вот тебе и на, — потягиваясь, зевнул горец. — А где же обещанные два дня отдыха?

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Петельников. — Человек предполагает, а судьба, как говорится, располагает...

Султан-хан, натягивая гимнастерку, осведомился:

— Какое задание?

— ЛИ-2 с ранеными идет под Москву. Командир полка приказал выделить машину для сопровождения.

— Дожили, — покачал головой Султан-хан, — в Москву и то не можем отпустить транспортный самолет без сопровождения. — Он с хрустом потянулся. — Значит, лететь. А погода?

Петельников сделал неопределенный жест в сторону окна.

— До девяти туман должен рассеяться, по маршруту будет ясно.

— Кого же послать? — Султан-хан потер переносицу.

— Подполковник Демидов рекомендует лейтенанта Стрельцова, — подсказал Петельников.

Султан-хан вопросительно посмотрел на разбуженного их голосами Алешу. [217]

— Ведомый, ты как? Отдохнул?

— Надо — полечу, — с готовностью ответил Стрельцов, — Вам отдохнуть стоило бы, товарищ капитан.

Султан-хан нахмурился, подумав, что лейтенант намекает на вчерашний их разговор о жизни и смерти.

— Смотри ты, как о здоровье командира эскадрильи печется!

— По уставу положено, — отозвался Алеша.

— Ну, если такое дело, готовься, — сухо согласился Султан-хан и, глядя на влажные от дождя седые виски Петельникова, спросил: — А что там за раненые?

— Из нашего лазарета.

— Откуда же столько раненых летчиков, что целый «Дуглас» ими загрузили?

Начальник штаба отрицательно покачал головой:

— Это не летчики. Танкисты из корпуса РГК. Этот корпус только вчера вышел из боя.

Ровно через час Алеша в летном обмундировании с планшетом в руках был у своего «ишачка». Механик Левчуков сбрасывал с капота и кабины отяжелевшие от дождя брезентовые чехлы. Помогать ему пришел техник Кокорев. Даже инженер Стогов заглянул на стоянку, осмотрел кабину, стойки шасси, узлы крепления. Султан-хан осклабился в белозубой улыбке:

— Какой тебе почет, Алешка. Вся инженерная мысль вокруг твоего «ишака» колдует. — И, переходя на деловой тон, отрывисто потребовал: — Планшетку дай.

Султан-хан внимательно рассмотрел красную изломанную линию маршрута, задал несколько обычных контрольных вопросов и, убедившись, что лейтенант достаточно хорошо продумал предстоящий полет над незнакомым районом, одобрительно сказал:

— Ладно, ведомый, идем командиру доложим.

Демидова они встретили около штабной землянки. Стоя в кругу летчиков и техников, он разговаривал с командиром аэродромного батальона майором Меньшиковым.

— Молодец, комбат! — воскликнул Демидов, хлопая по плечу Меньшикова. — Честное слово, люблю таких. И на аэродроме у него порядок, и кормит хорошо, и землянки что надо. Ей-ей, буду просить генерала, чтобы закрепил за моим полком твой батальон. Согласен? [218]

— А как же, Сергей Мартынович! — улыбнулся Меньшиков.

Выслушав доклады Султан-хана и лейтенанта Стрельцова, Демидов погасил улыбку.

— Задание не такое простое, каким может показаться, — напутствовал он Алексея. — На самолете двадцать три раненых. Среди них полковой комиссар и командир танковой бригады. Его позавчера вытащили из горящего танка на поле боя. Помните, лейтенант, если включить в это число и экипаж с медсестрой, то получится, что вы за тридцать жизней отвечаете. А «мессеры», сам знаешь, любят такие машины исподтишка бить. Так что прикрывай поаккуратнее. В основном ходи сзади, но и переднюю полусферу не забывай. Подойдешь к Москве, будь еще более осмотрительным, на маршруте могут встретиться аэростаты воздушного заграждения. Не столкнитесь с ними, — Демидов снова перешел на «вы». — И еще одно. Немедленно договоритесь о взаимодействии с командиром ЛИ-2. Взлет по зеленой ракете. Видите, как облачность растягивает. Не ошиблись сегодня синоптики. Спешите.

Зеленый пузатый ЛИ-2 с длинным рядом квадратных окошечек в фюзеляже был уже выведен из капонира и подготовлен для взлета. В раскрытый люк красноармейцы вносили носилки с ранеными. Две санитарные камуфлированные машины виднелись за широким крылом транспортника. Оба его мотора, только что прогретые борттехником, отфыркивались дымками. Не обращая внимания на сигналившую сзади третью санитарную машину, Алеша, придерживая планшет, по узкой стремянке забрался в самолет.

ЛИ-2 был специальный, санитарный. Под его потолком висели серые и зеленые носилки. Шагая по узкому проходу к пилотской кабине, Алеша вдохнул неприятный после свежего воздуха запах йодоформа. Увидел посеревшие от потери крови, сведенные болью лица. Лежавший в носовой части самолета пожилой человек с ампутированной рукой смотрел на дверцу пилотской кабины и тупо повторял:

— Куда же теперь, сатана его задери, а! В окопах засыпало, в танке чуть не сгорел, а теперь в небо. Я же никогда не летал. Почему же не поездом, сатана его задери? [219]

— Ведомый, ты как? Отдохнул?

— Надо — полечу, — с готовностью ответил Стрельцов, — Вам отдохнуть стоило бы, товарищ капитан,

Султан-хан нахмурился, подумав, что лейтенант намекает на вчерашний их разговор о жизни и смерти.

— Смотри ты, как о здоровье командира эскадрильи печется!

— По уставу положено, — отозвался Алеша.

— Ну, если такое дело, готовься, — сухо согласился Султан-хан и, глядя на влажные от дождя седые виски Петельникова, спросил: — А что там за раненые?

— Из нашего лазарета.

— Откуда же столько раненых летчиков, что целый «Дуглас» ими загрузили?

Начальник штаба отрицательно покачал головой:

— Это не летчики. Танкисты из корпуса РГК. Этот корпус только вчера вышел из боя.

Ровно через час Алеша в летном обмундировании с планшетом в руках был у своего «ишачка». Механик Левчуков сбрасывал с капота и кабины отяжелевшие от дождя брезентовые чехлы. Помогать ему пришел техник Кокорев. Даже инженер Стогов заглянул на стоянку, осмотрел кабину, стойки шасси, узлы крепления. Султан-хан осклабился в белозубой улыбке:

— Какой тебе почет, Алешка. Вся инженерная мысль вокруг твоего «ишака» колдует. — И, переходя на деловой тон, отрывисто потребовал: — Планшетку дай.

Султан-хан внимательно рассмотрел красную изломанную линию маршрута, задал несколько обычных контрольных вопросов и, убедившись, что лейтенант достаточно хорошо продумал предстоящий полет над незнакомым районом, одобрительно сказал:

— Ладно, ведомый, идем командиру доложим.

Демидова они встретили около штабной землянки. Стоя в кругу летчиков и техников, он разговаривал с командиром аэродромного батальона майором Меньшиковым.

— Молодец, комбат! — воскликнул Демидов, хлопая по плечу Меньшикова. — Честное слово, люблю таких. И на аэродроме у него порядок, и кормит хорошо, и землянки что надо. Ей-ей, буду просить генерала, чтобы закрепил за моим полком твой батальон. Согласен?

— А как же, Сергей Мартынович! — улыбнулся Меньшиков.

Выслушав доклады Султан-хана и лейтенанта Стрельцова, Демидов погасил улыбку.

— Задание не такое простое, каким может показаться, — : напутствовал он Алексея. — На самолете двадцать три раненых. Среди них полковой комиссар и командир танковой бригады. Его позавчера вытащили из горящего танка на поле боя. Помните, лейтенант, если включить в это число и экипаж с медсестрой, то получится, что вы за тридцать жизней отвечаете. А «мессеры», сам знаешь, любят такие машины исподтишка бить. Так что прикрывай поаккуратнее. В основном ходи сзади, но и переднюю полусферу не забывай. Подойдешь к Москве, будь еще более осмотрительным, на маршруте могут встретиться аэростаты воздушного заграждения. Не столкнитесь с ними, — Демидов снова перешел на «вы». — И еще одно. Немедленно договоритесь о взаимодействии с командиром ЛИ-2. Взлет по зеленой ракете. Видите, как облачность растягивает. Не ошиблись сегодня синоптики. Спешите.

Зеленый пузатый ЛИ-2 с длинным рядом квадратных окошечек в фюзеляже был уже выведен из капонира и подготовлен для взлета. В раскрытый люк красноармейцы вносили носилки с ранеными. Две санитарные камуфлированные машины виднелись за широким крылом транспортника. Оба его мотора, только что прогретые борттехником, отфыркивались дымками. Не обращая внимания на сигналившую сзади третью санитарную машину, Алеша, придерживая планшет, по узкой стремянке забрался в самолет.

ЛИ-2 был специальный, санитарный. Под его потолком висели серые и зеленые носилки. Шагая по узкому проходу к пилотской кабине, Алеша вдохнул неприятный после свежего воздуха запах йодоформа. Увидел посеревшие от потери крови, сведенные болью лица. Лежавший в носовой части самолета пожилой человек с ампутированной рукой смотрел на дверцу пилотской кабины и тупо повторял:

— Куда же теперь, сатана его задери, а! В окопах засыпало, в танке чуть не сгорел, а теперь в небо. Я же никогда не летал. Почему же не поездом, сатана его задери? [219]

За сравнительно короткий срок своего пребывания на фронте Алеша еще ни разу не видел столько страдающих людей: стонущих, взывающих о помощи, надеющихся или потерявших надежду.

— Вам кого, лейтенант? — услышал он хозяйский оклик.

В узкой прорези пилотской кабины стоял бледный капитан с копной светлых волос, ввалившимися щеками и шрамом на левом виске. Если бы не черные, брызжущие энергией глаза, лицо его казалось бы смертельно усталым.

— Вы командир корабля? — догадался Алеша.

— Ну, я, капитан Лебедев, — снисходительно подтвердил незнакомец. — А вы?

— Лейтенант Стрельцов из первой эскадрильи девяносто пятого истребительного полка. Буду вас сопровождать, — пояснил Алеша. И, впервые почувствовав свое превосходство над этим транспортным, почти беззащитным от истребителей противника самолетом, заговорил строже, так что у капитана от неудовольствия сразу покривились уголки рта. — Давайте условимся, товарищ капитан. Скорость держите одинаковую: двести двадцать, буду к ней приноравливаться. Ветра нет. Высоту вам дали, насколько я знаю, четыреста.

— Вы действительно осведомлены, лейтенант, — иронически усмехнулся Лебедев.

— Осведомлен, товарищ капитан, будьте спокойны, — независимо произнес Алеша и продолжал: — А своему воздушному стрелку передайте: если появятся «мессеры» и я пойду в атаку, огня пусть не открывает. Свои в этом случае чаще сбивают, чем чужие.

У командира ЛИ-2 презрительно дернулась левая бровь:

— А вы, лейтенант, живыми их видели, эти «мессеры»?

— Думаю, побольше, чем вы, — оскорбился Алеша.

— Чем я! — вскипел капитан. — Да у меня от них отметина на виске! Я два раза горящую машину спасал. Школа!

— Так и у меня школа, — произнес Алеша, вновь ощущая свое превосходство. — Школа Султан-хана, если о таком слыхали. Я в этой школе пять фашистских машин на землю спустил. [220]

Алеша с достоинством вскинул на капитана свои большие глаза и удивился неожиданной перемене. Еще минуту назад заносчивый, обиженный тем, что ему дает указания какой-то мальчишка в форме лейтенанта, Лебедев вдруг заулыбался, усталое лицо его просветлело, и он сразу сделался простым и добрым парнем.

— Что ты говоришь! — вскричал он, моментально переходя на «ты». — Султан-хан на этом аэродроме? Где, далеко?

— В столовую сейчас пошел.

— Вот жаль, — сказал Лебедев с искренним огорчением, — пятнадцать минут до запуска. Не успею. А повидать его край бы хотелось. Он моему экипажу жизнь спас под Смоленском. Вдвоем шестерку «мессершмиттов» от нас отогнал. Сила летчик! Я потом из газеты узнал, что это был он.

— Вот вам и школа! — весело подытожил Алеша. — А я его ведомый.

— Ведомый! — Лебедев обрадованно засмеялся. — Ну, лейтенант, твоя взяла. Диктуй условия — все принимаю. Только и ты послушай старого воздушного волка. Над Москвой когда-нибудь ходил?

— Ни разу, — сознался Алеша.

— Тогда вот что, — движения Лебедева стали быстрыми, расторопными, точными. Он вынес из пилотской кабины складную карту и начал водить по ней ногтем, поясняя, как лучше идти по этому маршруту и где надо быть особенно внимательным, чтобы не помешать посадке или взлету самолетов, поднимающихся с подмосковных аэродромов. Алеша поблагодарил капитана за советы, и они расстались почти друзьями. Шагая по узкому проходу к выходу, он опять вдохнул тяжелый запах йодоформа и бинтов. Раненые стонали, тоскливыми глазами глядели в металлический потолок самолета, испещренный мелкими строчками заклепок. Алеша сошел по стремянке на землю и вдруг услышал удивленное восклицание:

— Товарищ лейтенант! А вы здесь зачем?

Стрельцов порывисто поднял голову. На подножке санитарной машины стояла медицинская сестра в узкой юбке и заправленной под комсоставский ремень гимнастерке. Светлые широко раскрытые глаза смотрели на него обрадованно и озадаченно. [221]

— Варя, здравствуйте! — воскликнул Алеша, тоже обрадованный, но и смущенный этой неожиданной встречей. — Я-то по делу. А вы?

— А я раненых сопровождаю. После посадки сдам их на машины эвакогоспиталя и буду на попутных добираться обратно, — проговорила она звенящим, певучим голосом, выделяя все «а». — Вы, наверное, дружка в нашем экипаже нашли?

— Нет, не угадали, — улыбнулся Стрельцов. — Я сопровождать вас буду. Чтобы «мессеры» не прилипли к вам.

— Вот как! Это интересно. — Варя пытливо посмотрела на него. Ее лицо было сейчас серьезным и ласковым. — Ой как здорово, что именно вы!

Алеша смутился, и его взгляд убежал от взгляда Вари.

— Разве вам не все равно, кто будет за вашим хвостом на «ишаке» болтаться? — небрежно возразил он. Девушка замахала руками.

— Вы хотели сказать, за хвостом у «Дугласа»? — смеясь, уточнила она.

— Ну да, конечно, — еще больше смешался Алеша. Ямочки заиграли на Вариных щеках.

— Просто здорово, что вы прикрываете. С вами веселее, — прибавила она, — да, веселее, товарищ лейтенант. Вот и все.

В воздухе повис короткий зычный окрик:

— Лейтенант Стрельцов, на стоянку!

Алеша пожал плечами. Он даже рад был сейчас этому сигналу, рад поскорее отойти от девушки, ускользнуть от ее рассматривающих светло-серых глаз.

— Вот видите, меня уже потребовали, — развел он руками и, придерживая ладонью планшетку, побежал к своему самолету.

Стоя на подножке санитарной автомашины, Варя неотрывно смотрела вслед лейтенанту, и на ее губах не меркла удивленная улыбка. Прозрачным и опьяняющим показался ей в эту минуту сырой осенний воздух, окутавший аэродром. Она вскинула голову, увидела над собой тающие хлопья тумана, голубое небо в разрывах облаков и солнце, удивительно яркое в этот октябрьский день. [222]

Зеленый транспортный ЛИ-2 с четкими знаками Красного Креста на плоскостях и фюзеляже взлетал первым. Лебедев по всем правилам вырулил на широкую бетонированную полосу, поставил самолет носом против ветра и начал разбег. Алеша увидел, как заклубилась пыль. за высоким хвостом транспортника, как темное туловище самолета отделилось от земли и поплыло над высокими лохматыми соснами, окаймляющими аэродром: «Пора», — подумал он.

Винт безжалостно молотил воздух над козырьком кабины. Широкая, без выбоин лежала впереди бетонка. Сигнальная ракета прочертила в воздухе зеленую дугу, это означало — взлет разрешен. Прижмурив глаза, Алеша подал вперед рукоятку сектора газа, увеличил обороты мотора. Ровное дыхание двигателя наполнило его привычной уверенностью.

— Пошел! — скомандовал он самому себе и начал разбег, нацелившись взглядом на рыжий ствол сосенки в самом конце аэродрома, чтобы получше выдержать направление. Руки заученными движениями перебегали с рычага на рычаг, с тумблера на тумблер, глаза так же автоматически скользили по приборам.

Набрав семьсот метров, он выровнял машину и осмотрелся. Солнце успело уже оторваться от земли. Было оно в этот день не по-осеннему ярким, сияло совсем как летом, и небо ослепительно голубело, лишь кое-где его пятнали кудлатые облака. Они не спеша передвигались по этому голубому пространству, распадаясь на части. Пестрая подмосковная равнина расстилалась внизу. Синели зубчатые соснячки, полыхали березовые рощицы в своем ярком осеннем наряде, горбами перекатывались высотки. Местами, разделанная под пар, чернела жирная земля. Реки и озера отсвечивали той безжизненной чистотой, какая свойственна им только осенью, когда уже кончились купания и не видно на желтых плесах и отмелях детворы, лишь кое-где в редких лодках темнеют фигуры рыбаков. Мелькнула впереди серая строчка автострады Москва — Минск. К ней нужно было «привязаться» и идти вдоль минуты четыре-пять. Алеша так и сделал. Поставив машину в крен, он посмотрел на шоссе. Нет, ничего нового не увидел он: все та же печальная [223] картина отступления. Непрерывным потоком тянулись на восток, к пригородам Москвы, вереницы автомашин со штабным и интендантским имуществом, «санитарки», радиостанции, повозки. Кое-где он увидел прицепы с орудиями и танки. Весь этот поток откатывался от линии фронта, уступая дорогу редким встречным машинам, следующим к переднему краю в расположение сражающихся войск. «А где же новые части, резервы? — тоскливо подумал Алеша. — Опять отходим!»

Натужно гудя моторами, тяжело нагруженный ЛИ-2 шел внизу, прижимаясь к лесным массивам. Он держался в стороне от шоссейных дорог, всегда привлекающих внимание авиации противника. Чтобы уравнять скорость и все время идти в хвосте у тихоходного транспортника, Алеша непрерывно делал виражи, то заскакивая вперед, то оттягиваясь назад. Время от времени перед самым носом транспортника он лихо описывал полуокружности. Два раза Алеша набирал высоту, пикировал и выводил свою машину на одном уровне с ЛИ-2, мельком взглядывая на ровный ряд окошечек. Ему даже показалось, что в одном из них он увидел прильнувшее к плексигласу лицо Вари. Потом, снова набрав высоту, он пошел сзади. Теперь перед ним маячил высокий киль охраняемого самолета. Большие белые кресты отчетливо выделялись на широких крыльях транспортника. Когда ЛИ-2 шел над лесами, эти кресты казались вылепленными из снега.

Вскоре лесные массивы заметно поредели. Впереди обозначился широкий коридор. Земля здесь нахохлилась холмами. Скошенные поля неуютно желтели на солнце. Маршрут полета на этом участке снова выводил к серой линии шоссе.

Склонив истребитель на крыло, Алеша очередным виражом намеревался обогнуть транспортный самолет справа и вдруг заметил, как по пестрой выкошенной пашне скользнули две легкие тени. Оглянувшись, насколько это было возможно, Стрельцов увидел позади себя два самолета с тонкими осиными фюзеляжами. Мелькая в воздухе черными крестами, они заходили в хвост его самолета. Первой мыслью Стрельцова было рвануться вперед с набором высоты. Он уже приготовился сильно потянуть на себя ручку, но, поглядев вперед, увидел, как с превышением в пятьсот — шестьсот [224] метров над ним прошел еще один, холодно поблескивающий на солнце фашистский истребитель.

«Вот и попался!» — подумал Алеша и тут же удивился, что не ощутил ни растерянности, ни того неприятного оцепенения, которое в критические минуты боя обычно приходило от сознания смертельной опасности.

За свою двадцатилетнюю жизнь Варе Рыжовой ни разу не приходилось подниматься в воздух. Лишь от подруги Оленьки Симоновой Варя слышала о том, как трудно быть воздушным пассажиром, переносить болтанку, испытывать стремительные снижения при посадках, во время которых «лопаются уши», а сердце «выскакивает из пяток».

Болтанки Варя боялась гораздо больше, чем возможной встречи с «мессершмиттами», о которой накануне ей невнятно говорил Сафар, воздушный стрелок с ЛИ-2, смуглый молодой узбек с влажно поблескивающими черными глазами.

Увидев лейтенанта Стрельцова и узнав, что именно он будет сопровождать их самолет до самой Москвы, Варя очень обрадовалась. В сложном мире грубоватых, иногда откровенно циничных отношений, с которым ей приходилось постоянно сталкиваться в госпитале, такой бесхитростный, неиспорченный и не пропитанный грубостью юноша, как Алексей, не мог ей не понравиться. Он и не знал, что, как только ушел из палаты от раненого Бублейникова, Варя трижды под разными предлогами наведывалась к тому и расспрашивала об Алеше.

Узнав, что Стрельцов будет их прикрывать, Варя садилась в ЛИ-2 ободренной. Как-то сразу отступили все ее опасения. Смуглый Сафар убрал стремянку, захлопнул дверь и удобно устроился на железном сиденье у турели с пулеметом ШКАС. Варя неторопливо передвигалась по узкому проходу между брезентовыми носилками. Когда самолет взлетел и слух постепенно привык к ровному рокоту мощных моторов, ей стало даже весело. «И все-то Ольга придумала, — решила она, глядя, как в небольшом окошке проплывает пестрая лента земли. — И вовсе не страшно лететь, и [225] никаких тебе воздушных ям... Просто как в троллейбусе едешь».

Освоившись, Варя сразу взялась за свои дела. Придерживаясь за стальные тросы, на которых прочно покоились носилки, она переходила от раненого к раненому. Одному дала пить, другому сменила на голове компресс, третьему поправила кислородную подушку. Танкисту с ампутированной рукой, ни за что не желавшему лететь и на чем свет стоит клявшему авиацию, строго сказала:

— Ну как вам не стыдно, Гаврилов? Чего вы боитесь? Зачем ругаетесь? Я вам по секрету скажу, что тоже боюсь. Но я же не кричу!

Кому от сильной боли ничем нельзя было помочь, она шептала кротко, умоляюще:

— Ну потерпи, милый. Совсем немножечко потерпи. Ты уже много терпел. Осталось совсем немножечко.

Один раз, когда она проходила мимо турели, Сафар, обнажив в восторженной улыбке крепкие зубы, казавшиеся неестественно белыми на его смуглом лице, тронул ее за плечо:

— Сестренка, погляди, как нас с тобой «ишачок» прикрывает.

Варя прильнула к толстому плексигласу окна и увидела, что маленький широколобый И-16 проплыл совсем рядом с транспортником и, покачав крыльями, взмыл вверх. Варя, просияв, кивнула Сафару.

— Красиво как полетел! — воскликнула она, радуясь тому, что Сафар, которому не известно о ее знакомстве с Алешей, ничего не может заподозрить. — Отличный летчик, правда? И смелый.

— Еще бы, — рассмеялся Сафар. — Говорят, у самого Султан-хана ведомым ходит. С таким не страшно!

Прошло еще несколько минут. Варя вновь подошла к воздушному стрелку, чтобы еще раз увидеть скользящий за ними в солнечных лучах самолет. Сафар сидел, прильнув к черному телу пулеметной установки, с застывшим лицом и не спеша поворачивал турель то в одну, то в другую сторону. Варю он не заметил.

— Сафар! — окликнула его девушка с веселой беззаботностью. — Дай-ка я еще на «ишачка» посмотрю. [226]

— Уйди, сестренка, — сквозь стиснутые зубы процедил стрелок, — уйди: «мессеры». — И стал что-то быстро говорить по самолетному переговорному устройству (СПУ) летчику.

И вдруг все затряслось, задребезжало, затренькало. Самолет резко качнулся влево, вправо, проваливаясь, помчался вниз, потом так, что сдавило уши и перед глазами Вари замелькали красные круги, ринулся вверх. Раненые заметались на носилках, а танкист противным пронзительным голосом закричал:

— Ой, что делаете, изверги! Ой, погиб! — С верхних носилок на зеленый пол самолета посыпались металлические чашки, упала красная резиновая грелка. Неприятная сосущая тошнота неожиданно подкатилась к Варе. Она, побледневшая, кинулась к турели, но за широкой спиной Сафара ничего не увидела. Поняв, что началось что-то страшное, она отчаянно закричала:

— Стреляй же, Сафар, стреляй, чего молчишь!

Сафар, тронутый отчаянностью, и решительностью этого выкрика, быстро ответил ей, как человеку, способному понимать и оценивать возникшую опасность:

— Да не могу же я, сестренка. В него попасть можно.

Внезапно стрелок отнял от черной пулеметной турели ладони и закрыл ими глаза, словно боялся увидеть то самое ужасное, что неминуемо надвигалось и должно было вот-вот свершиться.

— Ой, собьют! — жалобно выкрикнул он. Вся в холодном поту, Варя придвинулась к нему, спросила:

— Кого?

—  «Ишачка».

Она бессильно прислонилась к бронеспинке сиденья стрелка. Все окружающие предметы: носилки, санитарные сумки, упавшие на пол чашки — стали двоиться у нее в глазах. Самолет вздрогнул и, снова невероятно качнувшись, полез вверх. Варя насилу устояла на ногах и не выдержала, заплакала, когда воздушный стрелок громко воскликнул:

— Горит... честное слово, горит!

Она уже видела однажды под Смоленском, как падал на землю пылающий самолет, оставляя за собой страшный дымный след. И сейчас, парализованная этим воспоминанием, она боялась увидеть такой же след за [227] самолетом Стрельцова. Все вокруг нее подернулось лиловатым туманом.

Варя очнулась, оттого что Сафар сильно потряс ее за плечо.

— Чего плачешь, сестренка? Ох и дешевые же у тебя слезы, а еще солдат! У нас в Самарканде, в Старом городе, такие слезы ведрами можно продавать — и никто не купит. Ну, не реви, тебе говорю. Никогда еще не видел такого! Клянусь, не видел.

Сафар отошел от пулемета и с таким облегчением засмеялся, что его узкие глаза превратились в щелки. Размахивая руками, он сбивчиво говорил:

— Никогда такого не видел я, сестренка. Они шли у него в хвосте, как два голодных шакала, а третий сверху. Потом этот третий куда-то пропал. Должно быть, полез на высоту и там караулил, чтобы «ишачок» наверх из боя не выходил. И вдруг «ишачок» сделал вот так... — Левая ладонь Сафара поднялась вверх, затем перевернулась и в перевернутом положении настигла правую, успевшую отодвинуться вперед. — Так и было, сестренка. «Мессер» дал по нему очередь и проскочил, а он ему под брюхо и — зажег.

— А другой? — с трудом спросила Варя.

— А второй успел в это время зайти «ишачку» в хвост. Одну дал очередь, вторую, «ишачок» все ниже и ниже пикирует, будто удирает. «Мессер» за ним. Потом непонятное случилось. «Ишачок», видно, над самыми верхушками сосен выпорхнул, а «мессер» в землю врезался.

Из пилотской кабины вышел второй летчик, маленький круглолицый старший лейтенант, платком отер с лица обильный пот и, добродушно улыбаясь, протянул Варе коробку с леденцами.

— Зачем? — удивленно отодвинулась девушка.

— Эх, медицина, — осуждающе заметил лейтенант. — Да после такой болтанки, какую наш командир устроил, чтоб не идти у «мессеров» в прицеле, леденцы — первое дело.

Варя достала из санитарной сумки блюдечко, рассеянно отсыпала в него леденцов и, поблагодарив второго летчика, пошла к раненым. Она была сейчас в каком-то радостном возбуждении. Ей хотелось быть тихой и хотелось смеяться в одно и то же время. Значит, все [228] кончилось. Значит, не вырос этот страшный след дыма за хвостом у маленького истребителя. И все вокруг нее казались сейчас такими хорошими! Проходя опять мимо Сафара, Варя на мгновение прижалась к его спине лицом и тотчас отпрянула.

— Ой, Сафар! Тебя не тошнит? А то возьми леденец, пососи, — смеясь, предложила она.

— Давай, — охотно согласился воздушный стрелок.

— А где же он? — певуче спросила Варя.

— Кто? «Ишачок»? — уточнил Сафар. — Вон порхает, сестренка. Я же тебе сразу сказал, что у капитана Султан-хана все летчики стоящие. Эх, если бы не он, не пришлось бы меня леденцами угощать.

Но Варя, не слушая его, приблизила лицо к холодному толстому плексигласу. Увидела, как, вырастая в объеме, надвинулась на них крылатая тень и закрыла на секунду солнце. Варя даже успела различить на крыльях красные четкие звезды. Победно гудя мотором, истребитель проскользнул над тяжелым транспортником и рванулся вверх, к солнцу, занимая обычное место воздушного конвоя. А Варе подумалось, может быть, это ей покачал лейтенант Стрельцов короткими, словно обрубленными, крыльями своей машины.

Алеша не сразу сумел восстановить в памяти все с ним происшедшее. В ушах слышался звон, голова гудела, во рту было сухо, но приборную доску он видел четко: стрелка высотомера, перейдя цифру шесть, тянулась вверх. «Достаточно», — подумал он и отжал ручку управления. Истребитель, выравнивая полет, пошел по прямой. Алеша посмотрел вперед и облегченно вздохнул, хотя и почувствовал, как наваливается на плечи смертельная усталость. Внизу на фоне снова потянувшихся под крылом лесных массивов он увидел, как режут синеватый осенний воздух мощные винты обоих моторов санитарного ЛИ-2. Значит, транспортник невредим и благополучно несет свой груз дальше. «Мессершмитты», занятые воздушным боем, не успели дать по нему ни одной очереди. А что, если бы... Алешу всего передернуло, когда он представил себе, как рухнул бы на землю объятый пламенем самолет, наполненный стонами и криками [229] беззащитных людей, как вместе с ними погиб бы, ни на секунду не бросая баранку штурвала, худой задиристый капитан Лебедев и светловолосая Варя, которая так обрадовалась ему перед вылетом.

Пот лил по лицу Алексея, неприятной солоноватостью оставался на губах. Болела шея, натертая о воротник комбинезона: Султан-хан приучил Алексея непрерывно вращать головой не только в воздухе на всем протяжении полета, но даже и на земле.

— Голова у тебя должна быть как на шарнирах, — наставлял Султан-хан, щелчком по лбу награждая Алешу, — иначе ты не истребитель.

Даже в летной столовой не раз, отложив в сторону ложку или вилку и свирепо двигая сомкнувшимися бровями, Султан-хан спрашивал:

— Ведомый, кто сидит позади тебя справа? Ответь мгновенно.

И если Алексей ошибался, горец с беспощадностью заключал:

— Плохо, ведомый. Запомни, что осмотрительность — это тысячу раз спасенная жизнь.

Спасибо капитану! Если бы не его уроки, лежал бы Алеша сейчас обгорелый, окровавленный под обломками «ишачка», а где-нибудь неподалеку от него, под грудой искореженного огнем металла, нашли бы конец еще тридцать жизней, отстоять которые он не смог.

Стрельцов двинул вперед рычажок сектора газа и, догнав ЛИ-2, спикировал рядом с ним, качнул свою машину с крыла на крыло и снова взмыл. Уже прошли они Кунцево, и, хотя здесь появление вражеских истребителей было маловероятным, все равно он продолжал усиленно наблюдать за воздухом.

Постепенно рассеивалась усталость, и он вспомнил, как все произошло. Увидев «мессершмитты», он сразу понял, что преимущество на их стороне. В подобных случаях летчики на И-16 переходили в горизонтальную плоскость полета и вели бой на виражах. Алеша решил, что фашист, преследовавший его, именно этого и ждет. И тогда, ломая расчеты немца, он бросил свою машину вверх, заставляя мотор работать с предельной нагрузкой. «Мессершмитт» быстро его нагонял; первая очередь вспорола воздух почти над плоскостью. В самой верхней точке Алеша сманеврировал. Его машина, заметно потерявшая [230] скорость, оказалась повернутой хвостом к солнцу, и немец, не ожидавший такого маневра, проскочил мимо. В то же мгновение ногой и слабым движением ручки Алеша поставил капот своей машины строго ему в хвост и дал длинную очередь. Он увидел, как полетели от правой плоскости «мессершмитта» куски обшивки, как вспыхнул бензобак и вражеский самолет беспорядочно обрушился вниз. Но пока он вел атаку, второй немец успел зайти ему в хвост. Каждым своим нервом ощущал Алексей нависшую опасность. Только одному был он рад, что и этого «мессера» увел от ЛИ-2.

Противник настигал «ишачка». Слегка маневрируя, чтобы не находиться все время у немца в прицеле, Алеша стал пикировать, решив уйти, если это удастся, на бреющем. Трассы одна за другой рвали воздух. Мгновенно Алексей вспомнил рассказ Султан-хана о том, как тот оторвался от шести «мессершмиттов». И он повторил прием командира. Увлекая за собой «мессершмитта», он бросил машину вниз с предельно крутым углом пикирования. Стрелка высотомера с безумной скоростью неслась к нулю. Навстречу бежала пестрая, пугающая стремительным приближением земля. За спиной нарастал пронзительный вой фашистского мотора. Секунды превратились в вечность, так, по крайней мере, показалось Алеше! Верхушки разлапистых сосен едва не царапнули по фюзеляжу, когда его машина вышла из этого бешеного пикирования. И тотчас же сзади раздался огромной силы взрыв.

Поднимая свою машину на прежнюю высоту, Алеша оглянулся. То, что видел он одну эту секунду, запечатлелось на всю жизнь. Сосны шарахнулись в стороны от упавшего «мессершмитта», образовав просеку. Бесформенной грудой сплющенных, изломанных плоскостей, раздробленной пилотской кабины пылал немецкий истребитель. В мягком блеклом пламени чернело безжизненное тело немецкого летчика. Алеша ладонью смахнул с лица горячие капли пота.

Усталость постепенно проходила. Он видел под крылом и впереди себя четкие линии подмосковных пригородов, густые сплетения рельсов и столбы электричек, а левее — проступающие в дымке контуры огромного города и плавающие над зданиями, улицами и площадями серые аэростаты воздушного заграждения. Он хотел [231] найти среди нагромождения крыш и куполов башни Кремля, но разве было сейчас на это время! Только Москву-реку, клинком прорезавшую город, успел он рассмотреть и тотчас же перенес свой взгляд вправо. Капитан Лебедев уже менял курс, подходя к аэродрому. Тяжелый зеленый транспортник полого забирал в сторону, чуть кренясь на одно крыло. Нос его с остекленной кабиной, похожей на большую рыбью голову, сверкал на солнце. Темная тень медленно скользила по земле. Под крыло уходили бежавшие навстречу покатые железные крыши приаэродромных построек. Все меньше и меньше становилось расстояние между выпущенными шасси и просторной бетонированной полосой. И вот уже взметнулось легкое облачко пыли при посадке.

Алеша приземлился следом за санитарным самолетом и зарулил на ту же стоянку. Выключив мотор и отстегнув парашютные лямки, успевшие изрядно надавить плечи, он выбрался из кабины и сел на деревянный, пахнущий ветошью ящик из-под инструмента, руками обхватил чугунную голову.

Когда к нему подбежали капитан Лебедев, второй летчик и воздушный стрелок Сафар, у ног его валялись отстегнутая планшетка и шлемофон, и ветерок шевелил его мокрые волосы.

— Лейтенант, чертенок, голуба ты моя! Никогда не забуду! — громко кричал Лебедев, хлопая его по плечам и спине. — Ох, если бы не ты, тлели бы наши косточки на Бородинском поле!

— Почему на Бородинском? — тупо спросил Алеша.

— Потому что с «мессерами» дрался ты в аккурат над Бородином. Я тут каждую кочку знаю! Помнишь, у Лермонтова: «Ребята, не Москва ль за нами!»

— Помню, — слабым голосом ответил Стрельцов.

Взгляд его бежал с лица на лицо и наконец остановился на Варе. Девушка стояла перед ним с непокрытой головой. Золотились на солнце прядки волос, упавших на глаза и лоб. С минуту Алеша с жадным любопытством разглядывал всю ее высокую, чуть сутулящуюся фигуру, потом слабо, совсем как больной, улыбнулся.

— Ну а вас, сестренка, как... не укачало? Варя смотрела на него и ничего не говорила.

— Не укачало, а? — растерявшись от ее молчания, [232] повторил Алеша все тем же тихим от усталости голосом. — А то вот возьмите конфетки, — и, порывшись в кармане синего комбинезона, он достал точно такую же коробочку с леденцами, какую недавно предлагал Варе второй летчик ЛИ-2.

Варя подошла и молча, продолжая смотреть на него, взяла несколько конфеток.

— Куда же мне теперь деваться? — растерянно произнес Алеша, оглядывая незнакомый аэродром, большие стеклянные ангары, стоянки с дремавшими на них новенькими «лаггами» и «мигами».

— Куда идти? — весело подхватил Лебедев, — не бойся, голуба, это же моя база. Чувствуй себя здесь как дома.

Из транспортника санитары уже выгружали носилки с ранеными и переносили их в два больших голубых автобуса. Повернувшись к Алеше спиной, Варя сердито поторапливала санитаров. Голубые автобусы были такими мирными, далекими от фронтовой жизни, что казалось, стоит в один из них сесть, и он покатит тебя на безмятежную прогулку. Но вот погрузили раненых, и автобусы сразу утратили свою мирную привлекательность: наполнились стонами и сдавленными криками людей, которым каждое лишнее движение приносило муку.

Усталость сковывала тело, и Алеше хотелось единственного — как можно скорее улететь назад, добраться до своей землянки и завалиться на нижние нары.

Торопливой походкой к ним подошел средних лег младший лейтенант в новом, плохо пригнанном обмундировании, старательно откозырял Лебедеву:

— С благополучным возвращением, товарищ капитан.

Лебедев усмехнулся, и шрам на его левом виске вместе с жиденькой светлой бровью подпрыгнул вверх.

— А где здесь летчик от истребителей лейтенант Стрельцов? — спросил подошедшей.

— Вот он, герой нашего времени, — улыбаясь, ука-. зал на Алешу Лебедев. — А что?

— Телеграмма на его имя получена.

Алеша прочел короткий текст. Демидов приказывал задержаться на сутки и ровно через день перелететь на новую точку, куда перебазируется полк. Новой точкой был аэродром, расположенный почти в самой Москве. [233]

Алеша опустил руку с телеграфным бланком, пахнущим свежим клеем, и угрюмо уткнулся глазами в землю. Знакомая горечь подступила к нему.

— Значит, все ясно, товарищ лейтенант? — повторил подошедший. — Перелетать завтра, семнадцатого октября. Туда по прямой всего восемьдесят километров.

— А я? — услышал Стрельцов за своей спиной знакомый голос с певучими «а» и, обернувшись, встретился с большими растерянными глазами Вари.

— Действительно, как же быть нашей медсестре? — озадаченно проговорил Алеш а.

Младший лейтенант оказался всезнающим и вездесущим,

— Ваша девушка из батальона майора Меньшикова?

— Ну да.

— Тогда все решается просто. По приказанию генерала Комарова этот батальон тоже перебазируется. Он теперь закреплен за полком Демидова. Так что девушка может спокойно добираться на новую точку.

Алеша обрадованно посмотрел на Варю и сказал:

— А сумочку вашу санитарную я могу с собой прихватить в кабину.

— Ой, что вы, — вспыхнула медсестра, — она же совсем не тяжелая.

— Вот и выяснили отношения, — одобрительно заключил Лебедев. — А теперь пошли к нам в летную столовую, — потянул он Стрельцова за локоть. — Нет-нет, и не думай отказываться.

Лебедев, второй пшют и штурман потащили заупрямившегося было Алешу к розоватому четырехэтажному зданию.

— Ты, голуба моя, не волнуйся, — гудел ему в самое ухо Лебедев, — «ишачок» твой будет и бензинчиком напоен, и маслом заправлен по самое некуда, и опломбируют его мои мотористы по всем правилам. А ты от шкалика не улизнешь, голуба моя. Я тебе за воздушное братство не знаю что должен сделать!

— За что, за что? — изумился Алеша.

— За воздушное братство! — повторил Лебедев и рассмеялся. — Ну чего глаза выпучил? Воздушное братство это, как бы тебе объяснить... Вот спас меня от «мессеров» ваш Султан-хан, а в лицо до сих пор не видел да, может, и не увидит. И я бы мог его так спасти. А кого [234] спас — не все ли равно? Лишь бы это был летчик в наших советских голубых петлицах и на пилотке у него маленькая звездочка. Да еще были бы родные звезды на крыльях его самолета... Вот эти самые звезды, за которыми ой как много стоит. Так я говорю?

Алеша с удивлением смотрел на худое преобразившееся лицо капитана.

— Воздушное братство! — повторил он. — До чего же правильно вы это сказали, словно философ какой. Воздушное братство! — И он вспомнил тех с голубыми петлицами на гимнастерке, кто встречался ему па жизненном пути: и стремительного, вспыльчивого Султан-хана, и властного генерала Комарова, и покладистого, добродушного силача Боркуна, и рыжего чуть флегматичного на земле дружка своего Воронова. При всей разности их возрастов, характеров, служебных должностей и званий в воздухе их объединяла одна большая судьба. Суровое небо, простреленное зенитными снарядами, разорванное пулеметными и пушечными трассами, рассеченное бомбами, небо, ясное или покрытое свинцовыми тучами, небо, теплое или сыпавшее на них холодной метелью, — вот где эта большая судьба совершалась. И в этом небе часто бывали равны все летчики, от лейтенанта до генерала, равны в своем стремлении побеждать врага, приходя друг другу на помощь в самые напряженные минуты боя и смертельной опасности.

Они прошли уже солидное расстояние по направлению к столовой, когда Стрельцов подумал о Варе. Он остановился как вкопанный и оглянулся. У ширококрылого ЛИ-2 — его уже зачехляли мотористы — он увидел девичью фигуру. Варя смотрела им вслед, придерживая на затылке вьющиеся по ветру волосы. Она стояла высокая, гибкая, одинокая на этом широком, незнакомом ей аэродроме.

— Товарищи, подождите, — смущенно сказал Алеша, стараясь вложить в свой голос как можно больше небрежности, — вот, шут бы его забрал. Сестренка медицинская... Ее тоже надо бы покормить.

— А продаттестат у нее с собой? — неуверенно спросил второй летчик и тотчас же понял всю неуместность своего вопроса, остановленный свирепым взглядом капитана.

-Щелоков, вы что! — рявкнул на него Лебедев. — Или первый день со мной летаете! Разве нужен кому продаттестат, если его Лебедев в столовую привел? Где ваша медсестра, лейтенант, как ее зовут?

— Варей, — с готовностью ответил Стрельцов.

Лебедев рупором сложил руки у рта и зычно, неожиданно громким голосом, столь не идущим к его усталой худощавой фигуре, крикнул:

— Варя! Где вы? Скорее! Мы вас ждем!

Стрельцов испуганно смотрел на нее: «А что, как не пойдет?» — и успокоение вздохнул, увидев, как она неуверенно сделала к ним несколько шагов, а потом смелее пошла на повторный зов капитана.

— Я вас слушаю, — козыряя, сказала она, когда поравнялась с ними. — Обедать? Спасибо, я не очень проголодалась.

— Что значит «не очень», если старшие приглашают, — с напускной суровостью обрушился на нее Лебедев, и Варя, к большому удовольствию Стрельцова, оказалась в столовой.

Все вместе они прошли в уютную, довольно вместительную комнату. Стол был уже накрыт, в тарелках дымился горячий борщ, под белоснежными салфетками высились горки нарезанного ломтями белого хлеба. В центре стояло блюдо с копченой селедкой. В углу комнаты сверкал никелированным краном умывальник, и каждый из них по очереди плескал на руки теплой водой. Потом сели за стол.

— Гостей в центр, — распорядился Лебедев, и Алеша очутился рядом с Варей.

За весь обед он ни разу не посмотрел на нее, хотя каждую секунду чувствовал ее близость: и острый локоть — к нему он несколько раз случайно прикоснулся, — и легкое теплое дыхание.

Штурман достал откуда-то из-под стола большую темную бутыль. Пили несколько тостов подряд. Алеша упорно отказывался, но хозяева были настойчивы и побеждали. Он выпил до дна первую стопку — за спасенные им тридцать жизней. Вторую — за своего всему фронту известного командира эскадрильи Султан-хана, третью — за воздушное братство. Чокаясь второй раз с Варей, он нечаянно толкнул ее коленку и покраснел до корней волос, заметив, что она отодвинулась. После третьей рюмки ему стало весело и жарко. Тяжелая голова [236] быстро поддалась хмелю, и, глядя на своих новых знакомых, он уже фамильярно хлопал их по спинам, длинно говорил о своих однополчанах, о генерале Комарове, у которого учился в летной школе. Когда хлебосольный Лебедев наполнил граненые шкалики в четвертый раз, Варя наклонилась к Алеше, прядка ее волос коснулась разгоряченного Алешиного лица, и он услышал ее голос, упрашивающий и настойчивый:

— Товарищ лейтенант, не пейте больше.

Алеша посмотрел на нее отупевшими глазами, и вдруг пьяная улыбка сбежала с его лица, он залпом жадно осушил стакан холодного кваса, послушно кивнул головой:

— Вы правы. Не буду.

Сославшись на усталость и на то, что он хочет посмотреть Москву, в которой ни разу в жизни не был, Алеша решительно закрыл ладонью свою стопку. Варя, удержав в углах рта одобрительную улыбку, дружески кивнула ему головой. Алеша не мог знать, что в эту минуту она подумала: «Нравлюсь или нет? Если послушается — нравлюсь!»

— Подождите, — внезапно забеспокоился Лебедев, — ну, лейтенант Стрельцов — в Москву, а с вами что делать, сестренка?

— А я у Зубовской живу, — сказала Варя. — Там у меня мама.

— Так вы москвичка! — вскричал капитан. — Что же может быть лучше! Надеюсь, вы не откажетесь помочь лейтенанту сориентироваться в столице?

— Я? — дрогнувшим голосом переспросила девушка. — А что же, я могу.

— Ну вот и чудесно. Через четверть часа в Москву пойдет наша штабная «эмка». Готовьтесь. А вас, лейтенант, буду ждать на ужин. Впрочем, — Лебедев наморщил лоб и посмотрел в окно, — впрочем, вы можете в Москве и задержаться. Пожалуй, прикажу выдать вам ужин с собой.

Капитан, подозвав дежурного по столовой, что-то шепнул ему на ухо. Тот вернулся с объемистым пакетом и положил его перед Алексеем. Лебедев взглянул на часы,

— Машина уже должна подойти. До встречи, товарищ лейтенант, — сказал он приветливо, и Алеша с [237] удивлением увидел, что жилистый, худощавый капитан совершенно трезв, несмотря на четыре добросовестно выпитые стограммовые стопки.

«Эмка» была не новая, но очень опрятная, выкрашенная в голубой цвет. По одному этому можно было безошибочно заключить, что аэродром, где базировались транспортные самолеты, еще не бомбили, здесь даже не "камуфлировали транспорт. За рулем сидел веселый краснощекий сержант, говоривший с мягким украинским акцентом. Стрельцов нерешительно потоптался около «эмки», не зная, посадить ли Варю впереди, рядом с шофером, или сесть там самому. Из затруднения вывел его сержант:

— А вы вместе сидайте назад, — посоветовал он. Это почему-то не пришло Алеше в голову. — У меня рессоры добрые, мягкие. Позади вам, товарищ лейтенант, будет не хуже, да и бал акать сподручнее со спутницей.

Варя, ссутулившись, первая пролезла в угол, прижалась к самому окну, торопливым движением оправила на коленях узкую юбку. Алеша хлопнул дверцей. «Эмка» закачалась на аэродромной дороге и вскоре выехала на шоссе.

Обогретый щедрым полуденным солнцем, осенний воздух был душен. У Алеши кружилась голова. Он еще никогда не пил так много. Пересиливая себя, он наклонился к девушке, обдав ее спиртным запахом.

— Вот еду... Москву посмотреть. Всю жизнь мечтал, а сегодня еду, — забормотал он сбивчиво. — А почему наши перебазируются? Ничего не понимаю. Позавчера только перелетели под Гжатск и опять перебазируются, а?

— Пид Гжатском уже фашисты, — не оборачиваясь, произнес шофер.

— Что? И под Гжатском уже? — Алеша не к месту закивал головой и вне всякой связи с предыдущим разговором спросил: — Сержант, постой-ка. А почему у вас тут всем распоряжается капитан Лебедев, а?

— Так кому ж не распоряжаться, як ни ему, командиру полка? — обгоняя тарахтевшую полуторку с сеном, ответил сержант. [238]

Стрельцов раскрыл рот, и его глаза остекленели от изумления.

— Он командир полка?

— Ну а як же? Вин, капитан Лебедев, — тоном, не допускающим возражения, повторил шофер, и в зеркальце, косо висевшем над ним, Алеша и Варя увидели, как расплылось в улыбке его лицо. — Хороший вин мужик. Трошечки строг, но зато и справедлив. А про вас, товарищ лейтенант, вин знаете, что казав: уважь наикраще, он от моей головы нынче смерть отвел. Двух «мессеров» сбил.

— Положим, не двух, а одного, — поправил Алеша.

— Капитан казав — двух, — стоял на своем сержант.

— Второй сам врезался, я только посторонился, дорожку ему дал, — хмыкнул Алеша.

Прильнув к окошку, он сосредоточенно наблюдал, как нарастали признаки большого города. Движение на шоссе регулировали уже не красноармейцы в замасленных, пропыленных пилотках, а щеголеватые милиционеры. Вдоль шоссе, прерываемая иногда перелесками и лужайками, бежала лента пригородных построек. Домики различной вышины, деревянные и кирпичные, серые, красные, зеленые, оранжевые, с крышами шиферными и железными мелькали в окне. Алеша читал вывески магазинов: «Сельпо», «Промтоварный», «Овощи и фрукты», видел очереди людей, стоящих за пайком. Гуси лениво пили воду из дождевых луж, мальчишки играли в лапту, во дворах сушилось выстиранное белье. Дымили заводские трубы, проплывали большие, с высокими окнами корпуса цехов, и, честное слово, если бы не серые аэростаты воздушного заграждения, дремавшие кое-где на пригорках в это дневное время, не деревянные дощечки на столбах, показывающие путь к бомбоубежищам, не черные стволы зениток, мрачно устремленные в небо, — ничто бы не напоминало о жестокой войне, подкатывающейся к столице.

Но чем ближе подъезжали они к Москве, тем все резче и резче проступали тревожные приметы. Большой город был пронизан предчувствием надвигающейся опасности. На одном из перекрестков висел огромный плакат: женщина в черном развевающемся платке строго простирала вперед руку. «Родина-мать зовет!» — прочитал Алеша. С другого плаката боец в каске сурово смотрел [239] на проезжающих; чернели слова: «Воин, ни шагу назад! За спиной у тебя Москва!»

Шофер, сигналя, притормозил «эмку».

— Ось, побачьте, товарищ, лейтенант. Це ополчение.

По шоссе, по его проезжей части, медленной неровной поступью шла людская масса. Шагали по четыре в ряд пожилые мужчины и юноши, подпоясанные брезентовыми ремнями, в обмотках. Серым слоем лежала на лицах пыль. Угрюмо звякали солдатские котелки. Прикрепленные к брезентовым ремням, они были пока единственным вооружением этого сформированного, видимо совсем недавно, батальона народного ополчения. Песня, взлетавшая над головами ополченцев (ее вел звонкий сильный тенор), была наполнена суровой силой.

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна.
Идет война народная,
Священная война.

То в одном, то в другом месте близ шоссе блестели железные рогатки, приготовленные для уличных боев. Тысячи спин сгибались и разгибались на откосе противотанкового рва, лопаты выбрасывали наверх коричневую суглинистую землю. «Зачем? Разве это спасает от танков? — грустно подумал Алеша. — Под Вязьмой такие рвы немцев ни на минуту не задержали».

Москва началась как-то внезапно. Линия маленьких некрасивых домишек барачного типа резко оборвалась, «эмка» выскочила на широкий железный мост, опрокинувшийся над светлой речушкой, прогрохотала по его горбатой спине, и показались большие многоэтажные дома. Широкой улицей машина въехала в столицу. Алеша увидел красивые светлые здания с лепными карнизами и барельефами. Ничем особенным они его не поразили. Москва здесь мало отличалась от любого другого города. Видел Алеша такие здания и в Новосибирске, и в Свердловске. Но его спутница с волнением приникла к окну и, встряхивая то и дело светлой головой, восклицала:

— Это Вторая Градская больница, а вот этот дом академик Щусев строил. А теперь мы по Калужской площади едем. Вон слева Институт цветных металлов. [240]

— А где же Красная площадь?

— О! Это дальше, в самом центре, товарищ лейтенант.

Стрельцов увидел длинный забор, потом устремленные в небо тонкие столбы и высоченные фермы моста. Внизу блеснула река и маленький буксир, хлопавший плицами по мутноватой воде. Алеша вопросительно посмотрел на девушку.

— Парк культуры и отдыха, — пояснила она.

— Тот самый? — вырвалось у Стрельцова настолько разочарованно, что Варя не выдержала и засмеялась, и он впервые заметил, какие у нее белые зубы. Ровные и крепкие, похожие на зерна молодого початка.

Машина промчалась мимо станции метрополитена, облицованной серым мрамором, и остановилась.

— Тилько до сих пор могу довезть вас, товарищ лейтенант, — виновато улыбнулся сержант. — Мне сейчас на Пироговку, в Главный штаб ВВС.

Распростившись с сержантом, Алеша остановился на тротуаре, неловко прижимая к себе тяжелый пакет.

— Вот и в Москву-матушку прибыл, — растерянно посмотрел он на Варю. — Дальше-то теперь куда?

А Варя вдруг преобразилась. В ее движениях, в лице появилась хозяйская уверенность. С минуту она озабоченно думала, словно решая в уме какую-то трудную задачу. Потом порылась в своей санитарной сумке, достала оттуда простой железный ключ.

— Я живу здесь, в переулке. Нас только двое: мама и я. Пойдемте. Можете оставить сверток и погулять. А вечером я и сама с удовольствием повожу вас по центру.

Алеша шел за ней, размышляя, удобно ли им вместе появляться перед Вариной матерью. Варя без умолку говорила о каких-то пустяках, старалась придать своему голосу беззаботность, но Алеша понимал, что и она чувствовала себя вовсе не так уверенно, как хотела казаться. Они свернули во дворик, и Алеша увидел старенький дом с резными наличниками и подслеповатыми окошками, ничем не напоминающий столичную постройку. Варя распахнула обшарпанную дверь парадного. Следом за ней Стрельцов поднимался на второй этаж по узкой, с грязными, исцарапанными ступенями лестнице. Прямо перед собой он видел тонкие стройные ноги в [241] грубых чулках. На верхней ступеньке одиноко мяукал котенок. Варя нагнулась, ладонью погладила его голову с белым пятнышком, мягко окликнула:

— Барсик, Барсик!

Над дверью висела табличка: «Плужниковым — один звонок, Колесовым — два звонка, Рыжовым — три, Стебелевым — четыре». Варя вздохнула, оправила складки на гимнастерке, словно ей предстояло появиться не перед матерью, а перед самым что ни на есть строгим генералом, и решительно трижды нажала кнопку. На звонок долго никто не выходил. Наконец громко щелкнула цепочка и дверь распахнулась.

— Ой, Варечка! Живая, здоровая, с фронта? Заходи, заходи!

— Идемте, товарищ лейтенант, — сдержанно кивнула она Алеше.

В коридоре духота и синий от примусов воздух шибанул в лицо. Какая-то старушка, седая, в роговых очках и переднике с большой черной латкой, преградила им путь и что-то лопотала, беззастенчиво рассматривая Стрельцова.

— Ох, Варечка, — спохватилась она наконец, — самого важного-то тебе и не сказала. Нет твоей мамы1 Неделю назад в эвакуацию уехала... вместе с заводом.

Варя вздрогнула и молча прислонилась к дверному косяку. Но говорливая соседка и не собиралась униматься.

— Варюшенька, да ты не одна. Это ты с кем же? Никак, со своим командиром?

— Да, тетя Луша, да! — почти с раздражением ответила ей девушка и, открыв дверь, негромко позвала: — Идите, товарищ лейтенант.

Алеша очутился в небольшой, плотно заставленной комнате. Он никогда еще не видел тесных московских квартир, таких, где до сорок первого года обитала значительная часть жителей столицы, квартир, где у хозяев был на учете не только каждый квадратный метр жилплощади, но и каждый зазор между вещами. Комната была узкая, с одним окном, выходящим во двор. Посередине ее перегораживал двустворчатый фанерный шкаф, у самой двери громоздились кровать, старомодный, окованный железом сундук и над ним вешалка. Алеша нерешительно положил сверток с пайком на стол, [242] застеленный клеенкой. Между этим столом и шкафом стояли две одинаковые этажерки, сколоченные из круглых жердочек, раскрашенных под бамбук. На полках лепились один к одному разноцветные книжные корешки, навалом лежали тетради, портфель, свертки чертежей.

Варя прошла во вторую, светлую, половину комнаты и, казалось, совсем забыла о присутствии лейтенанта.

Сняв с головы пилотку, она внимательно перечитывала лежавшую на столе записку, шевеля тонкими губами. Потом опустилась на стул и заплакала. Алеша шагнул к девушке.

Здесь, в душной комнате, остатки хмеля с новой силой ударили ему в голову. Он ощутил в себе какой-то бурный прилив энергии и смелости и, наклонившись, обнял Варю за вздрагивающие, хрупкие, как у подростка, плечи.

— Варюша, не надо, — забормотал он и потянулся губами к розовой мочке ее уха.

Несколько мгновений Алеша ощущал под своими ладонями ее упругое теплое тело, но вдруг Варино плечо стремительно поднялось, он увидел разгневанные глаза, и на него обрушилась звонкая пощечина. От неожиданности и обиды Алеша сразу вскипел. Схватив неверным движением фуражку, он глубоко, по самые брови, насадил ее себе на голову и бросил:

— Ну и хорошо, подумаешь, какая недотрога. Бывайте здоровы!

Еще секунда — и дверь этой московской комнаты навсегда бы, пожалуй, закрылась за ним.

— Постойте! — громко окликнула его девушка. — Постойте. Куда вы? — На ее припухшем от слез лице отразились одновременно испуг, и напряжение, и раскаяние. — Куда же вы? — Варя снова заплакала, ладонями закрыв лицо, как это делают обиженные дети.

Алеша обескураженно развел руками:

— Ничего не понимаю, то прогоняете, то плачете.

— Да что вы за невозможный человек? — быстро заговорила она, утирая слезы. — Я о вас, как ни о ком, хорошо подумала, а вы!

— А я что... какой-то особенный, не от мира сего, что ли? — смутившись, произнес Алеша. [243]

Но Варя топнула сапожком и, успокаиваясь, возразила:

— Неправда. Зачем вы наговариваете на себя? Вы не такой, как другие, совсем-совсем не такой. Вы мне жизнь сегодня спасли, вы и представить себе не можете, как я в вас поверила. А вы? Увидели, что девка одна, и... Эх, товарищ лейтенант!

Она говорила тихим, ровным голосом, и ее похорошевшее лицо, вся ее тонкая, чуть сутулящаяся фигурка выражали такую неподдельную горечь, что Алеше стало не по себе. Нагнув лобастую голову, он примирительно произнес:

— Ну ладно, Варя. Простите, и все тут... А почему вы расплакались?

Длинные ресницы взметнулись над Вариными глазами.

— Да как же не расплакаться? Рвалась, рвалась в Москву, с мамой мечтала повидаться, а она в Горький с заводом уехала, да еще больная. Воспаление легких. Они двое суток по колено в воде работали, трубы водопроводные укладывали в цехе. А для меня мама — это все. Отца я не помню. Шофером был, в катастрофе погиб.

— У меня тоже мама самый любимый человек, — признался Алеша.

— А папа? — пытливо спросила Варя.

— Отец! — сухо поправил Алеша, и складки взбороздили его широкий чистый лоб. — Отец от нас удрал с какой-то артисточкой. Ну и скатертью ему дорога. В дверь не пущу, если когда-нибудь вернется и ночлега попросит. Я ему за маму никогда не прощу.

— Еще пожалеете, — грустно сказала Варя, — придет старый, разбитый, усталый.

— Нет! — Алеша сдвинул брови. — Ни за что! Пусть ему отольются мамины слезы.

— И ваши тоже, товарищ лейтенант?

— Нас с сестренкой мама подняла. Я маме каждую мозоль готов целовать. Она всему меня научила. Людей любить, труд.

— А отец?

— Одному только. Ненавидеть тех, кто бросает своих детей. По-моему, это самое подлое в жизни, подлее не придумаешь. [244]

— Я тоже так считаю, — согласилась Варя, и словно два маленьких костра зажглись в ее зрачках. Алеша почувствовал, что барьер, поставленный другой, строгой и нравоучительной Варей, только что отчитавшей его, разрушен.

— Да чего же вы стоите? — спохватилась она. — Садитесь, товарищ лейтенант. Давайте вашу фуражку. Знаете, какая у меня мысль, появилась? Раз мамы нет, я могу вам сейчас Москву показать. Только подождите, пока переоденусь. Сидите за столом и смотрите в окошко!

Алеша сел за стол, поставил локти на клеенку и сквозь окно смотрел на тесный дворик с редким частоколом, окружавшим большую кучу песка, в которой беззаботно возились ребятишки.

— Ну вот и посадили меня по команде «смирно», — сказал он.

— Затылочек, затылочек, — приказывала Варя. — И запомните, товарищ лейтенант, что в своей комнате начальник гарнизона — это я.

— Покоряюсь, — засмеялся Стрельцов.

Где-то за платяным шкафом, перегораживающим комнату надвое, она сбрасывала гимнастерку и юбку, с легким шелестом расчесывала светлые короткие волосы, и Алеша, краснея, старался представить, какая она сейчас перед зеркалом. «Да что я, люблю ее, что ли?» — остановил он самого себя. Но сейчас же вызывающий, незнакомый ему голос ответил: «Ну, а если?»

И внезапно Алеша почувствовал, что в его жизни может появиться человек, который станет ему всего дороже, человек, о котором он постоянно будет заботиться, чьи горести и радости будут и его горестями и радостями... Стало жутковато от мысли, что он, этот человек, может быть, сейчас совсем близко от него, спокойно расчесывает волосы, расстегивает пуговицу гимнастерки или надевает чулки.

— Товарищ лейтенант, вы что, окаменели? Поворачивайтесь сколько хотите. Теперь можно, — окликнула его Варя.

Алеша оторвал свои локти от клеенки, не спеша обернулся на ее голос и застыл. В тонком темно-красном платье, в лакированных лодочках Варя показалась ему и выше и стройнее. Открытые гибкие руки, отливающие [245] легким загаром, были сложены на груди, длинные пальцы касались шеи там, где едва заметно пульсировала жилка. А глаза были и смелыми и властными.

Варя весело рассмеялась, наблюдая его замешательство.

— Вот я и готова к прогулке, товарищ лейтенант.

— Варя! — с трудом подыскивая слова, вымолвил Стрельцов. — Просто как из сказки... Лицо Вари так и полыхнуло румянцем.

— Да уж какая там сказка, — усмехнулась она, вздохнув. — Куда ни пойдешь — противотанковые ежи да мешки с песком. — Она качнулась на высоких каблучках. — Ой, подождите, товарищ лейтенант, в левом гвоздик оказался.

— Давайте молоток, я посапожничаю, — предложил Алеша, — я и маме, и сестренке Наташе сам всегда обувку подбивал.

— Нет, зачем же. Схожу на кухню газеткой его заложу.

Каблуки ее туфель простучали по полу. Минуту спустя Варя возвратилась, неся в руках свежий номер «Правды», восторженно крикнула:

— Товарищ лейтенант! Посмотрите, здесь же про ваш полк напечатано.

— Где? Покажите!

— А вот.

Варя протянула ему газету, острым ногтем отчеркнув заголовок: «Слава крылатых». Под крупными черными буквами Алеша увидел ленточку фотоснимков. Лица были искажены, нечетки, но он мгновенно узнал и командира полка Демидова, и комиссара Румянцева, и Султан-хана, и Боркуна, и Колю Воронова, а в последнем маленьком квадратике самого себя. Глаза жадно вчитывались в газетные строчки. Варя, шевеля губами, читала полушепотом и первая воскликнула:

— Смотрите, про вас, товарищ лейтенант: «Суворовская заповедь: сам погибай, а товарища выручай — прочно вошла в быт летчиков этого героического полка».

Дальше со всеми подробностями описывался воздушный бой, в котором Алеша сбил «мессершмитт», собиравшийся зажечь на посадке самолет Султан-хана.

Варя прочитала заметку до конца.

— Ну как? Правильно? — спросила она. [246]

Алеша отер влажный от волнения лоб, кивнул.

— Все правильно. Только откуда они это взяли? Со мной ни один корреспондент не говорил. — Он посмотрел на подпись под статьей: красноармеец Челноков. — Так это же наш моторист! — вскричал Алеша, и перед ним всплыло лицо застенчивого юноши, его нескладная фигура в плохо пригнанном обмундировании. — Наш полковой поэт!

Девушка посмотрела на свои маленькие ручные часики.

— Пойдемте, товарищ лейтенант. — На улице он решительно сказал:

— Послушайте, Варя, ну что вы все время «товарищ лейтенант» да «товарищ лейтенант»? Давайте бросим эти военные церемонии.

Серые глаза девушки серьезно посмотрели на Алешу, будто Варя хотела увидеть его в каком-то новом для себя качестве.

— Давайте. Я уж и сама об этом подумала, товарищ лейтенант.

— Опять!

— Фу! — засмеялась Варя. — Нет, вовсе не товарищ лейтенант, а Алеша, хороший, добрый Алеша, который сегодня спас мне жизнь.

— Ой, как вы торжественно, — замахал руками Стрельцов. — Я же вам сказал, что просто прикрывал транспортный самолет, и только. Я бы дрался за него и в том случае, если бы вез он одну картошку.

Варя обиженно поджала губы.

— Вот, значит, как. Стало быть, для вас что я, что картошка — одно и то же? — беспощадно рассмеялась она.

— Не разыгрывайте, — заговорил Алеша, притрагиваясь к ее теплому локтю, — это я просто так. Все ведь совсем наоборот. За вас бы я... еще раз готов подраться с «мессерами».

— Вот как! — Варя против своей воли сильнее прижала к себе горячие пальцы лейтенанта, державшие ее под локоть. И оба зашагали быстрее.

Серые большие дома показались Алеше нахохлившимися, выжидающе притихшими. У обоих выходов станции метрополитена Алешу и Варю останавливали милиционеры, [247] лаконично предупреждали: метро не работает. Девушка забеспокоилась больше Алеши:

— Вот беда, самое интересное не удастся вам показать.

— Ничего. Переживем! — успокаивал ее лейтенант, которому на самом деле до смерти хотелось побывать внутри хотя бы одной станции, проехать хотя бы кусочек пути.

Они пошли по Садовому кольцу к площади Маяковского. На пути им попадалось все больше и больше москвичей. В этом потоке, который Алеша сначала принял за обычное ежедневное движение, он постепенно стал улавливать что-то неспокойное, тревожное, мятущееся. Московские улицы гудели, как потревоженный улей. До слуха долетали обрывки чужих разговоров, взволнованные восклицания, ругательства, всхлипывания. Немцы под Москвой, фашистские танки, артиллерия и пехота угрожают столице. Об этом говорили мужчины и женщины, старики, старухи, дети. Алеша и Варя вслушивались в этот разноречивый людской гомон и проникались все большей тревогой... На крыше восьмиэтажного дома, где помещался один из наркоматов, стояла малокалиберная зенитная установка. Красноармейцы-зенитчики, свесив ноги на карниз, руками держась за тонкие железные перила, которыми была обнесена крыша, курили, грызли пайковые сухари.

Неподалеку от площади Восстания на тротуаре стояла группа людей. Стрельцов и Варя протиснулись, привстали на цыпочки и увидели в центре женщину с мясистым лицом.

Ее крепко держали за руки пожилой усатый человек в спецовке и рабочий парень, к ним подходили два милиционера.

— В чем дело, граждане?

Пожилой рабочий коротко объяснил:

— Где-то самолет немецкий заурчал, так она идет по Садовой и радуется: драпаете, людишки... далеко не убежите...

Милиционеры посуровели, и один из них потребовал:

— Ну-ка, пройдемте в отделение, гражданка, там все выясним.

Варя посмотрела на Стрельцова грустными доверчивыми глазами: [248]

— Вы видели, Алеша?

— Видел, — не сразу отозвался Стрельцов и гневно подумал о том, что вот жила в столице эта женщина, жила при нашей власти, и все эти годы притворялась советским человеком. И за наших кандидатов в Верховный Совет голосовала, и на октябрьские демонстрации выходила, и на собраниях выступала. Но все годы она была чужим человеком, нашим недругом, припрятавшим на дне своей мелкой душонки злость. Какой же черной была ее злость, если одного пролетевшего над центром столицы фашистского самолета оказалось достаточным, чтобы выплеснулась она с такой силой. Да, по-разному раскрывались люди в эти трудные дни.

Толпы людей на улицах и площадях так и бурлили смятением. Груженые полуторки и трехтонки непрерывными колоннами мчались по Садовому кольцу. У здания одного из наркоматов Стрельцов и Варя собственными глазами увидели, как грузятся машины. Алеша, не выдержав, спросил старика, торопившего рабочих:

— Это куда же вы?

Старик посмотрел на него грустно и ласково.

— С фронта, что ли, сынок?

— С фронта.

— У меня там трое собственных дерутся. Смута в Москве сегодня. В Куйбышев кое-какое начальство переезжает. А паникеры слух пустили, будто уже все правительство Москву покинуло. Вот и заварилась каша. На вокзалах такое творится! — махнул он рукой. — Малодушные на вагонные крыши с узлами лезут... Запомнится нам это шестнадцатое октября.

Подавленные, отошли они от здания наркомата. И совсем поблекла, потеряла для Алеши интерес эта прогулка. Больше не обращал он внимания ни на исторические особняки, ни на мемориальные доски. Не экскурсантом, любующимся столицей, был сейчас Алеша. Был он затерявшимся в сумбурном людском потоке пареньком, придавленным тяжестью всего увиденного. Они с Варей шагали понуро, отдалившись друг от друга, ловя чужие беспокойные голоса.

У входа в знаменитый Московский планетарий — его купол был знаком Алеше по рисункам в учебниках и киножурналам — у самой бровки тротуара стоял серый танк с цифрой «212» и большой вмятиной на борту. Прислонившись [249] спиной к широкой железной ограде, обожженный, с забинтованным лицом младший лейтенант неторопливо разъяснял окружившим его плотной стеной москвичам:

— Все это вздор, товарищи. Говорю вам авторитетно. Какое там Можайское шоссе и Фили, немцам их как своих ушей не видать. За городом Можайском бой идет. Вот где. Сам с ними дерусь, потому и знаю. Круто нам приходится, но выстоим...

...Алеша и Варя в полупустом троллейбусе доехали по улице Горького до Охотного ряда. Запрокинув голову, Алеша смотрел на камуфлированный фасад Большого театра... Строго темнело массивное здание гостиницы «Москва». В эти горькие дни гостиница была переполнена военными, приезжавшими оформить назначение с фронта на фронт, добиться недостающих боеприпасов или людских резервов. К ее подъезду то и дело подкатывали «газики», бронетранспортеры и даже подъехала зеленая тридцатьчетверка. Из танка вышел полковник и быстро скрылся в вестибюле.

На Дзержинском площади движение транспорта было оживленнее. Трамвайные звонки сливались с троллейбусными гудками. Промчалась целая кавалькада легковых автомобилей: три впереди, один, с занавешенными оконцами, в середине и три сзади. Варя вдруг схватила Алешу за руку.

— Смотрите, смотрите, это правительственные машины! Значит, ничего не стоит болтовня о том, что Москву сдадут. Раз правительство в Москве, Москва выстоит.

— Я бы к стенке всех паникеров. Без них воевать легче, — убежденно заявил Алеша.

По узкой улице Куйбышева вышли они на Красную площадь.

— Это она и есть, — торжественно сказала Варя.

Красная площадь поначалу разочаровала Алешу. Он ожидал увидеть ее огромной, широченной, какой видел в киножурналах, посвященных парадам и демонстрациям. На самом деле это было не такое уж большое пространство, ограниченное с одной стороны зубчатой кремлевской стеной, а с другой — ровной линией красивых зданий, среди которых выделялся фасад ГУМа. Но когда над площадью поплыл мелодичный, переливчатый перезвон Кремлевских курантов — они отбивали пять часов, — Алеша весь подтянулся и просветлел от волнения и гордости. Бой курантов был таким же величественным, полным глубокого значения, каким он всегда воспринимал его — ив далеком сибирском городе, и во фронтовой землянке.

А когда Алеша взглянул на мраморный Мавзолей и застывших у его входа часовых, он вдруг показался себе бесконечно маленьким по сравнению со веем, что видел теперь собственными глазами. Маленьким и полновластным в одно и то же время. Ему казалось теперь, что судьба всего, что предстало его глазам в неяркий осенний день сорок первого года, зависит от его мужества и упорства, от исхода каждого воздушного боя, который, может, уже с завтрашнего дня будет вести над полями, перелесками, лесами и городами Подмосковья их девяносто пятый истребительный полк.

— Красиво, Варюша, — прошептал он, — честное слово, красиво!

На Дзержинской площади их настигла воздушная тревога.

Сирены жестким воем разорвали хрупкий вечерний воздух, голос диктора настойчиво повторял:

— Граждане, объявлена воздушная тревога! Граждане, объявлена воздушная тревога!

Алеша видел, как жались к подъездам люди, как долгой цепочкой тянулись они к серой раковине метро. Он вопросительно посмотрел на Варю, но получил в ответ такой доверчивый взгляд, что смущенно опустил голову.

— С вами я ничего не боюсь! — воскликнула она горячо. — Решительно ничего!

И они продолжали путь. Над крышами высоких зданий забухали зенитки. Сначала разрозненно и нестройно, но вскоре стрельба слилась, приблизилась к центру. Сухие непрерывные «пах-пах» наполняли воздух, на мостовые со свистом шлепались горячие осколки. Потом зенитная стрельба ослабла, и над центральной частью Москвы со звоном промчались четыре звена «Яковлевых». Встречный мужчина в фетровой шляпе и роговых очках брюзгливо сказал:

— Вот они, пошли, благодетели. Немцы улетели, так теперь они храбрые.

Алеша, побагровев, сделал движение к прохожему; Варя удержала его.

— Не надо. Зачем? — сказала она тихо.

И Алеша остыл. В самом деле, ну что он мог сказать этому брюзгливому москвичу? Что, сражаясь с превосходящими вчетверо и впятеро группами противника, гибнут его друзья? Что дерутся они храбрее и лучше фашистов, но те задавили их численностью? Изменит ли это настроение человека, видящего, что господствует в небе фашистская авиация, вынужденного ежедневно прятаться в бомбоубежищах?

Вскоре тот же самый диктор произнес:

— Воздушная тревога миновала. Отбой!

Улицы быстро оживились. Но часть налетевших самолетов все же сумела пробиться к окраинам столицы и сбросить бомбы. На узкую Пушкинскую улицу вырвались три ярко-красные пожарные машины, с пронзительными гудками и звоном медных колоколов стремглав помчались вверх.

...Возвратились домой они, когда фронтовая Москва была погружена в сумерки и на ее окраинах почти вертикально вонзились в низкое небо острые столбы прожекторов.

— Чаю хотите? — рассеянно спросила Варя, продолжая думать о том, что она видела.

Алеша кивнул головой:

— Безусловно. — И спохватился: — Постойте, Варюша, нам же на дорогу гостеприимный капитан Лебедев целый пакет вручил. Посмотрим, что там. — Алеша быстро разорвал добротную оберточную бумагу. — Чудеса! — объявил он весело. — Целый продовольственный склад. Банка сгущенного молока, мясные консервы и печенье. Давайте, Варенька, какой-нибудь нож, и мы с вами сразу эти боеприпасы откроем.

Варя оживилась. Стуча каблуками, она сновала по комнате, накрывала на стол, мыла запыленные чашки и блюдца, распоряжалась.

— Вы, тюлень, Алеша, — напускалась она на него. — Да кто же так вскрывает консервную банку? А колбасу кто режет такими толстыми кусками?

Потом с потускневшим от времени чайником в руке выбежала в коридор. Алеша слышал, как она быстро и сноровисто накачивала примус. Зашумела вода, хлестнувшая [252] из крана в пустой чайник. И он тотчас представил, как Варя в своем дорогом, вероятно самом лучшем, платье держит чайник, стараясь, чтобы брызги не попали на нее.

Хрипловатый старушечий голос вдруг заглушил шум воды:

— И чтой-то ты, Варюшенька, так стараешься? И кто ж он такой, этот твой гость? Совсем перед ним как перед женихом каким.

— Да вам-то что за дело, тетя Луша? — спокойно ответила Варя. — Пусть хоть и жених!

— Ой, что ты, Варя! — так и всплеснула руками старуха. — Виданное ли дело, чтобы о таком в эти дни думать. Война!

— А что война, — печально возразила девушка. — На войне надо и жить и умирать с достоинством.

Она появилась в комнате с чайником в руке. Алеша услужливо пододвинул железную подставку. Варя вскочила на подоконник и опустила тяжелую непроницаемую штору, щелкнула выключателем. Лампочка накалялась медленно и неуверенно — целую минуту тлела красной нитью, потом осветила комнату слабым серым светом.

Когда они поужинали, было уже около одиннадцати. Алеша с тоской подумал: для того чтобы выбраться из города до наступления комендантского часа, он должен немедленно уходить отсюда, прыгая с трамвая на трамвай, добираться до окраины и там голосовать на шоссе.

И вдруг почудилось, что, если он возьмет и так вот уйдет, не сказав Варе каких-то больших и значительных слов, коротенькая ясная стежка, протянувшаяся между ними, мгновенно прервется. А этого он теперь боялся. Он и сам не ожидал, что так быстро войдет в его жизнь эта девчонка, повстречавшаяся при нелепых и случайных обстоятельствах.

Подняв лобастую голову, он сбивчиво проговорил:

— Я, разумеется, могу только просить... но если это не покажется вам неудобным, то разрешите мне остаться... Если вы, конечно, не опасаетесь, что соседки начнут болтать, и все такое прочее.

Варя встрепенулась.

— А наплевать мне на соседок, Алеша! — выпалила она решительно и покраснела, — Оставайтесь! [253]

— Варюша! — обрадовался летчик. — Вот это здорово!

Алексей бегло взглянул на часы:

— Включите, пожалуйста, радио. Сейчас последние известия.

Варя потянулась к черному конусу громкоговорителя, повернула регулятор. Сильный мужской голос ворвался в комнату. Алеше представилось, что у этого диктора, должно быть, простое, по-солдатски суровое лицо с резкими морщинами, сведенные над переносьем жесткие брови. Громкие трудные слова падали одно за другим. И даже Алеше, привыкшему к традиционному однообразию выражений в сводках, стало холодно и жутко, когда диктор сообщил:

— В течение шестнадцатого октября шли бои на всем фронте, особенно ожесточенные на Западном направлении фронта. В ходе боев на Западном направлении обе стороны несут тяжелые потери.

Потом пошли сообщения о боевых потерях и действиях партизан, и Варя решительно выключила репродуктор.

— Не надо, Алеша, так лучше, — она медленно опустилась на стул, поставила на клеенку острые локти. — Алеша, — она с надеждой заглянула ему в глаза и перешла на доверчивый шепот, — вот вы скажите... только не как командир рядовому, а просто как комсомолец комсомольцу, как самому себе: Москву немцы взять могут?

Стрельцов порывисто вскинул голову.

— Ни за что! Ни за что не могут, Варя! Потому что тогда...

— Что тогда? — спросила она с усилием.

— Тогда, по-моему, все... Как же можно жить после этого?!

Он закрыл ладонями лицо и несколько мгновений молчал.

Девушка видела, как вздрагивают его плечи, плотно обтянутые простенькой синей футболкой. Варя глядела на него с лаской и сожалением, и сейчас ей хотелось обхватить руками эту лобастую бесхитростную голову, по-матерински прижать к себе.

Где-то близко возник лопающийся звук зенитных выстрелов, по коридору зашаркали шаги — это жильцы [254] уходили в бомбоубежище. Надрывно застонали сирены, В хаотической толчее звуков Алеша разобрал один, знакомый до боли в ушах, с протяжными переливами и уханьями. Этот звук он не мог спутать ни с каким другим. Отняв от лица ладони, он сказал:

—  «Юнкерс» прорвался, Варя. Сейчас сбросит,

— Знаете что? Давайте погасим свет и откроем окно, — предложила она и сама удивилась этой сумасбродной выходке.

Но Алеша согласился.

— А чего же? Я от бомб и «мессеров» заколдован. Значит, и вам со мной никакая опасность не страшна.

— И отлично. — Варя погасила свет, дернула белый витой шнурок.

Маскировочная штора неохотно, со скрипом поползла вверх, и Алеша увидел в широком прямоугольнике окна небо Москвы. Оно было очень высоким в эту полночь и горело мелкими холодными огоньками звезд. Стылый месяц ненужно ярко светил на землю. При частых залпах зенитных батарей зарницы прорезывали сумрак ночи, и тогда становились отчетливо видны насупившиеся здания, покатые, ровные и островерхие крыши, с прильнувшими к ним черными призрачными фигурками дружинников МПВО. Огромные столбы прожекторов упирались в небо и причудливо колыхались. Свет падал на пустынные улицы, на ровные чистые площади. Московское небо, в лучах прожекторов, с пунктирами красных зенитных трасс и темнеющими аэростатами, могло бы показаться небом карнавальной ночи. Но сирены гудели все надрывнее и надрывнее, зенитки хлопали все чаще и чаще, с угрюмым воем катили по городу пожарные и санитарные машины, и тревога заползала в каждый подъезд, каждую комнату, каждый дом.

Свет прожекторов то падал на крыши, то взметывался над ними. То наклоняясь, то выпрямляясь, гуляли по небу огромные столбы. Два из них внезапно скрестились. К ним тотчас скользнул на помощь третий, потом четвертый, пятый. Светлая поляна возникла на небе, и Алеша увидел голубоватую мерцающую точку.

— Смотрите, Варюша, засекли! Девушка приблизила к нему свою голову.

— О! Это не опасно, он далеко...  — К сожалению, наоборот, опасно, — возразил Алеша. — Если самолет бросает бомбы над твоей головой, они упадут черт знает где. Летят-то они с относом. Но если он идет курсом на тебя и сбрасывает бомбы вдали — опасайся.

И как бы подтверждая сказанное, в небе возник новый ноющий звук. Крепчая с каждым мгновением, он раскалывал воздух, зыбким неверным эхом скользил над московскими крышами. Потом он перешел в оглушительный рев, от которого некуда было деться. Варя почувствовала неприятную сухость во рту и, испуганно отшатнувшись от окна, натолкнулась на Стрельцова. Снова ему в лицо плеснулись ее волосы. И тогда Алексей сильным движением обнял ее сутуловатые хрупкие плечи, привлек к себе. Вся она была холодная, несопротивляющаяся.

— Варя, я тебя люблю! Варя, родная, хорошая, не отталкивай, — прошептал он громко.

Мгновенная вспышка холодного пламени осветила прямоугольник окна, неказистую комнату, замершее от волнения лицо девушки. Взрыв рявкнул где-то совсем близко. Тонкие стекла зябко затренькали, охнул и покосился старенький московский домик. Им показалось, что обоих отбросило куда-то в сторону. Алексей еще сильнее сжал в объятиях Варю, тихо повторил:

— Навсегда! Понимаешь? Лучше тебя я никого не найду.

Вибрирующий свист отбомбившегося «юнкерса» уплывал вдаль, постепенно затихая. В московском небе вслед ему все так же остервенело били зенитки, и прожекторы, обозленные тем, что «юнкерсу» удалось нырнуть в звездный мрак, продолжали шарить над крышами, но прямоугольник окна уже не был таким карнавально ярким.

— Алеша... и мне, — слабо прошептала Варя, — мне тоже никого больше не надо. Слышите? Никого. — И она первая потянулась к нему губами, холодными после пережитого волнения. Они были тугими, жесткими и неумелыми, ее губы. Даже Алеша, никого еще не целовавший, заметил это.

— Ты еще никого не любила, — сказал он утвердительно.

— Нет. А ты?

— Тоже нет, Варя. [256]

— Знаю, милый. Ты весь светлый, Алеша... Ты добрый и ласковый. Я хочу, чтобы ты оставался таким всегда. Говорят, чтобы полюбить, нужно долго знать человека. А я не верю. Я тебя один раз увидела. Помнишь, когда ты осадил этого приставалу? И сразу подумала: вот стоит парень, ему можно верить.

— Не надо, ничего больше не говори, — прошептал Алеша. — Как ты прикажешь, так и будет. Хочешь, я буду целый год тебя ждать? Хочешь, до конца войны?

— Ой, Алешка, хороший, любимый Алешка, ну зачем эти клятвы? — сдавленно засмеялась она. — Ты у меня один, один-единственный... Понимаешь?

Она положила ему на плечи тонкие обнаженные руки, и Алеша почувствовал на своей щеке их нежный пушок. Показалось: стоит он у крутого обрыва и одна лишь мысль стучит в его мозгу: «Прыгай! Прыгай!» Но все же он колебался.

— Ну а если... если вдруг в воздухе меня приложат? Она не дала ему договорить и, трепетная, неуверенная еще в своем счастье, закрыла ему рот губами.

— Глупый, любимый, ты же сам сказал, что заколдован от зениток и «мессершмиттов».

— Так то я шуткой.

— Вот и пускай эта шутка до самого последнего дня войны остается правдой.

И снова пришла к Алеше мысль о том, что многое изменится в его судьбе, если он сделает еще один, самый последний, самый решительный шаг. «Может, воздержаться, может, не надо?» — спросил его кто-то неуверенный и расслабленный. Но тотчас же был заглушен горячим сильным голосом: «А если все поет в тебе от этой близости!»

От Вариных волос и от Вариного тела опьяняюще пахло солнцем и ветром.

— Люблю, — стихая, шептала она, — люблю... на всю жизнь.

Алеша проснулся от мягкого прикосновения. Варя целовала его в щеку прохладными свежими губами. Рассветало. На голубых обоях ярче выступали фотографии в рамочках и большой портрет Льва Толстого. Алеша [257] удивленно посмотрел на Варю. В первое мгновение ее осунувшееся лицо с синими кругами под глазами показалось менее привлекательным, чем всегда. Но память сразу же вернула ему вчерашний день, и Алеша почувствовал огромную нежность к этой первой в его жизни женщине. Зарываясь лицом в его плечо, не поднимая стыдливо-счастливых глаз, Варя шепнула:

— А я тебя не стыжусь... я тебя совсем не стыжусь... вот видишь.

— Вот что, Варя, — сказал он строго и веско, — как только возвратимся на аэродром, сразу поженимся. В загс — и точка. Словом, по всем правилам.

— Зачем? — счастливо спросила Варя.

— А не хочу я, — сердито объяснил Стрельцов, — не хочу, чтобы кто-нибудь даже подумать посмел, что ты незаконная.

— Ой, Алеша, — улыбка сбежала с побледневших губ Вари, — а может, все-таки обождать? Чтоб люди не говорили, что мы почти не знакомы, а поженились. Пусть побольше пройдет времени. Хорошо, милый?

— А аттестат?! — воскликнул он.

— Какой аттестат?

— Самый настоящий, денежный. Я поделю его на тебя и на маму.

— Зачем? Мы же оба на фронте. Помогай по-прежнему маме.

— Но я и тебе хочу помогать.

В комнате становилось все светлее и светлее. Новый фронтовой день возникал над Москвой. И вместе с ним в жизнь возвращалось то властное, что называлось службой, воинским долгом и не могло считаться ни с личным покоем, ни с личным счастьем, каким бы огромным и чистым оно ни было. Гладя растрепанную Барину голову, целуя ее в зажмуренные глаза, Алеша уже видел аэродром, обветренные лица друзей, думал о перелете на новую точку. Посмотрев на часы, он сказал об этом Варе.

— Мне тоже пора, — грустно улыбнулась она. — Ты не забыл, что нам теперь в один гарнизон?

— А как ты доберешься? Я слышал, что из-за этой вчерашней паники электрички не ходят.

— О, пустяки! На попутных доберусь.

— Я тебя провожу до шоссе. [258]

— Хорошо, Алеша, а пока отвернись. Не могу же я одеваться на твоих глазах.

Через час они уже были на московской окраине. На контрольно-пропускном пункте пожилой сержант из числа ополченцев быстро остановил полуторку с продовольствием, направлявшуюся в сторону Раменского, и приказал шоферу посадить Варю в кузов. Устроившись на деревянном ящике с броской этикеткой «Папиросы», она кивнула Алексею, звонко выкрикнула: «До встречи!» — и махала вытянутой рукой до тех пор, пока машина не скрылась в облаке пыли за дальним пригорком.

Дальше
Место для рекламы